Марк Уральский

ЧЕХОВ И ЕВРЕИ

По дневникам, переписке и воспоминаниям современников

© М. Л. Уральский, 2020

© Г. Мондри, предисловие, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

* * *

Предисловие: Тема «Чехов и евреи» с позиции современности

Для читателей, знакомых с книгами Марка Уральского «Горький и евреи», «Бунин и евреи», данная книга будет, несомненно, воспринята как следующий логично мотивированный шаг писателя в направлении раскрытия исследуемой им темы русско-еврейских культурных связей конца XIX — начала ХХ века. Тема, затрагиваемая Уральским, по целому ряду исторических причин мгновенно вызывает ассоциации с полемикой по «еврейскому вопросу», что имела место в русском литературном сообществе того времени. Однако в ряду классиков, о которых пишет Уральский, только сильно политизированный Максим Горький публично заявлял себя в этом дискурсе. И Лев Толстой, и Чехов, и Бунин, декларировавшие свою аполитичность, от него всячески дистанцировались. И действительно, от «портретного» Чехова в интеллигентском пенсне и аккуратненьком пиджаке читатель никак не ожидает грубых антисемитских выпадов, которые позволял себе Федор Достоевский и — в особенности, Василий Розанов.

Если мы посмотрим на Чехова с точки зрения современного мировидения, когда визуальные репрезентации воспринимаются как «имидж», а фотографии — как «перформанс», то его привычный нам со школьной скамьи «иконографический» образ приобретет совсем иные очертания. Затрапезный чеховский люстриновый костюм окажется тщательно подобранной стратегией, суть которой была в том, чтобы создать устойчивый образ «скромного человека дела». Материал костюма в этой знаковой системе был маркером демократичности. По словам Бунина, Чехов в первый период их знакомства держал дистанцию, подчеркивая разницу в их происхождении, и с достоинством заявлял значимость своего положения в социальной иерархии тогдашнего общества. Вот именно в этом моменте, содержащем риторический вопрос: какое место я, с учетом моего происхождения, могу занимать в современном обществе, мне видится главная завязка темы «Чехов и еврее».

Книга Уральского уделяет большое внимание исторической периодизации положения еврейства в России, которая совпадает с жизнью Чехова. Такой подход представляется чрезвычайно уместным и особенно потому, что все этапы воспитания личности Чехова, его вхождение в профессиональную литературную среду, совпадают с периодом массового появления ассимилированного и аккультурированного[1] еврейства в российском обществе. Уральский цитирует Марка Алданова — тонкого знатока русской истории «эпохи великих реформ», который в статье «Русские евреи в 70-х — 80-х годах» писал:

Будет вполне естественно, если будущее историографы русской интеллигенции, как дружески расположенные к евреям, так и антисемиты, начнут новую главу ее истории, с тех лет, когда евреи стали приобщаться к русской культуре, так как роль евреев в культурной и политической русской жизни в течение последнего столетия было очень велика. Главу эту следует начинать с конца 70-х и начала 80-х годов минувшего века.

Первый значимый факт в истории взаимоотношений Чехова с современниками-евреями относится к периоду антиеврейских погромов 1881 года. Тогда Чехов-студент медицинского факультета писал своему соученику по таганрогской гимназии будущему правоведу Савелию Крамареву, что погромы произошли там, где люди «не заняты делом». В такой оценке тех трагических событий уже видна сердцевина пафоса зрелого Чехова, знаменитого писателя и драматурга: искать панацею от социальных и личных невзгод в активном общественно полезном труде. Из этого письма создается впечатление, что сам Чехов, тогда еще совсем молодой человек, делает главную ставку на усердную учебу, надеясь благодаря полученному таким путем образованию, выбраться из среды, где властвует тьма — той среды, которая ему самому была знакома с детства. Здесь налицо параллель между ситуацией самого Чехова и его однокашника-еврея — оба они стремятся уйти из родовой среды и единственный путь для них «выбиться в люди» — это упорный труд и учение.

Начав заниматься литературным трудом — в первую очередь для улучшения своего материального положения, Чехов, выступая как юморист, в начале своей писательской карьеры полностью опирается на определенную литературную традицию. Он наследует из наработок своих предшественников образы «смешного, жалкого еврея» — гоголевский Янкель, и стилизованный под него Исайя Бумштейн в «Записках из мертвого дома» Достоевского:

Нашего жидка, впрочем, любили ‹…› арестанты, хотя решительно все без исключения смеялись над ним. Он был у нас один, и я даже теперь не могу вспоминать о нем без смеху. Каждый раз, когда я глядел на него, мне всегда приходил на память Гоголев жидок Янкель, из «Тараса Бульбы», который, раздевшись, чтоб отправиться на ночь с своей жидовкой в какой-то шкаф, тотчас же стал ужасно похож на цыпленка. Исай Фомич, наш жидок, был как две капли воды похож на общипанного цыпленка.

Здесь, конечно, следует, памятуя гоголевскую фразу: «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь…», воспринимать карикатурные образы евреев, созданные в русской литературе, как сложный культурологический феномен. Чехов плоть от плоти был учеником гоголевской школы и не мог, будучи прозорливым и вдумчивым аналитиком всего «человеческого, очень человеческого», не подметить подоплеки юмора Гоголя. Гоголь смеялся над Собакевичами, но, в общем то, был сам маргиналием в доминантной тогдашней культуре. И стоит задуматься над тем: кто Гоголю был ближе — Янкель с Сорочинской ярмарки или Собакевич? Было бы слишком наивным полагать, что Чехов не понимал сложной многоуровневой природы гоголевских комических образов.

Как документалист, писатель-исследователь Марк Уральский проделал громадную работу, собрав самый разнообразный, во многом недоступный широкому читателю материал по теме «Чехов и евреи». Помимо собственных, очень тактичных и ненавязчивых обобщающих выводов он знакомит читателя с интерпретациями текстов Чехова западными славистами, которые в частности проводят параллели между личными знакомыми писателя и его персонажами. Очень подробно рассмотрены Уральским вопрос об отношениях между Чеховым и Левитаном, причем в контексте оппозиции «свой — чужой», ранее никогда не ставившийся в такой плоскости исследователями. Включенные в книгу и прокомментированные им письма Левитана к Чехову представляются в этом контексте своего рода лакмусовой бумажкой, тестом для определения характера личностных связей Чехова с евреями. Чехов, при всем своем природном скепсисе, дружбе с А. С. Сувориным и сотрудничестве с его юдофобской газетой, был душевно очень привязан к Левитану, а тот, в свою очередь, к нему. Это свидетельствует о том, что в плане личных контактов писатель действительно придерживался принципа жить «по правде», а не по партийной или групповой принадлежности.

В книге Уральского читатель найдет высказывания о значимости эпистолярного наследия для понимания Чехова. Здесь представляется важным подчеркнуть, что оценивая разного рода высказывания Чехова в письмах, следует учитывать личность адресатов. Переписка двух лиц строится на основании истории их отношений, которая подразумевается, но не оговаривается. Радикальные и некорректные мнения часто являются индивидуальной «настройкой», учитывающей мировоззрение и политические взгляды корреспондента. Таким образом, анализ мнений, высказанных в письмах, следует начинать с вопроса — почему это говорится в письме к конкретной личности. Переписка Чехова не является исключением из этого правила, и подбирать оценочные аргументы здесь следует очень осторожно, без наивного поиска «окончательных ответов» на возникающие щекотливые вопросы, в том числе, касающиеся еврейской темы.

Для того чтобы понять тогдашнюю включенность литературного процесса в публичный антисемитский дискурс, можно рассмотреть письмо А. П. Чехова от 17 января 1897 г. А. С. Суворину, касающееся деятельности знаменитого французского микробиолога русско-еврейского происхождения доктора B. Хавкина. Примечательно, что Чехов выражает свое неприятия шельмования евреев-профессионалов в России в письме к такому адресату, как Суворин, чья газета «Новое время» являлась главным рупором антисемитской риторики:

Насчет чумы, придет ли она к нам, пока нельзя сказать ничего определенного. ‹…›. Карантины мера не серьезная. Некоторую надежду подают прививки Хавкина, но, к несчастью, Хавкин в России не популярен; «христиане должны беречься его, так как он жид».

Поражает при этом и взаимопонимание между Чеховым и Сувориным в том, что к любому — даже всемирно прославленному еврею, в России относятся со средневековым подозрением и что такое положение вещей есть признак «власти тьмы». Как здесь не вспомнить об антисемитском «Деле врачей», инициированном Сталиным в 1951-ом году, и построенном именно на таком же диком представлении о евреях-отравителях христиан! Очевидно, что порочность этой мифологемы была ясна как Чехову, так и Суворину, чья газета, тем не менее, всегда, по соображениям политической ангажированности с правоконсервативным лагерем, будет манипулировать такого вида предрассудками. Письмо Чехова является историческим документом, который позволяет понять нюансы и различия между личным диалогом и общественным дискурсом. Такой документ объясняет, что многие литераторы и издатели совершенно сознательно, с политической позиции или из-за меркантильного интереса, задавали тон антисемитскому дискурсу, прекрасно понимая при этом, что между их собственными взглядами и мнениями толпы лежит полоса интеллигентской отчужденности.

Несомненно, «глубинный Чехов» намного сложнее, чем сумма фактов его жизни, или мнений, высказанных в письмах, поэтому читатель найдет много нового для себя в тех работах исследователей его творчества, которые Уральский включил в свою книгу. В их интерпретациях, включая и мое прочтение произведений Чехова, имеется, конечно, большая доля субъективности. Установка на оригинальность прочтения, тем не менее, не должна затуманивать роль исторических факторов в жизни писателя. Напомню, что наше желание обращаться к Чехову, очень часто мотивируется его умением взглянуть на своих героев с иронической перспективы, что облегчает наше восприятие не только окружающего мира, но и самих себя.

Каждое новое поколение будет продолжать читать произведения Чехова со своей точки зрения. Возможно, что именно не-идеальность Чехова, его тщательно продуманное позиционирование себя в дискурсе своего времени, больше всего сближает его с современным читателем, скептиком и прагматиком, давно утратившим наивность чеховских «трех сестер». В этом отношении книга Уральского занимает особое место, поскольку представляет современному читателю личность Чехова в неведомом ему доселе ракурсе видения.

Генриетта Мондри[2]

Введение: К постановке темы[3]

Посвящается Анне Розановой-Уральской

Творчество Антона Павловича Чехова — писателя и драматурга эпохи модерна, востребовано и актуально уже более ста лет. Сегодня, как и прежде, Чехова — вопреки известному утверждению Марка Твена, что классиков никто не читает, их только все хвалят — и читают, и превозносят. Его пьесы ставят на сцене, в том числе балетной и оперной[4], часто экранизируют. Можно утверждать, что чеховский художественный мир находится в резонансе с постиндустриальной современностью.

Индекс цитации Чехова в современной литературе — самый высокий из русских классиков. Чеховский мир, который еще недавно, в советское время, был в лучшем случае объектом ностальгии, сейчас воспринимается как прямой предшественник постмодернистского разорванного сознания, «частей без целого». Это если и странно, то не ново: можно вспомнить, что православные читатели, начиная с о. Сергия Булгакова, марксисты, начиная с В. Воровского, экзистенциалисты, начиная с Льва Шестова и т. д. и т. п., — всегда находили в Чехове то, что искали: веру и атеизм, гуманизм и убийство надежд, революцию и эволюцию, комедию и трагедию, анекдот и притчу, гедонизм, пантеизм, всепрощение, гносеологию, принятие мира полностью без остатка и философию отчаяния [СТЕП.А. С. 12].

За рубежом Чехов также привлекает к себе пристальное внимание историков литературы и филологов. По свидетельству английского слависта Дональда Рейфильда, автора наиболее подробного в биографической литературе труда «Жизнь Антона Чехова», русского классика почитают сегодня: как отца-основателя современного театра, в котором главенствует драматург, а не актер. Мы также признаем, что он внес в европейскую художественную прозу по-новому осмысленную неоднозначность, плотность текста и тонкую поэтичность. Из всех русских классиков он наиболее доступен и понятен, особенно для иностранцев, — как в книгах, так и на сцене. Он оставляет за читателем или зрителем право реагировать, как им заблагорассудится, и делать собственные выводы. Он не навязывает никакой философии. Однако ‹…› понять, что он «имел в виду», совсем непросто, — так редко он раздает оценки или что-либо объясняет. Из прозы Толстого или Достоевского мы можем реконструировать не только их философию, но также их жизнь. Из чеховских произведений, включая письма, мы извлекаем лишь мимолетные и противоречивые впечатления о его внутреннем мире и житейском опыте [РЕЙФ. С. 11; 12].

В контексте темы настоящей книги особо отметим, что Чехов — популярнейший из классиков русской литературы в сегодняшнем Израиле. За ним, пожалуй, следует Достоевский, но чеховское поле распространения ощутимо шире и многоохватнее. ‹…› Влияние трех великих русских писателей — Толстого, Достоевского, Чехова, продолжающих триумфальное шествие в мире, в разные периоды <истории государства Израиль — М. У.> было различным, но «здесь и сейчас» явно «лидирует» Чехов.

Более того, здесь, как и на Западе, имя его в мировой драматургии стоит рядом с Шекспиром. ‹…› Сборники рассказов и отдельные произведения Чехова издаются на иврите ежегодно многотысячными тиражами. И такая все растущая потребность книжного рынка естественна, так как образцы чеховской прозы изучаются в израильской школе — причем дважды: на средней и на завершающей ее ступенях. Имя Чехова, цитаты, сравнения с чеховскими персонажами наполняют текущую периодику разного рода, даже ежедневную ивритскую прессу общего назначения [ГУР-ЛИЩ. С. 254; 260].

Чеховская «Чайка», поставленная в 1974 г. в тель-авивском Камерном театре (реж. Леопольд Линдберг) произвела тогда подлинный переворот в умах и вкусах, вызвала признания, что Чехов «ближе нам», чем израильские пьесы. ‹…› Габимовский же «Дядя Ваня» <1986 г., реж. Хана Сапир> вообще, пожалуй, стал уникальной легендой израильской сцены. Он прошел более 200 раз, продолжая неизменно вызывать волнение и сочувствие публики [ГУР-ЛИЩ. С. 273].

При столь высокой всеобщей оценке писателя нельзя сказать, что Чехов понят как целостное явление, еще шире — как феномен русской культурной жизни и как пример русской судьбы. Между тем в этом отношении он значим не менее, чем Пушкин или Толстой. Значительность, масштабность фигуры Чехова как-то не входят в сознание даже самых горячих его поклонников, Чехова как-то трудно назвать «гением». Его канонический образ — скромного, не лезущего на передний план человека — совершенно заслонил подлинное лицо Чехова. Но значительный художник не может быть «простым человеком» — «тихим» и «скромным»: новое содержание, им в жизнь вносимое, всегда — скажем так — революционно. Чехов — революционное явление, и не только как писатель (это не оспаривается), но и как новый тип русского человека, очередная ступень в движении русской жизни [ПАРАМ. С. 258].

Во многом именно по этой причине в России, ставшей на добрые 75 лет Союзом Советских Социалистических Республик, Чехова всячески пытались встроить в господствующую тогда в обществе идеологическую модель. Таковой являлось марксистско-ленинское учение, на основе которого его адептами для «инженеров человеческих душ»[5], было разработано своего рода методологическое пособие, получившее с легкой руки Иосифа Сталина [ГРОН. С. 336] название «метод социалистического реализма» [ДОБР].

Соцреализм, являясь «основным методом советской художественной литературы и литературной критики», обязывал художника в первую очередь заниматься «задачей идейной переделки и воспитания в духе социализма». Советская литература, которая создавалась в рамках этого метода, должна была, в первую очередь, поучать: как жить, как работать, во что верить и кому доверять. В этом качестве она, несомненно, выступала законной преемницей классической русской литературы, которой также была присуща патерналистская поучительная идейность, берущая свое начало из Евангелий и наставлений Святых Отцов. Вот, например, цитата из сатирической сказки Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина «Ворон-челобитчик», которая, если не знать, кто ее автор, звучит вполне в духе советской орнаментальной прозы:

Посмотри кругом — везде рознь, везде свара; никто не может настоящим образом определить, куда и зачем он идет… Оттого каждый и ссылается на свою личную правду. Но придет время, рассеются как дым все мелкие «личные правды». Объявится настоящая, единая и для всех обязательная Правда; придет и весь мир осияет. И будем мы жить все вкупе и влюбе.

Можно даже говорить о некоем «тоталитарном ядре русской литературы», подразумевая под этим одержимость самых разных русских писателей — что в XIX, что в XX веке — задачей переделки человека, подчинения его тому или иному авторитарному началу и тем самым принесения в жертву свободы его личности [АГЕЕВ. С. 18].

Своеобразием русской классической литературы XIX в. стала ее идейность. Развиваясь в условиях отсутствия в стране свободы слова, собраний и печати, литература в России вбирает в себя философию, политику, эстетику и этику и таким образом становится ведущей формой общественного сознания.

У нас в изящной словесности да в критике на художественные произведения отразилась вся сумма идей наших об обществе и личности, — утверждал один из ведущих литературных критиков-шестидесятников Дмитрий Писарев [ПИСАР. С. 192]. Поэтому русская публика воспринимала литературу как явление общественного самосознания, а писателей — как, непременно, выразителей тех или иных идей, ее духовных учителей, защитников и спасителей.

Придя к власти, большевики взяли на вооружение эти заложенные в 60-х–70-х годах XIX в. принципы идейности литературы, которые требовали от гражданина наличия несгибаемой веры: в освященные историей культуры и общественной мысли сверхличные ценности: «большие нарративы», — сказали бы сейчас, «идеалы» — говорили тогда. Именно приверженность сверхличному, а не узкая политическая тенденция объединяла, <начиная с последней трети XIX в.>, позитивные программы критиков и писателей самых разных направлений. Отсюда культ честности, совести, жертвоприношения, конституции, революции, дельности, дел и деятелей — больших или малых, лишь бы они служили другим, а не себе. Самореализация возможна только за счет подавления собственной субъективности на службе Другому, вплоть до самоотрицания — в этом состояла утверждаемая литературой реализма этическая и даже психическая норма. Всякому, кто от нее отклонился, надо было разъяснить его ошибку ‹…› [СТЕП.А].

Принцип «идейности» стал тем связующим, которое сцепило критически-протестную и проникнутую в целом экзистенциальным пессимизмом русскую классику с советской пафосно-оптимистической литературой, воспевающей, согласно жесткому требованию соцреализма тип «человека нового общества». На его остове большевики объявили соцреализм наследием критического реализма, тем самым обосновав право советской литературы на историческую преемственность русской классической традиции. Однако в процессе создания стройной и непротиворечивой концепции развития русской литературы от критического до социалистического реализма советским литературоведам предстояло преодолеть значительные трудности. В первую очередь это касалось Чехова — самого «безыдейного» русского классика.

Кто из критиков в 1880–1890-е годы не упрекал Чехова в «безыдейности» его творчества, в отсутствии у него «направления»?!! Особенно старались демократы, бывшие народники (Михайловский, Скабичевский и др.), но даже Лев Толстой, всегда восхищавшийся художественным мастерством автора «Душеньки» и «Палаты № 6», ворчал иногда: никак не пойму, что он хочет сказать и куда клонит?! [БАРЗАС].

Чехова много раз сравнивали с Мопассаном, и я помню, как проницательные люди, всегда исследующие, кто кому подражает, обвиняли Чехова в подражании Мопассану. С тех пор прошло много времени, и Мопассан остался Мопассаном, а Чехов сделался Чеховым. В них, несомненно, есть общее, и не только в манере и красках, но и в темах, которые они выбирали; но вот какая существенная разница между русским и французским Мопассаном. Мой хороший знакомый, знаменитый русский ученый, рассказывал мне про свою встречу с Мопассаном у Тургенева. Это было вскоре после смерти дяди Мопассана, Флобера; Мопассан пришел к Тургеневу, которого он, после смерти дяди, называл своим cher maitre’ом[6], посоветоваться о газете, которую он вместе с компанией литературной молодежи ‹…› хотел основать в Париже. Тургенев спросил его, какими же принципами будет руководиться газета, и Мопассан ответил: «Pas de principes!»[7] И ответил спокойно и решительно, как программу, как знамя своей газеты. Чехов редко и неохотно говорил о своих литературных неудачах, но я не слыхал большей горечи в его голосе и не чувствовалось большей обиды, как в тот раз, когда он рассказывал мне, как в одном толстом журнале о нем было напечатано: «В русской литературе одним беспринципным писателем стало больше…» [ЕЛПАТ].

Обвинения такого рода Чехова раздражали и обижали, т. к. он четко различал понятия «беспринципность» и «безыдейность». Принципы у него были и очень твердые, особенно, когда дело касалось проявлений несправедливости в личном или общественном плане. А вот подпасть под влияние тех или иных общественно-политических идей, стать, говоря современным языком, человеком ангажированным, он всегда очень боялся:

Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентнист. Я хотел бы быть свободным художником и — только ‹…› Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий[8], так и Нотович с Градовским[9]. Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи… Потому я одинако не питаю особого пристрастия ни к жандармам, ни к мясникам, ни к ученым, ни к писателям, ни к молодежи. Фирму и ярлык я считаю предрассудком. Мое святая святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником (А. Н. Плещееву, 4 октября 1888 г.).

Политического, религиозного и философского мировоззрения у меня еще нет; я меняю его ежемесячно… (Д. В. Григоровичу, 9 октября 1888 г.).

Требуя от художника сознательного отношения к работе, Вы правы, но Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют потому только, что все вопросы поставлены в них правильно. Суд обязан ставить правильно вопросы, а решают пусть присяжные, каждый на свой вкус. (А. С. Суворину, 27 октября 1888 г.) [ЧПСП. Т. 3. С. 11, 18, 45].

Младший современник Чехова Марк Алданов в письме к их общему другу Бунину от 9 октября 1950 года ставит вопрос: «Есть ли великие писатели, не служившие никакой идее?» и далее говорит: я пришел к выводу, что Бальзак был единственным большим писателем, никакой идее не служившим. Проверял себя и проверяю. В русской литературе, конечно, Толстой, Достоевский, Гоголь, Тургенев «служили» (самому неловко писать это слово, но Вы меня поймете не в опошляющем смысле). Однако служил ли Пушкин? Служил ли Чехов и Вы? Я ответил себе утвердительно: да служили. Чему именно? Какой идее? Если б такие слова не были невозможны и просто непроизносимы, я ответил бы, что и Пушкин, и Чехов, и Вы служили «добру и красоте». Вязнут слова, но по-моему это так [ГРИН. С. 142].

Характеристической особенностью биографии Антона Чехова является то несомненное обстоятельство, что в своем служении «добру и красоте» он чутко и органично вписывался в актуальные идейные движения своего времени, сторонясь при этом их крайних проявлений. В «эпоху великих реформ» молодой Чехов — умеренный демократ-разночинец, в последовавшие затем так называемые «годы контрреформ и реакции» — умеренный охранитель-прогрессист, в эпоху «модерна» — умеренный либеральный демократ.

Для советской идеологии, зацикленной на однозначном решении всех жизненных коллизий с позиции «классовой борьбы», такого рода позиционирование художника звучало кощунственно. Поэтому во всей своей интеллектуальной и художественной полноте Чехов — один из самых тонких и проницательных европейских беллетристов-психологов, никоим образом не мог быть встроен в линейку русско-советских классиков литературы.

Вот писатель, который отказался сотрудничать с Богом и государством, которого совершенно невозможно адаптировать в духе любой идеологии — настолько у него мало точек соприкосновения с тоталитарным мышлением [АГЕЕВ. С. 18].

На заре Серебряного века Николай Бердяев провозгласил новую «безыдейную» мировоззренческую парадигму:

Культурный человек конца XIX века возжелал освобождения от натуральной необходимости, от власти социальной среды, от ложного объективизма. Индивидуум вновь обратился к себе, к своему субъективному миру, вошел внутрь; обнажился мир внутреннего человека, придавленный ложным объективизмом природы и общества. В самом утонченном и культурном слое началась эпоха психологическая, субъективная; все объективное сделалось пресным, все закономерное — невыносимым [БЕРД-СОЧ. С. 122].

Чехов был именно таким «культурным человеком конца XIX века», который от имени писателя нового поколения скептиков-индивидуалистов утверждал, что «социально ничтожное» тоже «может быть художественно значимым».

Чеховское настороженное и недоверчивое противостояние «декадентам» стало его вкладом в грядущую модернистическую культуру [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 338].

Философа-персонализма Николая Бердяева — одного из ярчайших представителей русского модернизма, не впустили в храм советской культуры. Но Чехову с его «энергией отрицания» и стоическим противостоянием «миру дольнему», отвели в нем одно из самых почетных мест. Однако его, как и других русских классиков, предварительно адоптировали, подогнали, с помощью отсечений, искажений и умолчаний, под нужные шаблоны, и только затем встроили в советизированную концепцию истории русской литературы.

Глеб Струве, назвавший свою статью о 20-томном издании сочинений Чехова 1940-х годов «Чехов в коммунистической цензуре», указал в ней на десятки купюр, по большей части идеологического характера, которые сделали в текстах писателя редакторы этого собрания [КАТАЕВ В.(I)].

Поскольку «в чеховских произведениях, — можно найти, — все, что созвучно собственной душе — от святого всепрощения до сатанинского скептицизма» [СТЕП. А. С. 5], он был объявлен обличителям язв российского общества, в первую очередь «мещанства». Всюду, от школьных учебников до энциклопедических словарей, звучали одни и те же казенные фразы, что, Чехов-писатель разоблачал, обвинял, провозглашал, что «дальше так жить невозможно», призывал «веровать или искать веры»…

Но буквально в тех же выражениях, что и о Чехове, писались статьи о Салтыкове-Щедрине, Глебе Успенском… Эта линия на пике отдельных идеологических компаний раздувалась до самых фантастических утверждений, типа «Пушкин — борец с царизмом», «Чехов — революционер» и т. п.

Прямо и сознательно обслуживали официальную установку на создание облика «нашего» Чехова с середины 40-х годов Владимир Ермилов и его школа. ‹…› Чеховскую Чайку, как было остроумно замечено, гримировали под горьковского Буревестника — такова была цена официального признания и даже пиетета по отношению к Чехову [КАТАЕВ В.(I)].

По поводу программной — с точки зрения того, как «должно» советскому человеку относится к Чехову, — книги Ермилова Иван Бунин в письме к Марку Алданову от 31.07/1.08.1947 г. сообщал:

Только что прочел книгу В. Ермилова (Ермилов В. Чехов. Молодая гвардия, 1946). Очень способный и ловкий с<укин> с<ын> — так обработал Ч<ехова>, столько сделал выписок из его произведений и писем, что Ч<ехов> оказался совершеннейший большевик и даже «буревестник», не хуже Горького, только другого склада [ЗВЕЕРС. С. 176].

Благодаря такого рода деятельности ряда советских партийных литературоведов в наследие будущим поколениям вместе с огромным объемом научно проработанной документальной информации, составляющей основной корпус современного чеховедения, достался и целый набор идеологически мотивированных штампов, искажений и фигур умолчания. Полное собрание сочинений и писем Чехова в 30 томах, опубликованное в Москве в 1973–1983 гг., снабжено в высшей степени исчерпывающим и информативным академическим аппаратом, дающим в руки исследователю богатый и многообразный материал [РЕЙФ. С. 12].

Однако примечания, касающиеся вопросов религии, церкви и еврейской проблематики составлены поверхностно и уклончиво. Но особенно в этом издании не повезло 12-ти томному эпистолярию писателя — области литературного наследия, где во всей полноте повседневного бытования раскрывается образ Чехова. Существовала директивная установка избегать «дискредитации и опошления» образа писателя (формулировка из постановления <Отдела пропаганды и агитации> ЦК КПСС, запрещающего публикацию некоторых чеховских текстов) [РЕЙФ. С. 14].

<Перед литературоведами> ставилась задача очистить письма от всего, что могло бы потенциально повредить официальному облику Чехова — святого, лишенного сексуальной жизни, чей словарь был абсолютно непорочен [КАТАЕВ В.(II)].

По этой причине при подготовке переписки для полного собрании сочинений Чехова целый ряд писем был опубликован с «безжалостными купюрами». Из корпуса переписки, например, полностью была исключена обсценная лексика, употреблявшаяся писателем в отдельных случаях. Также полностью изъята была информация об интимной стороне жизни Чехова, столь важная для реконструкции психофизического образа его личности.

Эволюцию отечественного чеховедения от столетнего юбилея писателя (1960 г.) до начала XXI в. проследил Игорь Сухих в статье «Чехов (1960–2010): Новые опыты чтения». Его выводы вполне в чеховской тональности — минорные по звучанию, неопределенные по существу, но все же таящие в себе надежду на то, что «Мы насадим новый сад, роскошнее этого»:

…путь, проделанный чеховедением за эти полвека, становится очевидным при сопоставлении анкет 1960 и 2010 годов. Опрошенные столь же спонтанно писатели, литературоведы, режиссеры, актеры/ актрисы говорят каждый о своем.

Для одного в иерархии великих личностей Чехов оказывается третьим после Христа и Шекспира, для другого — вторым истинно цивилизованным писателем в России, для третьего — «абсолютно реальным, но удивительным человеком, сделавшим из себя поэта».

Он — и реалист, и, «если хотите, реалист (хотя он модернист не в меньшей степени, чем Пруст…)», и «предвестник литературы абсурда, негативный метафизик и любитель острых жизненных ощущений».

Актриса утверждает, что Чехов выходит к читателю с «какой-то одной, самой важной для него мыслью», но отказывается ее формулировать. Писатель рассказывает о мистических встречах с ним в Мелихово и Таганроге. Режиссер признается, что «боялся ставить эту последнюю, гениальную и почти не удающуюся чеховскую пьеску». Врач (и тоже писатель) видит в нем настоящего христианина, а также, вопреки его собственным оценкам, настоящего врача.

Живая разноголосица пришла на смену банальностям и шаблонам.

Но профессиональное чеховедение существует по своим законам.

‹…›

«Попытки представить творчество Чехова наподобие круга со многими радиусами, выходящими из точечно обозначенного центра, предпринимались неоднократно, но ни одна из них подлинным успехом не увенчалась, то есть ни один ключевой тезис не оправдал себя в качестве универсальной точки отсчета (хотя активный фонд чеховианы „центробежные“ исследования безусловно обогатили). Наверное, время подвести черту.

Что „мир Чехова“ системен, видно и невооруженным глазом, но удовлетворительное описание системы осуществимо, как можно заключить, лишь при условии гибкого и широкого к ней подхода, учитывающего сопряжение варьирующихся, если не противонаправленных, тенденций и принципов. И это — урок на завтра».

‹…›

Действительно, новый — пусть и противоречивый — образ Чехова зацементировался, оброс новыми штампами. Его «деконструкции» последних лет не столь личностны (как когда-то у Маяковского или Льва Шестова), сколь уныло-провокационны. Большого успеха они не имели.

И снова хочется чего-то свежего [СУХИХ (II). С. 20–23].

Частная жизнь Чехова — это бытовая драма во всем, по большому счету, состоявшегося человека.

В широкой интеллигентной массе укоренилась наивная версия о гуманном, всесострадающем Чехове, ходатае за измученную совесть интеллигенции — версия, закрывающая глаза на негативную природу его творчество. Чтобы вскрыть эту природу, нам пригоднее не поздний, облагороженный и разжиженный облик Чехова — столпа чахоточный гуманности, а богатырский, беспощадный, агрессивный домарксовский Чехов, свирепо-ироничный и неизменно раздражённый. Раздражение и есть главный стимул всей его художественной деятельности — это яснее в записных книжках и письмах, но, если вглядеться в прозу, то и скупая Чеховская фраза вовсе не гладкая, она скорее выпрямлена невероятным энергетическим напряжением, но какая же под пленкой этой унифицирующей интонационной стремительности скрыта шершавость, какие сварливые стычки мнений, какие претензии в высказываниях ‹…›, какая убийственная ирония при каменном лице и, главное, какое злобное передразнивание — в особенности всего однозначно-комильфотного, генеральско-тургеневского! [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 12].

Жизнь Чехова, растраченная на вчувствование во все и, как отклик на столь обостренную форму психической восприимчивости, реализовывавшаяся в своего рода «поэтику раздражения» была короткой, трудной и не такой уж радостной. У него был обширный круг знакомств и было множество любовных связей (и мало истинных друзей и любимых женщин). Он вращался в самых разных сферах, имея дела с учителями, врачами, денежными магнатами, купцами, крестьянами, представителями богемы, литературными поденщиками, интеллектуалами, художниками, учеными, землевладельцами, чиновниками, актерами и актрисами, священниками, монахами, офицерами, заключенными, публичными женщинами и иностранцами. Он прекрасно ладил с людьми всех классов и сословий, испытывая неприязнь, пожалуй, лишь к аристократии. Практически всю свою жизнь он прожил с родителями и сестрой и долгое время с кем-либо из братьев, не считая тетушек, кузин и кузенов. Он был непоседой: сменил множество адресов и проехал от Гонконга до Биаррица и от Сахалина до Одессы [РЕЙФ. С. 14].

Что же касается литературный карьеры и сопутствующих ей признания и успеха, то в этом плане жизнь Чехова выглядит редкость удачной.

Чехов был внуком крепостного крестьянина, родился в бедности, в глухой провинции, в мало образованной семье. Это могло предвещать трудную, медленную дорогу к успеху. Вышло как раз обратное. Тяжело жилось лишь в первые годы. Скоро открылись перед ним лучшие журналы России. Ему еще не было двадцати восьми лет, когда была поставлена его театральная пьеса «Иванов». В том же возрасте он получил Пушкинскую премию; сорока лет отроду стал академиком. Литературный заработок дал ему возможность очень недурно жить, содержать большую семью, купить имение, потом дачу в Крыму, путешествовать по Европе и Азии, подолгу жить в Ницце. Маркс приобрел собрание его сочинений за семьдесят пять тысяч золотых рублей. В западной Европе почти не было — да и теперь почти нет — писателей, которые проделали бы столь блестящую карьеру. Перед кем, например, из французских писателей так рано открывался доступ в Академию, в Comedie Franceaise[10], кому из них издатели платили такие деньги? [АЛДАН (I)].

Жизненный путь Чехова во многом типичен для представителей академически образованной интеллигенции конца XIX в. — одного из самых насыщенных и противоречивых периодов в культурно-политической жизни России! — и, на первый взгляд, ничем особенным не примечателен. Чехов не имел ни харизмы «духовного наставника» — как Достоевский и Лев Толстой, ни склонности к эпатажу и публичности, коими славились его знаменитые собратья по перу — Горький, Леонид Андреев и Куприн. Тем не менее, его жизнь всегда вызывала и по сей день вызывает неослабный интерес у читателя.

Еще в 1910 г. в статье «Чехов» знаменитый литературный критик Серебряного века Юлий Айхенвальд, рисуя психофизический портрет писателя, отмечал:

…по отношению к Чехову, наша заинтересованность его письмами еще более объясняется тем, что они — тоже творчество, что они тоже представляют собой ценный литературный памятник, художественную красоту. В нашей эпистолярной словесности займут они одно из первых мест. Литературные без литературности, непринужденные, без чванства, богатые перлами острот и юмора, и примечательных мыслей, полные оригинальных критических суждений, звучащие почти неуловимой тонкой мелодией единственного чеховского настроения, письма Чехова похожи на его рассказы: от них трудно оторваться. Распечатать письмо от Чехова, пробегать его бисерные строки — это, вероятно, было удивительным наслаждением: будто в свои конверты вкладывал он драгоценные крупинки своего таланта. ‹…› В его письмах раскрывается натура затененная и тихая; нет пафоса, бури, яркой страстности и резких тонов; огонь приспущенный, что-то занавешенное; ‹…›. Но зато перед вами — личность, которая неизмеримо больше жила в себе, чем вне себя; за письмами чувствуется вторая жизнь, далекое святилище души. «Около меня нет людей, которым нужна моя искренность и которые имеют право на нее»; поэтому он еще более замыкается в себя, и там, в этой последней уединенности, сохраняет изумительную свободу духа, трудную и драгоценную простоту. Чехов — человек не на людях. «Свободный художник» не только в своих произведениях, но и в своей жизни, он самостоятелен. Сдержанный, но не скупой, писатель и человек без жестикуляции, одновременно мягкий и сильный, он не поддается реальности, как системе внушений, и с дороги правды, своей правды, не собьется этот уверенный и вместе с тем скромный путник. Он сочетает в себе деликатность и сильную волю; неуступчивый в главном, в серьезном, в святом, он так податлив, нравственно щедр, нравственно любезен и услужлив там, где это не посягает на его свободную художественность и свободную человечность. Уединенный, Чехов не мизантроп. Напротив, его влечет к людям, к гостям, и очень многое в его душе объясняется именно тем, что «господа люди» пробуждали в ней как силу притяжения, так и силу отталкивания. Психологическая игра на этой противоположности слышится в большинстве его писем — отзвуков реальной жизни. Хочется беседы, соседей, дружбы, тянет к человеку, но зорко, ясновидением юмора, отчасти силой гоголевского прозрения, видит Чехов обычную картину людской суетности, спектакль наших пороков; и кругом — фальшь, лицемерие, завистничество, и в пустых или мертвых душах вьет себе привольные гнезда нечисть злобы, клеветы, сплетен. Он всем существом своим не любит шума, рекламы, публичных выступлений; ‹…› на просьбу об автобиографии отвечает: «У меня болезнь: автобиографофобия. Читать про себя какие-либо подробности, а тем паче писать для печати — для меня это истинное мучение»; ‹…› «Я отродясь никого не просил, не просил ни разу сказать обо мне в газетах хоть одно слово, и Буренину это известно очень хорошо, и зачем это ему понадобилось обвинять меня в саморекламировании и окатывать меня помоями — одному Богу известно». «Меня окружает густая атмосфера злого чувства, крайне неопределенного и для меня непонятного»; и когда 17 октября 1896 г. в Петербурге провалилась «Чайка», то, пишет Чехов, «меня еще во время первого акта поразило одно обстоятельство, а именно: те, с кем я до 17-го дружески и приятельски откровенничал, беспечно обедал, за кого ломал копья, — все эти имели странное выражение, ужасно странное… Я не могу забыть того, что было, как не мог бы забыть, если бы, например, меня ударили». Не будь этой запыленности человеческих душ, «жизнь всплошную бы состояла из радостей, а теперь она наполовину противна». При таких условиях, при таком людском соседстве как же не посторониться и не отойти, как не прикрыться шуткой и не опустить той душевной занавески, которая Чехову столь свойственна? [АЙХЕН].

Айхенвальд нисколько не преувеличивал, говоря об исключительной значимости эпистолярного наследия Чехова. После выхода в свет первого шеститомника «Письма А. П. Чехова» (1912–1916):

Письма А. П. Чехова стали самыми «читаемыми» книгами, «на которые был наибольший спрос». Их называли «вторым собранием сочинений» Чехова [ГИТОВИЧ. С. 301].

Сегодня 12 томов писем Чехова в собрании его сочинений представляют собой своего рода эпистолярную автобиографию, ибо:

Для Чехова грань между художественным вымыслом и эпистолой только в сюжетном и жанровом решении материала. Он с юности передает свои мысли в письме с такой же легкостью так же четко, композиционно законченно, без повторов и зияний, как и в художественном произведении. Его мысль всегда организована и доведена до конца, то есть додумана. Эта способность у него от природы, она присуща ему, так сказать, физиологически. Он родился с поставленным письмом, как рождаются с поставленным голосом[ГЛУШ].

Читатель писем Чехова, в полном согласии со стилистикой чеховской прозы, волен сам заполнять смысловые и документальные лакуны: додумывать сюжетные линии, искать ответы на возникающие вопросы… На этом пути ценным подспорьем ему будут книги А. П. Кузичевой «Чехов. Жизнь „отдельного человека“», А. Чудакова «Антон Павлович Чехов», Е. Толстой «Поэтика раздражения», В. Катаева «К пониманию Чехова» и Д. Рейфильда «Жизнь Антона Чехова». Последняя книга особенно интересна тем, что автор сумел восстановить по оригиналам писем Чехова и его адресатов немало купюр, сделанных в них прежними издателями, и даже пошел далее последних российских публикаций прежде «непечатных» мест из чеховских писем [КАТАЕВ В.(II). С. 258].

Представляется важным особо отметить. Что Антон Чехов стал первым классиком русской литературы (вторым был Максим Горький) не дворянского, а тем более, не аристократического, — как Пушкин, Иван Тургенев, Михаил Салтыков-Щедрин, Лев Толстой и, наконец, их младший современник Иван Бунин, — происхождения. В «чеховский» период русской истории, сословные различия, за которые цепко держалась царская феодально-бюрократическая власть, в интеллектуальных слоях русского общества уже воспринимались как анахронизм. Марксисты, тогда еще легальные, популяризировали идею борьбы классов, народники и либералы-прогрессисты, доминировавшие на общественно-политической сцене, настойчиво развивали представления о «новой элите» — ордене русской интеллигенции[11]. Полемика такого рода являлась одной из важнейших составных частей общего мировоззренческого дискурса на тему поиска русской идентичности — «русская идея» [КОЧЕР], [БЕРД], идущего в русской интеллектуальной среде по сей день. Ведущие идеологи народничества Петр Лавров и Николай Михайловский (1842–1904), рассматривали интеллигенцию как социально-этическую, внеклассовую категорию, «критически мыслящих личностей», включая тех представителей образованного класса, кто болеет за судьбу народа и «может осуществлять прогресс в человечестве». В этот исторический период в русской общественной мысли преобладающим становится мнение, что интеллигенция представляет собой особый круг людей, характеризующийся специфической идеологией, моралью, особым радикальным умонастроением, типом поведения, бытом и даже физическим обликом. Главной характеристикой русского интеллигента заявлялись не интеллект и образованность, а качества сугубо нравственно-этические — стремление к добру-красоте (калогатия[12]), общественному служению и прогрессивизм. Уже после смерти Чехова, в результате неудачи первой русской революции 1905–1907 гг., которая в духовном отношении была вполне «интеллигентской», дискурс о русской интеллигенции приобрел выражено критический характер. Страсти особенно разгорелись после появления на свет сборника «Вехи» (1909)[13], составленный бывшими легальными марксистами, перешедшими на позиции христианского персонализма (H. A. Бердяев, С. Н. Булгаков, C. Л. Франк, П. Б. Струве, Б. А. Кистяковский, A. C. Изгоев, М. О. Гершензон). В нем были уточнены понятия, рассмотрены основные характеристики и сделаны обобщающие выводы, касающиеся этого социально-культурологического феномена. Как и ранее появление в России интеллигенция рассматривалось с точки зрения поиска русской идентичности — «русская идея». Под интеллигенцией авторы сборника подразумевали существующий, по их мнению, лишь в России человеческий тип людей, которых вне зависимости от их социального положения и образовательного ценза, объединяет общее мировоззрение. Главной характеристикой этого мировоззрения являлись антигосударственность, антирелигиозность, отщепенчество, приверженность идеям социализма и нигилизм:

Русская интеллигенция есть совсем особое, лишь в России существующее, духовно-социальное образование (Н. Бердяев). ‹…› Идейной формой интеллигенции является её отщепенство, её отчуждение от государства и враждебность к нему (П. Струве). ‹…› …интеллигенция всегда охотно принимала идеологию, в которой центральное место отводилось проблеме распределения и равенства (Н. Бердяев). ‹…› Если можно было бы одним словом охарактеризовать умонастроение нашей интеллигенции, нужно было бы назвать его морализмом. ‹…› Морализм русской интеллигенции есть лишь выражение и отражение её нигилизма (С. Франк). ‹…› масса интеллигенции была безлична, со всеми свойствами стада: тупой косностью своего радикализма и фанатической нетерпимостью (М. Гершензон). ‹…› Интеллигенция была идеалистическим классом, классом людей, целиком увлечённых идеями и готовых во имя своих людей на тюрьму, каторгу и на казнь. Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем (Н. Бердяев) [ПУШКАР].

Вышедшие к тому времени на широкую публицистическую сцену марксисты, также заявляли свое крайне нигилистическое отношение к интеллигенции, утверждая, что общественно-политическая позиция интеллигенции — есть проявление ее имманентных характеристик ‹…›: социального и психологического отчуждения («отщепенства»), амбивалентности сознания, «отраженности идей», из чего вытекает «неполноценность», «вторичность», «производность» ее социализма, индивидуализм, бюрократизм и т. д. Выражение и развитие подобных идей характерно для представителей, всех течений, направлений, и оттенков внутри школы русского марксизма. ‹…› негативизм в отношении интеллигенции у русских марксистов в 1900-е гг. подпитывался в основном страхами перед «интеллигентской стихией, в социал-демократии», что порождало поиски новых теоретических аргументов несостоятельности интеллигенции [ПАВЛ.Н.Г].

На защиту интеллигенции встали в первую очередь мыслители либерального направления — Павел Милюков, М. И. Туган-Барановский, Д. Н. Овсяников-Куликовский и др., выпустившие в противовес «веховцам» сборник «Интеллигенция в России» (1910)[14], в котором утверждалось, что:

«Интеллигенция — это мыслящий и чувствующий аппарат нации», обеспечивающий постоянство социальной памяти и организованность её содержания [ПАВЛ.Н.Г].

Полемика об интеллигенции велась и в революционной[15], и в Советской России[16], и в русском Зарубежье. Ее можно отследить и в художественной литературе, в частности у Чехова, и в воспоминаниях и дневниках свидетелей времени. Вот, например, запись в дневнике Веры Буниной от 13/26 декабря 1921 года о споре Ивана Бунина («Ян») — человека когда-то очень близкого Чехову, с эсером-революционером Ильей Фондаминским:

Ян доказывал, что ни один класс не сделал так много бескорыстного, большого, как дворяне. Фондаминский доказывал, что когда дворянин делает нечто большое, то он больше не дворянин, а интеллигент. — Ну, прекрасно, — согласился Ян, — скажем тогда, что лучшее, что было и есть в интеллигенции, дано дворянским классом [УсБ. С. 70].

Можно полагать, что Ильей Фондаминским апломб столбового дворянина Ивана Бунина при всем уважении к его личности был воспринят скептически. Для него, глубоко аккультурированного в русской среде еврея-интеллектуала, единственной социальной группой общества, которая вела Россию к процветанию, была лишь интеллигенция. Такого же мнения в целом придерживались и другие видные русские мыслители конца XIX — начала ХХ вв. Интеллигенция, в любом ее определении, являлась носительницей идей, как правило, прогрессивных.

Интереснейший пример критики интеллигенции изнутри интеллигентного сообщества — отношение к ней Чехова. ‹…› Чехов — квинтэссенция русской интеллигентности. И он же — антипод российского интеллигента. Прежде всего следует признать, что основания для столь противоречивых выводов содержат произведения самого писателя и его прямые высказывания. ‹…› В Чехове разночинец-интеллигент, выдавивший из себя по каплям раба, не снисходительности, жалости или сочувствия требует к себе, а спроса по самому высокому счету. В высшей и строгой требовательности к самому себе и себе равным и состоит чеховская нравственность, его понимание справедливости. ‹…› Чехова никак не назовешь «певцом» интеллигенции: так много нелицеприятного, порой злого сказано им о русском интеллигенте. [КАТАЕВ В.(I)].

Как безыдейный художник Чехов о себя с интеллигенцией его эпохи полностью не отождествлял и даже порой от нее дистанцировался, особенно в связи с нараставшей в интеллигентском сообществе с конца XIX в. тенденции к размежеванию по партийному признаку. Это явление носило, отметим, сугубо прогрессивный характер, т. к. отражало начало зарождения основной формы западноевропейской демократии на российской почве.

Партийность политическая заявит о себе к концу чеховской эпохи, но им уже было указано, что жертвами всякой партийности становятся человеческая свобода и подлинный талант. Отказ от подчинения личности узкой, бездарной и сухой партийности был его ответом на поразившее интеллигенцию его эпохи деление на «наших» и «не наших». При этом оборотной стороной партийной узости и идейной тирании ему виделись безыдейность и беспринципность. ‹…› Чехов, всегда счита<л>, что политика может интересовать большого писателя лишь постольку, поскольку нужно обороняться от нее. ‹…› <Однако со временем у > Чехова появляется новая формула идентификации: «все мы». Все мы — это интеллигенция, образованное общество, от которого Чехов себя не отделяет. Уже Иванов говорит: «Ведь нас мало, а работы много, много!» — это голос интеллигента чеховского поколения. С этим «все мы» связана не только идея общего долга, но и чеховская этико-социальная идея общности вины и ответственности за совершающееся [КАТАЕВ В.(I)].

Поэтому интеллигент — как характеристика той или иной конкретной личности, очень часто в письмах Чехова звучит в утверждающе положительной коннотации. Вот несколько примеров:

А. П. Чехов — О. Л. Книппер-Чеховой, 17 ноября 1901 г. (Ялта):

А<лексей> М<аксимович> <Горький> не изменился, все такой же порядочный, и интеллигентный, и добрый [ЧПСП. Т. 10. С. 116].

А. П. Чехов — А. Б. Тараховскому, 28 февраля 1900 г. (Ялта):

Бухштаб[17] не так гнусен, как Вы полагаете; это один из интеллигентнейших людей в Одессе, а если он сам изрыгает хулу, то потому, что был доведен до бешенства господами писателями [ЧПСП. Т. 9. С. 61].

А. П. Чехов — А. С. Суворину, 11 сентября 1890 г. (Татарский пролив, пароход «Байкал»):

Сахалинский генерал Кононович, интеллигентный и порядочный человек [ЧПСП. Т. 4. С. 133].

А. П. Чехов — А. М. Пешкову (Горькому), 3 января 1899 г. (Ялта):

В своих рассказах Вы вполне художник, при том интеллигентный по-настоящему. Вам менее всего присуща именно грубость, Вы умны и чувствуете тонко и изящно.

С другой стороны, в произведениях Чехова можно встретить немало образов русских интеллигентов, написанных с большой долей критической иронии и даже сарказма [РОДИОН]. В этом отношении очень интересен портрет чеховского Иванова — типичного русского интеллигента, который Чехов живописует в письме А. С. Суворину от 30 декабря 1888 г. (Москва):

Иванов дворянин, интеллигентский человек, ничем не замечательный; натура легко возбуждающаяся, горячая, сильно склонная к увлечениям, честная и прямая, как большинство образованных дворян. Что он делал и как вел себя, что занимало и увлекало его, видно из следующих слов его ‹…›: «Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках……. не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… Да хранит вас бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей…» Вот что у него в прошлом. ‹…› Прошлое у него прекрасное, как у большинства русских интеллигентных людей. Нет или почти нет того русского барина или университетского человека, который не хвастался бы своим прошлым. Настоящее всегда хуже прошлого. Почему? Потому что русская возбудимость имеет одно специфическое свойство: ее быстро сменяет утомляемость. Человек сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берет ношу не по силам, берется сразу и за школы, и за мужика, и за рациональное хозяйство, и за «Вестник Европы»[18], говорит речи, пишет министру, воюет со злом, рукоплещет добру, любит не просто и не как-нибудь, а непременно или синих чулков, или психопаток, или жидовок, или даже проституток, которых спасает, и проч. и проч… Но едва дожил он до 30–35 лет, как начинает уж чувствовать утомление и скуку. ‹…› Иванов утомлен, не понимает себя, но жизни нет до этого никакого дела. Она предъявляет к нему свои законные требования, и он, хочешь не хочешь, должен решать вопросы [ЧПСП. Т. 3. С. 108].

Помимо морально-этических недостаткам героя пьесы «Иванов» — нервность, неустойчивость вкусов и предпочтений, максимализм желаний и скорая утомляемость, апатия, пассивность, неспособность достойно отвечать на запросы жизни [РОДИОН], у Чехова, в его эпистолярии, можно сыскать целый ряд резко негативных характеристик интеллигенции:

А. П. Чехов — А. С. Суворину, 27 декабря 1889 г. (Москва):

Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая никак не может придумать для себя приличного образца для кредитных бумажек, которая не патриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает всё, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать; которая не женится и отказывается воспитывать детей и т. д. Вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях — и всё это в силу того, что жизнь не имеет смысла, что у женщин бели и что деньги — зло. Где вырождение и апатия, там половое извращение, холодный разврат, выкидыши, ранняя старость, брюзжащая молодость, там падение искусств, равнодушие к науке, там несправедливость во всей своей форме [ЧПСП. Т. 3. С. 308–309].

А. П. Чехов — И. И. Орлову, 22 февраля 1899 г. (Ялта):

Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям — интеллигенты они или мужики, — в них сила, хотя их и мало. Несть праведен пророк в отечестве своем; и отдельные личности, о которых я говорю, играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна; что бы там ни было, наука все подвигается вперед и вперед, общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер и т. д., и т. д. — и всё это делается помимо прокуроров, инженеров, гувернеров, помимо интеллигенции en masse <фр. — в большинстве своем> и несмотря ни на что [ЧПСП. Т. 8. С. 99–101].

Однако столь суровый приговор никак не отчуждает лично Антона Чехова, который не зря считается критическим реалистом, от «ордена русской интеллигенции». Более того, когда речь идет о конкретных примерах деятельности интеллигенции на благо общества Чехов с ней безоговорочно самоидентифицируется, что явствует, например, из его письма А. С. Суворину от 16 августа 1892 г. (Мелихово):

Интеллигенция работает шибко, не щадя ни живота, ни денег; я вижу ее каждый день и умиляюсь ‹…›. В Нижнем врачи и вообще культурные люди делали чудеса. Я ужасался от восторга, читая про холеру. В доброе старое время, когда заболевали и умирали тысячами, не могли и мечтать о тех поразительных победах, какие совершаются теперь на наших глазах. Жаль, что Вы не врач и не можете разделить со мной удовольствия, т. е. достаточно прочувствовать и сознать и оценить всё, что делается [ЧПСП. Т. 5. С. 103–104].

Мыслитель, христианский персоналист Сергей Булгаков, младший современник Чехова, в публичной лекции «Чехов как мыслитель» (1904), вопреки мнению прижизненной критики, утверждал что Чехов, после Достоевского и Толстого, является писателем наибольшего философского значения. ‹…› В произведениях Чехова ярко отразилось ‹…› русское искание веры, тоска по высшем смысле жизни, мятущееся беспокойство русской души и ее больная совесть [СОБЕННИКОВ. С. 88].

Стремясь к духовной независимости, критически-непредубежденному взгляду на окружающую действительность, и в этом контексте декларируя свою «безыдейность», Чехов все время ускользает от попыток историков литературы вставить его в некий ряд, однозначно классифицировать и понять:

Высокая оценка Чехова как писателя сложилась достаточно прочно, — но нельзя сказать, что Чехов понят как целостное явление, еще шире — как феномен русской культурной жизни и как пример русской судьбы. Между тем в этом отношении он значим не менее, чем Пушкин или Толстой. Значительность, масштабность фигуры Чехова как-то не входят в сознание даже самых горячих его поклонников, Чехова как-то трудно назвать «гением». Его канонический образ — скромного, не лезущего на передний план человека — совершенно заслонил подлинное лицо Чехова. Но значительный художник не может быть «простым человеком» — «тихим» и «скромным»: новое содержание, им в жизнь вносимое, всегда — скажем так — революционно. Чехов — революционное явление, и не только как писатель (это не оспаривается), но и как новый тип русского человека, очередная ступень в движении русской жизни. [ПАРАМ. С. 258].

Что касается «отталкивания» от интеллигенции, этот синдром у Чехова, можно полагать, был еще и следствием родовой социальной травмы. В интеллигенты Антон Чехов попал не по рождению. Его домашнее окружение в детско-юношеские годы составляли люди сугубо меркантильного склада, далекие от проблем духовного порядка — представители небогатого купечества да мещане[19]. Как подтверждение этого, приведем строчки из письма самого А. П. Чехова от 29 августа 1888 года, адресованного А. С. Суворину:

Я страшно испорчен тем, что родился, вырос, учился и начал писать в среде, в которой деньги играют безобразно большую роль.

В «эпоху великих реформ», на которую приходится первая половина жизни Чехова, евреи, один из самых крупных неславянских народов российской империи, массово вышли на русскую культурно-общественную сцену. Это уникальное — в культурном и общественно-политическом плане, явление, естественно, вызвало неоднозначную, в целом выражено враждебную реакцию в широких слоях русского народа. В возникшем «еврейском вопросе» российская интеллектуальная элита разделилась на два полярных лагеря — либеральный, в котором еврейское присутствие в русском обществе воспринималось вполне благожелательно, и консервативно-охранительское, видевшее в нем смертельную опасность для национальной самобытности русского народа. Ожесточенная полемика по «еврейскому вопросу», начавшаяся в 1860-х годах, в которую, так или иначе, были вовлечены все известные русские писатели, продолжалась вплоть до гибели имперского правления и установления Советской власти в России.

Антон Чехов воспитывался вне интеллигентного окружения, хотя и в достаточно культурной семье. Среди его разноплеменных знакомых встречались и евреи, представители городской и местечковой бедноты. В гимназии круг его общения кардинально изменился. Теперь в нем преобладали представители местной интеллигенции — учителя, священники, врачи. Выходцами из их среды являлись в большинстве своем и его сокласники, среди которых преобладали аккультурированные евреи, выходцы из обеспеченных таганрогских семей. Можно полагать, что неожиданное столкновение чужеродной ментальностью оказало огромное влияние на становление личности Чехова, его мировоззрение. К сожалению, тема «свой/чужой» в отечественном чеховедении как правило игнорируется, хотя без ее всестороннего раскрытия невозможно «вернуть Чехова в контекст его эпохи».

Два обстоятельства при этом выступают как ключевые:

во-первых, Чехов — первый из русских классиков, кто сызмальства общался и водил дружбу с евреями (второй и последний — его младший современник Максим Горький);

во-вторых, одной из чеховских бытописательских новаций является введение в русскую литературу реального образа российского еврея — главным образом, местечкового, из черты оседлости[20]. До Чехова еврей, если и появлялся на русской литературной сцене, то не в своем ярком жизненном многообразии, а как типаж, причем по большей части в карикатурно-уничижительном обличье.

О том, что еврейская нота в произведениях Чехова была культурологической новацией, свидетельствует рецепция ее современниками. Многими литературными критиками, в основном из выходцами из еврейской среды, она была воспринята в целом скептически и неодобрительно. В его адрес прозвучали обвинения «в том, что он наряду с другими классиками русской литературы, создал отрицательные или карикатурные образы евреев в своих произведениях»[MONDRY(I). Р. 42.]. В первую очередь здесь следует назвать критические статьи таких авторитетных в те годы публицистов, как Семена Фруг — «В корчме и будуаре» (1889 г.) и Владимир Жаботинский — «Русская ласка» (1909 г.).

6 февраля 1900 года Чехов писал литератору-одесситу М. Б. Полиновскому, попросившему дать отзыв о его книге «Еврейские типы» (Одесса, 1900 г.):

И зачем писать об евреях так, что это выходит «из еврейского быта», а не просто «из жизни»?

И приводил в пример рассказ Наумова «В глухом местечке»:

Там тоже об евреях, но вы чувствуете, что это не «из еврейского быта», а из жизни вообще[ЧПССиП. Т. 9. С. 545].

Здесь явно сталкиваются два полярных ракурса видения:

для Чехова, как «очень русского человека» существует множество тем «из жизни вообще», по умолчанию — русской жизни, и среди них, в частности, есть и «об евреях»;

для русско-еврейского писателя Полиновского «из еврейского быта» вытекает вся тема «из жизни вообще».

Свести к некоему «контрапункту» эти два типа мировидения не представляется возможным, ибо они по сути своей антагонистичны. Чехову, по большому счету, «еврейская жизнь» была не интересна, тогда как русско-еврейские писатели именно такого рода интерес старались пробудить у русского читателя. По ходу еврейской эмансипации и ассимиляции они стремились изменить сложившееся в русском сознании стереотипное представление о евреях — «переписать еврея» [САФРАН], сделать его присутствие в литературе составной частью многогранной русской жизни.

На этом направлении были достигнуты серьезные успехи. Одессит Семен Юшкевич, погодок Чехова, и также как и он по образованию врач[21], стал весьма востребованным у российского читателя писателем.

Интересным и неоспоримым фактом является прямое влияние Чехова на «на молодую ивритскую прозу начала века» и современную ему идишевскую литературу [ГУР-ЛИЩ. С. 276]. В последнем случае это касается таких писателей, как Ицхак-Лейбуш Перец и особенно Шолом-Алейхема. Знаменитый израильский писатель Амос Оз рассказывал, что типичную чеховскую атмосферу он наблюдал в годы своего детства, прошедшем в очень провинциальном тогда Иерусалиме:

Атмосфера в Иерусалиме в годы Второй мировой войны была революционно-насыщенной, «было ощущение, что в будущем все будет иначе, чем в прошлом… Но позже я понял, что это была чеховская ситуация (слова соседей были зажигательными, а сами они оказывались маленькими людьми — лавочниками, сапожниками ‹…›, они выглядели, как Толстой и его герои, а на самом деле были похожи на героев Чехова). Чехов описал окружающих меня людей, у них были идеи, но не было способности реализовать их. Они были непрактичны ‹…›. Их беспокоили страдания в Африке и в Китае, но в их жизни дома проявлялась жестокость в отношениях с близкими… Герой Чехова — это добрый человек, который ничего доброго сделать не может, который на каждом шагу падает — но потому, что его глаза устремлены к звездам… ‹…› Уже смолоду я чувствовал в творчестве Чехова сосуществование знакомого (по жизни) с чужим. Я бы не писал так, как пишу, если бы не влияние на меня Чехова, его чтения, даже бессознательное, — в годы моего формирования. ‹…› Я вижу в Чехове ‹…› моего учителя в художественной стратегии: только рисовать действительность, но не убеждать читателя впрямую, как в идеологической брошюре. У меня резкая граница между публицистикой и художественным творчеством (другие русские писатели, в отличие от Чехова, оставались отчасти публицистами и в художественных текстах). Действие в моих рассказах всегда происходит дома, в разных комнатах дома. Но даже если вне дома, то действие камерное. Это тоже влияние Чехова. Повседневное значит у него нечто большее, чем оно означает само по себе. ‹…› Я был бы очень счастлив, если меня бы назвали хоть последним (т. е. самым недостойным) из учеников Чехова в ивритской литературе. Вся эта комбинация свойств близка моему сердцу» [ГУР-ЛИЩ. С. 279–280].

Чеховские новации в раскрытии еврейской тематики получили, хотя и с оговорками, признания и у первых советских литературных критиков — Б. Горева [ГОРЕВ], Д. Заславского [ЗАСЛ Д.]. Последний, например, писал:

Только Чехов сохранил свободу творчества и открыто рисовал евреев такими, каких видел. В ранних своих рассказах он подмечал преимущественно смешные черты. Выше мы говорили об этом. Впоследствии он с интересом присматривался к евреям. В очерках его нет ни предвзятой неприязни к евреям, ни сантиментальной или щепетильной предупредительности. Чехов в отношении своем к евреям прост и свободен. Картина жизни еврейской семьи на проезжей дороге в степи безыскусственна и правдива, зарисована с той же художественной объективностью и меткостью, как и степь, и обоз, и степные помещики. Моисей Моисеич в «Степи» есть подлинный еврей-торговец, комиссионер, каких много на юге России; его беседа с проезжающими, со священником художественно точна и убедительна. В рассказе есть знание еврейского быта, такого, каким он должен был представляться внимательному наблюдателю со стороны. Это не экзотический быт, а свой, еврейский быт, вошедший в русскую жизнь. Еврей Чехова это живой человек — не просто «шпион», «эксплоататор» и не образец добродетели по либеральным прописям. Чехова в особенности интересовала та часть еврейской интеллигенции, которая пришла в самое близкое соприкосновение с русским обществом и с русской культурой, которая даже отреклась формально от еврейства и все же осталась еврейской. Этот тип русифицированного еврея очень часто встречается у Чехова. Еврейская критика резко отзывалась о рассказе «Тина». Критиков шокировала анекдотическая фабула рассказа. Но Сусанна Моисеевна, представительница фирмы «наследников Ротштейн», одевающаяся по последней парижской моде и все же вульгарная, кокетничающая своим антисемитизмом, развязная до цинизма и жадная к деньгам, — она так же художественно верна, как любой из чеховских героев. Характерные черты еврейской интеллигенции определенного пошиба схвачены и переданы с удивительной проницательностью. «Кажется, я мало похожа на еврейку», — говорит о себе Сусанна Моисеевна, и в ней действительно мало внешних еврейских черт. «Я очень часто бываю в церкви! У всех один Б-г…» И все же она еврейка, подлинная еврейка из современной разбогатевшей еврейской семьи. Нелепо ставить в вину Чехову неприятное впечатление, какое производит эта типичная для своей среды еврейка. Но вот другая еврейка — тоже из богатой еврейской семьи. Она отказалась от семьи, от веры, от богатства. Ее звали Cappa Абрамсон, теперь она Анна Петровна, жена русского помещика Иванова. Муж говорит о ней: «Анюта замечательная, необыкновенная женщина… Ради меня она переменила веру, бросила отца и мать, ушла от богатства и, если бы я потребовал еще сотню жертв, она принесла бы их, не моргнув глазом». Казалось бы, ничего еврейского не осталось в этой еврейке, — и все же она еврейка, и это чувствует Иванов, чувствует сама Сарра, и это знает, в этом убежден Чехов. Есть нечто, что отделяет еврея от нееврея, хотя и нельзя точно определить, что это такое.

Точка зрения Давида Заславского для нас особенно интересна, т. к. к моменту написания этой своей работы он только-только перебежал из сугубо еврейского лагеря в интернациональный, точнее — к русским большевикам. Статья Д. Заславского в СССР не переиздавалась и не цитировалась, т. к. со второй половины 1930-х гг. проблематика еврейской идентичности в русском мире была признана большевиками идеологически вредной и исключена из поля научных исследований в различных областях гуманитарного знания, включая тему «Русские писатели и евреи» в истории русской литературы. Не возник к этой теме специальный интерес и в новейшем российском культурологическом и литературоведческом дискурсе. Что касается западных историков литературы, то они постоянно разрабатывают проблематику русско-еврейских культурных связей. В частности значительное внимание уделяется теме «Чехов и евреи», которая находится в эпицентре чеховедческого дискурса, вызывая «ожесточенные споры исследователей, критиков, публицистов» [ГУР-ЛИЩ. С. 263]. Можно полагать, что эту ситуацию провоцирует сам Чехов, в силу своей уклончивости, неопределенности и неподатливости для схематизирования. Елена Толстая говорит в одном интервью:

Читанного перечитанного Чехова я попробовала прочесть параллельно с первым полным изданием его писем. Получилось нечто совершенно неожиданное, даже для меня. Мы просто не умеем его читать. Он для нас закрыт мутной пленкой, ее надо снять, как переводную картинку [ОСИПОВ].

В дискурсе на тему «Чехов и евреи» преобладают две полярные позиции — «обвинительная» и «оправдательная». Одни дискурсанты, упрекают Чехова в если не в юдофобии, то уж точно «в последовательном раздражении против „сынов и дочерей израильских“» [ЗАГИД], другие, — в частности, Дональд Рейфилд, доказывают, что он был чуть ли не филосемитом. Иногда, впрочем, встречается и «нейтральный» подход: в нем задается «правильная постановка вопроса», проводится его всестороннее рассмотрение, но не выносится никакого вердикта. Так, например, поступал уважаемый и ценимый современниками Юлий Айхенвальд, когда касался, в частности, темы «Чехов и евреи»:

Евреи его, несомненно, цепляли за душу. Вот, например: про свою будущую жену — «моя немочка», он говорит, глядя на ее фотографию, «немножко похожа на евреечку, очень музыкальную особу, которая ходит в консерваторию и в то же время изучает на всякий случай тайно зубоврачебное искусство и имеет жениха в Могилеве». Это говорится шутливо, но с умыслом. Почему «евреечка», а не армяночка, гречаночка и т. п.? В этой ассоциации для него есть нечто особенное, указующие, на присущее, как он считал, только еврейкой женщине совокупность качеств: духовность, одаренность, практичность и, главное, предусмотрительность в жизнеустройстве [АЙХЕН].

Вот собственно и все, что считает нужным сказать касательно Чехова и евреев его современник. Прошло добрых сто лет, но:

Еврейская тема у Чехова до сих пор не стала академической. Изощренный анализ таких тонких материй, как библейские мотивы и мифы в прозе, выявляет дополнительные смысловые оттенки, расширяет пространство чеховского творчества, но, не гасит споры о том, куда записать Чехова, в лагерь фило- или антисемитов [PORTNOVA. С. 202].

При всем том, однако, за все это время накопилось много новых, достаточно оригинальных и интересных в научном плане высказываний и оценок на сей счет. Только за последние пятнадцать лет помимо книги Д. Рейфилда тема «Чехов и евреи» затрагивалась в целом ряде исследований о еврейских персонажах и образах в дореволюционной русской литературе [САФРАН], [ТОЛСТАЯ Е.], [KARLINSKY], [LIVAK], [MONDRY], [TOOKE], [GREGORY], [PORTNOVA], [СЕНДЕРОВИЧ (I) и (II)], [СЫРКИН]. Все они в той или иной степени учтены и в настоящей книге, построенной, как и предыдущие наши книги, касающиеся проблематики русско-еврейских культурных связей [УРАЛ (I), (II)], по принципу документального монтажа, жанра в котором говорят только дневники, переписка и воспоминания современников, а позиция автора проявляется в отборе документов, их включении в мегатекст и комментариях. В последнем случае основной акцент ставится нами на русскости — важнейшем качестве личности писателя, в значительной степени определявшем его образ мыслей и чувствований. Представляется, что Чехов, живя сызмальства бок о бок с евреями, очень остро воспринимал специфику русско-еврейских бытовых отношений. В его случае имеет место остро стоящий вопрос о сохранении своего национального «я» при контакте с активно ассимилирующейся, но не теряющей своего культурно-исторического миросозерцания инородной средой, которую можно определить как «острая национально-культурная полемика».

В фокусе чеховского раздражения — всегда носители крайних идейных, эстетических, этических позиций, порицаемые с позиций незримой «нормы» — на деле близкой к культурному шовинизму. Сперва осуждается за отклонение от этой нормы тогдашние культурная «левая» <где тон часто задавали русско-еврейские литераторы — М. У.>, но вскоре раздражение переносится на «антилевую», новоидеалистическую ориентацию <среди духовных вождей которой особо выделялся А. Волынский (Флекснер) и Н. Минский — М. У.> [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 337].

Как отмечалось выше «еврейский вопрос» приобрел в чеховскую эпоху большую остроту. Он оживленно и, естественно, по-разному акцентировался консервативной (газеты «Новое время», «Московские ведомости», «Гражданин») и либеральной (газеты «Русское слово», «Биржевые ведомости», «Русские ведомости», журналы «Русское богатство», «Северный вестник», «Мир Божий», «Вестник Европы») российской прессой. Лично сам Чехов принципиально дистанцировался от политики и всякого рода «идейности», но очень чутко реагировал на все веяния своего времени.

Чехову была несимпатична и правая, и левая кружковчина, сам он не был сторонником ни той, ни другой, но ко второй, — в этом надо прямо признаться, — он относился с гораздо больше нетерпимостью, чем к первой, хотя и на первую не закрывал глаза [ДЕРМАН. С. 155].

Ему, несомненно, был присущ мягкий имплицитный русский национализм, выражающийся в особом беспокойстве о судьбе своего народа и его культуры в многочисленном и разномастном нерусском окружении. В контексте «своя рубашка ближе к телу» отвращала от себя и другая чужеродная прелесть — новейшие веяния в области культуры, идущие из Западной Европы. Хотя по жизни мировоззрение Чехова в своих акцентах менялось — от умеренно консервативного, до либерального, проблема национальной идентичности русского человека всегда сохраняла для него свою остроту.

Чеховская система ценностей, позиция, поэтика по сути своей были ориентированы на духовную активность, отрицание общепринятого, бунт против «авторитарности», что во многом означало неприятие «своего». Однако, унаследовав от русской литературной традиции справа и слева, и в высших, и рядовых её проявлениях культурный консерватизм — предпочтение «своего», неудачного, неброского, не слишком мудреного, доброго, домашнего[22] — «чужому», всегда слишком яркому, умственному, злому, формальному, Чехов подставил под второй, отрицательный, полюс этой оппозиции сначала евреев-выкрестов, олицетворяющих разные стадии «отрыва от своего»; затем мудреное, фальшивое, формальное отождествилось с идеологией — царящей в обществе инерцией леворадикального «сопротивления» в духе 60-х годов.

Чехову это идеология казалось совершенно оторванной от реальных нужд общества и его духовных потребностей. ‹…› <В начале 1890-х гг. — М. У.> на негативном полюсе очутились уже новые, европейски ориентированные этические и эстетические позиции, представленные как идеологически и этически чуждые, дикие, нечеловеческие; они совмещаются с еврейскими обертонами, сюда добавляются социальные отталкивания от дворянства/интеллигенции, уже неважно — левой или правой. И, наконец, отрицание заостряется на пропагандистах или сторонниках нового искусства, с теми же характеристиками аморальности, силы, яркости, энтузиазма, богатства; всё это представлено как отвратительное и насквозь фальшивое; на этом этапе еврейские обертоны исчезают. Тем самым консервативный бунт против нового искусства у Чехова отчасти наследует образную систему национальной ксенофобии. Новое искусство, как экзотическая еврейка, хорошо, пока чуждо, но в момент интеграции в русскую культуру оно становится морально подозрительным, безвкусным, агрессивным и опасным.

‹…›

Переосмысляя <на протяжении всей свой жизни! — М. У.> традиционные отношения и порываясь связь «нового» с «чужим», Чехов открыл <в конечном итоге> ‹…›, возможность нового взгляда на новое искусство, и уже этим самым возвестил его эру. Освободившись от культурной ксенофобии, он становится великим.

‹…›

Триумфальное слияние с аудиторией было, наконец, достигнуто на том самом направлении, надполитической, интеллигентской, западной, модернистической, негативной духовности, которой Чехов упорно сопротивлялсч до середины 1890-х годов и корторая связана с деятльностью «Северного вестника» ‹…› — «Петербургский Израиль», как он его называл [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 286–287, 311, 255].

Глава I. Антон Чехов в окрестностях Таганрога: становление личности[23]

В биографии писателя особенно важным является жизненная среда, своего рода «биосфера», в которой проходило становление его личности: пейзажи, интерьеры, многоголосица повседневности, — все то, что включает в себя понятие «окружающая действительность», ибо литература по большей части и строится из «вещества», захваченного ею в окружающей действительности [ЛИХАЧЕВ (I)].

Такой вот «биосферой» для Антона Чехова в детстве, отрочестве и юности был разноплеменный мир приазовского портового города Таганрога и окружавшей его приазовской степи. В Таганроге Чехов прожил почти половину своей недолгой жизни (добрых 19 лет) и не порывал связей с городом до конца своих дней.

Куда бы я ни поехал — за границу ли, в Крым или на Кавказ, — Таганрога я не миную.

Если бы не бациллы, то я поселился бы в Таганроге года на два на три и занялся бы районом Таганрог — Краматоровка — Бахмут — Зверево. Это фантастический край. Донецкую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в ней, как дома, и знал там каждую балочку. Когда я вспоминаю про эти балочки, шахты, Саур-могилу, рассказы про Зуя, Харцыза, генерала Иловайского, вспоминаю, как я ездил на волах в Криничку и в Крепкую графа Платова, то мне становится грустно и жаль, что в Таганроге нет беллетристов и что этот материал, очень милый и ценный, никому не нужен.

После Москвы я более всего люблю Таганрог… Тянет сюда. Хоть на несколько дней я должен от времени до времени сюда приезжать[24].

Антон Чехов родился в Таганроге 16 января 1860 года (под знаком Козерога[25]), в семье купца 2-й гильдии Павла Егоровича Чехова. Павел Егорович и его жена Евгения Яковлевна (урожд. Морозова) к тому времени уже имели двух сыновей — Александра (1855–1913) и Николая (1858–1889). Всего же у Павла и Евгении по жизни было семеро детей — пять мальчиков и две девочки, одна из которых умерла в младенчестве [ШМУЛ]. И Чехов и Морозова имели крестьянские корни. Дед будущего писателя по отцу — Егор Михайлович Чехов, происходил из крестьян Воронежской губернии. В 1841 году он выкупил за 875 рублей из крепостной зависимости у графа Черткова себя, жену и трех сыновей. Барин проявил великодушие — отпустил на волю и его дочь. Родители же и братья его оставались в холопах до 1863 года. Записавшись в мещане, Егор Чехов отправился с семьей на юг, в приазовские степи. Здесь он пристроился управляющим имением графа Платова в слободе Крепкой, в шестидесяти верстах к северу от Таганрога. На этой должности он оставался до конца своих дней, заслужив от крестьян за крутой нрав и жестокость малопочетное прозвище Аспид. Сыновей Егор Михайлович определил для начала в подмастерья, а затем помог им преодолеть следующую ступень сословной лестницы — пробиться в купцы.

В царской России представители купеческого сословия обладали немалыми правами: освобождались от телесных наказаний, рекрутской повинности, пользовались свободой передвижения, имели право обучать детей в гимназии. Вот почему П. Е. Чехов всеми силами стремился занять прочное место в таганрогском купеческом обществе. Вот почему так держался за купеческое звание после отмены 3-й гильдии в 1863 году, хотя оплачивать 2-ю гильдию ему было непросто. За особые заслуги купцов награждали медалями и орденами. Так, в 1872 году Павел Чехов был награжден медалью «За усердие». Этим была отмечена его добросовестная служба в торговой депутации [ШИПУЛИНА. С. 63].

Дед Евгении Яковлевны — Герасим Морозов, происходил из крепостных крестьян Тамбовской губернии. Он вышел из крепостного сословия еще в 1817 году, пятидесяти трех лет отроду, откупив себя и сына Якова, отца Евгении. Жизнь отца Евгении — Якова Герасимовича Морозова, не удалась. В 1833 году, разорившись, он заделался таганрогским мещанином, и под покровительство генерала Папкова занимался всякого рода разъездными делами. Где-то в 1840 году он умер от холеры в Новочеркасске. Жену его с двумя дочерьми приютил тот же генерал Пашков, по доброходству своему определивший девочек Морозовых учиться грамоте. В этническом отношении Чехов был типичный великоросс с малой примесью — по бабке со стороны отца, украинской крови. Он утверждал даже, что в детстве говорил по-украински[26]. Скорее всего, это был не литературный украинский, а «суржик» — диалект юго-западного края Российской империи (Новороссии), содержащий в своем словарном составе большое количество украинизмов. Подшучивая в переписке с приятелями над своей особой, Чехов называл себя порой «хохол», выделяя при этом такие стереотипно негативные черты малоросса, как «хохляцкая лень», «хохляцкая логика» и т. п.: Л. А. Сулержицкому: «Очень рад, что Вы стали Думать иначе о нас, хохлах»; Ф. Д. Батюшкову: «Видите, какой я хохол»; А. С. Суворину: «поездка — это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол»; А. А. Тихонову: «я медлитель по натуре (я хохол) и пишу туго»[27]. Подчеркивание своего «хохлячества» — это, несомненно, всего лишь шутливо-ироническая фигура речи, а не этноним, и, тем более, не указание на раздвоенность этнической самоидентификации. Ментально Чехов был крепко укоренен в том, что касается национальной гордости, и, в немалой степени, национальной чванливости великоросса. Это касалось и его отношения к украинцам. В письме к Суворину от 18 декабря 1891 года он, например, говорит, имея в виду поднимавших уже в те годы голову украинских националистов:

Хохлы упрямый народ; им кажется великолепным все то, что они изрекают, и свои хохлацкие истины они ставят так высоко, что жертвуют им не только художественной правдой, но даже здравым смыслом.

Прочтя рассказ Чехова «Именины», поэт-«шестидесятник» Алексей Плещеев высказал ряд критических замечаний касательно антиукраинских и антилиберальных выпадов, которые он в нем усмотрел:

Вы очень энергично отстаиваете Вашу душевную независимость; и справедливо порицаете доходящую до мелочности боязнь людей либерального направления, чтоб их не заподозрили в консерватизме; но — простите меня, Антон Павлович, — нет ли у Вас тоже некоторой боязни, чтоб Вас не сочли за либерала? Вам прежде всего ненавистна фальшь — как в либералах, так и в консерваторах. Это прекрасно; и каждый честный и искренний человек может только сочувствовать Вам в этом. Но в Вашем рассказе Вы смеетесь над украинофилом, «желающим освободить Малороссию от русского ига», и над человеком 60-х годов, застывшим в идеях этой эпохи, — за что собственно? Вы сами прибавляете, что он искренен и что дурного он ничего не говорит. Другое дело, если б он напускал на себя эти идеи — не будучи убежден в их справедливости, или если б, прикрываясь ими, он делал гадости? Таких действительно бичевать следует… Украинофила в особенности я бы выкинул. Верьте, что это бы не повредило объективизму повести [ЧПСП. Т. 3. С. 18–20].

В ответном письме А. Н. Плещееву от 9 октября 1888 г. (Москва) Чехов с позиций русско-имперского национализма позволяет себе резко и непочтительно отзываться об украинофилах:

Я же имел в виду тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее, стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свои лбы ярлыки. Что же касается человека 60-х годов, то в изображении его я старался быть осторожен и краток, хотя он заслуживает целого очерка. Я щадил его. Это полинявшая, недеятельная бездарность, узурпирующая 60-е годы; в V классе гимназии она поймала 5–6 чужих мыслей, застыла на них и будет упрямо бормотать их до самой смерти. Это не шарлатан, а дурачок, который верует в то, что бормочет, но мало или совсем не понимает того, о чем бормочет. Он глуп, глух, бессердечен. Вы бы послушали, как он во имя 60-х годов, которых не понимает, брюзжит на настоящее, которого не видит; он клевещет на студентов, на гимназисток, на женщин, на писателей и на всё современное и в этом видит главную суть человека 60-х годов. Он скучен, как яма, и вреден для тех, кто ему верит, как суслик. Шестидесятые годы — это святое время, и позволять глупым сусликам узурпировать его значит опошлять его. Нет, не вычеркну я ни украйнофила, ни этого гуся, который мне надоел! Он надоел мне еще в гимназии, надоедает и теперь. Когда я изображаю подобных субъектов или говорю о них, то не думаю ни о консерватизме, ни о либерализме, а об их глупости и претензиях [ЧПСП. Т. 3. С. 18–20].

Сохранение своей национальной идентичности — «русскости», было важным фактором чеховского менталитета (об этом подробнее см. ниже), однако болезненным в психологическом отношении, являлся для него не этнический, а социальный статус:

‹…› сознание своей, так сказать, социальной неполноценности было очень острым у Чехова, об этом имеются десятки свидетельств и признаний самого Чехова; вспомним хотя бы весьма частые у него слова о том, что роман как литературный жанр — дворянское дело, не удающееся писателям-разночинцам. Тот факт, что Чехов сделал высокий жанр из короткого рассказа, выражает в какой-то степени осознание им своей социальной противопоставленности дворянским гигантам русской литературы [ПАРАМ. С. 255].

В тогдашнем повседневном обиходе разночинцами называли категорию людей, которые получили образование, благодаря чему были исключены из того непривилегированного податного сословия, в котором находились раньше; при этом они не состояли на действительной службе и, как правило, имея право ходатайствовать о предоставлении им почётного гражданства, не оформляли его[28]. Разночинцы являлись той средой, которая питала русское революционно-демократическое движение XIX в. Они же составляли основную часть интеллигенции не дворянского происхождения — внесословной, но самой активной в социальном отношении части русского общества «чеховской» эпохи (конец XIX — начало ХХ в.).

О детско-юношеских годах Антона можно судить как по воспоминаниям его братьев, и близких ему по жизни людей, так и на основании его собственных, достаточно, впрочем, скупых замечаний об этом времени жизни. Старший брат, Александр Павлович Чехов, писал:

Первую половину дня мы, братья, проводили в гимназии, а вторую, до поздней ночи, обязаны были торговать в лавке по очереди, а иногда и оба вместе. В лавке же мы должны были готовить и уроки, что было очень неудобно, потому что приходилось постоянно отвлекаться, а зимою, кроме того, было и холодно: руки и ноги коченели, и никакая латынь не лезла в голову. ‹…› Вот почему мы ненавидели нашу кормилицу-лавку и желали ей провалиться в преисподнюю. ‹…› Особенно обидно бывало во время каникул. ‹…› все наши товарищи отдыхали и разгуливали, а для нас наступала каторга: мы должны были торчать безвыходно в лавке с пяти часов утра и до полуночи.

Ал. П. Чехов. В гостях у дедушки и бабушки.

Младший брат семьи Чеховых, Михаил Павлович, рисовал картину минувшего другими красками, в более радужных тонах:

День начинался и заканчивался трудом. Все в доме вставали рано. Мальчики шли в гимназию, возвращались домой, учили уроки; как только выпадал свободный час, каждый из них занимался тем, к чему имел способность: старший, Александр, устраивал электрические батареи, Николай рисовал, Иван переплетал книги, а будущий писатель — сочинял… Приходил вечером из лавки отец, и начиналось пение хором: отец любил петь по нотам и приучал к этому и детей. Кроме того, вместе с сыном Николаем он разыгрывал дуэты на скрипке, причем маленькая сестра Маша аккомпанировала на фортепиано. ‹…› Приходила француженка, мадам Шопэ, учившая нас языкам. Отец и мать придавали особенное значение языкам ‹…›. Позднее являлся учитель музыки ‹…› и жизнь текла так, как ей подобало течь в тогдашней средней семье, стремившейся стать лучше, чем она была на самом деле. ‹…›

М. П. Чехов. Вокруг Чехова.

По характеру процесс воспитание в семье Чеховых можно назвать «традиционным». Глава семейства, Павел Егорович, был крутенек и воспитывал детей по старинке, почти по Домострою — строго и взыскательно. Но ведь в его время широко было распространено понятие «любя наказуй», и строг он был с сыновьями не из-за жестокости характера, а, как он глубоко верил, ради их же пользы, Т. Л. Щепкина-Куперник. О Чехове. [СУХИХ (I). С. 4].

Он поступал как все отцы семейства из его окружения, поскольку именно таким образом испокон веку воспитывали на Руси детей в мещанских и купеческих семьях. Однако деспотизм Павла Егоровича не переходил в бесчеловечную жестокость: детей в доме Чеховых не сажали на хлеб и воду, не ставили в угол на колени на горох, не запирали в темный чулан с крысами. А ведь подобные «методы воспитания» тоже были в ходу, в той купеческо-мещанской среде, где рос и воспитывался Антон. Человек богомольный и трезвого поведения Павел Егорович был, вместе с тем, в домашнем быту вспыльчив и деспотичен: жене своей грубил, хотя руки на нее не поднимал; детей сек их не часто, в основном «из-за религии». Михаил Павлович Чехов писал в своих воспоминаниях о семье:

Уродливые поступки Павла Егоровича, когда он проявлял свою власть с помощью грубости и насилия, были продиктованы не жестокостью, не злобой, ибо и то и другое в его характере вовсе отсутствовало, а непогрешимой убежденностью, что он живет и действует так, как надо, как учили жить его самого и как должны жить его дети. ‹…› При всей вспыльчивости и неукротимости нрава Павел Егорович был отходчив. После какой-нибудь буйной сцены, когда домочадцы прятались по углам, он мог собрать всю семью и как ни в чем не бывало отправиться в гости к родственникам или знакомым. Такие выходы «на люди» обставлялись торжественно, чинно, чтобы у окружающих создавалось впечатление о благополучной и благонравной во всех отношениях семье… Он любил церковные службы, простаивал их от начала до конца, но церковь служила для него, так сказать, клубом, где он мог встретиться со знакомыми и увидеть на определенном месте икону именно такого-то святого, а не другого. Он устраивал домашние богомоления, причем мы, его дети, составляли хор, а он разыгрывал роль священника. Но во всем остальном он был таким же маловером, как и мы, грешные, и с головой уходил в мирские дела. Он пел, играл на скрипке, ходил в цилиндре, весь день Пасхи и Рождества делал визиты, страстно любил газеты, выписывал их с первых же дней своей самостоятельности, начиная с «Северной пчелы» и кончая «Сыном отечества». Он бережно хранил каждый номер и в конце года связывал целый комплект веревкой и ставил под прилавок. Газеты он читал всегда вслух и от доски до доски, любил поговорить о политике и о действиях местного градоначальника. Я никогда не видал его не в накрахмаленном белье. Даже во время тяжкой бедности, которая постигла его потом, он всегда был в накрахмаленной сорочке, которую приготовляла для него моя сестра, чистенький и аккуратный, не допускавший ни малейшего пятнышка на своей одежде.‹…› Петь и играть на скрипке, и непременно по нотам, с соблюдением всех адажио и модерато, было его призванием. Дня удовлетворения этой страсти он составлял хоры из нас, своих детей, и из посторонних, выступал и дома и публично. Часто, в угоду музыке, забывал о кормившем его деле и, кажется, благодаря этому потом и разорился. Он был одарен также и художественным талантом; между прочим, одна из его картин, «Иоанн Богослов», находится ныне в Чеховском музее в Ялте. Отец долгое время служил по городским выборам, не пропускал ни одного чествования, ни одного публичного обеда, на котором собирались все местные деятели, и любил пофилософствовать. <Он> вслух перечитывал французские бульварные романы, иногда, впрочем, занятый своими мыслями, так невнимательно, что останавливался среди чтения и обращался к слушавшей его нашей матери: — Так ты, Евочка, расскажи мне; о чем я сейчас прочитал [ЧБГ].

Таким образом, Павел Егорович Чехов как личность был отнюдь не косный купчик-мещанин, а являл собой натуру вполне интеллигентную и, несомненно, артистичную. Дети явно пошли в него: братья Александр, Антон и Михаил — все были наделены литературным талантом и сумели его заявить, Николай, прошедший по жесткому конкурсному отбору в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ), имел, по словам А. П. Чехова «хороший, сильный русский талант», который, увы, сгубил «ни за грош».

Те факты, что сообщают о своей семье и детстве братья Чеховы, возможно, порой излишне субъективны, однако в целом они подтверждаются воспоминаниями близких к их семье современников:

У него была большая семья: отец, мать, четыре брата и сестра. По моим впечатлениям, отношение к ним у него было разное, одних он любил больше, других меньше. ‹…› Я не знаю точно, какое отношение было у А. П. к отцу, но вот что раз он сказал мне. ‹…›. Мы оба были зимой на Французской Ривьере и однажды шли вдвоем с интимного обеда ‹…› и говорили о молодости, юности, детстве, и вот что я услыхал: — Знаешь, я никогда не мог простить отцу, что он меня в детстве сек. А к матери у него было самое нежное отношение. Его заботливость доходила до того, что, куда бы он ни уезжал, он писал ей каждый день хоть две строчки. Это не мешало ему подшучивать над ее религиозностью. Он вдруг спросит: — Мамаша, а что, монахи кальсоны носят? — Ну, опять! Антоша вечно такое скажет!. — Она говорила мягким, приятным, низким голосом, очень тихо. И вся она была тихая, мягкая, необыкновенно приятная. Сестра, Марья Павловна, была единственная, это уже одно ставило ее в привилегированное положение в семье. Но ее глубочайшая преданность именно Антону Павловичу бросалась в глаза с первой же встречи. И чем дальше, тем сильнее. В конце концов, она вела весь дом и всю жизнь свою посвятила ему и матери. А после смерти Антона Павловича она была занята только заботой о сохранении памяти о нем, берегла дом со всей обстановкой и реликвиями, издавала его письма и т. д. И Антон Павлович относился к сестре с необычайной преданностью. ‹…› Антон Павлович очень рано стал «кормильцем» всей семьи и, так сказать, главой ее. Я не помню, когда умер отец. Я встречал его редко. Осталась в памяти у меня невысокая суховатая фигура с седой бородой и с какими-то лишними словами.

Вл. И. Немирович-Данченко. Чехов.

Сам Антон Чехов ничего радостного о своем детстве не вспоминал. Для него и, по его словам, для братьев «детство было страданием»:

Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать. Вспомни те ужас и отвращение, какие мы чувствовали во время оно, когда отец за обедом поднимал бунт из-за пересоленного супа или ругал мать дурой. Отец теперь никак не может простить себе всего этого…[29]

Я получил в детстве религиозное образование и такое же воспитание — с церковным пением, с чтением Апостола и кафизм в церкви, с исправным посещением утрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить на колокольне. И что же? Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным; религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два моих брата среди церкви пели трио «Да исправится» или же «Архангельский глас», на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками.

Чехов писал также А. С. Суворину 17 марта 1892 г.: «Вообще, в так называемом религиозном воспитании не обходится дело без ширмочки, которая недоступна оку постороннего. За ширмочкой истязуют, а по сю сторону улыбаются и умиляются». В письме Ал. П. Чехову от 4 апреля 1893 г. имеются такие слова: «Детство отравлено у нас ужасами…»[30]

Представляется важным рассказать подробнее о городе, где эти «ужасы» имели место быть. В Таганроге Антон Павлович провел свое детство, юность и раннюю молодость — в общей сложности 19 лет, т. е. почти половину своей жизни (он умер 44-х лет отроду). Таганрог был основан Петром I в 1698 году в Приазовье, контролировавшемся в ту эпоху турками-османами. Подобно Санкт-Петербургу город «был заложен назло надменному соседу», как русский военно-морской форпост. Таганрог стал первой военно-морской базой России, первым российским портом на открытом морском побережье и первым в России городом, построенным по регулярному плану. Выбор места был сделан неспроста: в окрестностях нынешнего Таганрога люди селились ещё в IX–VIII веках до нашей эры, а в VII–VI вв. до н. э. (около ста лет) здесь уже существовало крупное античное поселение ионийских греков. В эпоху активной колонизации итальянцами Северного Причерноморья, примерно в XIII веке, на месте Таганрога пизанскими купцами был построен город-порт Порто-Пизано. Первая карта с обозначением этого торгового пункта относится к 1318 году.

Татары разоряли итальянских колонистов, турки мертвым кольцом оковали их, а жизнь в колониях все таки таилась; но когда в 1492 го ду Христофор Колумб открыл Америку, Васко да Гама в 1498 — водный путь вокруг Африки в Индию и вследствие этого торговля с востоком пошла иным более удобным путем, а по тому центр торговой, да и вообще культурной жизни перешел в Атлантический океан из Средиземного моря, то и Генуя со своим знаменитым Банком, и испытанные в торговле и политических интригах Венеция и Пиза, даже благородная Флоренция — все пало, а вместе с ними и итальянские колонии в Азовском мор[31].

В 1696 году, после взятия русскими войсками турецкой крепости Азов (в ходе Второго Азовского похода), по приказу Петра I начались изыскания и работы по строительству гавани и крепости на мысу Таганий Рог. 12 сентября 1698 года Пушкарский приказ постановил:

Пристани морского каравана судам по осмотру и чертежу, каков прислан за рукою итальянской земли капитана Матвея Симунта, быть у Таганрога…

Эту дату принято считать официальным днём основания Таганрога, первоначально называвшегося Троицком-на-Таганьем Роге. Таганрог — первый в истории России город, построенный по заранее разработанному генеральному плану. Таганрогская гавань — первая в мире, построенная не в естественной бухте, а на открытом море. Екатерина II в одном из своих писем к Вольтеру упоминала о том, что Пётр I даже рассматривал возможность переноса русской столицы именно в Таганрог. Однако после провала Прутского похода в 1711 г., по условиям заключенного с турками Прутского мирного договора Россия обязалась разрушить гавань и город. Это было сделано в феврале 1712 года. В течение 24 лет после этого Приазовье находилось под властью турок. Руины Таганрога были полностью заброшены вплоть победоносной Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., по итогам которой Россия вернула себе Приазовье. Заложенную Петром I Троицкую крепость быстро восстановили на старых фундаментах, а гавань стала базой для вновь создававшейся Азовской флотилии. Однако уже в 1771 году Азовская флотилия перебазировалась из Таганрога в Керчь, а строительство военных кораблей перенесли в Херсон. В 1784 г. по именному указу Екатерины II велено было город Таганрог, крепость святые Елисаветы и прочие, по старой и новой линии лежащие, отныне крепостями не почитать.

С этого времени Таганрог являлся городом сугубо штатским и во время Крымской войны 1855 г., когда англо-французский флот, блокировав город с моря, подвергал его бомбардировкам, из-за отсутствия крепостной артиллерии не был в состоянии достойно ответить противнику. Однако на суше оборона была организована превосходно и союзники так и не смогли ни успешно высадить десант для захвата города, ни прорваться своими судами в устье Дона.

Первое и главное занятие жителей Таганрога было земледелие и рыбный промысел. Рыба отправлялась исключительно соленая, вяленая и копченая, так как пути сообщения того времени не могли позволить иного рода отправки. Соль доставлялась с Кубани, Крыма и даже, может быть, из Бахмута. ‹…›. С прекращением первой турецкой войны и, благодаря выгодным для торговли условиям мира с турками, стала развиваться внешняя торговля. ‹…› до устройства одесского порта вся торговля Южной России единственно шла чрез Таганрог.

Территория города постепенно разрасталась, однако в XVIII столетии город был сосредоточен у моря, ближе к гавани ‹…›. От гавани на юг жили моряки, там же было и адмиралтейство и флотская церковь, ныне Никольская. В глубину материка город ‹…› не шел; здесь были постройки для трех ярмарок, а далее степь, понижавшаяся к западу и переходившая в болотистую ложбину, поросшую камышами и богатую болотною дичью ‹…›. По отношению к прочей России Таганрог все еще представлял нечто вроде островка, отделенного малонаселенными степными местами и едва ли его сношения с континентальной Россией были большими, чем со странами лежавшими у морей Черного, Мраморного и Средиземного. ‹…› Климат Таганрога хвалили ‹…›, Екатерина II в письме к Вольтеру говорила, что все приезжающие из Таганрога «не нахвалятся» климатом его. Таки возник, населился и стал городом Таганрог. Практический гений Петра Великого и тонкий ум мудрой Екатерины II создали его.

Оставил в городе свой след и царь Александр I. В конце своего царствования, осенью 1825 г. он переехал с сильно болевшей царицей из Ст. — Петербурга в Таганрог, где и умер три месяца спустя. Во время императорской четы в Таганроге город на краткий срок стал теневой столицей империи.

В первый раз Александр I посетил Таганрог в 1818 году, когда путешествовал по югу России. ‹…› Город произвел на Императора очевидно приятное впечатление, тем более, что это было весною.<Во второй раз> причиною поездки Императора Александра в Таганрог была болезнь Императрицы, для которой врачи нашли необходимым пребывание на юге, указывая между прочим на Крым. Но Александр <именно> Таганрог, нашел его во всех отношениях удобным для Императрицы. ‹…› Впоследствии, порицая «хваленый Крым», он повторял, что доволен выбором.

Крым с самого начала его освоения Россией в конце XVIII в. считался местом с очень здоровым климатом. По этой причине выбор царем в качестве здравницы Таганрога был воспринят в придворных кругах со скептическим неудовольствием. Однако Приазовье по своим климатическим особенностям мало чем отличалось от Крымского побережья. В книге Павла Филевского мы читаем о Таганроге:

Климат города, как и всего степного края южной России сухой, почему лето бывает довольно жарким, а бесснежная зима при сильных северо-восточных ветрах — тяжелая, хотя и непродолжительная. Господствующих ветров два: северо-восточный или, как его местные жители называют, верховой и юго-западный — низовой; этот последний приносит атмосферную влагу и нагоняет воду в Таганрогский залив и иногда так поднимает ее, что большие пароходы с рейда могут подойти к набережной, но только редко на это отваживаются, чтобы не застрять при быстрой перемене ветра. ‹…› Местность, окружающая Таганрог решительно не имеет болот, что освобождает Таганрог от вредных миазмов и таких беспокойных посетителей, как комары, которые иногда, хотя и нагоняются из гирл восточным ветром, но в очень незначительном количестве да и то по низменной береговой линии[32]. ‹…› Дом, в котором поселился Александр 1-й и Елизавета Алексеевна был каменный, в один этаж; впрочем, Государь предполагал вывести и второй этаж; в подвальном этаже были службы. Между дворцом и земляными укреплениями крепости лежала обширная, незастроенная тогда площадь, которую Император имел намерение засадить садом. ‹…› Половина, занимаемая Императрицею, состояла из восьми весьма небольших комнат, в каковых кроме Императрицы помещались еще фрейлины Валуева и княжна Волконская. Посредине дома проходил, больше других комнат, сквозной зал для приемов. В этой же половине была помещена походная церковь. Половину, занимаемую Императором, составляли две комнаты с другой стороны приемного зала; в угловой был кабинет со спальней, а другая составляла уборную, она одним окном выходила во двор и была полукруглая. При этих двух комнатах был коридор с просветом из уборной для дежурного камердинера; гардеробная же была внизу, в подвальном этаже. При доме довольно обширный двор и небольшой сад с плодовыми деревьями, запущенный и к прибытию Императора несколько приведенный в порядок ‹…›. Дом был меблирован очень просто, но, разумеется, прилично, без всякой роскоши и богатства. Порядок в комнатах по приезде Государя устанавливался им самим. Он сам расставлял простые стулья и небольшие липовые шкафы для библиотеки, вбивал собственноручно гвозди и вешал картины. Вообще Александр I, никогда не любивший роскоши и внешнего этикета, устраивался в Таганроге попросту. Из многого можно было заметить, что он устраивался в Таганроге надолго, быть может навсегда. Он давно тяготился делами государственного управления, тем более, что быль совершенно разочарован в своем политическом идеале. О намерении Императора отказаться от престола и поселиться в Таганроге можно заключить из его желания прибавить второй этаж во дворце, устроить сад между крепостью и дворцом; кроме того, он говаривал: «надо, чтобы переход к частной жизни не был резок»; а обращаясь к Волконскому говорил: «и ты выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем». Среди граждан Таганрога Александр 1-й держал себя в высшей степени просто. С семи часов до девяти он прогуливался пешком, а с одиннадцати в экипаже с Императрицею до первого часа. Любимая его прогулка была по направлению к городскому саду, за которым он подолгу просиживал на особом месте; городским садом он много занимался, назначал рабочим их работу; составлен был целый штат для устройства сада и выписан лучший садовник из Петербурга. Разговаривая с градоначальником Дунаевым, он однажды сказал: «позвольте мне в вашем саду похозяйничать» и приказал купить дачу и рощицу, прилегающую к саду, чтобы его увеличить. К своему дворцу Император собирался прикупить имение бывшего градоначальника Папкова, состоящее из сада и нового, лучшего тогда в Таганроге, дома ‹…›. Обед Государя оканчивался в час, после обеда Государь и Государыня опять гуляли или ездили по городу.

Свое особое благорасположение к городу император отметил указом 19 октября 1825 года, за собственноручною подписью о восстановлении торговых льгот, отмененных в годы Отечественной войны 1812 г.:

«…желая изъявить особенное благоволение Мое к городу Таганрогу и оказать возможные способы к возвышению и устройству сего, столь важного и полезного для внутренней российской торговли порта, Я повелеваю вам возобновить выдачу десятой части со всех таганрогских таможенных пошлин для приведения таганрогской гавани в состояние, достоинству здешней торговли соответственное и на устройство других зданий для порта и города нужных, отпуская сию сумму на прежнем основании в ведение таганрогского градоначальника с тем, чтобы употребление оной сообразно предполагаемой цели было производимо под особенным распоряжением новороссийского генерал-губернатора. Впрочем, сию десятую часть производить ежегодно в сумме, не свыше одного миллиона рублей годового пошлинного сбора, отпуск же оной начать с получения сего и продолжать впредь до указа». ‹…› Между тем приехавший в Таганрог новороссийский генерал-губернатор Воронцов и проживавший в Таганроге стал предлагать Государю побывать в Крыму, в котором, по словам Воронцова, много сделано в его генерал-губернаторство. Предложение было настойчиво повторяемо, и император, сказав, что соседям нужно жить в дружбе согласился ехать. Пред самым отъездом произошло, как рассказывают, следующее характерное в жизни Александра I-го обстоятельство: он сел писать письмо к своей матери Марии Федоровне; было четыре часа дня, но надвинулась темная осенняя туча и в комнате стало темно. Государь потребовал свечи, но так как скоро опять стало светло, то камердинер Анисимов спросил, не прикажет ли Государь убрать свечи. «А для чего»? — спросил Государь. — «Для того, Ваше Величество, что на Руси днем со свечами писать не хорошо». — «Разве в том что-нибудь заключается? — заметил Государь — скажи правду, верно ты думаешь, что, увидя с улицы свечи, подумают, что здесь покойник»? — «Точно так, Государь, по замечанию русских». — «Если так, сказал с улыбкой Государь, — то возьми свечи». В Крым отправился Александр Павлович сухим путем и первое время был доволен прогулкою, хотя ехал не особенно охотно и хотел сократить путешествие, как только возможно. Но недалеко от Севастополя отправился посетить Георгиевский монастырь и, несмотря на советы проводников теплее одеться, не хотел надеть шинель и тогда же почувствовал, что ему холодно. В Бахчисарае он жаловался доктору Вилье на лихорадку, но, несмотря на просьбы доктора, принимать лекарства отказался и спешил возвратиться в Таганрог. 4 ноября он был в Орехове, где был в церкви и прикладывался ко кресту, в 7 часов вечера того же числа прибыл в Мариуполь, где доктор Вилье нашел у Императора лихорадку в полном развитии. Встревоженный болезнью Государя доктор уложил его в постель, дал стакан крепкого пуншу и предложил оставаться в Мариуполе, но Александр Павлович не согласился, говоря, что он едет к себе домой. На другой день утром Государь чувствовал сильное утомление и слабость. В десятом часу, в закрытой коляске, закутавшись в теплую шинель, он выехал из Мариуполя и прибыл в 8 часов вечера 5 ноября в Таганрог.

Болезнь Александра I прогрессировала, и 19 ноября 1925 года в 10 часов и 47 минут утра он скончался на руках императрицы и своих приближенных.

Императрица Елизавета Алексеевна, как известно, не надолго пережила своего супруга; она умерла 4 мая 1826 года на пути из Таганрога в Петербург на 45 году жизни.

В 1830 г. в Таганроге был установлен памятник Александру I работы скульптора Мартоса — первый монумент города и единственный памятник этому государю в Российской империи[33].

Несмотря на отсутствие промышленного производства и плохое водоснабжение город разрастался и богател. Развитию Таганрога способствовала и близость к сельскохозяйственным районам Украины и Новороссии и удобная транспортная артерия — река Дон. Город вел интенсивную торговлю пшеницей[34], льном, паюсной икрой, пенькой.

При таком состоянии внешней торговли Таганрога однако же повсюду раздавались жалобы на крайнее неблагоустройство <его> порта. ‹…› … если бы <появилась> возможность нагружать заграничные пароходы прямо с гавани, то Таганрог ‹…› привлек бы массу груза идущего другим и худшим путем за границу.

В Таганроге были открыты консульства 15 государств — Бельгии, Великобритании, Греции, Дании, Италии, Нидерландов, Норвегии, Португалии, Персии, Турции Швеции и других держав.

‹…› Антон Павлович Чехов родился в те времена, когда будущее города казалось обеспеченным: дожидался высочайшего одобрения проект строительства южной железной дороги[35]. Обозы, груженные пшеницей и мясом, тянулись в Таганрогский порт, поскольку до ближайшего крупного города, Харькова, было пятьсот верст по степному бездорожью [РЕЙФ. С. 30].

В 1860 г. в портовом городе Таганрог Таганрогского градоначальства Екатеринославской губернии насчитывалось 8 церквей, 1900 домов, 343 лавки и проживало более несколько десятков тысяч человек[36] разного происхождения и вероисповедания. Основную часть из них составляли русские, к коим будущий писатель принадлежал по крови и по рождению, но рядом, бок о бок, сплоченными общинами жили и другие «языцы». Старший брат Антона Павловича — Александр Чехов, оставил такое вот описание родного города:

Это был город, представлявший собою странную смесь патриархальности с европейской культурою и внешним лоском. Добрую половину его населения составляли иностранцы — греки, итальянцы, немцы и отчасти англичане. Греки преобладали. Расположенный на берегу Азовского моря и обладавший мало-мальски сносною, хотя и мелководною гаванью, построенной еще князем Воронцовым, город считался портовым и в те, не особенно требовательные времена оправдывал это название. Обширные южные степи тогда еще не были так распаханы и истощены, как теперь; ежегодно миллионы пудов зернового хлеба, преимущественно пшеницы, уходили за границу через один только таганрогский порт. Нынешних конкурентов его — портов ростовского, мариупольского, ейского и бердянского — тогда еще не было.

‹…›

Аристократию тогдашнего Таганрога изображали собою крупные торговцы хлебом и иностранными привозными товарами — греки: печальной памяти Вальяно, Скараманга, Кондоянаки, Мусури, Сфаелло и еще несколько иностранных фирм, явившихся Бог весть откуда и сумевших забрать в свои руки всю торговлю юга России. Все это были миллионеры и притом почти все более или менее темного происхождения, малограмотные и далеко не чистые на руку.

‹…›

Зато внешнего, мишурного лоска было много. В городском театре шла несколько лет подряд итальянская опера с первоклассными певцами, которых негоцианты выписывали из-за границы за свой собственный счет. Примадонн буквально засыпали цветами и золотом. Щегольские заграничные экипажи, породистые кони, роскошные дамские тысячные туалеты составляли явление обычное. Оркестр в городском саду, составленный из первоклассных музыкантов, исполнял симфонии. Местное кладбище пестрело дорогими мраморными памятниками, выписанными прямо из Италии от лучших скульпторов. В клубе велась крупная игра, и бывали случаи, когда за зелеными столами разыгрывались в какой-нибудь час десятки тысяч рублей. Задавались лукулловские обеды и ужины. Это считалось шиком и проявлением европейской культуры. В то же время Таганрог щеголял и патриархальностью. Улицы были немощеные. Весною и осенью на них стояла глубокая, невылазная грязь, а летом они покрывались почти сплошь буйно разраставшимся бурьяном, репейником и сорными травами. Освещение на двух главных улицах было более чем скудное, а на остальных его не было и в помине. Обыватели ходили по ночам с собственными ручными фонарями. По субботам по городу ходил с большим веником на плече, наподобие солдатского ружья, банщик и выкрикивал: «В баню! В баню! В торговую баню!» Арестанты, запряженные в телегу вместо лошадей, провозили на себе через весь город из склада в тюрьму мешки с мукой и крупой для своего пропитания. Они же всенародно и варварски уничтожали на базаре бродячих собак с помощью дубин и крюков. Лошади пожарной команды неустанно возили «воду и воеводу», а пожарные бочки рассыхались и разваливались от недостатка влаги. Иностранные негоцианты выставляли на вид свое богатство и роскошь, а прочее население с трудом перебивалось, как говорится, с хлеба на квас.

Такова была физиономия тогдашнего Таганрога.

Помимо крупных негоциантов и закабаленных ими полуголодных пролетариев, существовал еще класс обывателей. Это были так называемые «маклера», тоже большею частью иностранцы. Эти господа имели свои «конторы», скупали мелкими партиями привозимый из деревень чумаками на волах хлеб, ссыпали его в амбары и затем перепродавали Вальяно или другим тузам, составлявшим крупные партии уже для отправки за границу. У этих тузов также были свои конторы. В них совершались торговые сделки и велась обширная коммерческая переписка с иностранными европейскими фирмами. У Вальяно, который до конца дней своих не научился ни читать, ни писать и умер в буквальном смысле слова неграмотным, служил в конторе целый штат клерков, бухгалтеров и разных делопроизводителей. Штат этот получал довольно солидное содержание — и попасть клерком в контору к Вальяно или к Кондоянаки, к Скараманга или к кому-нибудь из этих финансовых дельцов значило составить себе карьеру [ЧАП][37].

Антон Чехов также не раз в своих письмах поминал Таганрог — и в желчно-саркастических, и в умильно-ностальгических выражениях:

Всей душой хотел я повидаться с вами, пожить в Таганроге, погулять по саду; мечтал об этом еще зимою, но беда в том, что когда я проезжал через Таганрог и с вокзала глядел на Михайловскую церковь (это было 6 августа, в день Преображения), то чувствовал себя не в своей тарелке и решительно не был в состоянии исполнить свое и твое желание, т. е. остаться в Таганроге. Целый месяц я ездил по Крыму и Закавказью и утомился страшно; мне опротивели и вагоны, и виды, и города, и я думал только о том, как бы скорее попасть мне домой, где меня с нетерпением ожидали семья и работа. Не дал же я вам знать о своем проезде, потому что боялся оторвать тебя от дела, а дядю от праздничного отдыха.

Пробираясь ‹…› через Новый базар, я мог убедиться, как грязен, пуст, ленив, безграмотен и скучен Таганрог. Нет ни одной грамотной вывески, и есть даже «Трактир Расия»; улицы пустынны; рожи драгилей довольны; франты в длинных пальто и картузах, Новостроенка в оливковых платьях, кавалери, баришни, облупившаяся штукатурка, всеобщая лень, уменье довольствоваться грошами и неопределенным будущим — все это тут воочию так противно, что мне Москва со своею грязью и сыпными тифами кажется симпатичной… Совсем Азия!

Такая кругом Азия, что я просто глазам не верю. 60 000 жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов — никаких… Куда ни явишься, всюду куличи, яйца, сантуринское, грудные ребята, но нигде ни газет, ни книг… Местоположение города прекрасное во всех отношениях, климат великолепный, плодов земных тьма, но жители инертны до чертиков… Все музыкальны, одарены фантазией и остроумием, нервны, чувствительны, но все это пропадает даром… Нет ни патриотов, ни дельцов, ни поэтов, ни даже приличных булочников.

‹…›

А ватер-клозеты здесь на дворе, у чёрта на куличках… Пока добежишь, так успеешь подвергнуться многим неприятным случайностям.

От среды до субботы шлялся в сад, в клуб, к барышням… Как ни скучна и ни томительна таганрогская жизнь, но она заметно втягивает; привыкнуть к ней не трудно. За все время пребывания в Т<аганро>ге я мог отдать справедливость только следующим предметам: замечательно вкусным базарным бубликам, сантуринскому, зернистой икре, прекрасным извозчикам и неподдельному радушию дяди. Остальное все плохо и незавидно. Баришни здесь, правда, недурны, но к ним нужно привыкнуть. Они резки в движениях, легкомысленны в отношениях к мужчинам, бегают от родителей с актерами, громко хохочут, влюбчивы, собак зовут свистом, пьют вино и проч. Есть между ними даже циники ‹…›.

Что отвратительно в Т<аганро>ге, так это вечно запираемые ставни. Впрочем, утром, когда открывается ставня и в комнату врывается масса света, на душе делается празднично.

На книгах должны быть автографы — это необходимо. (После своей смерти, т. е. лет через 70–80, я жертвую свою библиотеку Таганрогу, где родился и учился; с автографом книга, особливо в провинции, ценится в 100 раз дороже.).

Вот если захочется отдохнуть, то приеду в Таганрог, пожуирую с тобой. Воздух родины самый здоровый воздух. Жаль, что я небогатый человек и живу только на заработок, а то бы я непременно купил себе в Таганроге домишко поближе к морю, чтобы было где погреться в старости.

Был я в Таганроге — тоска смертная.

Для меня, как уроженца Таганрога, было бы лучше всего жить в Таганроге, ибо дым отечества нам сладок и приятен, но о Таганроге, его климате и проч. мне известно очень мало, почти ничего, и я боюсь, что таганрогская зима хуже московской.

Не люблю таганрогских вкусов, не выношу и, кажется, бежал бы от них за тридевять земель.

Ночью чистое мучение: потемки, ветер, трудно отворяемые скрипучие двери, блуждание по темному двору, подозрительная тишина, отсутствие газетной бумаги… Купил гуниади[38], но здешний гуниади — бессовестная подделка, с полынной горечью. Каждую ночь приходилось жалеть и бранить себя за добровольное принятие мук, за выезд из Москвы в страну поддельного гуниади, потемок и подзаборных ватеров.

Если бы в Таганроге была вода или если бы я не привык к водопроводу, то переехал бы на житье в Таганрог. Здесь в Ялте томительно скучно, от Москвы далеко, и трудно ходить пешком, так как, куда ни пойдешь, везде горы. Когда в Таганроге устроится водопровод, тогда я продам ялтинский дом и куплю себе какое-нибудь логовище на Большой или Греческой улице.

Я уверен, что, служа в Таганроге, я был бы покойнее, веселее, здоровее, но такова уж моя «планида», чтобы остаться навсегда в Москве… Тут мой дом и моя карьера… Служба у меня двоякая. Как врач, я в Таганроге охалатился бы и забыл свою науку, в Москве же врачу некогда ходить в клуб и играть в карты. Как пишущий я имею смысл только в столице[39].

Из-за противоречивых высказываний братьев Чеховых о родном городе в чеховедении:

Появилась нелепая и явно тенденциозная концепция, по которой не было, пожалуй, в старой России другого города, такого «захолустного» и «глухого», «провинциального» и «заштатного», «ленивого» и «скучного», «глупого» и «безграмотного», как «какой-то Таганрог»; такого «дворянского» и «буржуазного», «купеческого» и «чиновничьего», «мещанского» и «обывательского», «сонного» и «мертвого», как «какой-то Таганрог» [БОНД].

Поэтому представляется необходимым привести независимые от этих стереотипов отзывы о Таганроге. В октябре 1877 года, например, в Таганроге провел несколько дней тяжело больной беллетрист-демократ Василий Алексеевич Слепцов. Свои впечатления о городе он описывает так:

Сегодня утром я приехал в Таганрог. Дорогой чувствовал себя прекрасно, много ел, спал и лучшем виде прошлялся целый день по городу. Таганрог — это греческое царство. Немножко похож на Киев, только… здесь греки. Все греки: разносчики, попы, гимназисты, чиновники, мастеровые-греки. Даже вывески греческие. И я рад, что узнал еще одно иностранное слово, а именно: бани по-гречески: эмпорики трапеза. Контора — это трапеза. Они там в этой трапезе кушают своих должников. Мне понравилось. Еще понравилось, что город у самого моря и даже из моего окна его хорошо видно. Кроме того, все здесь есть: и дистиллированный спирт, и сливочное масло, и лимоны (в Пятигорске и лимонов нет), и госпожа Оленина, т. е. газеты, одним словом, все, без чего мне и жизнь не мила.

Я подозреваю даже, что есть кефальная икра. Почтовая бумага есть. Это верно, есть — непротекающая. Я на ней пишу это письмо. Даже знакомые есть. Во-первых, разумеется, актеры — двое уже есть в этой же гостинице, да един адвокат, да еще поврежденный в рассудке купец.

‹…› Погоду здесь я нашел прелестную, именно такую, как желал: ясная, теплая осень. Всяких фруктов и винограду множество… [БОНД].

С описаниями братьями Чеховыми своего родного города резко контрастируют и воспоминания другого коренного таганрожца, их младшего современника, поэта и джазового музыканта Валентина Парнаха:

Я родился в приморском белом городишке… Везде балконы и террасы. Сады полны чайных роз, сирени, гелиотропов. Стройные улицы, обсаженные белыми акациями и пирамидальными тополями, составляли сплошной сад. Летом весь город источал благоухание. Маленький порт, куда я часто ходил с отцом, казалось младенчески улыбался [ПАРНАХ. С. 22].

Спор о том, насколько счастливыми или несчастными были детско-юношеские годы Антона Чехова в этом «идиллическ<ом> город<ке>, которому смешанное население придавало тёплые нерусские краски» [ПАРНАХ. С. 16], начался сразу же после его кончины, когда достоянием общественности стали воспоминания его братьев и близких ему людей. Продолжается он и по сей день.

Детство живет по особому календарю. Оно невозможно без воспоминаний о рождественской елке, без надежды на будущее, без письма на деревню дедушке, которое обязательно должно дойти.

На фоне городской жизни и семейных проблем лавочник и гимназист Чехонь-Чехонте движется по своей траектории: ловит щеглов, тайком пробирается в театр, дает уроки, влюбляется, распродает вещи уехавшей семьи, что-то пытается писать и представлять.

‹…› Детство у Чехова все-таки было: море, степь, театр — то минимальное пространство свободы, которого лишена героиня самого безнадежного его рассказа, «Спать хочется».

И какой бы Азией ни казался позднее ему родной город, память о стипендии на обучение и просто память сердца он сохранил навсегда, и долг отработал сполна. Бесконечно пополняемая библиотека, переговоры со скульптором Антокольским о памятнике Петру, мечты о музее и картинной галерее, попечительские советы, помощь то сиротскому приюту, то тюрьме. Даже в письме-завещании он позаботился не только о родных, но также о народном образовании [СУХИХ. С. 6].

Среди нерусских одноверцев в Таганроге, как отмечалось выше, доминировали греки — потомки переселенцев, пришедших в Приазовье после русско-турецкой войны 1774 года. В ней греки сражались на стороне русских.

Это большею частью были смелые греческие патриоты, которых трехсотлетнее турецкое иго не приучило к рабству. ‹…› Большинство греков, перешедших на сторону русского флота при появлении его на водах Средиземного моря, вело разбойничью жизнь и называлось крестовыми братьями. Они действовали небольшими группами, при вступлении в которые клялись в верности друг другу и в непримиримой вражде к туркам ‹…›. Эти братства дружно помогали одно другому, когда опасность превышала силу одного из них. Действовали они иногда на суше, но больше на море, а потому и составили столь полезный элемент в русском флоте во время первой турецкой войны.

С одной стороны опасение репрессалий турецких и жажда спокойной жизни в стране христианской, с другой — сознание важности услуг и жертв, принесенных русскому делу, возбудили у греков желание переселиться в Россию и просить милостивого приема у Екатерины II, с чем они и обратились к Орлову, под предводительством которого дрались с турками. Граф Орлов в своем докладе о действиях русского флота в Средиземном море отозвался о греках как о героях и поддерживал их ходатайство.

Императрица прошение греков приняла благосклонно и, заинтересованная в заселении отвоеванного у турок Приазовья, повелела «повелеваем вам не только тех, кои в войске нашем служили со всем семейством их и всякого звания людей, которые объявят вам к тому свое желание, сколь великое число оных ни будет, на иждивении Нашем и Наших кораблях со всеми возможными на пути выгодами в отечество Наше отправить. А чтобы все оные соответственно Высочайшей Нашей воле, в российском порте приняты и в назначенное им место препровождаемы были, то имейте вы о числе их благовременно уведомить Нашего генерала Потемкина, которому на сей случай достаточно дано от Нас повеление. ‹…› объявить Высочайшим Нашим именем, что правосудие и природная Наша к общему добру склонность, приемлет их под праведный Свой покров, чиня всем оным в отечестве Нашем прочное и полезнейшее со всем семейством их пристанище, и что человеколюбивое Наше сердце не престанет никогда о благосостоянии и пользе единоверного общества сего пещися»[40].

В том же императорском рескрипте греческим поселенцам даны были значительные привилегии, в том числе и как иноязычным единоверцам — право иметь свой монастырь, церковь и школу, где литургия и преподавание велись на греческом языке.

К началу XIX века греки составляли треть населения города. Здесь были открыты греческие церкви, школы, действовало одно из старейших представительных учреждений юга России — Греческий магистрат, созданный в 1781 году. Грекам город обязан и своим своеобразным архитектурным обликом. Большинство особняков на главных улицах города были выстроены для греческих торговых семей. Путешественники, посещавшие Таганрог в середине XIX века, отмечали, что по красоте построек Таганрог был первым городом в Екатеринославской губернии.

‹…› в 1869 году в Таганроге среди купцов было 481 грека, 242 еврея, 30 немцев. Если русское купечество в основном контролировало внутригородскую и ярмарочную торговлю[41], то греки держали в своих руках экспортно-импортные сделки со странами Европы и Азии. Филиалы их компаний находились в крупнейших портах мира [ЦЫМБАЛ. С. 15].

В 1866 г. в отчете Министру внутренних дел Таганрогский градоначальник контр-адмирал И. А. Шестаков писал: «Таганрог остался иностранным городом. ‹…› Греки вовсе не сливаются с русскими, не исключая и тех, которые щедротами монархов приросли к русской почве». Количество греческих купцов в городе вдвое превосходило число русских, семьи Ралли, Муссури, Скараманга, Родоканаки, Бенардаки и др. держали в руках всю крупную международную торговлю [MEOTIS].

Греки занимали видные должности в городской управе, активно занимались благоустройством города и благотворительностью, играли заметную роль в культурной жизни Таганрога.

Иные из них, некогда разбойничавшие в Средиземном море, стали финансовыми воротилами; другие наживались, обжуливая русских землевладельцев и подкупая таможенников. Деньги тратили они щедро, что сказалось и на развитии искусств. Греки собирали оркестры, открывали клубы, школы, церкви, выписывали из Франции поваров, чтобы задавать Лукулловы пиры, а из Италии — скульпторов, которые сооружали им на кладбищах роскошные надгробия. Затем примеру греков последовали русские и итальянские купцы, как, впрочем, и множество других иноземных торговцев [РЕЙФ. С. 30].

С 1863 года в Таганрог была приглашена итальянская опера, которая привела таганрогских театралов в неописанный восторг я была главной побудительной причиной для постройки нового театра. ‹…› Богатые греки, как Варваци, выдавали от себя субсидии опере, посылали на свой счет толковых людей в Италию набирать труппу. Таганрогская публика, довольно равнодушная к другим искусствам, оказалась большой любительницей музыки. ‹…› Не следует думать, что только высший класс увлекался оперою; увлекались решительно все. Уличные и народные песни были забыты: извощики, стивидоры[42], горничные, прачки — все пели Лукрецию Борджию, Лучию, Трубадура, Роберта Дьявола, Бал Маскарад, Риголетто, Севильскаго цирюльника и пр. Самые разнообразные элементы: гимназисты, чиновники, приказчики, негоцианты сходились на одном общем поприще — увлечении оперой [ФИЛЕВ].

Интересное описание таганрогских греков приводит свидетель того времени лекарь Пантелеймон Работин:

Почти все поселившиеся в Таганроге греки в большей или меньшей степени занимаются заграничной торговлей. Захватив все в Азовском бассейне, живя и обогащаясь за счет местного населения, они мало заботятся о нуждах города. Большей частью их отличает трудолюбие и бережливость, они всегда поглощены коммерческой деятельностью, ставя на первое место обогащение. От природы одарены изворотливостью ума, хитростью и проницательностью. В обращении с подчиненными горды, надменны и грубы, но перед богатым влиятельным лицом почтительны и мягки. По натуре греки скрытны, недоверчивы, льстивы и коварны. Большая часть браков преследует материальные выгоды и завершается заочно.

У греков нет обыкновения запросто принимать гостей, и русское хлебосольство и радушие не привилось в их среде. Занятые коммерческими делами, дома они появляются только к обеду, вечера же проводят в клубах и своих кофейнях, ведя там бесконечные деловые разговоры или играя в карты. В семейной жизни наблюдается мужской деспотизм. При отсутствии хозяина дома женщины не смеют принимать гостей и из боязни, что кто-либо из знакомых зайдет «на огонек», закрывают оконные ставни и двери. Правда, им дозволено изредка посещать публичные собрание, летние гуляния в городском саду, а зимой по Большой улице, однако, далеко от мужчин. Такой образ жизни самого богатого, самого влиятельного городского сословия отражается на всей городской жизни. Когда мужья на работе, а женщины сидят дома взаперти, улицы города кажутся безлюдными и скучными.

По большей части греки смуглы, черты лица несколько продолговаты, правильны и красивы. Телосложение стройное, но не рослое и несильное. Красота и свежесть женщин скоро проходящая. Под влиянием замкнутого образа жизни они скоро перезревают, лица вянут, тело грубеет и к старости становится отвратительно-безобразным, не оставляя и следа прежнего благообразия [Гаврюшкин].

При крещении Антона в русском православном соборе его крестной матерью была восприемниками были греки. В дальнейшем, судя по фамилиям адресатов переписки, греки не входили в число знакомых Чехова, с которыми он поддерживал разного рода отношения. Исключение составляет доктор медицины Павел Федорович Иорданов, о котором речь пойдет ниже.

Несомненно, Антон Чехов, как и вся его семья, постоянно пересекались с согражданами греческого происхождения, имели соучеников, хороших знакомых и даже дальнего родственника из этой среды. Об этом, в частности, свидетельствуют письма старшего брата писателя Александра Павловича Чехова [ПАПЧ]. Более того, когда:

Павел Егорович перешел в греческий монастырь, который, желая расширить приход, начал вести службы на русском языке, ‹…› <он> взял в хор троих старших сыновей. Позже Александр вспоминал: «Доктор, лечивший у нас в семье, восставал против такого раннего насилования моей детской груди и голосовых средств». Пение в церковном хоре превратилось в пытку, растянувшуюся на долгие годы. Особенно тяжко было в Пасху, когда мальчиков из теплых постелей выгоняли чуть свет к заутрене. Потом они выстаивали по две-три нескончаемые службы, а накануне долго репетировали в лавке, то и дело получая от хормейстера оплеухи. ‹…› прихожане умилялись, глядя, как Александр, Коля и Антон, коленопреклоненные на стылом каменном полу, поют трехчасовой тропарь «Разбойника благоразумного». Но мальчикам было не до благолепия. Антон вспоминал, что они чувствовали себя «маленькими каторжниками» и, стоя на коленях, беспокоились о том, как бы публика не увидела их дырявые подошвы [РЕЙФ. С. 34, 35].

При всем этом, однако, впав в нужду, никакой финансовой поддержки от богатых таганрогских греков Павел Егорович Чехов не получил[43], да и Антону не к ним за вспоможением обращаться советовал, а к своему бывшему хозяину, купцу 1-й гильдии Ивану Кобылину. Со всеми «языцами», проживавшими в Таганроге, Антон Чехов сызмальства общался в повседневном быту. С детских лет прислуживая в лавке отца, он научился доброжелательной обходительности в отношениях с посторонними людьми, столь свойственной профессиональным торговцам, высококультурным интеллигентам и аристократам. Впрочем, последние две категории представителей тогдашнего социума навряд ли заглядывали в лавку купца 2-й гильдии Павла Чехова. И хотя Антон легко располагал к себе всех, с кем сталкивала его жизнь, в дома именитых таганрогских богатеев, в абсолютном большинстве своем людей нерусского происхождения, он никогда по жизни вхож не был.

В контексте этого утверждения исключением является дружба Антона с одноклассником Андреем Дросси, выходцем из богатой греческой семьи, о коем речь будет идти впереди. Других греков среди лиц, с которыми он бы поддерживал близкие дружеские отношения, в его жизни не было и какого-либо интереса к жизни греческой диаспоры он, будучи писателем, не выказывал. Причиной здесь может быть тот факт, что греческие элиты в своем большинстве, несмотря на симпатию к ним как единоверцам русского правительства, крепко держались за свою этническую идентичность. Неизменно крепка была их духовная связь и с недавно вновь обретшей независимость исторической родиной — Элладой. Поэтому в общероссийском культурно-политическом процессе греки, в отличие от, например, евреев, не имевших национального очага, активного участия не принимали и в истории Российской империи ничем особенно не прославились[44].

В 1860-м году население Таганрога было 21 279 человек: 13 568 муж чин и 7711 женщин. Большинство жителей, около 14,5 тысяч человек, принадлежали к мещанскому сословию. Остальное население было довольно пёстрым по социальному составу: 570 дворян, 59 священнослужителей, 705 купцов, 707 — ремесленников, 3016 крестьян, 278 бывших дворовых людей, 97 вольных матросов, 540 солдат, солдатских вдов и матерей, 607 иностранных подданных. ‹…› Кроме русских и украинцев в Таганроге проживали: 3 тысячи греков, 100 — немцев, 40 — французов, 15 — англичан, 200 — итальянцев, 363 — еврея, 30 — армян, 3 — татарина и один араб. Основная масса населения исповедовала православную веру. Кроме того, 412 человек были католиками, 363 — иудеями, 72 — протестантами, 31 — армяно-григорианского вероисповедания, 3 — мусульманского. Жители города посещали 14 храмов, среди которых были Успенский собор, девять православных русских церквей, две греческих церкви, в которых служба велась на греческом языке, католический костёл и синагога [ЦЫМБАЛ. С. 29].

Поскольку Таганрог до 1887 г. входил в «черту оседлости», численность еврейского населения в нем росла особенно быстро. К концу 1880-х годов соотношение проживающих в городе людей из числа мещанского сословия по национальному признаку было <следующим>: русских числилось — 30 636, греков — 2769 <~ 9 %>, евреев — 2031 <~ 6,3 %>[45], немцев — 576 <~ 1,8 %>, армян — 181 <~ 0,6 %>, поляков — 109 <~ 0,3 %>, и др. национальностей в небольших количествах [ВОЛОШ].

В Таганроге имелась синагога, при которой действовали еврейские молитвенная школа «Талмуд Тора», погребальное братство, общество заботы о призрении бедных. В экономической области евреи ко второй половине XIX в. значительно потеснили греков. Финансовыми королями города являлись представители семьи Поляковых — братья Яков, Самуил и Лазарь. Особенно знаменит был, конечно, старший, Яков Соломонович, увековеченный Толстым в «Анне Карениной» под именем железнодорожного чиновника Болгаринова. Он основал в Таганроге вместе с братом Самуилом два крупнейших в юго-западной части России банка — Азово-Донской коммерческий и Донской земельный:

…орлами финансовых предприятий в Таганроге были Азовско-Донской Коммерческий с 1871 года и Донской-Земельный с 1872 банки; как тот, так и другой возникли при ближайшем участии и руководстве Я. С. Полякова. Конечно, Донской земельный банк особенного значения в торговле иметь не мог, если не считать, что коммерческие люди в трудные минуты прибегали к займу под залог своих имений на лучших условиях, чем у частных лиц; но Азовский банк, это типичный акционерный банк с самыми разнообразными операциями; смелый, но и деятельный в своих предприятиях. Первое время его существования, в противоположность тому, как это обыкновенно бывает, он действовал вяло и скромно, но после того, как во главе его стал А. Б. Нент цель и приглашен был для развития его операций, в особенности, иностранных, Чаманский, перешедший потом в Париж в отделение петербургского для внешней торговли банка, банк стал сразу на высоту современных требований финансового учреждения. Дело его быстро стало развиваться. С каждым годом стали открываться все новые и новые его отделения и агентуры и не только в ближайших пунктах — Ростов, Екатеринодар, Керчь, Владикавказ, Мелитополь и проч., но и в таких, как Харьков, Екатеринослав и Варшава [ИСТТг].

Яков Поляков также создал каботажный флот на Азовском море и владел очень влиятельной в российском деловом мире «Банкирской конторой Якова Полякова» в Таганроге. Ко всему прочему он еще являлся консулом Персии и вице-консулом Дании.

В феврале 1866 года на самом высоком уровне было решено считать Курско-Азовскую железную дорогу самой важной и принято <решение о постройке> веток дороги к Таганрогу и к Ростову-на-Дону. 1 марта 1868 года концессия на строительство Курско-Харьковско-Азовской железной дороги была отдана подрядчику С. С. Полякову, его брат Яков Соломонович строит ж/д ветку к Таганрогу и возводит на границе города здание вокзала, ставшее одним из красивейших на юге Российской империи [ЦЫМБАЛ. С. 28].

За свою уникальную по масштабам филантропическую деятельность Яков Соломонович Поляков был избран почетным гражданином Таганрога. Имел чин тайного советника (sic!); был возведен в потомственное дворянство. Так как ни одно из дворянских собраний России не соглашалось включить его, как иудея, в число своих членов, он за крупную взятку был приписан к дворянам Области Войска Донского. Столь же высокого общественного статуса в Российской империи добился и его младший брат Лазарь.

В Таганроге проживало также несколько богатых армянских семей, занимавшихся торговлей и обслуживанием населения: братья Адабашевы, братья Багдасаровы, Тащиев, Хаспеков, Серебряков.

Помимо российских купцов и финансистов в Таганроге процветали и иностранные предприниматели, главным образом итальянцы.

По данным 1860 г. в Таганроге проживали 200 итальянцев, главным образом богатые торговцы и предприниматели. ‹…› Среди крупнейших экспортеров хлеба в середине 19-го в. века были неаполитанец Дросси и венецианец Милистиано. В начале 20-го века в Таганроге среди известнейших торговых домов был Дом «Братья Сифонео», принадлежавший итальянцам. ‹…› итальянцу Мошетти принадлежала большая макаронная фабрика, на которой в 1913 году было изготовлено макаронных изделий на 100 тыс. руб. ‹…› 1898 году в руках иностранцев находилось 81 торгово-промышленное заведение, в том числе 18 хлебоэкспортных и комиссионных контор[ИСТСвИ].

Нельзя не отметить, что, несмотря на жесткую конкуренцию и недовольство русского купечества засильем инородного и иностранного капитала, общественных конфликтов на национальной почве в городе не отмечалось. В годы Первой русской революции усилиями все того же Павла Иорданова, состоявшего в должности городского головы, в городе не было допущено еврейских погромов.

Павел Егорович Чехов мечтал, чтобы его дети пошли по торговой линии.

Главным образом по настоянию жены, Павел Егорович хотел дать детям самое широкое образование, но, как человек своего века, не решался, на чем именно остановиться: сливки общества в тогдашнем Таганроге составляли богатые греки, которые сорили деньгами и корчили из себя аристократов, — и у отца составилось твердое убеждение, что детей надо пустить именно по греческой линии и дать им возможность закончить образование даже в Афинском университете. В Таганроге была греческая школа с легендарным преподаванием, и, по наущению местных греков, отец отдал туда учиться трех своих старших сыновей — Александра, Николая и Антона; но преподавание в этой школе даже для нашего отца, слепо верившего грекам, оказалось настолько анекдотическим, что пришлось взять оттуда детей и перевести их в местную классическую гимназию [ВОСПМПЧ].

Греческие купцы втолковывали <Павлу Егоровичу>, что путь к благоденствию лежит через греческие торговые компании, где место маклера может давать до 1800 рублей в год. Однако занятие это требовало владения греческим. ‹…› Греческий язык преподавали в приходской школе церкви Святых Константина и Елены ‹…›, и это заведение славилось палочной дисциплиной [РЕЙФ. С. 36–37].

Братья Чеховы год провели в стенах этого заведения, но греческим языком дальше алфавита не овладели. Отец забрал их из училища и отдал в гимназию, куда они были зачислены в августе 1868 года. Таганрогская мужская классическая гимназия была старейшим учебным заведением на юге России и давала солидное по тем временам образование и воспитание. Окончившие восемь классов гимназии молодые люди освобождались от воинской повинности и при этом могли без экзаменов поступать в любой российский университет или поехать учиться за границу. О Таганрогской гимназии подробно рассказывается в сборнике [ИКиСОП] — статьи Цымбал А. А. Формирование культурного, социального, исторического пространства Таганрога и Алферьева А. Г. Таганрогские впечатления: гимназия, учителя, соученики:

Таганрогская мужская гимназия — была детищем александровских реформ. Указ о её создании был подписан императором в 1806 го ду. В гимназии обучались не только дети местных дворян и купцов, но и отпрыски знаменитых казачьих родов, малороссийского дворянства, приезжавшие из Новочеркасска, Екатеринослава, Ростова. В гимназии были созданы первая метеостанция, физическая лаборатория, историко-географический музей и старейшая в городе библиотека. Её выпускники внесли значительный вклад в развитие русской культуры. Среди них: поэт Н. Щербина; писатель, издатель первого литературного альманаха на украинском языке А. Корсун; историк права и создатель первой книги по Российской геральдике А. Лакиер; композитор С. Майкапар; известный инженер-мостостроитель Н. Белелюбский; художник-передвижник К. Савицкий.

‹…› На нужды образования выделялись средства из городского бюджета, которые увеличивались год от года. Значительные суммы поступали из благотворительных обществ и частных пожертвований. В Таганроге при всех учебных заведениях были созданы общества вспомоществования бедным ученикам, выплачивавшие пособия учащимся из неимущих слоёв, помогавшие им с одеждой, обувью, учебниками. Некоторые члены общества содержали пансионеров из числа приезжих, оплачивая их учёбу в гимназиях и училищах и выдавая средства на проживание. Особой формой помощи были городские благотворительные капиталы и стипендии. Они выделялись из городских средств, личных пожертвований и средств, собранных по подписке. Во второй половине XIX века было учреждено более 20 стипендий. Благодаря им, получил <в частности университетское> образование А. П. Чехов. [ЦЫМБАЛ. С. 48, 49].

В Таганрогской мужской классической гимназии Антон Чехов провел одиннадцать лет — четвертую часть своей жизни. ‹…› в этом престижном заведении обучались все братья Чеховы. Отец определял их туда одного за другим — по мере подрастания. Итоги обучения различались: Александр окончил курс с аттестатом и серебряной медалью, Антон с аттестатом, Николай и Иван «вышли» из гимназии, а Михаил вообще только начал учиться. Воспоминания об ученических годах остались у всех братьев, но проявлялись они, в основном, в переписке и литературном творчестве. Подробные мемуары под названием «Таганрогская гимназия 1866–1876 годов» написал только Александр Павлович [АЛФЕР (I). С. 108].

В современном чеховедении существует также мнение, что:

Таганрогская гимназия, <будучи> своеобразным Царскосельским лицеем на Азовском побережье, станет <при всем том> прообразом душной учительской среды, в которой будут томиться чеховские персонажи; в ней для Чехова сошлись и рай и ад. Ученичество Антона пришлось на годы ее расцвета: достаточно просмотреть списки преподавателей и учеников, чтобы оценить эту кузницу талантов. Школа не менее жестко повлияла на Антона, чем семья, но она же помогла ему освободиться от родительского гнета. ‹…› В 1867 году министр образования граф Д. Толстой, посетив гимназию, вознамерился превратить ее в образцовое классическое учебное заведение: сомнительные дисциплины сменились обязательными латынью и древнегреческим, а русская литература, вызывавшая брожение умов, была вправлена в жесткие рамки. Неблагонадежным учителям отказывали в месте. Учеников из деревни, снимающих жилье у таганрожцев, стали расселять под строгим присмотром школьного начальства. Министр считал, что школе, как и церкви, надлежит воспринять насаждаемый им жандармский дух. В результате многие преподаватели превратились в надсмотрщиков, а занятия — в зубрежку, и вместе с тем для здравомыслящих учителей и талантливых учеников толстовские реформы в чем-то оказались благотворными. Двери гимназии были открыты для евреев, купцов, мещан, детей церковнослужителей и зарождающейся интеллигенции. Выпускники становились врачами, адвокатами, актерами и писателями ‹…›. В российской гимназии в те времена со школьниками обращались благородно: если кого и наказывали, то отправляли в «карцер» — чисто выбеленную комнатку, обычно располагавшуюся под лестницей. Телесные наказания были запрещены: учитель, поднявший на ученика руку, увольнялся. Антону, после изощренных издевательств <в греческой школе> и тумаков в родительском доме, приготовительный класс показался раем. Как выяснилось, иных из его одноклассников не трогали пальцем даже дома. Молчаливое неприятие любого насилия над личностью, ставшее стержнем чеховской натуры, берет свое начало именно в школьном классе.

‹…› На исходе третьего десятка Антон делился с братом Александром: «Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать. Вспомни те ужас и отвращение, какие мы чувствовали во время оно, когда отец за обедом поднимал бунт из-за пересоленного супа или ругал мать дурой». У Александра таганрогское детство тоже отпечаталось в памяти как «сплошное татарское иго без просвета». Эта же тема проходит и в воспоминаниях журналиста Н. Ежова: «Выпоров детей, Павел Егорович шел в церковь, а наказанным велел садиться за псалтырь и читать столько-то страниц. Сам Чехов, уже будучи увенчанным Пушкинской премией, говорил одному литератору: „Знаете, меня в детстве отец так порол, что я до сих пор не могу забыть этого!“ И голос писателя дрожал, так остры были его воспоминания»

<Но и в гимназии> греческий язык тоже совсем не давался Антону Чехову, в то время как старшие братья в прекрасно успевали в нем он иной раз не дотягивал до тройки — оценки, позволяющей перейти в следующий класс [РЕЙФ. С. 38–42].

Сохранились воспоминания об Антоне Чехове его гимназических товарищей:

Антон Павлович решительно ничем не выделялся в нашей гимназической среде. Учился он со средним успехом, казался скромным, сосредоточенным, застенчивым, не любил шумных игр. Некоторые из нас усиленно занимались гимнастикой, другие увлекались игрой в лапту, требовавшей силы и ловкости… Такого рода упражнения Антона Павловича не привлекали. Зато в тихом кругу товарищей он любил побеседовать и давал изредка картинки, полные юмора. Помню его передачу о том, как старенький батюшка — неважный оратор, — исполняя предписание владыки, произнес в церкви проповедь «о падении добрых нравов в населении». Антон Павлович был прекрасный имитатор, и мы от души хохотали, слушая дребезжащий старческий тенорок батюшки, своеобразные обороты речи и оригинальные выводы.

Л. Волкенштейн. Сами себя воспитали.

Кончили мы таганрогскую гимназию в 1879 году. Учился Чехов неважно и из двадцати трех учеников выпускного класса занимал одиннадцатое место. За сочинения по русскому языку дальше тройки не шел, но всегда отличался в латыни и законе божьем, получая за них пятерки. Знал массу славянских текстов, и в товарищеских беседах увлекал нас рассказами, пересыпанными славянскими изречениями, из которых многие я впоследствии встречал в некоторых из его первых литературных произведений. Несмотря на свои средние успехи, Антон Павлович пользовался особым вниманием нашего учителя русского языка Мальцева и директора гимназии, общего любимца Рейтлингера. Товарищи, все без исключения, любили Чехова, хотя ни с кем из нас он особенно не сближался. Со всеми он был искренен, добр, прост и сердечен, но ни кто из нас исключительной дружбой его похвалиться не мог. Несмотря на общее к себе расположение, Чехов все-таки производил впечатление человека, ушедшего в себя. Никого он не чуждался, не избегал, но от товарищеских пирушек уклонялся и в свойственных школьному возрасту шалостях не участвовал. Всем была известна его исключительная склонность к чтению беллетристических произведений, которому он отдавал все свои досуги. О домашней жизни Чехова мы почти ничего не знали. Все почему-то считали его принадлежащим к духовному званию. Это, вероятно, благодаря его слабости к славянским текстам, которые он часто декламировал в гимназии, и знанию многих изречений из священной истории.

М. Д. Кукушкин. Из воспоминаний об А. П. Чехове — здесь и выше [СУХИХ. С. 7].

Одноклассник Антона Чехова М. А. Рабинович вспоминал, что тот написал в четвертом классе «едкое четверостишие» на инспектора А. Ф. Дьяконова для рукописного журнала, который издавался одним старшеклассником [ЧПССиП. Т. 18. С. 7].

В старших классах в нем обнаружилась определенная черта характера — острым метким словом охарактеризовать того или иного педагога или товарища. Иногда он подавал идею для какой-нибудь остроумной затеи, но сам всегда был в стороне. Его идею или острое словечко подхватывали товарищи, и это становилось источником веселья и смеха [АЛФЕР (I). С. 149].

В выпускном классе Чехова из 23-х молодых людей этнических русских было всего лишь несколько человек, основной костяк гимназистов состоял из евреев, в числе других инородцев были два грека и один, немец:

Одновременно с Чеховым в 8-м классе учились: Аарон Виктеш маер, Моисей Волкенштейн, Исаак Волкенштейн, Евгений Воскресенский, Василий Зембулатов, Лев Зиберов, Мануэль Зельманов, Михаил Камышанский, Марк Кладас, Марк Красса, Шлема Крамарев, Михаил Кукушкин, Карл Лоренц, Давид Островский, Александр Сабсович, Исаак Сабсович, Дмитрий Савельев, Исаак Срулев, Авраам Чертков, Исаак Шамкович, Леон Эйнгорн, Иван Яковенко. «Приазовская речь», 1910, 15 янв., № 40 [АЛФЕР (I).С. 157].

Можно полагать, что и в младших классах «русские»[46], будучи самой многочисленной частью жителей Таганрога, при этом составляли «национальное меньшинство» в общей массе гимназистов. Такого рода диспропорция, несомненно, была связана как исключительно высокой тягой еврейской молодежи к образованию[47], так и с низким уровнем грамотности, которым отличалось русское население в Российской империи. Например, в южнорусских губерниях численность грамотного населения официально регистрировалась на уровне менее 25 % (sic!) [РУБАКИН]. Из-за неграмотности русские в массе отличались и сравнительно низким уровнем мотивации, направленной на свой социальный рост. В этом отношении супруги Евгения и Павел Чеховы с их упорным стремлением дать образование всем своим детям резко выделяются из своего сословного окружения. Все Чеховы получили достойное образование. Старший сын Александр окончил естественное отделение физико-математического факультета Московского университета, рано ушедший из жизни Николай учился в МУЖВЗ, Михаил окончил юридическое отделение Московского университета. Иван и Мария Чеховы (последняя закончила московские Высшие женские курсы проф. В. И. Герье) прославились на стезе российского народного образовании. За свою педагогическую деятельность И. П. Чехов получил грамоту на звание потомственного почётного гражданина, что приравнивало его к детям личных дворян и священнослужителей, к лицам с учёными степенями и купцам 1-й гильдии, награждённых орденами. М. П. Чехова, работая учительницей в женской гимназии, в 1903 г. получила золотую медаль на Станиславской ленте за «Усердие по образованию».

В начальных классах гимназист Антон Чехов приятельствовал со всеми, но крепко дружил лишь с Анреем Дросси и Исааком Срулевым. Исаак происходил из бедной еврейской семьи, память о которой не сохранилась. Да и о нем самом мало что известно.

В отличие от него Андрей Дросси, был сыном богатого таганрогского грека-комиссионера, из старинного, но сильно обрусевшего рода.

Глава семьи Дросси, Дмитрий Андреевич (1828–1897) оплачивал свидетельство купца 2-ой гильдии. П. П. Филевский вспоминал: «Старинный таганрогский комиссионер ‹…› Небольшого роста горячий грек, пользовавшийся славой честного коммерсанта». Около 1856 го да он женился на дочери харьковского купца Ольге Михайловне Калита (1837–1898), «крупной красивой даме». В семье было пятеро детей: Иван, Андрей, Мария, Александр, Варвара. Андрей ‹…› родился 20 января 1861 года. Его, как и остальных, крестили в Греческой церкви. Большая семья размещалась в двухэтажном особняке под № 24 на Николаевской улице (ныне ул. Фрунзе, № 22), выстроенном в 1850-х годах. Вместе с семьей проживали гувернантка и слуги: дворецкий, повар, кухарка, горничная, конюх.

Несмотря на значительные домашние расходы Д. А. Дросси постоянно участвовал в различных благотворительных акциях [АЛФЕР (I). С. 153].

В 1869 году Андрей поступил в Таганрогскую гимназию. В своих воспоминаниях он писал:

С Антоном мы были погодки и шли вместе до четвертого класса, где я остался на повторительный курс, но в пятом классе мы встретились снова, так как Антона постигла та же участь. ‹…› Я близко сошелся с Антоном ‹…› на почве весьма распространенного тогда в Таганроге спорта, а именно — ловле, чижей, щеглов и прочих пернатых. ‹…› Сколько долгих часов я проводил осенью с Антоном ‹…› на большом пустыре за их двором, притаившись за рогожною. ‹…› С годами увлечение ловлей щеглят ‹…› прошло, и, мы начали увлекаться литературой и театром. ‹…› Все наши сбережения и карманные деньги мы несли на галерку театра [ДРОССИ.Ан. С. 108].

Родная сестра Андрея — Мария Дмитреевна Дросси-Стейгер, за которой в ухаживал гимназист Антон Чехов, также оставила о нем воспоминания, в которых в частности писала:

У Дросси жил гимназист Исаак Борисович Срулев (еврей). Антоша дружил с ним и любил его. Вместе давали урок у шлагбаума, получая три рубля в месяц. Впоследствии Срулев уехал в Харьков в университет, где и умер еще студентом (он был болезненный мальчик). ‹…› А. П. рисовал много карикатур, писал надписи к ним, часто в форме четверостиший. Его карикатуры были очень метки, так что каждый сразу узнавал себя в них. ‹…› Братья Чехова у нас не бывали. Чехов отца не любил. Никогда не называл его папой, всегда — отец. ‹…› Однажды я пошла вместе с Антошей в лавку Павла Егоровича. У него были тетради по 5 и 3 копейки. Я заплатила 3 копейки, а взяла тетрадь за 5 копеек. Павел Егорович с бранью догнал меня на улице и отобрал тетрадку [ДРОССИ-С. С. 540–541].

В гостях у Андрея часто собирались гимназисты и гимназистки — он обладал определенной харизмой. П. П. Филевский писал: «Андрей, красивый мальчик, веселый, благовоспитанный, с красивыми манерами, хорошим голосом, способный, но ленивый ‹…› Пользовался всеобщей любовью за свой веселый нрав и общительность». Андрей писал стихи, играл на скрипке.

Став постарше, Андрей и Антон часто посещали вместе театр. «Все наши сбережения и карманные деньги мы несли на галерку театра», — вспоминал А. Д. Дросси.

‹…› В то время в Таганроге была мода на любительские спектакли. Взрослым подражали гимназисты, у которых были свои «труппы». Однажды подобная идея захватила Андрея и Антона. ‹…› Организатором спектаклей был Андрей. Душой их — Антон, который предпочитал роли неудачников и меланхоликов.

‹…› Летом 1874 года было поставлено 6 спектаклей. Андрей Дмитриевич вспоминал: «Нельзя себе представить того гомерического хохота, который раздавался в публике при каждом появлении старостихи. ‹…› играл он мастерски, а загримирован был идеально».

Любительские спектакли нашли впоследствии свое отражение в рассказах А. П. Чехова: «Страдальцы» (1886), «Лишние люди» (1886), «Рассказ без конца» (1886).

Спектакли в доме Дросси прекратились после отъезда Андрея. Он не закончил гимназию, выбрав военную стезю, вероятно под влиянием ещё одного друга и соученика, Владимира Сиротина.

‹…› Андрей поступил в Елизаветградское кавалерийское юнкерское Училище [АЛФЕР (I). С. 154–156], — по окончанию которого служил в кавалерии. В чине ротмистра во второй половине 1880-х он вышел в отставку, в 1901 г. вернулся в Таганрог, где работал преподавателем гимнастики в местном Коммерческом училище, затем вновь поступил на действующую службу, участвовал в Русско-японской и 1-й Мировой войнах, дослужился до чина полковника и умер от рака горла в 1918 г.

Товарищ Ч<ехова> по гимназии М. Ф. Волкенштейн вспоминал, что в старших классах возникло несколько кружков, и «Чехов был в кружке, прозванном „земские врачи“. Ближайшими его друзьями были: Савельев, Зембулатов, Кукушкин, Зиберов и Краса. Все они, по окончании гимназии, поступили на медицинский факультет». «Иллюстрированная Россия», Париж, 1934, № 28, 7 июля [ЛЕТ_ЖиТЧ. С. 51–58]. Всего из выпускного класса врачами стали 7 человек: А. Чехов, Зембулатов, Красса, Сабсовичи (два брата), Савельев и Шамкович. ‹…› 8 августа 1879 года Антон Чехов прибыл в Москву поступать в университет. По словам младшего брата М. П. Чехова: «Приехал он ‹…› не с пустыми руками, зная стесненное положение нашей семьи и привез с собой еще двух нахлебников[48], своих товарищей по гимназии — В. И. Зембулатова и Д. Т. Савельева». Г. И. Россолимо, товарищ Чехова по Московскому университету, рассказывал: «Представление о Чехове-студенте у меня составилось частью из ‹…› личных встреч ‹…›, частью же из того, что о нем сообщал словоохотливый и прямодушный, наш милый товарищ Вася Зембулатов, которого Чехов звал по гимназическому обычаю „Макаром“, и другой товарищ по Таганрогу Савельев. Оба товарища А. П. относились к нему, как к самому лучшему другу детства, их соединяла не только гимназическая скамья, но и донское происхождение и весь, хотя и неглубокий, но обычно интимный круг интересов гимназических одноклассников. Толстенький, маленький, с ротиком сердечком, маленькими усиками и жидкой эспаньолкой, с подпрыгивающим животиком во время добродушного смеха, степняк-хуторянин Вася Зембулатов и поджарый, высокий, добрый, благородный, по-детски мечтательно удивленный молчаливый казак Савельев как-то дополняли друг друга» [АЛФЕР (I). С. 157].

Выйдя из университета, Зембулатов и Савельев блестящей карьеры не сделали — начали и закончили свои дни скромными земскими врачами[49].

Последняя встреча <Чехова с Зембулатовым> состоялась в 1903 году 14 августа. Чехов сообщал Савельеву: «На днях в Ялте был у меня Макар, который стал немилосердно толст. ‹…› и я поседел, похудел… одним словом, обращаемся все мало-помалу в маститых» [АЛФЕР (I). С. 162].

И Зембулатов и Савельев оба скончались в молодых годах.

16 февраля 1909 года, «Таганрогский Вестник» поместил некролог: «На днях скончался ‹…› от сыпного тифа земский врач таганрогского округа, Дмитрий Тимофеевич Савельев, заразившись этой болезнью при подаче помощи своим больным. ‹…› Как и подобает таким бескорыстным труженикам, Д. Т. умер совершенным бедняком, оставившим без обеспечения семью» [АЛФЕР (I). С. 160–161].

Годом раньше в Серпухове ушел из жизни Василий Иванович Зембулатов. Следует упомянуть еще одного соученика Антона Чехова по Таганрогской гимназии — Петра Сергеенко [АЛФЕР]. Они учились в одно время, но в разных классах, поэтому между собой почти не общались. Сергеенко вышел на русскую литературную сцену одновременно с А. Чеховым, выступая в периодической печати со стихами и фельетонами. Впоследствии он заявлял себя как прозаик и биограф Л. Н. Толстого, с которым сблизился в 1892 г. Его книга «Как живёт и работает граф Лев Николаевич Толстой» (1898) пользовалась большим успехом и была переведена на многие иностранные языки. Знакомство Чехова и Сергеенко возобновилось в 1884 г. в Москве. Между молодыми литераторами установились приятельские отношения, завязалась переписка, в 1884–1900 гг. земляки встречались и гостили друг у друга. П. А. Сергеенко — автор первой рецензии на книгу Чехова «Сказки Мельпомены» (1884). Сергеенко был посредником при продаже А. П. Чеховым своего собрания сочинений издателю А. Ф. Марксу.

Теплые чувства к друзьям своей юности и молодости Чехов сохранял до конца своих дней[50].

Антон Павлович не терял из виду и других одноклассников-коллег. Марк Федорович Красса (1860–1913) после окончания Киевского университета служил тюремным врачом в г. Ростове-на-Дону. «Марк Крассо — врач в Ростове» (А. П. Чехов — И. И. Островскому, 11 февраля 1903 г.). 21 ноября 1896 году двоюродный брат Г. М. Чехов сообщал писателю: «Зашел к твоему товарищу по гимназии, если ты помнишь Марка Федоровича Красса, который теперь живет в Анапе и лечит больных летом, а зимою кажется некого лечить, жителей совсем мало ‹…› Красса просил меня кланяться тебе, и он высказал свое удовольствие, что приш<лось> ему совершенно случайно в этом захолустье встретить земляка и узнать хорошенько о тебе».

29 ноября А. П. Чехов ответил: «Марку Федоровичу поклонись и передай ему, что я его очень, очень помню» [АЛФЕР (I). С. 164].

Отметим, что, судя по переписке и воспоминаниям современников, со всеми своими соучениками по гимназии Чехов впоследствии по жизни встречался лишь эпизодически. Однако из памяти их он отнюдь не вычеркивал: интересовался житьем бытьем былых товарищей, с некоторыми из них очень активно переписывался, а с П. Ф. Иордановым и М. Ф. Волкенштейном имел активные деловые контакты[51]. Начинавший было учиться на врача, но ставший в итоге опереточным певцом товарищ Чехова по таганрогской гимназии М. Д. Кукушкин вспоминал впоследствии: «По окончании курса мы все разбрелись в разные стороны, но А. П. не переставал хранить к нам товарищеские отношения. Много лет спустя я встретил его в Москве таким же хорошим и скромным, как и в гимназии, а не особенно давно, попав случайно в Ростов, он разыскивал здесь нас, своих школьных товарищей». Кукушкин, скорее всего, имеет ввиду приезд Чехова на родину в 1896 году. Писатель погостил в Таганроге всего два дня, 22–23 августа. И 23-го же выехал в Ростов-на-Дону. В «Дневниковых записях. 1896» Чехов отметил: «В Ростове ужинал с товарищем по гимназии Львом Волкенштейном, адвокатом, уже имеющим собственный дом и дачу в Кисловодске».

Кроме Л. Ф. Волкенштейна (ок. 1860–1935) и А. Л. Черникова среди одноклассников Чехова были ещё юристы. Брат первого, Михаил Филиппович (1861–1934) служил присяжным поверенным. 22 сентября 1895 года А. П. Чехов передавал в письме к М. Ф. Волкенштейну привет его брату Льву. В конце сентября 1898 года Ал. П. Чехов сообщал из Петербурга: «Существует у нас фирма „Издатель“, членом которой состоит твой товарищ по гимназии ‹…› М. Ф. Волкенштейн. Фирма сия издает „Сын Отечества“, а в последнее время стала отбивать хлеб у Суворина, открыв на Невском книжный магазин ‹…› На днях представитель этой фирмы обратился ко мне с вопросом, не уступишь ли ты им для издания на мягкой бумаге для брошюр несколько твоих неизданных рассказов?»

Мари Харлампиевич Кладас служил присяжным стряпчим при Таганрогском Коммерческом суде.

Соломон (Шлема) Крамарев после окончания Харьковского университета стал присяжным поверенным в Гродно. Сохранилось два письма, ещё студенческих времен, Крамарева к Чехову и Чехова к Крамареву. 8 мая 1881 г. Антон Чехов писал: «Мудрейший, а следовательно, и ехиднейший Соломон! ‹…› Жив, здоров, учусь и поучаю. Силюсь перейти в III курс. ‹…› Тебя воображаю не иначе как с бородой. Желал бы и видеть. ‹…› Приезжай учиться и поучать в Москву: таганрожцам счастливится в Москве: и по учению, мерзавцы, идут хорошо и от неблагонамеренных людей далеко стоят. Преобладающая оценка у санкт-таганрожцев пятерка».

‹…› Среди вышеперечисленных <одноклассников Чехова> почти никто не пошел по стопам родителей. Дети купцов становились врачами, юристами, военными. Они «выламывались» из купеческой среды, которая казалась им отсталой и живущей по устаревшим традициям.

‹…› Купеческий сын Елизар Гиршевич Эйнгорн, окончив Харьковский университет, стал таганрогским врачом. Некоторое время он являлся врачом мужской гимназии (1877) ‹…›, <но затем > стал оперным певцом, под псевдонимом «Аркадий Яковлевич Чернов». Иногда он приезжал в родной город, и «Таганрогский Вестник» помещал подобные объявления: «Во вторник, 28 февраля в городском театре концерт Артистов С.-Петербурга. Оперы А. Я. Чернова (баритон) и г-жи Пильц (контральто)» (№ 21, 26 февраля 1896 г.)

Таганрогский журналист А. Г. Торопов вспоминал о начале творческого пути артиста: «Серию концертов открыл вчера г-н Чернов, баритон С.-Петербургской Императорской сцены. Для нас г-н Чернов представляет двойной интерес, так как он ‹…› наш земляк и на наших глазах прошли чуть ли не первые сценические попытки этого артиста. Теперь г-н Чернов — звезда, если не первой, то во всяком случае очень крупной величины ‹…› А у меня в памяти другое время — когда г-н Чернов на второй или третий сезон сценической деятельности подвизался и на нашей сцене ‹…› Мы помним его лакеем в „Зимнем вечере с итальянцами“, Парисом ‹…› Г-н Чернов решил сделаться певцом и поехал учиться в Италию. ‹…› Петербург широко открыл гостеприимные двери молодому артисту».

‹…› Пожалуй, единственным человеком в чеховском классе, продолжившим отцовское дело, был Александр (Аарон) Викторович Виктешмайер (ок. 1860–1911). Сын купца, он тоже стал купцом, владел паровой мельницей. Был избран старостой синагоги.

С некоторыми известными одноклассниками писатель учился совсем недолго. Например, с П. Ф. Иордановым (1857–1920). Антон остался в третьем классе на второй год, и Павел окончил гимназию раньше — <В 1877 г. с золотой медалью>. Завершив обучение в Харьковском университете, он в 1884 году стал таганрогским санитарным врачом. Это был патриот своего города, энтузиаст и единомышленник А. П. Чехова. В бытность членом Городской Управы и заведующим городской библиотекой (с 1895 г.) он очень многое сделал для пополнения библиотеки, создания музея и памятника Петру I <в Таганроге в ознаменование 200-летия города>[52]. В 1917 году его избрали членом Государственного Совета. А умер <он> во время исполнения своего врачебного долга — заразился, работая в тифозных бараках.

Братья Сабсовичи впоследствии стали врачами, практиковали в родном городе и состояли с 1890-х годов в Таганрогском Обществе врачей. Секретарем этого общества являлся ещё один одноклассник, <сидевший с Чеховым в выпускном, восьмом классе гимназии за одной партой>, Исаак Яковлевич Шамкович, выпускник Петербургской Медико-Хирургической Академии, по окончанию которой в 1887 г. он вернулся в Таганрог. ‹…› 22 августа 1901 году Г. М. Чехов в письме к двоюродному брату упоминает: «Твой товарищ по гимназии, Шамкович, имеет практику побольше любого профессора, сумел зарекомендовать себя великим медиком».

‹…› Писатель С. Званцев, сын И. Я. Шамковича, вспоминал: «В доме царило волнение, связанное с приездом в Таганрог Чехова. ‹…› когда раздался звонок и открывать вышел сам отец, ‹…› в дверях показался высокий ‹…› и худой человек, в черном пальто и черной шляпе, несмотря на лето. Отец сказал дрогнувшим голосом: „Здравствуй, Антон!“ ‹…› А в кабинете ‹…› уже сидел консилиум: доктор Шимановский и доктор Лицын. ‹…› Консилиум собрался, чтобы решить, можно ли Чехову остаться в Таганроге, на чем Антон Павлович стал снова настаивать: время от времени писатель возвращался к этой мысли, ‹…› под конец речь стала уже идти не только об уютном уголке, но и о климатически здоровом месте. Но годится ли для этого Таганрог, приморский южный город? Консилиум решил: нет, не годится. Восточные ветра, зимние холода… ‹…› Помню, отец грустно сказал моей матери: — Я удивляюсь, как может дышать человек такими легкими…» [АЛФЕР(I). С. 154, 165–166 и 171].

Среди таганрогских гимназистов, учившихся вместе с А. П. Чеховым, был знаменитый впоследствии российский ученый, общественный деятель и литератор Владимир Германович Тан-Богораз:

Я вырос в Таганроге и учился в таганрогской гимназии почти одновременно с Антоном Павловичем Чеховым. Он был старше меня одним классом, но я и теперь помню его гимназистом. Он был «основник», а я «параллельник». (То есть один учился в классе «А», другой — в классе «Б».) Он выглядел букой и все ходил по коридору мимо нашего класса, а мы прятались за дверью и дразнили его чехонью [ТАН (III). С. 46].

Отношения между Чеховым и Тан-Богоразом не отличались какой-либо дружественностью, их связывала лишь общая память о таганрогском детстве и годах ученичества в гимназии. Однако воспоминания Тана — к сожалению, не слишком подробные, высвечивают очень интересные факты, касающиеся становления личности Антона Чехова.

Натан Менделевич Богораз родился в 15 (27) апреля 1865 г. в городе Овруч Волынской губернии. Отец его был сыном раввина, мать — дочерью купца. В семье росло восемь детей. «Способности у отца были прекрасные, чудесная память. Библию и свои талмудические книги он знал наизусть ‹…› У него была определенная склонность к литературе, и он довольно много писал по-древнееврейски, по-новоеврейски и даже кое-что напечатал» [ТАН (I)]. В поисках заработка отец перебрался в Таганрог. Торговал пшеницей и углем, служил у М. Вальяно. Затем к нему присоединилась семья.

‹…› О своем пребывании в гимназии В. Г. Богораз написал в очерке «На родине Чехова». <В нем> описаны не только учителя и уроки, но и времяпрепровождение подростков в часы, свободные от занятий. Богораз подробно рассказывает о ловле щеглов на пустыре за домом Чеховых, упоминает о драках с «уездниками». «Мы, гимназисты, ходили биться на кулачках стена на стену с… учениками уездного училища… Однажды во время „маевки“, в день первого мая, как нам досталось на орехи. Мы бежали от самых „Дубков“ до городского сада» [ТАН (II). С. 3].

‹…› Гимназист Натан Богораз, как и Антон Чехов, занимался репетиторством ‹…›. Сестра Натана, «Паша, по-русски Прасковья, а по-еврейски, собственно, Перль — жемчужина», которая была старше на пять лет, училась в женской гимназии.

‹…› В 1876 г. Прасковья окончил<в> гимназию, ‹…› уехала в Петербург на высшие женские курсы. Через год вернулась «добела раскалённая землевольческим огнём». «Было это в 1878 г. — феерическое время. Сановников уже убивали, а царя Александра II собирались взорвать. ‹…› У нас… уже был гимназический кружок. Он читал литературу легальную и нелегальную. Легальные книжки мы попросту украли из фундаментальной библиотеки гимназии, в том числе и всё запрещенное — Писарева, Чернышевского „Что делать?“» [ТАН (I)]. В 1880 г., завершив гимназический курс, Натан уехал с сестрой в Петербург. Он поступил в университет на естественное отделение физико-математического факультета. На следующий год перешел на экономическое отделение юридического факультета. Денег из дома не присылали. Натан зарабатывал на жизнь переводами для журнала «Отечественные записки».

‹…› Перейдя на второй курс, Богораз «успел увязнуть в политике». «Были мы, правда, народники, но Маркса изучили назубок» [ТАН (I)].

Натан посещал различные студенческие кружки, слушал речи А. Желябова. с Желябовым, Перовской и другими участниками готовящегося покушения на Александра II была хорошо знакома его сестра. Осенью 1882 г., за участие в студенческих волнениях Богораз был выслан в Таганрог. Здесь он организовал народовольческий кружок, занимался революционной пропагандой. Читал курс политэкономии рабочим металлического завода и готовил с ними забастовку. В 1885 г. «мне случилось принять православие — для целей революционных. ‹…› Был я Натан Менделевич Богораз, стал Владимир Германович Богораз, — Германович по крестному отцу, как тогда полагалось. ‹…› Говорить о моем православии или христианстве, разумеется, смешно. Но с ранней юности я себя считал не только евреем, но также и русским. Не только …российским гражданином, но именно русским» [ТАН (I)]. Богораз принял участие в работе <таганрогской> подпольной типографии, печатавшей газету «Народная воля». ‹…› Таганрогская типография была разгромлена полицией, её участники взяты под арест. Богораза арестовали 9 декабря 1886 г. Он был заключен в Петропавловскую крепость. Сестры Прасковьи в это время уже не было в живых. Вместе с мужем, народовольцем Шебалиным, она основала подпольную типографию в Санкт-Петербурге, затем в Киеве. В 1884 г. киевским военным судом была приговорена к ссылке на поселение. В том же году, находясь с младенцем в Бутырской тюрьме, умерла от грудной горячки.

‹…› в 1889 г. <Тан-Богораз> был сослан в Колымский округ Якутской области на 10 лет. Он знал о судьбе своих таганрогских товарищей. «Сигида умер в „централе“, — в каторжной тюрьме, насколько помню, в Курске, а Надежда попала на Карийскую каторгу, и… трагически погибла» [ТАН (I)].

Прибыв на место ссылки, В. Богораз стал изучать образ жизни, обычаи и культурные традиции местных жителей.

«Свою этнографическую карьеру он начал фольклорными записями среди русского населения на р. Колыма ‹…› в период 1890–1896 гг. … В. Г. Богораз записывал русские народные песни, былины, сказки, загадки, пословицы и скороговорки». ‹…› Когда организовывалась на средства И. М. Сибирякова Якутская экспедиция 1894–1896 гг., В. Г. Богораз был привлечен в 1895 г. в качестве этнографа. Ему поручили этнографическое исследование русских и чукчей на Колыме. В 1896 г. он отправил в Москву былины, три из которых были опубликованы в «Этнографическом обозрении» (№ 2/3, 1896). В последующие годы были напечатаны и остальные русские фольклорные записи.

В 1897 г. В. Г. Богораз проводил на Чукотке перепись местного населения. ‹…› Академией наук было опубликовано 180 чукотских сказок, записанных Богоразом. В 1898 г., по ходатайству Академии наук, В. Г. Богораза освободили из ссылки. Вскоре он стал научным сотрудником музея антропологии и этнографии.

В 1899 г. читатели журнала «Мир Божий», в том числе и Чехов, могли познакомиться со статьей «Русские на реке Колыме». Она была помещена в разделе «Научная хроника. Этнография». ‹…› В статье переданы ключевые моменты из доклада этнографа: об архаичности языка, в котором встречаются древнерусские слова; о взаимодействии русских и туземных традиций ‹…›. И что во всем округе нет почти никакой медицинской помощи — несмотря на различные заболевания, связанные с трудными условиями жизни. ‹…› Если данный номер журнала побывал в руках Чехова, статья могла привлечь его внимание. Ведь где бы он не находился — в Мелихове или на Сахалине, — его как врача заботило питание населения, оснащение больниц.

Занимаясь научными исследованиями, Богораз ещё в 1896 г. дебютировал как литератор. В журнале «Русское богатство» был опубликован рассказ-очерк из жизни чукчей «Кривоногий». Затем последовали другие рассказы, стихи. ‹…› 11 июня 1899 г. А. П. Чехов сообщал А. Л. Вишневскому, <ведущему артисту МХТ> соученику по таганрогской гимназии[53]: «Сегодня я видел Богораза, таганрогского; он живет в Петербурге, занимается стихотворством. Как много великих людей, однако, вышло из Таганрога».

В. Г. Богораз писал: «Мы встретились …в 1899 г., в Петербурге и вместе вспоминали Таганрог и нашего инспектора гимназии Александра Фёдоровича Дьяконова по прозвищу „Сороконожка“ и „Серое пальто“, который отчасти послужил прообразом „человека в футляре“».

Первой книгой прозы, вышедшей отдельным изданием, стали «Чукотские рассказы». Сборник содержит семь рассказов: «На каменном мысу», «Кривоногий», «На мертвом стойбище», «Праздник», «На реке Россомашьей», «У Григорьихи», «Русский Чукча». Автор затрагивал те же вопросы, что и в научных сообщениях, но в художественной форме.

В декабре 1899 г. А. П. Чехов писал из Ялты редактору «Журнала для всех» В. С. Миролюбову: «Скажите Тану, чтобы он выслал мне свою книжку. Я о ней слышу и читаю много хорошего, а купить негде, да и совестно покупать книгу земляка». «Чукотские рассказы» были отправлены автором Чехову. ‹…› На странице с предисловием Тана — дарственная надпись: «Антону Чехову на память о таганрогских огнях от автора».

В 1899 г. В. Г. Богораз по приглашению американских ученых уехал в США, откуда отправился в экспедицию на Дальний Восток. Экспедиция была организована американским Музеем естественной истории «для установления круготихоокеанских связей между Азией и Америкой» [ТАН (I)].

Ученый собирал этнографический материал у чукчей, коряков, ительменов. До 1904 г. работал в Музее естественной истории куратором этнографической коллекции. На английском языке готовил к печати монографию «Чукчи», которая получила всемирное признание. В России продолжали выходить из печати его произведения.

Неизвестно, читал ли А. П. Чехов <его> произведения. В личной библиотеке их нет. Но ведь упоминал он в переписке о стихах Тана. Возможно, и эти издания приносил ему кто-то из знакомых. Между тем Владимир Германович побывал в Берлине, Париже, Лондоне, затем снова уехал в Америку. Он писал: «Когда я вернулся в Россию поздней осенью 1904 г., Чехова уже не было на свете». Приехав в Таганрог, Богораз разыскал соучеников по гимназии, вспоминал с ними о детстве и о Чехове. В том числе и о каменном доме П. Е. Чехова «на углу Елизаветинской улицы (также Конторской)», который купил «обыватель Селиванов». «Недавно он был продан еврейскому благотворительному обществу за 5000 рублей ‹…› Я посетил этот чеховский дом в один унылый осенний вечер. ‹…› Везде узкие кровати, старые люди с седыми бородами, но комнаты остались без всяких изменений. Тот же странный полуподвальный вход и рядом деревянное крылечко без перил, похожее на приставную лестницу, те же неожиданные окна под самым потолком. Соседний дом <М. Е. Чехова> … по-прежнему принадлежит его вдове и сыну Владимиру Митрофановичу, двоюродному брату Антона Павловича Чехова. В этой семье сохраняется культ имени Чехова. Здесь можно услышать много интересных рассказов о тех суровых расправах, которые тогда отцы чинили над детьми. В самые опасные моменты молодой Чехов спасался в соседний гостеприимный домик, ибо здесь господствовали другие нравы. У Владимира Митрофановича на стенах висят портреты Чехова разных эпох» [АЛФЕР(II). С. 56–58].

В отличие от многих своих современников Антон Чехов революционными идеями пропитан не был. Ни он, ни его братья не имели никакого касательства к упомянутому Тан-Богоразом гимназическому кружку, в противном случае в их личной переписке и воспоминаниях что-нибудь да проскользнуло бы на счет такого неординарного случая. Что касается Надежды Малаксиано, то, по-видимому, А. П. Чехову было известно о гибели супругов Сигида[54], возможно, он слышал и о ссылке Н. Богораза [АЛФЕР(II). С. 50–56].

В конце 1870-х гг. в России прошёл десяток показательных политических процессов над революционерами-народовольцами с приговорами по 10–15 лет каторги за печатную и устную пропаганду, было вынесено 16 смертных приговоров (1879) уже только за «принадлежность к преступному сообществу» (об этом судили по обнаруженным в доме прокламациям, доказанным фактам передачи денег в революционную казну и пр.). В этой связи отсутствие в переписке братьев Чеховых с их таганрогской родней и знакомыми в 1880-е гг., которая носила регулярный характер, упоминаний о деле Малаксиано-Сигида, скорее всего, связано с нежеланием корреспондентов, людей чуждых революционным настроениям и осторожных, касаться опасных политических тем. Лишь только в воспоминаниях о брате Антоне, увидевших свет в 1929 г., Михаил Чехов пишет:

Рядом с нашим домом, бок о бок, жила греческая обрусевшая семья Малоксиано. Она состояла из отца с матерью, двух девочек и мальчика Афони. С Афоней я дружил, а с девочками играла моя сестра Маша. Одна из этих девочек впоследствии сделалась видной революционеркой, была судима и затем сослана в каторжные работы. Там за нанесенное ей оскорбление она, как говорил мне брат Антон, ударила надзирателя по физиономии, за что подверглась телесному наказанию и вскоре затем умерла [ЧМП. С. 11].

Судя по письмам, в гимназические годы Антон Чехов пристрастился к чтению.

В 1876 году для Антона открылось новое окно в мир — Таганрогская публичная библиотека. Школьные власти с неохотой позволяли учащимся пользоваться ею: куда надежней была школьная библиотека со специально подобранными книгами, которая отсекала доступ к «либеральным» или «подстрекательским» изданиям вроде сатирических еженедельников или серьезных ежемесячных журналов — излюбленного чтения русской интеллигенции. ‹…› Антон стал посещать библиотеку, начиная с 1877 года; иногда ему приходилось забирать двухрублевый залог, чтобы купить еды. Московские и петербургские сатирические еженедельники будоражили умы таганрогской молодежи. Рассчитанные на новые интеллигентские круги обеих столиц — на независимых в суждениях студентов и разночинцев, эти издания не щадили известных общественных лиц и высмеивали устоявшиеся взгляды [РЕЙНФ. С. 74].

По абонементным карточкам Чехова — читателя Таганрогской библиотеки — мы узнаем, что он читал произведения русских, западноевропейских классиков (Тургенева, Гончарова, Сервантеса), изучал работы русских критиков 40–60-х годов.

Помимо художественной литературы юный гимназист читает книги по астрономии, просит брата прислать ему университетские лекции по химии, выписывает «политическую, ученую и литературную» газету «Сын отечества», где печатались обзоры выходивших «толстых» журналов («Отечественных записок», «Русской старины», «Вестника Европы», «Русского вестника») и постоянно освещались актуальные научные и литературно-общественные новости. Особо следует отметить, что молодой Чехов был «ревностнейшим читателем» своего будущего первого издателя и наставника на литературном пути, очень популярного в 80-е годы XIX в. писателя-юмориста Николая Лейкина [КАТАЕВ В. (III)].

Журналы того времени весьма поощряли участие читателей — присланные ими фельетоны, карикатуры и полемические статьи публиковались с выплатой гонорара. Антон начал пересылать сочиненные им смешные истории <жившему в Москве старшему брату> Александру — на редактуру и для публикации через его университетских знакомых [РЕЙНФ. С. 74].

Рассказывая о биографии Антона Чехова, подчеркнем как особенно важную деталь, что:

Один из решающих периодов своей жизни — последние гимназические годы в Таганроге — Чехов провёл в одиночестве, вдали от постепенно перебравшейся в Москву семьи. И при своём появлении в университетском, а позже — литераторском, кругу, откуда исходят первые обстоятельные воспоминания о нем «сторонних» наблюдателей, он предстал перед своими новыми знакомыми, да и отчасти перед домашними, уже во многом определившимся человеком — с огромной выдержкой, необычайной силой воли и целомудренной скрытностью, «неуловимостью» [ТУРКОВ][55].

Таганрогский период жизни, охватывающий детство, отрочество и юность Антона Чехова, несомненно, оказал определяющее влияние на формирование как психофизического типа его личности, так и мировоззрения. И хотя общественно-политические взгляды Чехова во времени эволюционировали — от умеренно-консервативных до умеренно-либеральных, в основе их лежало все тоже «таганрогское» мировидение, в котором сложным образом переплетались самые противоположные качества личности: вера и неверие, бытовой прагматизм с доброхотством, жажда общения с людьми и замкнутость на себе, доброжелательность и скептицизм, демократические идеалы с русским национализмом.

В личных отношениях Чехов был мягкий, добрый, терпимый, быть может слишком терпимый человек ‹…›. Красивый, изящный, ‹…› тихий, немного застенчивый, с негромким смешком, с медлительными движениями, с мягким, ‹…› немножко скептическим, насмешливым отношением к жизни и людям [ЕЛПАТ].

Александр Павлович Чехов писал, что:

Антон Павлович только издали видел счастливых детей, но сам никогда не переживал счастливого, беззаботного и жизнерадостного детства, о котором было бы приятно вспомнить, пересматривая прошлое. Семейный уклад сложился для покойного писателя так неудачно, что он не имел возможности ни побегать, ни порезвиться, ни пошалить. На это не хватало времени, потому что все свое свободное время он должен был проводить в лавке. ‹…› — Нечего баклуши бить на дворе; ступай лучше в лавку да смотри там хорошенько; приучайся к торговле! — слышал постоянно Антон Павлович от отца — В лавке по крайней мере отцу помогаешь…

‹…› — Уроки выучишь в лавке… Ступай да смотри там хорошенько… Скорее!.. Не копайся!..

Антоша с ожесточением бросает перо, захлопывает Кюнера, напяливает на себя с горькими слезами ватное гимназическое пальто и кожаные рваные калоши и идет вслед за отцом в лавку. Лавка помещается тут же, в этом же доме. В ней — невесело, а главное — ужасно холодно. У мальчиков-лавочников Андрюшки и Гаврюшки — синие руки и красные носы. Они поминутно постукивают ногою об ногу, и ежатся, и сутуловато жмутся от мороза.

‹…›

…Антону Павловичу приходилось с грустью и со слезами отказываться от всего того, что свойственно и даже настоятельно необходимо детскому возрасту, и проводить время в лавке, которая была ему ненавистна. В ней он, с грехом пополам, учил и недоучивал уроки, в ней переживал зимние морозы и коченел и в ней же тоскливо, как узник в четырех стенах, должен был проводить золотые дни гимназических каникул. ‹…› Лавка эта, с ее мелочною торговлей и уродливой, односторонней жизнью, отняла у него многое.

Сидя у конторки за прилавком, получая с покупателей деньги и давая сдачу, Антоша видит постоянно одни и те же, давно знакомые и давно уже надоевшие, лица с одними и теми же речами. Это — мелкие хлебные маклера-завсегдатаи, свившие себе гнездо в лавке Павла Егоровича. Лавка служит для них клубом, в котором они за рюмкою водки праздно убивают время. А зимою дела у них нет никакого: привоза зернового хлеба из деревень нет, им покупать и перепродавать нечего. Купля и перепродажа идут у них только летом и осенью. ‹…› У каждого из них есть квартира и семья, но они предпочитают проводить время в лавке Павла Егоровича и от времени до времени выпивать в круговую по стаканчику водки, благо хозяин верит им в долг и почти всегда составляет им компанию. Говорят они обо всем, но большею частью пробавляются выдохшимися и не всегда приличными анекдотами и при этом всегда прибавляют:

— А ты, Антоша, не слушай. Тебе рано еще…

Павел Егорович — отец Антоши — торговал бакалейным товаром. На его большой черной вывеске были выведены сусальным золотом слова: «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары». Вывеска эта висела на фронтоне, над входом в лавку. Немного ниже помещалась другая: «На выносъ и распивочно». Эта последняя обозначала собою существование погреба с сантуринскими винами и с неизбежною водкой. ‹…› Оба торговые заведения — и бакалейная лавка, и винный погреб — были тесно связаны между собою и составляли одно целое, и в обоих Антоша торговал, отвешивая и отмеривая и даже обвешивая и обмеривая, насколько ему позволяли его детские силы и смекалка. Потом уже, когда он подрос и вошел в разум, мелкое плутовство стало ему противным и он начал с ним энергичную борьбу, но, будучи мальчиком-подростком, и он подчинялся бессознательно общему ходу торговли, и на нем лежала печать мелкого торгаша со всеми его недостатками.

‹…› Лавка Павла Егоровича была в одно и то же время и бакалейной лавкой, и аптекой без разрешения начальства, и местом распивочной торговли, и складом всяческих товаров — до афонских и иерусалимских будто бы святынь включительно, — и клубом для праздных завсегдатаев. И весь этот содом, весь этот хаос ютился на очень небольшом пространстве обыкновенного лавочного помещения с полками по стенам, с страшно грязным полом, с обитым рваною клеенкою прилавком и с небольшими окнами, защищенными с улицы решетками, как в тюрьме.

В лавке, несмотря на постоянно открытые двери на улицу, стоял смешанный запах с преобладающим букетом деревянного масла, казанского мыла, керосина и селедок, а иногда и сивухи. И в этой атмосфере хранился чай — продукт, как известно, очень чуткий и восприимчивый к посторонним запахам. Были ли покупатели Павла Егоровича людьми нетребовательными и не особенно разборчивыми, или же чай, лежа целыми месяцами рядом с табаком и мылом, удачно сохранял свой аромат — сказать трудно. Но покупатели не жаловались. Бывали, правда, случаи, что сахар отдавал керосином, кофе — селедкою, а рис — сальною свечкою, но это объяснялось нечистотою рук Андрюшки и Гаврюшки, которые тут же и получали возмездие в форме подзатыльников или оплеух — и нарочно в присутствии публики, чтобы покупатель видел, что с виновных взыскивается неукоснительно и строго [ЧАП (II). С. 2].

Иную точку зрения заявляет Иван Бунин — младший по возрасту друг Антона Чехова, на всю жизнь сохранивший самые теплые и светлые воспоминания о его личности. Все тяготы детства, юности и молодости Чехова — ночное пение в церковном хоре, «хозяйское око» в лавке, с гимназических лет зарабатывание себе и семье на хлеб и т. д., Бунин напрямую связывает с его редким знанием людей и мельчайших подробностей русской жизни, проявившимися уже в раннем творчестве.

Если бы не было церковного хора, спевок, то и не было бы рассказов ни «Святой ночью», ни «Студента», ‹…› ни «Архиерея», не было бы, может быть, и «Убийства» без такого его тонкого знания церковных служб и простых верующих душ. Сидение же в лавке дало ему раннее знание людей, сделало его взрослей, так как лавка его отца была клубом таганрогских обывателей, окрестных мужиков и афонских монахов [БУНИН. С. 170–171].

Известно, что интерес к ономастике, особенно к необычным фамилиям:

Существовал у Чехова в течение всей жизни. ‹…› Еще современники Чехова находили, что в его рассказах используются фамилии, имена и отчества его земляков. В чеховедении давно известно о таганрогском происхождении фамилий некоторых чеховских персонажей: Зиберов («Репетитор»), Вронди («Ворона»), Кобылин и Жеребцов («Лошадиная фамилия»), Зембулатов («Капитанский мундир»), Иловайские («На пути», «Жалобная книга»), Шабельские («Пустой случай», «Иванов»). Александр Федорович из рассказа «И то, и се» давно отождествлен с инспектором таганрогской гимназии Александром Федоровичем Дьяконовым.

‹…› след, оставленный в творчестве Чехова его таганрогским детством и юностью, далеко не исчерпывается этими примерами. ‹…› В первое московское десятилетие Чехова концентрация таганрогских, ростовских, новочеркасских фамилий в его творчестве довольно велика. По способам использования из можно условно отнести к трем группам:

1) Чехов вводил в ткань своего рассказа совершенно реального человека с реальными фамилией или именем и отчеством, с узнаваемой землякам манерой поведения;

2) комбинировал свой персонаж из двух или нескольких реальных лиц, соединяя имя одного из них и какие-либо черты других;

3) называл запомнившейся таганрогской фамилией персонаж, совершенно не похожий на реального носителя фамилии [ИКиСОПю. С. 177–179].

При всем этом нельзя не отметить, что фамилии многочисленных друзей и знакомых Чехова из числа таганрогских евреев в его прозе нигде не упоминаются. Еврейских персонажей в произведениях Чехова, как ни у кого другого, много, а вот их фамилии встречаются сравнительно редко, самая из них известная — Ротштейн в рассказе «Тина». В эпистолярии же Чехова еврейские фамилии корреспондентов занимают второе место после русских.

Поскольку Таганрог был многонациональным городом, помимо русских покупателей и посетителей, перечисленных выше Буниным, в лавку приходило и много инородцев[56], в том числе евреев. В те годы:

В русских мещанских семьях евреи становились объектом если и не ненависти, то издевательств или, в лучшем случае, постоянных насмешек. Презрение к еврею — к «жиду» — было непременным элементом воспитания подрастающего поколения русских горожан, и в том числе, естественно, Антона и его братьев [ЯКОВЛЕВ Л. Гл. 1. С. 8].

Вот характерный эпизод из воспоминаний Александра Чехова, единственный в своем роде во всей достаточно обширной мемуарной чехониане:

Является первый покупатель — еврейский мальчик лет шести. — Дайте на две копейки чаю и на три копейки сахару, — говорит он с акцентом и выкладывает на прилавок пятак. Антоша достает из ящика уже развешенный в маленькие пакетики товар и подает. Но Гаврюшка не прочь позабавиться над маленьким покупателем и загораживает дорогу к дверям.

— Хочешь, я тебя свиным салом накормлю? — говорит он. Еврейчик пугается, собирается заплакать и взывает к отсутствующей матери: — Маме!..

— Лучше отрежем ему ухо! — добавляет проснувшийся Андрюшка…

Напуганный еврейчик стремглав выбегает из лавки, и можно быть уверенным, что он за следующей покупкой пойдет уже в другую лавку [ЧАП (II). С. 4].

Ниже следует колоритный рассказ о сортировке спитого чая, покупаемого у нищего еврея:

И в самом деле это не чай, а дрянь и даже нечто похуже дряни. Еврей Хайм собирает спитой чай по трактирам и гостиницам и не брезгает даже и тем, который половые выбрасывают из чайников на пол, когда метут. Хайм как-то искусно подсушивает, поджаривает и подкрашивает эту гадость и продает в бакалейные лавки, где с этим товаром поступают <следующим образом: очищают от сора и смешивают с сортовым чаем>.

Пока дети отделяют сор от чаинок, Павел Егорович сидит за конторкою с карандашом в руке и вычисляет. Потом, когда работа детей кончается, он отвешивает купленный у Хайма продукт, прибавляет в него, по весу же, небольшое количество настоящего, хорошего чая, тщательно смешивает все это и получает товар, который поступает в продажу по 1 руб. 20 коп. за фунт. Продавая его, Павел Егорович замечает покупателю:

— Очень хороший и недорогой чай… Советую приобрести для прислуги…

Действительно, этот чай давал удивительно крепкий настой, но зато вкус отзывался мастерскою Хайма. Антоша не раз задавал матери вопрос: можно ли продавать такой чай? — и всякий раз получал уклончивый ответ:

— Должно быть, деточка, можно… папаша не стал бы продавать скверного чая… [ЧАП (II). С. 6].

Чтобы проиллюстрировать для читателя, какими казались немногочисленные евреи Таганрога русским людям, следует посмотреть на них глазами современников.

Вот свидетельства таганрогского лекаря Пантелеймона Работина:

По врожденной склонности, почти все евреи занимаются всякого рода мелочными торговыми спеку ляциями и мелким кустарничеством. Евреи, живущие в Таганроге, сохранили свои национальные особенности. Тот же чистый азиатский тип, язык, вера, ветхозаветные нравы и обычаи, что резко их отличает от других народностей. Та же отсталость в образовании, хотя по природе они одарены большими умственными способностями. Почти все они являются последователями талмудского учения. Бедность, грязь и нечистоплотность в домашнем быту не только делает их жилища отвратительными, но и сильно влияют на здоровье. Как правило, евреи слабого телосложения, сухо щавы, большей частью болеющие чахоткой и золотухой в виде отвратительных язв, струпьев и различного вида сыпи. Однако по нравственности и в общественных делах стоят много выше греков, на службе честны и бережливы, довольствуются самым необходимым, терпеливо переносят нужду, лишения и добросовестно выпол няют возлагаемые на них общественные обязанности.

Эти этнографические зарисовки продолжает историк-краевед Павел Петрович Филевский:

Массовое появление евреев в Таганроге началось в 40-х годах. Это были преимущественно ремесленники, многие кантонисты. За ними потянулась бед нота с западных районов, которые занимались тем, что с корзиной в руках ходили по дворам и предлагали сапожную ваксу, сернички (спички), папиросную бумагу, про дававшуюся маленькими книжечками с обложкой из красивой цветной или золотой бумаги, преимущественно для детей, чтобы те сказали маме и папе, что у них есть товар. Эти же евреи, называемые «шминдрики», покупали поношенные платья и обувь, мастерски их штопали, искусно накладывали заплатки и потом перепрода вали. Особенно охотно они покупали игральные карты. За клубную, не очень поно шенную игру (две колоды) платили более рубля, тогда как новые, запечатанные, стоили полтора рубля. Они же брали на себя обязанность посредников подыскивать поденщиков, квартиры и всякую мебель. Шминдрики держались до самого двадцатого века. Затем, получив возможность учиться, они стали искусными врачами, круп ными торговцами, адвокатами, банкирами. Антагонизма между греческим и еврей ским населением не наблюдалось [ГОНТМ. С. 17].

Еврейская беднота становилась объектом постоянных насмешек и издевательств со стороны русского простонародья: крестьян, ремесленников, мелких торговцев. Эту повсеместно распространенную в быту практику прекрасно иллюстрирует написанный «из жизни» рассказ Чехова «Скрипка Ротшильда». Перед состоятельными евреями народ, однако, пресмыкался ровно так же, как и перед русскими богатеями. Еврейские предприниматели в массе своей действовали напористо, умело, а значит — успешно. Это, естественно, вызывало зависть у конкурентов.

Географически антисемитизм совпадал с так называемой «чертой оседлости». Другими словами, антисемитизм был там, где евреев было много. Где население их хорошо знало, постоянно с ними сталкиваясь. И так как черта оседлости проходила по территории главным образом малорусского населения, то этнографически русский антисемитизм был присущ малороссиянам и более правильно должен был бы называться не просто русским, а малороссийским. ‹…› южная и западная Россия давали преимущественно правых и националистов. Неизбежной принадлежностью этой правости и русского национализма, было отрицательное к евреям отношение. Таким образом до революции антисемитизм был присущ: Географически — черте оседлости, то есть южной и западной России [ШУЛЬГИН. С. 10–11].

Антисемитизм он же юдофобия[57] в среде мещанско-торгового сословия носила и не только характер религиозной нетерпимости, но проистекала также из причин сугубо экономических. Ненавистники евреев нередко в те годы прикрывалась призывами к борьбе против еврейского засилья в торгово-промышленной сфере и еврейской эксплуатации. Понятие «еврей-эксплуататор», перекочевав со страниц русской печати 1860-х — 1870-х гг. в массовое сознание, утвердилось в нем как один из стереотипов образа еврея. В ироикокомическом ключе оно употреблено Антоном Чеховым в письме к его бывшему однокласснику-еврею Соломону Крамареву (курсив мой):

Люблю бить вашего брата-эксплуататора. (Один московский приказчик, желая уличить хозяина своего в эксплуататорстве, кричал однажды при мне: «Плантатор, сукин сын!»)

‹…› Да приснится тебе, израильтянин, переселение твое в рай! Да перепугает и да расстроит нервы твои справедливый гнев россиян!!![58]

В гимназии же, особенно в выпускном классе, Антон, как уже говорилось, оказался в плотном еврейском окружении. Напористые и самоуверенные евреи-гимназисты, в большинстве своем выходцы из состоятельных семей, несомненно, задавали тон. Еврейство выражалось у них не в демонстрации культурно-религиозной инаковости, а как упорная тяга к знаниям вкупе с трудолюбием, целеустремленностью и, конечно же, особым типом мировидения. Все это вместе, несомненно, раздражало и задевало русских соучеников, подпитывая укорененную в них православным воспитанием неприязнь к евреям. Николай Бердяев, занимавшийся проблемой иудео-христианских взаимоотношений, писал в этой связи, что для христиан:

Евреи признавались расой отверженной и проклятой не потому, что это низшая раса по крови, враждебная всему остальному человечеству, а потому, что они отвергли Христа. ‹…› Христианская религия действительно враждебна еврейской религии, как она кристаллизовалась после того, как Христос не был признан ожидаемым евреями Мессией [БЕРД (II). С. 11].

Отметим, что в русском фольклоре, столь богатом пословицами и поговорками, можно найти немало высказываний о евреях, во многом базирующихся на антииудаизме.

Устное народное творчество — уникальная энциклопедия, в ней сосредоточено знание этноса об окружающем мире, знание, которое накапливалось на протяжении веков. Его достоверность находится в сложном соотношении менталитета конкретного народа и времени; за рамками этих координат достоверность может подвергаться сомнению, а порой и вовсе нивелироваться.

Согласно современным научным исследованиям в них: изображается преимущественно отрицательный опыт контактов русского народа с евреями. Евреи в обозначенных жанрах именуются жидами. Представление, свойственное традиционной культуре, о родстве евреев и нечистой силы нашло отражение и в пословицах («Черти и жиды — дети сатаны», «С жидом знаться — с чертом связаться», «Жид, как бес: никогда не показывается» ‹…›). Родство с нечистой силой может быть представлено и в переносной форме: «Не ищи жида — сам придет» (то же самое русский народ говорит и о нечистой силе). Сотрудничество с евреями радует не Бога, а его антагонистов («Служба жиду на радость бесам»). Даже само появление еврея в доме воспринимается негативно («Жид в хату, ангелы из хаты»).

Немногочисленны и паремии, характеризующие телесные состояния или связанные с ними явления. Отличие евреев от русских заключается в сильном запахе («От него цыбулькой, чесноком пахнет (он из жидов)»). Упоминается и кулинарное ограничение евреев, вызывающее насмешку («Жид свиное ухо съел»). Чертой евреев, по которой их отличают от других, считается их манера писать («Он от стены пишет (т. е. жид)»). Весьма популярным оказалось изображение в пословицах и поговорках черт еврейского характера, причем все сплошь отрицательные. Так, им приписывается способность лгать, ложь — буквально их пища («Жид с обмана сыт», «Жиду верить, что воду ситом мерить», «Жид правды боится, как заяц бубна»). Выражение жидовская душа означает лживого человека. С этой же позиции оценивается и принятие евреями православной веры: оно, по мнению русского народа, неискреннее («Жид крещеный, что вор прощеный», «Чтобы выгоды добиться, жид всегда готов креститься»). Если изменяется материальное состояние еврея, то оно влияет и на его модель поведения («Льстив жид в бедности, нахален в равности, изверг при властности»).

Ярко выраженной изображается способность евреев посягать на чужое, отбирать последнее («Жид не волк — в пустой сарай не заберется», «Пока при капитале — у жида ты в похвале; как он тебя обобрал, так тебя же из дому погнал», «Где жид проскачет, там мужик плачет», «Около жидов богатых все мужики в заплатах»). Жадность евреев вошла в пословицу («В жида как в дырявый мешок, никогда полностью не насыпешь»). Действие евреев, изначально кажущееся заслуживающим одобрения, на самом деле может привести к беде («Жид водкой угостит, а потом и споит»). Любви евреев должно остерегаться («Любовь жида хуже петли»). Торговля изображена настоящим призванием евреев («Жид на ярмарке — что поп на крестинах»). Даже такая черта как предприимчивость оценена в пословице отрицательно («Жид в деле, как пиявка в теле»). Еще одна черта характера евреев — их продажность («Любят в плен жиды сдаваться, чтоб врагу потом продаться», эта пословица являет разницу характеров с русскими в поговорках «Русские не сдаются», «И один в поле воин»). Пострадавший еврей чаще оказывается справедливо наказанным («Жид скажет, что бит, а за что — не скажет»), но и здесь подчеркнута склонность евреев ко лжи. Не обойден вниманием и изображаемый евреями пессимистический жизненный настрой («Жид, как свинья: ничего не болит, а все стонет»). Кроме того, евреям приписывается злость, их невозможно переделать («Нет рыбы без кости, а жида без злости», «Легче козла живого сожрать, чем жида переделать»).

В пословицах представлена выработанная веками модель поведения русского народа с евреями («Жидовского добра в дом не бери и жиду правды не говори», «Бойся жида пуще огня: вода огонь потушит, а жид тебя задушит», «Дай жиду потачку, всю жизнь будешь таскать для него тачку»). Даже проживание еврея в населенном пункте потенциально опасно («Где хата жида, там всей деревне беда»). Поэтому пословица советует держаться подальше от представителей этого народа («Хочешь жить — гони жида, а не то будет беда!», «Чтоб не прогневался Бог, не пускай жида на порог»), отстаивать собственные интересы («Кто жиду волю дает, тот сам себя предает»). Пословица советует не работать на евреев («Кто служит жиду — не минует беду»). Весьма опасны евреи в большом количестве («Жид, что крыса — силен стаей»). Среди евреев были и лекари, чьими услугами пользовались русские, но народная мудрость советует держаться подальше и от лекарей («У жида лечиться — смерти покориться») [КРАЮШКИНА. С. 79–81].

Традиционные представления русских о других народах всегда являются острокритическими и редко доброжелательными. В них затронутыми оказываются не только проблемы этноцентризма и критериев восприятия, но и вопросы этики и морали, а потому, как отмечал еще Гоголь, здесь «уже в самом образе выраженья, отразилось много народных свойств наших».

Можно полагать, что в чеховском классе эти «народные свойства» проявлялись достаточно ярко: сталкивались между собой не только культурные стереотипы и личные амбиции отдельных гимназистов, но и различные национальные менталитеты. Впрочем, никаких сведений о конфликтах на национальной или религиозной почве, имевших место в Таганрогской гимназии, до нас не дошло. Исключение составляет лишь один эпизод из гимназической жизни Антона Чехова, который приводит в своих воспоминаниях его одноклассник М. А. Рабинович:

Гимназист <Лев> Волкенштейн дал пощечину однокласснику, обозвавшему его «жидом». Тот пожаловался отцу, хлебному маклеру, и Педагогический Совет через час исключил Волкенштейна из гимназии. «Чехов предложил нам героическую меру ‹…› Зная доброту директора <гимназии Э. Р. Рейтлингера> и его нескрываемое уважение к проявлению в гимназии духа товарищества, он предложил всему нашему десятку на следующий же день добиться аудиенции у директора и <вручить> ему наши прошения о выходе из гимназии, если постановление не будет отменено». Директор прослезился и дал слово в тот же день собрать Совет и настаивать на отмене решения. Волкенштейн вернулся в гимназию [АЛФЕР (I).С. 117][59].

Комментарии здесь, как говорится, излишни. Но одну черту личности Чехова, о которой не раз можно найти упоминания в его жизнеописаниях, этот эпизод иллюстрирует очень ярко — Антон с детских лет был до болезненности чувствителен к проявлению всякого рода несправедливостей (sic!).

Итак, важным фактом биографии Антона Павловича Чехова, никак, однако, не акцентирующимся в научном чеховедении, является то обстоятельство, что его духовно-интеллектуальное становление, как ни у кого другого из знаменитых русских литераторов конца XIX — начала ХХ в. (sic!), проходило в разноплеменной среде, где особо представительствовали эмансипированные евреи. По этой, видимо, причине для него было столь важным в повседневном быту утверждать свою национальную идентичность. Он защищал ее от влияния той «чужеродной прелести», что навязывали ему инородцы — главным образом одаренные чем-то «необыденным» евреи-одноклассники.

Ибо, как гласит русская пословица:

Жидовские дети хуже, чем крысы в клетке: и добру навредят, и русских детей развратят.

Конечно, — это особенно важно подчеркнуть в контексте нашей книги! — Чехов в такие мировоззренческие крайности никогда не впадал. Судя по его переписке с А. С. и А. А. Сувориными (см. Гл. VI.) и близкими ему «в духе» литераторами начала 1880-х — середины 1890-х гг., в его случае можно говорить о эмоционально-мировоззренческой антиномии: личной симпатии, в отдельных случаях даже привязанности к евреям из числа близких знакомых — например, Исаак Левитан см. Гл. VII.), и, одновременно, в идейном плане — настороженно-оборонительной позиции в отношении активного вхождения евреев в русскую литературу и их влияния на духовную жизнь русского общества в целом[60]. Здесь Чехов, конечно, не столь категоричен, как его хороший знакомый и в начале пути «симпатизант» Виктор Буренин — ведущий литературно-художественный критик газеты «Новое время», обвинявший евреев в привнесении порчи: культа унылости, безволия, плаксивости и т. п., в русскую литературу, но, по умолчанию, принимавший его главный тезис: нужно всячески оберегать русскую духовность ее влияния чужеродной ментальности.

Глава II. Антон Чехов и «эпоха великих реформ»

Спасемся мы в годину наваждений,

Спасут нас крест, святыня, вера, трон!

У нас в душе сложился сей закон,

Как знаменье побед и избавлений!

Мы веры нашей, спроста, не теряли

(Как был какой-то западный народ);

Мы верою из мертвых воскресали,

И верою живет славянский род.

Мы веруем, что бог над нами может,

Что Русь жива и умереть не может!

Федор Достоевский[61]

Духовное становление личности Антона Чехова проходило в годы царствования российского императора Александра II, которые в русской истории принято называть «эпохой великих реформ». Известный ученый-историк Николай Троицкий пишет, что

Основные реформы 1861–1874 гг. в России изучены досконально, в особенности крестьянская. Наибольший вклад в изучение этой темы внесли русские дореволюционные историки либерального направления, которые рассматривали все реформы апологетически как результат развития гуманно-прогрессивных идей среди дворянских «верхов» и доброй воли царя. Буржуазное, правовое начало реформ приукрашивалось, крепостнические черты умалялись или вовсе замалчивались. Классовая борьба вокруг реформы совершенно игнорировалась: крестьянство якобы «спокойно ожидало воли». ‹…› Капитальное, самое крупное из всех исследований крестьянской реформы — юбилейный шеститомник «Великая реформа» (М., 1911) — признает и вынужденность реформы, т. е. боязнь «всероссийской пугачевщины», и ее ограниченность, «тяжелые для крестьян результаты освобождения». Еще более апологетична либеральная историография других реформ: судебной ‹…›, земской ‹…›, городской ‹…›. Военные реформы до 1917 г. серьезно не изучались. Советская историография, наоборот, акцентирует внимание на ограниченности реформ, причем до последнего времени изучение крестьянской реформы подгонялось под резко критические оценки ее характера и последствий в трудах В. И. Ленина ‹…›.

‹…› Зарубежная историография темы невелика, но интересна стремлением авторов занять такую позицию, которая была бы свободна от крайностей — апологетической у русских дореволюционных и критической у советских историков [ТРОИЦКИЙ Н.][62].

Александр II взошел на трон 18 февраля 1855 год, в самый разгар Крымской или, как ее часто называют, Восточная войны России против Англии, Франции, Турции и Сардинского королевства (1853–1856), которая, по словам Фридриха Энгельса, явила собой пример безнадежной борьбы нации с примитивными формами производства против наций с современным производством. Страна понесла огромные людские потери (больше 500 тыс. человек на всех фронтах) и оказалась на грани финансового краха. Если к началу войны, в 1853 г., дефицит государственного бюджета составлял 52,5 млн. руб., то в 1855 г. он вырос до 307,3 млн.[63]

Крымская война показала необходимость кардинальных изменений в социально-экономической — в первую очередь тут на повестке дня стоял вопрос об отмене крепостного права, и политической сферах. Немедленного разрешения требовал и национально-конфессиональный вопрос. Было понятно, что необходимо объединить страну, модернизировать ее, реформировать ее экономику и политику в соответствии с требованиями времени. Естественно, что реформы, проводимые в стране, не имеющей выборной парламентской системы, по инициативе ее абсолютного монарха, не могли быть полными и последовательными. Тем не менее, они кардинально затронули все сферы общественной жизни Российской империи:

в экономике: отменено крепостное право и упразднено крепостническое хозяйствование, препятствовавшее ее позитивной динамике и тормозившее развитие капитализма.

Реформа существенно изменила правовое положение крестьян. Она впервые дала бывшим крепостным право владеть собственностью, заниматься торговлей и промыслами, заключать сделки, вступать в брак без согласия помещика и т. д. Налицо был широкий шаг по пути от феодального бесправия к буржуазному праву. Однако помещики сохранили за собой ряд феодальных привилегий, включая полицейскую власть над временнообязанными крестьянами. Как и до реформы, они представляли интересы крестьян на суде. Сохранялись (до 1903 г.!) телесные наказания для крестьян.‹…› В целом реформа 1861 г. была для России самой важной из реформ за всю ее историю. Она послужила юридической гранью между двумя крупнейшими эпохами российской истории — феодализма и капитализма. ‹…› Главным из этих условий явилось личное освобождение 23 млн. помещичьих крестьян, которые и образовали рынок наемной рабочей силы [ТРОИЦКИЙ Н. (I)];

во внутренней политике: поскольку успешно управлять огромной страной из единого центра новых экономических и политических условиях стало невозможно, была осуществлена губернская и земская реформа, которая бы обеспечила участие в управлении регионами выборных представителей от всех слоев общества:

В основу земской реформы были положены два новых принципа — бессословность и выборность. Распорядительными органами земства, т. е. нового местного управления, стали земские собрания: в уезде — уездное, в губернии — губернское (в волости земство не создавалось). Выборы в уездные земские собрания проводились на основе имущественного ценза. Все избиратели были разделены на три курии: 1) уездных землевладельцев, 2) городских избирателей, 3) выборных от сельских обществ. ‹…› Политически земство было немощным, ‹…› <но> как учреждение прогрессивное содействовало национальному развитию страны. Его служащие наладили статистику по хозяйству, культуре и быту, распространяли агрономические новшества, устраивали сельскохозяйственные выставки, строили дороги, поднимали местную промышленность, торговлю и особенно народное образование и здравоохранение, открывая больницы и школы, пополняя кадры учителей и врачей. Уже к 1880 г. на селе было открыто 12 тыс. земских школ, что составило почти половину всех школ в стране. Врачей на селе до введения земств вообще не было (исключая редкие случаи, когда помещик сам открывал на свои средства больницу и приглашал фельдшера). Земства содержали специально подготовленных сельских врачей (число их за 1866–1880 гг. выросло вчетверо). Земские врачи (как и учителя) заслуженно считались лучшими. ‹…› Второй реформой местного управления была городская реформа. ‹…› Депутаты (гласные) городской думы избирались на основе имущественного ценза. В выборах гласных участвовали только плательщики городских налогов, т. е. владельцы недвижимой собственности (предприятий, банков, домов и т. д.). Все они разделялись на три избирательных собрания: 1) наиболее крупных налогоплательщиков, которые совокупно платили треть общей суммы налогов по городу; 2) средних плательщиков, тоже плативших в общей сложности треть всех налогов, 3) мелких плательщиков, которые вносили оставшуюся треть общей налоговой суммы. Каждое собрание избирало одинаковое число гласных, хотя численность собраний была кричаще различной (в Петербурге, например, 1-ю курию составляли 275 избирателей, 2-ю — 849, а 3-ю — 16 355). Так обеспечивалось преобладание в думах крупной и средней буржуазии, которая составляла два избирательных собрания из трех. ‹…› Что касается рабочих, служащих, интеллигенции, не владевших недвижимой собственностью (т. е. подавляющего большинства городского населения), то они вообще не имели права участвовать в городских выборах. В десяти самых крупных городах империи (с населением более 50 тыс. человек) таким образом были отстранены от участия в выборах 95,6 % жителей. В Москве получили избирательные права 4,4 % горожан, в Петербурге — 3,4 %, в Одессе — 2,9 %. ‹…› Городские думы, как и земства, не имели принудительной власти. Для выполнения своих постановлений они вынуждены были запрашивать содействие полиции, которая подчинялась не городским думам, а правительственным чиновникам — градоначальникам и губернаторам. Эти последние (но отнюдь не городское самоуправление) и вершили в городах реальную власть — как до, так и после «великих реформ»;

в финансовой системе: финансы страны были совершенно расстроены за время Крымской войны и по своей структуре архаичны, что приводило к чудовищным злоупотреблениям.

Александр II повелел отменить с 1 января 1863 г. откупную систему, при которой отдавался на откуп частным лицам сбор косвенных налогов с населения за соль, табак, вино и т. д. Вместо откупов, изобиловавших злоупотреблениями, была введена более цивилизованная акцизная система, которая регулировала поступление косвенных налогов в казну, а не в карманы откупщиков. В том же 1860 г. был учрежден единый Государственный банк России (вместо прежнего многообразия кредитных учреждений) и упорядочен государственный бюджет: впервые в стране начала публиковаться роспись доходов и расходов [ТРОИЦКИЙ Н.];

в сфере народного образования: нарождающиеся капиталистические отношения настоятельно требовали подготовки квалифицированных кадров, повышения образовательного уровня населения в целом.

18 июня 1863 г. был принят новый университетский устав. Он возвращал университетам автономию, впервые дарованную при Александре I в 1804 г. и отмененную в 1835 г. при Николае I. С 1863 г. все вопросы жизни любого университета (включая присуждение ученых степеней и званий, заграничные командировки ученых, открытие одних и закрытие других кафедр) решал его Совет, а должности ректора, проректоров, деканов, профессоров становились выборными, как в 1804–1835 гг. 19 ноября 1864 г. Александр II утвердил и новый устав гимназий. Купцы, мещане, крестьяне вновь получили право учиться в гимназиях, которое было им предоставлено в 1803 г. Александром I и отнято в 1828 г. Николаем I. ‹…› <Однако> устав 1864 г. вводил столь высокую плату за обучение, что она закрывала доступ в гимназии большинству простонародья. Все гимназии ‹…› были разделены на классические и реальные — те и другие семиклассные. В классических гимназиях главным стало преподавание древних («классических») языков, т. е. латыни и греческого, в реальных — математики и естествознания. Классические гимназии считались привилегированными: их выпускники могли поступать в университеты без экзаменов. В начале 70-х годов стало наконец возможным в России высшее образование для женщин;

в армии: огромная армия, построенная на муштре и долгосрочной (25 лет) службе части населения, вооруженная устаревшим оружием, применявшая устаревшие стратегические и тактические схемы ведения военных операций, была по существу не боеспособна. Поэтому преобразования в армии носили особенно радикальный характер. Они растянулись на 12 лет, с 1862 по 1874, но столь взаимосвязаны, что специалисты обычно воспринимают их как единую военную реформу.‹…› Инициатором и руководителем военной реформы был Дмитрий Алексеевич Милютин — генерал (будущий фельдмаршал) по службе и либерал по убеждениям, правнук дворового истопника при царях Иване и Петре Алексеевичах по отцу и племянник графа П. Д. Киселева по матери, близкий знакомый И. С. Тургенева и Т. Н. Грановского, друг К. Д. Кавелина и Б. Н. Чичерина. В течение 20 лет (1861–1881) он занимал пост военного министра и был самым выдающимся из военных министров за всю историю России. Умный, широкообразованный практик и теоретик военного дела, автор пятитомной «Истории войны России с Францией в царствование Павла I в 1799 г.», член-корреспондент, а впоследствии почетный член Академии наук, Милютин сумел придать военной реформе столь необходимые тогда в России рационализм и культуру. ‹…› Были облегчены условия солдатской службы, отменены телесные наказания от кнута и шпицрутенов до розог. Милютин старался изменить самый имидж российского солдата от почти каторжного до почетного: «защитник Отечества». Улучшилась боевая подготовка войск. В отличие от николаевского времени, солдат стали готовить больше к войне, чем к парадам.

‹…› С 1862 г. началось перевооружение армии нарезным (вместо гладкоствольного) оружием. ‹…› более современной стала подготовка офицеров. Часть старых (дворянских) кадетских корпусов была реорганизована в военные гимназии, объем знаний в которых, по сравнению с кадетскими программами, вырос более чем вдвое. В некоторые из военных гимназий (далеко не во все) разрешалось принимать лиц всех сословий. Младших офицеров готовили отныне (с 1864 г.) юнкерские училища. В них процент лиц недворянского происхождения поднялся выше, чем в военных гимназиях, но значительно ниже был общеобразовательный уровень поступавших. ‹…› Главным из всех военных преобразований стала реформа комплектования армии. ‹…› 1 января 1874 г. был принят закон, который заменял систему рекрутских наборов всеобщей воинской повинностью. Закон 1874 г. значительно сократил сроки военной службы: вместо 25-летней рекрутчины, для солдат — 6 лет действительной службы, после чего их переводили в запас на 9 лет, а затем в ополчение; для матросов — 7 лет действительной службы и 3 года запаса. Лица с образованием служили еще меньше: окончившие вузы — 6 месяцев, гимназии — 1,5 года, начальные школы — 4 года. Фактически 6–7 лет служили только неграмотные, но они-то и составляли тогда абсолютное большинство (80 %) призывников. Новый закон позволял государству держать в мирное время уменьшенную кадровую армию с запасом обученных резервов, а в случае войны, призвав запас и ополчение, получить массовую армию. ‹…› Реформа Милютина была выигрышна для России даже чисто экономически, ибо способствовала ускоренному росту железных дорог как необходимого условия для мобилизационных и демобилизационных акций в такой обширной стране, как Российская Империя;

в судебной системе: проведены преобразования обеспечившие, независимость судей, введения адвокатуры, бессословного суда присяжных и пр.

В России до 1864 г. отсутствовал институт адвокатуры. Николай I, считавший, что именно адвокаты «погубили Францию» в конце XVIII в., прямо говорил: «Пока я буду царствовать, России не нужны адвокаты, без них проживем». Так и получилось. «В судах черна неправдой черной» (по выражению А. С. Хомякова) Россия была веками, но после отмены крепостного права оставаться такой она не могла. Александр II это понял и, к чести его (а главное, к благу России), поручил готовить судебную реформу комиссии из лучших законоведов ‹…›. 20 ноября 1864 г. Александр II утвердил новые Судебные уставы. Они вводили вместо феодальных сословных судов цивилизованные судебные учреждения, общие для лиц всех сословий с одним и тем же порядком судопроизводства. Отныне впервые в России утверждались четыре краеугольных принципа современного права: независимость суда от администрации, несменяемость судей, гласность и состязательность судопроизводства. Значительно демократизировался судебный аппарат. В уголовных судах был введен институт присяжных заседателей из населения, избираемых на основе умеренного имущественного ценза (не менее 100 десятин земли или любая другая недвижимость в 2000 руб. в столицах и 1000 руб. в губернских городах). Для каждого дела назначались по жребию 12 присяжных, которые решали, виновен ли подсудимый или нет, после чего суд освобождал невиновного и определял меру наказания виновному. Для юридической помощи нуждающимся и для защиты обвиняемых был создан институт адвокатов (присяжных поверенных), а предварительное следствие по уголовным делам, ранее находившееся в руках полиции, теперь перешло к судебным следователям. Присяжные поверенные и судебные следователи должны были иметь высшее юридическое образование, а первые, кроме того, еще пятилетний стаж судебной практики. Количество судебных инстанций по Уставам 1864 г. было сокращено, а их компетенция строго разграничена. Созданы были три типа судов: мировой суд, окружной суд и судебная палата. ‹…› Единой кассационной инстанцией для всех судов империи являлся Сенат — с двумя департаментами: уголовным и гражданским. Он мог отменить решение любого суда (кроме Верховного уголовного), после чего дело возвращалось на вторичное рассмотрение того же или другого суда;

в сфере межнациональных отношений: Россия, разросшаяся за счет присоединения государственных образований и территорий Средней Азии, Кавказа и Закавказья, из конгломерата национально-религиозных групп, объединенных военной силой, присягой царю и наличием в некоторых случаях внешней опасности, превращается в имперское государство, стремящееся к созданию единой российской нации, путем слияния своих народов — в первую очередь славянского происхождения, в национальную общность. Развитие капитализма требовало участия всех субъектов экономической жизни империи в решении проблем ее хозяйственного и политического управления [ЗАЙОНЧКОВСКИЙ (I)]. В немалой степени это обстоятельство касалось и евреев — крупнейшего неславянского этноса, проживавшего на территории Российской империи: ок. 5 млн. при общей численности населения страны 122 млн. человек. Как и большинство неславянских этносов, евреи проживали в России компактно — главным образом в черте оседлости, и, будучи замкнуты сами на себя в силу, как их собственной традиции, так и государственной изоляционистской политики, практически не участвовали в экономической и культурно-общественной жизни страны.

Князь Сергей Дмитриевич Урусов в своих «Записках губернатора» следующим образом описал судьбу еврейского народа в России в XVIII в.:

Пути, по которым русское правительство водило в течение полутораста лет русских евреев, поистине неисповедимы. Если, с одной стороны, еще в XVIII в. одна из русских императриц «не ожидала от врагов Христа интересной прибыли», то в том же столетии ее преемница видела в евреях тех «средняго рода людей, от которых государство много добра ожидает», указав им обращение к занятиям «торгами и промыслами». Евреев то звали в Россию, то изгоняли, а в конце концов Россия и вовсе стала местом локализации едва ли не самой большой еврейской общины в мире. Что, впрочем, не принесло евреям особого счастья ни в XVIII-м, ни в последующие века. С точки зрения бизнеса еврейское население в Российской империи не то чтобы процветает, как видим. Единственным реальным способом заработать остается торговля, однако, виной тому не только угнетенное положение евреев, но и недоразвитая система торгово-промышленных отношений в стране. Банковская система, биржи, развитие промышленности — все это ждет Россию только в XIX в. [КнУРУС],

— причем, добавим, лишь после начала «великих» реформ, проведенных в царствование императора Александра II «Освободителя». Реформа финансов, проведенная в царствование Александра II, позволила представителям еврейских деловых кругов и с большим успехом проявить свои деловые способности в самых разных областях российской экономики, а Хаскала[64] — процесс эмансипации евреев, перекинувшийся в это время из Западной Европы, где проживало 2 млн. евреев, в Россию активизировал их массовый выход на общероссийскую культурно-общественную сцену. Благодаря деловой активности евреев в стране:

Появились ипотечные и различные частные банки, необходимые для финансирования экономики, строительные и другие коммерческие компании, началось активное строительство железных дорог. Многие евреи, скопившие себе первоначальный капитал в дореформенный период на винных промыслах, откупах, коробочных сборах и пр. (Гинцбурги, Поляковы, Зайцевы, Бродские), смогли начать новый большой бизнес. Уже в 30–40-хх гг. в Одессе существовали крупные еврейские банки европейского уровня — «Рафалович и К.», «Ефрусси и К.». В нач<але> 50-х гг. в <одном> Бердичеве было уже 8 банкирских еврейских домов. В пореформенный период этот процесс резко усилился. В становлении различных отраслей экономики России ведущую роль сыграли банкирские дома Гинцбургов и Поляковых, тесно сотрудничавшие с государством. Через <них> размещались российские займы за границей, они были основными агентами по связи российского правительства с зарубежными банками. Банкирский дом Гинцбургов принял участие во 2-м военном займе 1878 г., подписавшись на колоссальную по тем временам сумму в 10 млн. долларов. Активно евреи участвовали в ж.д. стр<оительст>ве. Особенный вклад внесла семья Поляковых. За 22 месяца (рекордный срок) Поляков проложил ж<елезную> д<орогу> Курск-Харьков-Азов с веткой на Ростов-на-Дону. Ему принадлежали угольные шахты Донбасса, пароходство на Азовском море, большое поместье там же. Банкирские дома Поляковых активно ссужали деньги под эти цели промышленного производства. Контролируя значительную часть ж.д. на юге России и часть транспортных судов, евреи создали себе условия для взятия под контроль экспортной торговли зерном и сахаром. В стремительно развивавшейся сахарной промышленности России крупнейшими предпринимателями были Поляковы и Бродские, в прошлом крупные откупщики. Четверть сахарных заводов Юго-Западного края принадлежало в это время евреям. Еврейские сахарозаводчики первыми перешли на новые методы производства сахара, организовав выпуск рафинада. Благодаря бурному развитию торговли сахаром, стали массово сеять на Украине и в Центрально-Черноземном районе России сахарную свеклу. Появилось много плантаций сахарной свеклы. Однако евреи не могли стать их владельцами из-за законодательных ограничений. Евреи в 1878 г. контролировали 60 % хлебного экспорта России, а через несколько лет — уже почти 100 %. Благодаря созданной ими мощной торговой инфраструктуре на юге Российской империи (ж<елезные> д<ороги>, пароходства, банки, страховые компании), экономика края, включая с<ельское> х<озяйство>, внутреннюю и внешнюю торговлю стали особенно бурно развиваться. <Торговцы-евреи> смогли наладить быструю доставку сахара и хлеба ‹…› в порты, а оттуда, как правило, используя еврейские пароходства — за границу.

‹…› В то же время <существовавшие> антиеврейские правовые ограничения не давали евреям расширить свой бизнес, инвестировать деньги, например, в добывающие отрасли. Так, покупка земель (в т. ч. нефтеносных участков) на Кавказе, а также разведка нефти и ее добыча разрешалась только лицам, имеющим право жительства за пределами черты, с согласия министра торговли и промышленности и при отсутствии возражений со стороны наместника Кавказа.

‹…› Власти прекрасно понимали всю необходимость, как общих реформ, так и реформы национально-религиозных отношений. Однако как в первом, так и во втором случае они рассчитывали ограничиться полумерами. В первом случае камнем преткновения стало нежелание самодержавия ввести политические свободы и отказаться от сословного неравенства. Во втором — нежелание полностью эмансипировать (освободить) российских евреев, уровнять их с остальным населением страны (хотя такая эмансипация полным ходом шла в отношении других народов) — прежде всего, в вопросе права повсеместного жительства. Поэтому <эпоха> правления Александра II — <это> период ограниченной эмансипации евреев (если сравнивать с периодами эмансипации евреев в Западной Европе). Первые шаги нового императора в отношении евреев были направлены на отмену наиболее вопиющих положений прежнего законодательства и явились логичным следствием проводимых общероссийских реформ.

Либеральные реформы в отношении евреев Александра II:

‹…› <Предписывалось, что>число евреев в городских думах и управах не должно превышать 1/3 общего состава этих органов. Тем не менее, евреи по Городскому уложению получили право участвовать в выборах городского головы, а также право образовывать с христианами единые курии (фракции), что усиливало их влияние на городские дела. Никаких антиеврейских положений не содержалось и в новых судебных уставах (1864 г.). Евреев наравне с другими избирали в присяжные заседатели, они свободно становились адвокатами и участвовали в процессах в качестве защитников. Многие из них приобрели известность в этом качестве. Некоторые поступали на службу в прокурорский надзор и даже в Сенат. Например, А. Думшевский (1837–1887 гг.), один из лучших в стране знатоков гражданского права, был обер-секретарем Сената. Однако на местах участие евреев в органах юстиции не поощрялось и их постепенно стали вытеснять негласным решением местных властей. То же касалось и евреев — присяжных заседателей. ‹…› Фактически правительство Александра II выполнило необходимые условия для обеспечения капиталистических реформ в России применительно к еврейскому населению: были сняты практически все ограничения на купцов 1 гильдии, были даны все возможности для получения евреями престижного образования и престижных профессий, что открывало им путь к реальной мягкой интеграции в российское капиталистическое общество. <Однако> евреям отказывалось в праве называться народом с присущими ему традициями, обычаями, бытовыми пристрастиями (причем народом, равным прочим, населяющим империю) и пр., а вся проблема уводилась в русло межрелигиозной конфронтации с сопутствующими ей проблемами экономического и политического характера.

‹…› В целом реформы 60–70-х гг. XIX века сыграли выдающуюся роль в истории евреев России. Они дали толчок к разрушению патриархальной еврейской общины, реальной интеграции части еврейского населения с русским обществом, привели к созданию довольно обширного класса еврейской интеллигенции. В то же время эти реформы в силу своей половинчатости создали предпосылки для активизации антисемитских тенденций в русском обществе (евреи продолжали восприниматься как неравноправная и беззащитная часть населения империи) и не привели к необратимости произошедших изменений [ЭНГЕЛЬ].

Марк Алданов (о нем см. [УРАЛ (III)]) — большой почитатель личности императора Александра II, автор романа «Истоки» об «эпохе великих реформ», в историческом этюде «Русские евреи в 70-х — 80-х годах» писал:

Будет вполне естественно, если будущее историографы русской интеллигенции, как дружеские расположенные к евреям, так и антисемиты, начнут новую главу ее истории, с тех лет, когда евреи стали приобщаться к русской культуре, так как роль евреев в культурной и политической русской жизни в течение последнего столетия было очень велика. Главу эту следует начинать с конца 70-х и начала 80-х годов минувшего века. Целое поколение русских евреев к этому времени уже принимало участие в русском революционном движении, хотя их роль в движении была незначительной. Среди революционеров конца 70-х годов евреи были, но численно их было немного и командных высот в русском революционном движении они не занимали. ‹…› Относительно второстепенная роль, которую евреи играли в революционном движении того времени не, объясняется, разумеется, прежде всего тем обстоятельством, что лишь незадолго до того евреи вообще стали приобщаться к русской культуре. Но тут действовали и другие причины. Русские евреи в то время гораздо меньше ненавидели царя и Царское правительство, чем в последние годы. Александр II не был антисемитом. Можно, пожалуй, при желании даже сказать, что он был расположен к евреям, особенно в первую половину своего царствования. В законах о судебной реформе, осуществленной в 1864 г., не имеется нигде каких-либо ограничений для евреев. В училища и гимназии евреи принимались на равных правах с другими учащимися. Евреи имели право держать экзамены и получать офицерские чины. Они также могли получать дворянское звание и нередко получали его. Получив чин действительного статского советника или тайного советника, орден св. Владимира или первую степень какого-нибудь другого ордена, еврей становился дворянином.

Несправедливости для евреев были связаны с отбыванием воинской службы. Немногим известно, что при Николае I евреев солдат была пропорционально больше в отношении численности еврейского населения, чем солдат-христиан, так как при рекрутском наборе евреи обязывались поставлять 10 солдат на тысячу, а христиане — только 7. Этим объясняется, что в войнах 1828, 1830 и 1854–55 годов принимало участие очень много евреев. Но с введением всеобщей воинской повинности эта несправедливость отпала. Почти все позднейшие ограничения евреев были проведены уже в царствование Александра III.

Можно, во всяком случае, утверждать, что в эпоху Александра II вся богатая еврейская буржуазия была совершенно лояльно настроена по отношению к монархии. Именно в это время создались крупные состояния Гинзбурга, Поляковых, Бродских, Зайцевых, Болоховских, Ашкенази. ‹…› В начале царствования Александра II откупщик Евзель Гинцбург основал в Петербурге свой банк, который вскоре занял в столице первое место в банковской сфере ‹…›. Владелец нового банка стал гессенским консулом в Петербурге и он оказал немало услуг гессенскому великому герцогу в Дармштадте. За это Гинцбурги получили в 1871 г. от великого герцогства баронский титул. Супруга Александра II[65] была сестрой великого герцога Гессенского, и Александр II, который никогда ни в чем не отказывал своим бедным немецким родичам, немногим позже, по просьбе великого герцога, утвердил баронский титул Гинцбургов и в пределах России. Дом барона Горация Гинцбурга, второго члена баронской династии, посещали выдающиеся представители русской интеллигенции: Тургенев, Гончаров, Салтыков, братья Рубинштейны, Спасович, Стасов[66]. Гораций Гинцбург поддерживал добрые отношения с высшей аристократией и даже некоторыми членами царствующего дома, особенно с принцем Ольденбургским[67].

Почти в то же время другой еврей, Самуил Поляков, приступил к сооружению железных дорог. Он построил 6 железнодорожных линий. В последние годы три брата Поляковы стали потомственными дворянами и тайными советниками. И Гинзбург, и Поляковы жертвовали крупные суммы на различные учреждения и на благотворительность. Почти в то же время другой еврей, Самуил Поляков, приступил к сооружению железных дорог. Он построил 6 железнодорожных линий. <Впоследствии все> три брата Поляковы стали потомственным дворянами и тайными советниками. И Гинцбурги, и Поляковы жертвовали крупные суммы на различные учреждения и на благотворительность. Гораций Гинцбург был одним из учредителей Института Экспериментальной Медицины и Археологического Института. Поляковы жертвовали на лицей цесаревича Николая, на училище Дельвига, на дом студента имени Александра II. Поляковы пожертвовали не менее двух миллионов рублей на благотворительные цели. Эти евреи искренне любили царя и горько плакали, когда первого марта он был убит.

Как бы странно это ни звучало, но так же были настроены и многие бедные евреи, которые не пользовались никаким почетом, не получали ни титулов, ни медалей.

Русско-еврейский писатель Лев Леванда (автор весьма плохих романов на русском языке ‹…›) отнюдь не был состоятельным человеком, но в 60-х годах он был стопроцентным монархистом. ‹…› в 1864 году он был редактором «Виленских Губернских Ведомостей», что было бы абсолютно невозможно во времена Александра III или Николая II. Леванда писал в высшей степени консервативные и даже реакционные статьи, подчас вызывавшие решительная возмущение в русской либеральной печати.

‹…› <При всем этом> Леванда подчеркивал свою принадлежность к еврейству, защищая своих книгах и статьях евреев, он в то же время отмечал их приверженность царскому трону ‹…›. Одна из его статей даже привела в восторг известного реакционного журналиста Каткова, писавшего, что в евреях «Россия могла бы приобрести полтора или два миллиона преданных и лояльных граждан». Правда, Катков при этом выдвинул неожиданное и, можно сказать, нелепое в устах такого умного человека условие: «Чтобы евреи молились на русском языке»! Один из романов Леванды «Горячее время» заканчивается призывом к евреям: «Пробудитесь под скипетром Александра II!»

‹…›

Я не взялся бы обосновать эту мысль, но думаю, что и евреи-революционеры в ту пору не испытывали к Александру II той ненависти, которую испытывали к нему некоторые русские террористы-дворяне, как Герман Лопатин, Екатерина Брешковская или Вера Фигнер. Социал-психолог мог бы заметить, что революционеры, вышедшие из народных низов, сохранили в глубине своей души память о том, что всё же Александр II освободил крестьян от рабства, — в то время, как для русских дворян цареубийство было в какой-то мере «традицией» (вспомним судьбу Петра III и Павла I). <Вот и> несколько евреев, принимавших участие в покушении на жизнь Александра II, сочли нужным подчеркивать, что в мировоззрение доминировал социалистический, а не революционный и террористический элемент.

‹…›

По-видимому, у многих революционеров-евреев было на первом плане стремление к социальной справедливости, укрепившись в них от сознания, в каких тяжких экономических условиях находилась в России преобладающая часть еврейского населения. Нужно сказать, что даже русская полиция не рассматривала тогда евреев как специфически революционный элемент.

‹…›

Я абсолютно не склонен все это изображать как идиллию. Экономическое положение еврейских народных масс при Александре II было ужасно. Но, по-видимому, евреи обладают двумя <исторически — М. У.>, сложившимися характерными особенностями: стремлением к социальной справедливости и чувством благодарности, — или, по меньшей мере, отсутствием слишком острой враждебности к тем властителям, которые проявляют к ним доброту или просто терпимость [АЛДАН (I). С. 49–51].

Александр Солженицын в своем анализе состояния «еврейского вопроса» в годы правления Александра II делает упор на доброжелательное в целом отношение русской общественности к вхождению евреев в русскую жизнь:

В 70-х годах началось сотрудничество новых еврейских публицистов — ‹…› Л. Леванды, критика С. Венгерова, поэта Н. Минского — в общей русской печати (Минский ‹…› в русско-турецкую войну собирался ехать воевать за братьев-славян). ‹…› Тем временем центр еврейской интеллигенции переместился из Одессы в Петербург, там выдвигались новые литераторы, адвокаты — как руководители общественного мнения. ‹…› А рядом с развитием еврейской печати не могла не начать развиваться и еврейская литература — сперва на иврите, потом на идише, потом и на русском, стимулируясь образцами русской литературы. При Александре II «немало было еврейских писателей, которые убеждали своих единоверцев учиться русскому языку и смотреть на Россию, как на свою родину». В условиях 60–70-х годов еврейские просветители, ещё столь немногочисленные и окружённые русской культурой, и не могли двинуться иначе, как — к ассимиляции, «по тому направлению, которое при аналогичных условиях привело интеллигентных евреев Западной Европы к односторонней ассимиляции с господствующим народом», — с той, однако, разницей, что в странах Европы общекультурный уровень коренного народа всегда бывал уже более высок, а в условиях России ассимилироваться предстояло не с русским народом, которого ещё слабо коснулась культура, и не с российским же правящим классом (по оппозиции, по неприятию) — а только с малочисленной же русской интеллигенцией, зато — вполне уже и секулярной, отринувшей и своего Бога. Так же рвали теперь с еврейской религиозностью и еврейские просветители, «не находя другой связи со своим народом, совершенно уходили от него, духовно считая себя единственно русскими гражданами». Устанавливалось и «житейское сближение между интеллигентными группами русского и еврейского общества». К тому вело и общее оживление, движение, жизнь вне черты оседлости некоторой категории евреев, к тому и развитие железнодорожного сообщения (и поездки за границу), — «всё это способствовало более тесному общению еврейского гетто с окружающим миром». — А в Одессе к 60-м годам и «до одной трети… евреев говорили по-русски». ‹…› «По сравнению с другими городами черты оседлости в Одессе проживало больше евреев — лиц свободных профессий… у которых сложились хорошие отношения с представителями русского образованного общества и которым покровительствовала высшая администрация города… Особенно покровительствовал евреям… попечитель Одесского учебного округа в 1856–58 <выдающийся хирург и ученый в области прикладной медицины — М. У.> Н. Пирогов». ‹…›

Итак, вообще «среди просвещённого еврейства стал усиливаться… процесс уподобления всему русскому». «Европейское образование, знание русского языка стали необходимыми жизненными потребностями», «все бросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том, чтобы скорее породниться и совершенно слиться с окружающей средою», не только усвоить русский язык, но ратовали «за полное обрусение и проникновение „русским духом“, чтобы „еврей ничем, кроме религии, не отличался от прочих граждан“». — Современник эпохи ‹…› передавал это так: «Все стали сознавать себя гражданами своей родины, все получили новое отечество». — «Представители еврейской интеллигенции считали, что они „обязаны во имя государственных целей отказаться от своих национальных особенностей и… слиться с той нацией, которая доминирует в данном государстве“. Один из еврейских прогрессистов тех лет писал, что „евреев, как нации, не существует“, что они „считают себя русскими Моисеева вероисповедания“… „Евреи сознают, что их спасение состоит в слиянии с русским народом“». ‹…› В те годы обрусение русских евреев было «весьма желанным» и для российского правительства. Русскими властями «общение с русской молодёжью было признано вернейшим средством перевоспитания еврейского юношества, искоренение в нём „вражды к христианам“».

‹…› Однако в описываемое время «к „русской гражданственности“ приобщались лишь отдельные небольшие группы еврейского общества, и притом в более крупных торгово-промышленных центрах… И таким образом создавалось преувеличенное представление о победоносном шествии русского языка в глубь еврейской жизни». А «широкая масса оставалась в стороне от новых веяний… она была изолирована не только от русского общества, но и от еврейской интеллигенции». Еврейская народная масса и в 60–70-е годы ещё оставалась вне ассимиляции, и угрожал отрыв от неё еврейской интеллигенции. (В Германии при еврейской ассимиляции такого явления не было, ибо там не было «еврейской народной массы» — все стояли выше по социальной лестнице и не жили в такой исторической скученности). Да и в самой еврейской интеллигенции уже в конце 60-х годов прозвучали тревожные голоса против такого бы обращения евреев-интеллигентов просто в русских патриотов. Первый об этом заговорил Перец Смоленский в 1868: что ассимиляция с русским обликом носит для евреев «характер народной опасности»; что хотя не надо бояться просвещения, но и не следует порывать со своим историческим прошлым; приобщаясь к общей культуре, надо уметь сохранить свой национальный духовный облик, и «что евреи не религиозная секта, а нация». Если еврейская интеллигенция уйдёт от своего народа — он не вырвется из административного угнетения и духовного оцепенения.

‹…› Тем временем, за те же 70-е годы, менялось и отношение к евреям русского общества, в высшем взлёте александровских реформ — самое благожелательное. Немало насторожили русское общество публикации Брафмана <о них подробно речь пойдет ниже — М.У>, принятые весьма серьёзно. ‹…› … с ‹…› 1874 года, <после принятия нового> воинского устава и образовательных льгот от него, — резко усилился приток евреев в общие, средние и высшие учебные заведения. Скачок этот был очень заметен. И теперь мог выглядеть слишком большим. Из Северо-Западного края ещё раньше раздавался «призыв к ограничению приёма евреев в общие учебные заведения». А в 1875 и министерство народного просвещения указало правительству на «невозможность поместить всех евреев, стремящихся в общие учебные заведения, без стеснения христианского населения». Прибавим сюда укоризненное свидетельство Г. Аронсона, что и Менделеев в Петербургском университете «проявлял антисемитизм». Еврейская энциклопедия суммирует всё это как «наступивший в конце 70-х гг. поворот в настроении части русской интеллигенции… отрекшейся от идеалов предыдущего десятилетия, особенно по… еврейскому вопросу». Однако примечательная черта эпохи состояла в том, что настороженное (но никак не враждебное) отношение к проекту полного еврейского равноправия проявляла пресса, разумеется, больше правая, а не круги правительственные. В прессе можно было прочесть: как можно «дать все права гражданства этому… упорно фанатическому племени и допустить его к высшим административным постам! ‹…› Только образование… и общественный прогресс могу искренне сблизить <евреев> с христианами… Введите их в общую семью цивилизации — и мы первые скажем им слово любви и примирения». «Цивилизация вообще выиграет от этого сближения, которое обещает ей содействие племени умного и энергичного… евреи… придут к убеждению, что пора сбросить иго нетерпимости, к которой привели слишком строгие толкования талмудистов». Или: «Пока образование не приведёт евреев к мысли, что надо жить не только на счёт русского общества, но и для пользы этого общества, до тех пор не может быть и речи о большей равноправности, чем та, которая существует». Или: «если и возможно дарование евреям гражданских прав, то во всяком случае их никак нельзя допускать к таким должностям, „где власти их подчиняется быт христиан, где они могут иметь влияние на администрацию и законодательство христианской страны“»[68].

<Итак,> в России обстановка шла <к предоставлением евреям политических и гражданских прав>. С 1880 наступила и «диктатура сердца» Лорис-Меликова — и велики и основательны стали надежды российского еврейства на несомненное, вот уже близкое получение равноправия, канун его. И в этот-то момент — народовольцы убили Александра II, перешибив в России много либеральных процессов, в том числе и движение к полному уравнению евреев [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 172–178, 183].

А вот видение ситуации в области положения евреев в «эпоху великих реформ», в представлении современного израильского историка:

В начальные годы правления Александра II газеты и журналы проявили небывалый интерес к еврейской проблеме, заговорили о той пользе, которую могло бы получить государство от равноправных евреев. Одним из первых опубликовал восторженную статью в «Одесском вестнике» хирург Н. Пирогов, сравнив успехи учеников еврейской религиозной школы Талмуд-Тора с печальным положением дел в христианских приходских училищах. ‹…› Пирогов не побоялся поставить в пример русскому обществу традиционное стремление евреев к грамоте. «Еврей считает своей священнейшею обязанностью научить грамоте своего сына, едва он начинает лепетать. У него нет ни споров, ни журнальной полемики о том, нужна ли его народу грамотность. В его мыслях тот, кто отвергает грамотность, отвергает и закон… И эта тождественность, в глазах моих, есть самая высокая сторона еврея». Обращаясь к русскому обществу, Пирогов провозглашал: «Накормите, оденьте, обуйте бедных приходских школьников. Пошлите ваших жен посмотреть за раздачей пищи и ее качеством, хлопочите о выборе и достаточном содержании педагога… и ваша приходская школа также переродится, как еврейская Талмуд-Тора». На статью Пирогова откликнулись журналисты и, в свою очередь, расширили эту тему. «Воображение не в силах представить никаких ужасов, никаких жестокостей, никаких казней, — писали в „Русском вестнике“. — Все они в свое время перепробованы на этом отверженном племени… Нападать на евреев прошла пора, и прошла навеки…» А в газете «Русский инвалид» выразились совсем уж однозначно: «Не позабудем врожденной способности евреев к наукам, искусствам и знаниям, и, дав им место среди нас, воспользуемся их энергиею, находчивостью, изворотливостью, как новым средством, чтобы удовлетворить ежедневно разрастающимся нуждам общества!» В 1858 году редактор петербургского журнала «Иллюстрация» напечатал статью с грубыми антисемитскими выпадами. Ему ответили в газетах врачи-евреи М. Горвиц и И. Чацкин, и тогда редактор «Иллюстраци» заявил в своем журнале, что «некто ребе Чацкин и ребе Горвиц» подкуплены еврейским «золотом». ‹…› за оскорбленных заступилась российская интеллигенция. Более 150 человек опубликовали протест, среди подписавших его — писатели И. Тургенев, Н. Чернышевский, Т. Шевченко, П. Мельников-Печерский, И. Аксаков, историки С. Соловьев и Н. Костомаров, актер М. Щепкин. «В лице г.г. Горвица и Чацкина, — писали они, — оскорблено всё общество, вся русская литература».

‹…› <Вскоре, однако,> многие интеллигенты, готовые прежде посочувствовать «отверженному племен» обнаружили детей и юношей этого «племени» в гимназиях и университетах, еврейских банкиров, купцов и промышленников во главе банков и крупнейших компаний, еврейских инженеров — на строительстве железных дорог, еврейских журналистов — в русских газетах, адвокатов — в судах, врачей — в больницах, а представительниц прекрасного пола этого «отверженного племени», в роскошных нарядах из Парижа, на балах и в ложах театров. Уже восхищались скульптурами Марка Антокольского, аплодировали на концертах скрипачу Генриху Венявскому и виолончелисту Карлу Давыдову, посылали детей в столичные консерватории, которые основали Антон и Николай Рубинштейны, с почтением говорили о скрипичной школе профессора Петербургской консерватории Леопольда Ауэра, откуда выходили прославившиеся на весь мир музыканты. Внедрение <евреев> в русское общество продолжалось. «Все стали сознавать себя гражданами своей родины, все получили новое отечество, — писал еврейский юноша с преувеличением, естественным для восторженного состояния. — Каждый молодой человек был преисполнен самых светлых надежд и подготовлялся самоотверженно служить той родине, которая так матерински протянула руки своим пасынкам. Все набросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том, чтобы поскорее породниться и совершенно слиться с окружающей средой…» В этом стремлении к скорейшему «слиянию» не очень заботились о национальном самосохранении; самые прыткие, как обычно, уже забегали вперед, предлагая брать русских кормилиц для грудных детей, чтобы «еврейские семейства теснее примкнули к русскому элементу». Евреи-ассимиляторы заговорили о том, что «евреев, как нации, не существует», и они давно «считают себя русскими Моисеева вероисповедания». «Правительство стремится к тому, чтобы, не нарушая нашей веры, облагородить и обрусить нас, то есть сделать нас истинно счастливыми гражданами, — уверяли очередные оптимисты. — Через самое малое время религиозная вражда потеряет свое жало, водворится исподволь мир, братство и любовь». В еврейской газете «День» писали о необходимости «проникнуться русским национальным духом и русскими формами жизни» а поэт Йегуда Лейб Гордон выдвинул популярный по тем временам призыв: «Будь евреем у себя дома и человеком на улице». Интересное дело: многие десятилетия до этого призывы к слиянию раздавались со стороны русского общества, и теперь ему следовало бы раскрыть объятья долгожданным пришельцам. Но «слияния» не получалось. Велико было расстояние между русским дворянином и местечковым евреем, и вдруг этот чужак объявился поблизости — удачливый выскочка, который благодаря богатству и способностям попал в закрытое для него прежде общество, вызывая там раздражение. Менялся со временем его облик, менялись манеры, но проглядывал порой всё тот же местечковый еврей, которого выдавало плохое знание русского языка. Эту характерную особенность <сразу же> отметили русские писатели. У И. Лажечникова: «О вей, о вей! Не знаю, как и помощь».

У М. Салтыкова-Щедрина еврей-откупщик провозглашает с энтузиазмом при виде новобранцев: «По царке (по чарке)! По две царки на каздого ратника зертвую! За веру!» У Н. Некрасова хор евреев-финансистов поёт: «Денежки — добрый товар. Вы поселяйтесь на жительство, Где не достанет правительство, И поживайте, как царрр!» Объявившись во внутренних губерниях, еврейские купцы, банкиры и промышленники усиливали конкуренцию в торговле, фабричном производстве и банковском деле, а евреи-интеллигенты, выпускники университетов, успешно конкурировали с христианами в сфере свободных профессий. Выяснилось вдруг, что мост между народами нельзя строить с одной только стороны. В этом деле нужны два партнера, один из которых желал бы раствориться без остатка в другом народе, отбросив с облегчением национальные отличия, а другой, как минимум, не возражал бы против того, чтобы в его народе кто-то растворялся, и не отпихивал от себя нежелательных пришельцев. Конечно, каждый отдельный еврей мог в душе считать себя русским по воспитанию и культуре, благополучно прожить жизнь с таким комфортным ощущением, но в какой-то момент количество этих пришельцев превысило некую критическую величину, и общество стало реагировать на неожиданное вторжение «восторжествовавших жидов и жидишек». «Москва провоняла чесноком, — писали в русской газете в 1873 году. — Поезд привозит новые и новые толпы жалких, оборванных, грязных и вонючих еврейских женщин, детей и их не менее оборванных отцов и братьев. Неужели все они ремесленники или имеют высшее образование, что находятся в Москве?..»

Сбывалось остережение еврейского писателя И. Л. Переца: «Давно пришла пора и пробил час, и надо выйти на улицу, — вот только люди на этой улице отнюдь не ждут нас». Куда девался прежний гуманизм либерального общества? Что стало с терпимостью и сочувствием к «отверженному племени»? Снова заговорили в печати о походе против евреев, снова обвинили Талмуд, призвав «к уничтожению и искоренению еврейских обрядов», после чего можно будет «отменить для евреев всякие ограничения». ‹…› Казалось, возвращаются старые времена с их нетерпимостью и насильственными мерами воздействия, но в России уже появилась еврейская интеллигенция, воспитанная на идеалах русской культуры, и ее представителей ранили высказывания тогдашних властителей дум, перед которыми они прежде преклонялись. Славянофил И. Аксаков, пользовавшийся огромным влиянием в русском обществе, писал в газете, что «не об эмансипации евреев следует толковать, а об эмансипации русских от евреев». Особенно <усердствовал на стезе юдофобии> Ф. Достоевский, один из крупнейших писателей того времени. ‹…› его высказывания о пагубной роли евреев производили тяжелое впечатление на еврейскую интеллигенцию, которая шла на сближение с русским народом. <Достоевский>, заявляя: «Я вовсе не враг евреев, и никогда им не был», <одновременно провозглашал, что он> «за полнейшее равенство прав (евреев) с коренным населением», но лишь после того, как «еврейский народ докажет способность свою принять и воспользоваться правами этими без ущерба коренному населению» (подробнее о позиции Ф. М. Достоевского в «еврейском вопросе» см. ниже — М. У.).

‹…› Во время войны с Турцией возросли славянофильские настроения в обществе, ухудшилось отношение к евреям. Не успела закончиться та война, еврейские солдаты не излечились еще от полученных ран, как в городе Калише Царства Польского произошел еврейский погром. Толпа громила синагогу, лавки и дома евреев, а петербургская газета «Новое время» сообщила об этом в игривой форме: «Полудетикатолики преисправно кровянили морды жидят и жидовок». Эта газета выделялась юдофобскими выступлениями, публиковала любой слух, порочащий евреев, перепечатывала любую клевету из любого источника. В 1880 году редактор «Нового времени» А. Суворин опубликовал статью «Жид идет!» — это заглавие стало лозунгом времени, определив антиеврейскую политику на несколько десятилетий вперед [КАНДЕЛЬ. 4].

Движение «Хаскала» в Западной Европе берет свое начало после Великой французской революции, которая в числе прочих своих либерально-демократических актов в 1891 г. утвердила юридическое равенство евреев перед Законом. Это означало получение ими полноправного гражданства без каких-либо предварительных условий.

Эмансипация несла в себе аккультурацию евреев, что предполагало принятие ими частично или, желательно, целиком культуры народа, среди которого они проживают, при сохранении своей религиозной идентичности. Если неэмансипированные евреи были отдельным народом с собственной культурой и религией, имели собственные общины, школы и профессии, иначе одевались, писали и говорили, то аккультуризация превращала их в немцев, французов, датчан… «моисеева закона». Иудаизм же в этих странах становился третьей равноправной государственной религией наравне с христианскими конфессиями — католицизмом и протестантизмом.

В XIX в. для характеристики процессов эмансипации тех или иных народов широко употреблялся термин «ассимиляция», который подразумевает гораздо более радикальное их приспособление, чем аккультурация, граничащее с поглощением в среде титульного народа того или иного государства. В этом случае евреям со стороны европейских элит предлагалось (по умолчанию) полностью отказаться от своей национальной идентичности, чтобы в культурном отношении они стали немцами, французами и т. д. Некоторые сторонники ассимиляции предполагали, что эмансипированное еврейское сообщество примет, в конце концов, христианство и благодаря смешанным бракам в итоге исчезнет. К ассимиляции евреев призывали и социалисты, которые вслед за своим учителем Карлом Марксом полагали еврейство химерической национальностью. В статье «К еврейскому вопросу» Маркс пишет, что «деньги — это ревнивый бог Израиля, перед лицом которого не должно быть никакого другого бога». Для Маркса мирской культ еврея — торгашество; в еврейской религии содержится презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку как самоцели. ‹…› Отождествление еврейства с буржуазным началом, общепринятое среди французских социалистов и немецких младогегельянцев, приводит Маркса к парадоксальному выводу, что «эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства», то есть эмансипация предполагает полный отказ евреев от своего духовного наследия, исчезновение «еврейских начал» из жизни и культуры человечества [ЭЕЭ/article/12641].

Важным фактором эмансипации европейского еврейства явилось и то, что включившееся в движение Хаскала евреи были не только потребителями европейской культуры, но и сами стремились участвовать в актуальном процессе ее развития. Вскоре наиболее талантливые деятели культуры, вышедшие из еврейской среды, стали играть заметную роль в искусстве, науке и литературе. Во второй трети XIX века в культурной и общественной жизни Парижа, Вены, Берлина и Праги самое активное участие принимали аккультурированные еврейские элиты[69].

Широкое участие эмансипированных евреев в экономической, научной и культурной жизни западноевропейских стран поощрялось их правящими кругами, но, одновременно, встречало резкое недовольство всех консервативных слоев населения. Выразителями антиеврейских настроений на политической сцене выступали всякого рода националисты и христианские догматики. В семидесятых годах XIX в. в только что объединенной Бисмарком в империю Германии (Второй Рейх) развернулась жаркая полемике по «еврейскому вопросу»[70]. Именно в это время для характеристики отношения христиан к евреям-иудаистам стали использоваться такие понятия, как антисемитизм и его антоним — филосемитизм. Оба эти понятия появились практически одновременно. Немецкий журналист Вильгельм Марр — политический анархист и страстный борец против еврейского засилья, впервые употребил термин «антисемитизм» взамен аналогичных ему понятий «антииудаизм» и «юдофобия» в своем памфлете «Путь к победе германства над еврейством» («Der Weg zum Sieg des Germanentums über das Judenthum», 1880 г.)[71]. Этот термин, несмотря на его псевдонаучность — семитами Марр считал лишь «расовых» евреев (sic!) — прочно вошел в международную политико-публицистическую лексику. Ситуация в Австро-Венгерской и Германской империи, где евреи, хотя и были практически уравнены в правах с христианами и официально считались «немцами Моисеева закона»[72], была далека от оптимистической картины религиозно-национальной терпимости. Напротив, в антисемитизме не видели ничего зазорного. Политические партии, газеты, профсоюзы с гордостью называли себя антисемитскими, поднимали антисемитизм как флаг, даже если их основная программа и цели были куда шире еврейского вопроса.

Антисемитизм вместе с национализмом, антикапитализмом и христианской религиозностью[73] стал частью национальной самоидентификации консервативных движений, напуганных ростом капитализма [KARP-SUTCLIFFE].

В Российской империи 1860-х — 1870-х гг.:

Либерализация законодательства о занятости предоставляла евреям возможность вырваться за черту <оседлости>, используя профессиональный фактор. Однако для всего этого требовался определенный уровень образования. После выхода закона о предоставлении права повсеместного жительства в империи лицам с высшим образованием евреи в массовом порядке стали поступать в общеобразовательные гимназии, а затем в ВУЗы. То, что не могли сделать никакие репрессии и специальные образовательные программы для евреев, сделало естественное развитие капитализма и либерализация законодательства в части права жительства для лиц с высшим образованием. Если в 1865 г. еврейские гимназисты составляли 3,3 % всех учащихся, то в 1880 г. — 12 %. Если в 1865 г. во всех российских университетах обучалось 129 евреев (3,2 % всех студентов), то в 1881 г. — 783 (8,8 %). Такой бурный рост <образовательного уровня евреев> встретил сопротивление как со стороны министерства народного образования и местных попечителей учебных округов, так и со стороны руководства еврейских общин. Первые, кроме обычного антисемитизма опасались распространения среди еврейской молодежи революционных веяний и утверждали, что еврейские студенты и учащиеся не поддаются влиянию педагогов. Вторые испытывали влияние проблемы отцов и детей, поскольку образованные дети уезжали за пределы черты и не стремились жить традиционной еврейской жизнью. Более того, многие из них действительно оказались под влиянием модных тогда либеральных и даже революционных течений. Часть вступила в революционные организации «Народная воля», «Земля и воля», «Черный передел» и пр. и уходили в «народ», искренне полагая, что просвещение крестьян и подъем их на освободительную борьбу спасет Отчизну. Эти люди формально не порывали с иудаизмом, но фактически не соблюдали никаких религиозных обрядов, де-факто порвав со своими общинами. ‹…› Развитие капитализма и перемены в хозяйственном укладе еврейского местечка требовали от евреев большей мобильности, выхода из гетто, экономической интеграции в российское общество. Новые экономические условия предоставляли для этого большие возможности [ЭНГЕЛЬ], — и инициативные и хорошо мотивированные представители российского еврейства не преминули ими воспользоваться, что, естественно, не осталось незамеченным в бурлящем от крутых нововведений русском обществе.

По-настоящему «еврейский вопрос» начинает занимать русскую интеллигенцию начиная с 1860-х годов. В этот период еврейское население центральной России, особенно обеих столиц, стремительно растет, увеличивается число ассимилированных евреев, еврейские интеллектуалы и представители еврейского капитала начинают занимать видное место в русском обществе. На первый план выходит вопрос о еврейской идентичности и возможности отказа от нее путем интеграции еврея в нееврейскую культуру [МУЧНИК].

Однако для либералов и демократов «шестидесятников» — основных двигателей реформ в эпоху Александра II, — «еврейский вопрос» никогда не стоял как актуальный на политической повестке дня. Не представлял он интереса и для радикально настроенных публицистов: Герцена, Чернышевского, Добро любова, Писарева, Лаврова, Некрасова и др. Из всей славной когорты «пламенных революционеров» к нему был исключительно чуток лишь Михаил Бакунин. Однако он большую часть жизни провел на Западе, где и проявлял бурную политическую активность, выказывая при этом себя как оголтелый антисемит. Его перу принадлежит, например, «Полемика против евреев» («Polemique contre les Juifs», 1869) — статья, направленная против «разрушительной», с его точки зрения, деятельности евреев внутри Интернационала. В своей склоке с Карлом Марксом, которого он иначе как «жидом» не называл, Бакунин использовал весь арсенал стандартной антисемитской апологетики. Ниже приводится одна из бакунинских характеристик К. Маркса.

Сам еврей, он имеет вокруг себя, как в Лондоне, так и во Франции, но особенно в Германии, целую кучу жидков, более или менее интеллигентных, интригующих, подвижных и спекулянтов, как все евреи, повсюду, торговых или банковских агентов, беллетристов, политиканов, газетных корреспондентов всех направлений и оттенков, — одним словом литературных маклеров и, вместе с тем, биржевых маклеров, стоящих одной ногой в банковском мире, другой — в социалистическом движении ‹…› — они захватили в свои руки все газеты ‹…›. Так вот, весь этот еврейский мир, образующий эксплуататорскую секту, народ-кровопийцу, тощего прожорливого паразита, тесно и дружно организованного не только поверх всех государственных границ, но и поверх всех различий в политических учреждениях, — этот еврейский мир ныне большей частью служит, с одной стороны, Марксу, с другой — Ротшильду (Из в рукописи «Мои отношения с Марксом») [ШАФАРЕВИЧ. С. 16].

Подводя итог теме «Хаскала и начало еврейской эмансипации в Российской империи», отметим, что появление евреев в российской экономической и культурной жизни было воспринято широкими слоями русской общественности настороженно, а зачастую даже враждебно, что, однако, отнюдь не являлось проявлением антисемитизма типичным только для русского общества. Те же самые процессы имели место и в западноевропейских странах. Эмансипация и аккультурация евреев и связанные с ними процессы их активного проникновения в экономическую жизнь стран их проживания повсеместно знаменовались резким всплеском общественных антисемитских настроений. В Российской империи проживала наибольшая часть европейских евреев, а потому, естественно, антиеврейские выступления, не отличаясь особо по форме выражения от западноевропейских, имели свои специфические особенности. Большую роль в росте антиеврейских настроений играли также такие, сугубо российский особенности общественно-политической атмосферы того времени, как недовольство крестьянских масс половинчатостью и непоследовательностью правительства в проведении реформ, жесткая оппозиция им со стороны помещичьего дворянства и революционная деятельность народников[74], намеревавшихся свергнуть царизм. По мнению историков-марксистов, долгие годы уделявших значительное внимание изучению политической ситуации «эпохи великих реформ»[75]:

На рубеже 70–80-х годов XIX в. в России сложилась вторая революционная ситуация, все признаки которой были налицо. Реформы 60–70-х годов не разрешили противоречий между ростом производительных сил общества и сдерживающими их производственными отношениями. Крестьянская реформа не смогла решить проблемы в сельском хозяйстве страны. Помещичье землевладение оставалось главным тормозом в его развитии. В деревне росло малоземелье, увеличивались недоимки и нищета. Заметно возросла арендная плата за землю. Тяжело сказались на состоянии крестьянских хозяйств неурожаи 1879–1880 гг. В конце 70-х годов наблюдается новый подъем крестьянского движения в стране, которое хотя и не достигло уровня конца 50 — начала 60-х годов, но по накалу борьбы заметно превысило предшествующие годы [ФРОЯНОВ].

В атмосфере широкого общественного недовольства обострились и национальные проблемы. Реформы Александра II преобразовали жизнь всех народов Российской империи, открыли перед ними новые возможности в строительстве общероссийского национального Дома на основе русской культуры. Однако, ни у кого из населявших ее более чем 170-ти языцев, кроме евреев (sic!), они не вызвали желания приобщиться к великой русской культуре в ущерб своей собственной. Для понимания всей специфики русско-еврейских отношений того времени этот исторический факт, как нам представляется, заслуживает особого внимания. Он во многом объясняет реакцию неприятия всех форм обрусения и аккультуривания евреев со стороны многих русских интеллектуалов. На еврейском вопросе как отягчающем факторе русской жизни, так или иначе, заострялись основные идейные дискурсы того времени. Антиеврейские настроения выказывали не только правые, т. е. консерваторы-охранители всех мастей, но и представители передовой, демократически настроенной русской интеллигенции, т. н. «шестидесятники». Евреи попадали под удар с двух сторон. Хотя истинными эксплуататорами крестьянского населения аграрно-феодальной России в первую очередь являлись дворяне-помещики, консерваторы-охранители, стоявшие на страже их интересов, все беды валили на «евреев-эксплуататоров», которые якобы «завладели экономическим господством». Эта тенденция просматривается и у А. Солженицына в книге «200 лет вместе»: приводя подборку свидетельств еврейского засилье в экономике Юго-Западного края [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 195–202], автор предпочитает не упоминать об огромной материальной выгоде, которую получали помещики, давая возможность еврейским предпринимателям выжимать все соки из крестьян. Евреи не только делали «доходными» помещичьи угодья, но и служили громоотводом для народного гнева. Игнорирует Солженицын и еврейских мастеровых, коих во многие разы было больше «евреев-эксплуататоров». Вот что пишет о такого рода евреях Николай Лесков:

Когда в сороковых годах по указу императора Николая были отобраны крестьяне у однодворцев, поместные дворяне увидели, что и их крепостному праву пришел последний час и что их рабовладельчество теперь тоже есть только уж вопрос времени. Увидав это, они перестали заводить у себя на дворе своих портных, своих сапожников, шорников и т. п. Крепостные ремесленники стали в подборе, и в мастеровых скоро ощутился большой недостаток. Единственным ученым мастеровым в селах стал только грубый кузнец, который едва умел сварить сломанный лемех у мужичьей сохи или наклепать порхлицу на мельничный жернов! Но и то как это делалось! Наверно не многим лучше, якоже бысть во дни Ноевы… Даже чтобы подковать порядочную лошадь, не испортить ей копыт и раковины, приходилось искать мастера за целые десятки верст.

Во всем остальном, начиная от потерянного ключа и остановившихся часов до необходимости починить обувь и носильное платье, за всем надо было относиться в губернский город, отстоящий иногда на сотни верст от деревни, где жил помещик. Все это стало делать жизнь дворян, особенно не великопоместных, крайне неудобною, и слухменые евреи не упустили об этом прослышать, а как прослышали, так сейчас же и сообразили, что в этом есть для них благоприятного. Они немедленно появились в великорусских помещичьих деревнях с предложением своих услуг. Шло это таким образом: еврей-галантерейщик, торговавший «в развоз» с двух или трех повозок, узнав, что в России сельским господам нужны мастера, повел с собою в качестве приказчиков евреев портных, часовщиков и слесарей. Один торговал, — другие работали «починки». Круглый год они совершали правильное течение «по знакомым господам» в губерниях Воронежской, Курской, Орловской, Тульской и Калужской, а «знакомые господа» их не только укрывали, но они им были рады и часто их нетерпеливо к себе ждали. Всякая поломка и починка откладывалась в небогатом помещичьем доме до прихода знакомого Берки или Шмульки, который аккуратно являлся в свое время, раскидывал где-нибудь в указанном ему уголке или чулане свою портативную мастерскую и начинал мастерить. Брался он решительно за все, что хоть как-нибудь подходило под его занятия. Он чинил и тяжелый замок у амбара, с невероятною силою неуклюжего ключника, поправлял и легкий дамский веер, он выводил каким-то своим, особенно секретным, мылом пятна из жилетов и сюртуков жирно обедавшего барина и артистически штопал тонкую ткань протершейся наследственной французской или турецкой шали. Словом, приход евреев к великорусскому помещику средней руки был весьма желанным домашним событием, после которого все порасстроившееся в домашнем хозяйстве и туалете приводилось руками мастерового-еврея в порядок. Еврея отсюда не только не гнали, а удерживали, и он едва успевал окончить работу в одном месте, как его уже нетерпеливо тащили в другое и потом в третье, где он тоже был нужен. Притом все хвалились, что цены задельной платы у евреев были гораздо ниже цен русских мастеров, живших далеко в губернских городах.

Это, разумеется, располагало великорусских помещиков к перехожим евреям, а те с своей стороны ценили русский привет и хлебосольство. Путешествовавшим евреям давали угол, хлеба, молока, овощей, гарнец овса для их кляч и плошку или свечку, при свете которых евреи-мастера производили свой энциклопедические занятия, чуть не во всех родах искусства [ЛЕСКОВ-ЕвР].

Революционеры-народники — как члены «Народной Воли», так и «Чёрного Передела», стремящиеся к низвержению царизма и уничтожению помещичьего землевладения, тоже видели в экономической активности русских евреев только эксплуататорскую составляющую, и в своем стремлении к революции были готовы поднять народное движение на какой угодно почве, в том числе и антисемитской [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 194–195].

Именно в эти годы и русские купцы:

И русские баре, и русские мужики стали одинаково повторять на все лады слова Достоевского: «Жиды погубят Россию» [ШУЛЬГИН. С. 2].

Что касается «шестидесятников» из числа либеральных демократов и умеренных народников социалистической ориентации, то они, выступая в теории за политическое равноправие всех и вся, в реальности столкнулись с необходимостью преодолевать в этом вопросе свои собственные глубоко укорененные в подсознании антисемитские предрассудки.

Двойственность, продемонстрированная многими представителями русской интеллигенции в еврейском вопросе, показала, что её гражданская позиция пришла в противоречие как с глубоко укоренившимися этническими и религиозными предрассудками, так и с неоднозначно воспринимаемым опытом близкого контакта с представителями другой культуры.

‹…› Русское общество середины XIX в. ещё не было знакомо с типом интеллигентного и образованного еврея. Напротив, не без влияния литературы и государственной идеологии, сложился образ еврея как безнравственного человека с приземлёнными интересами, опасного общественного паразита, неспособного ни к какому творчеству. ‹…› писательская среда, как и всё русское общество, была заражена антисемитскими предрассудками, и из под пера многих крупных русских писателей (И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, Н. С. Лескова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. П. Чехова и др.) появлялось немало негативных образов евреев, представляемых врагами всего, что было дорого русскому человеку, носителями наиболее омерзительных христианину качеств. Образы эти показывали полное незнание быта и нравов обитателей еврейских местечек. ‹…› Очевидно, что для русских писателей «еврейский вопрос» превращался в своеобразный тест на либеральность, толерантность и веротерпимость, но, прежде чем нести эти ценности в общество, нужно было вырастить их в себе. И здесь скрывалось много подводных камней, т. к. многие понимали толерантность как необходимость вырастить в себе любовь к защищаемому ими народу, притом, что об этом народе знали мало.‹…›

С этой проблемой сталкивались и другие «властители дум» [ЗЕМЦОВА].

В среде «шестидесятников» сложились особого рода мировоззренческие установки, получившие название «нигилизм»[76].

В России термин «нигилизм» впервые употреблен Н. И. Надеждиным в опубликованной в 1829 в «Вестнике Европы» статье «Сонмище нигилистов». Несколько позже, в 30–40-х гг. 19 в., его использовали Н. А. Полевой, С. П. Шевырев, В. Г. Белинский, М. Н. Катков и ряд других русских писателей и публицистов, при этом употребляя термин в различных контекстах. С ним были связаны как положительные, так и отрицательные моральные коннотации. М. А. Бакунин, С. М. Степняк-Кравчинский, П. А. Кропоткин, напр., вкладывали в термин «нигилизм» положительный смысл, не видя в нем ничего дурного. Ситуация изменилась во 2-й пол. 19 в., когда термин «нигилизм» приобрел качественно новый и вполне определенный смысл. Нигилистами стали именовать представителей радикального направления разночинцев-шестидесятников, выступавших с проповедью революционного мировоззрения, отрицавших социальные (неравенство сословий и крепостничество), религиозные (православно-христианская традиция), культурные («официальное мещанство») и иные официальные устои общества до- и пореформенной России, общепринятые каноны эстетики и проповедовавших вульгарный материализм и атеизм. Отличительной особенностью российского нигилизма становится попытка в области осмысления социальных феноменов опереться на естественнонаучную теорию дарвинизма и экстраполировать ее методологию на процессы эволюции социума (человек есть животное; борьба за существование — основной закон органического мира; ценно и важно торжество вида, индивид же есть величина, не заслуживающая внимания). Рупором подобным образом понимаемого нигилизма в России нач. 60-х гг. 19 в. становится журнал «Русское слово», ведущую роль в котором играл Д. И. Писарев. При этом, правда, сам Писарев игнорировал термин «нигилизм» и предпочитал именовать себя и своих единомышленников «реалистами». Повсеместное распространение подобное толкование термина «нигилизм» получило с выходом в свет в 1862 романа И. С. Тургенева «Отцы и дети», главный герой которого «нигилист» студент Базаров отстаивал мысль о том, что «в теперешнее время полезнее всего отрицание», и выступал с разрушительной критикой социального устройства, общественной морали, образа жизни господствующих слоев российского общества [ «Нигилизм» НФЭ].

В романе «Отцы и дети» (Гл. 5) также предлагается четкое определение данного типа личности:

Нигилист — это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип[77].

Отличительными чертами русского нигилизма, представителями которого в большинстве своем были разночинцы, являлись вера в будущее народа и одновременно критика его темноты и невежества, стремление к общественной активности с целью переделать жизнь.

Впоследствии русская литература дала целую галерею образов нигилистов от Рахметова и Лопухова в произведениях Чернышевского (где образы нигилистов-революционеров были выписаны с большой симпатией) до явных антигероев в романах Достоевского, Писемского, Лескова и др. Во 2-й пол. 19 в. термин «нигилизм» активно использовался правоконсервативной публицистикой для характеристики представителей революционного народничества 1860–70-х гг. и русского освободительного движения в целом [ «Нигилизм» НФЭ].

Поскольку одной из важнейших составляющих умонастроения нигилистов-«шестидесятников» являлся атеистический материализм, христианский антисемитизм — важнейшая составляющая идеологической и бытовой юдофобии, естественным образом исключался из контекста их отношений к евреям и «еврейскому вопросу» в России в целом. Однако неприязнь к евреям в их представлениях оставалась достаточно выраженной — как к чужеродцам-эксплуататорам, и «кагалу»[78] — представителям этнической общины («талмудически-муниципальной республики»), существующей по своим малопонятным законам и отчужденной от основной массы российского социума. На этой почве в постановке «еврейского вопроса» для всех шестидесятников заметны метания между нетерпимостью и толерантностью.

Одним из примеров такого рода мировоззренческой антиномии является писатель Николай Лесков. На личности Лескова и его отношениях с Антоном Чеховым мы подробно остановимся в следующей главе.

Либерализации тогдашнего общества в плане появлению возможности вести открытые дискуссии на самые разные социально-политические темы способствовало принятие в 1865 г. нового закона о печати, упразднившего цензуру, свирепствовавшую при Николае I. По новому закону:

Цензурировались лишь брошюры и небольшие по объему произведения. Книги оригинальные объемом свыше 160 страниц и переводные объемом свыше 320 страниц цензуре не подвергались. Издатели отвечали перед судом за издание противозаконных текстов. Газеты и журналы, получившие лицензию, издавались также без цензуры. В случае нарушений пунктов закона делались предупреждения. После третьего предупреждения издание закрывалось. По сравнению с <предыдущей и последующими> эпох<ами> или советским режимом состояние печатного дела в России переживало эру невиданного либерализма [ЭНГЕЛЬ].

В атмосфере невиданной доселе на Святой Руси свободы слова на страницах русской печати развернулась жаркая идеологическая полемика. Консерваторам, выступавшим против реформ и боровшимся за сохранение традиционных устоев русской жизни, противостояло мощное либерально-демократическое направление реформистов-западников. Наиболее радикальные из них — так называемые революционные демократы, были убеждены, что народ освободит не царская милость, не правительственная реформа, а только победа революции. В своих легальных произведениях они проводили идеи крестьянской революции, а в подпольных бесцензурных изданиях прямо звали крестьянскую Русь к топору. Все участники российского общественно-политического дискурса признавали исключительную роль литературы в формировании их взглядов. Этим во многом объясняется художественно-публицистическая деятельности братьев Аксаковых, Чернышевского, Достоевского, кн. Мещерского, Лескова и др.

Консервативно-охранительское направление русской мысли того времени, как, впрочем в последующее столетие — вплоть до наших дней, базировалось на славянофильских идеях и концепция, оформившихся в 30-х–40-х годах XIX в.

…славянофильство достаточно сложно анализировать как целостную доктрину: в нем не было жесткого «идеологического» диктата, взгляды участников данного направления зачастую расходились, наблюдаются, разумеется, также существенные изменения не только акцентов концепции, но ключевых положений во времени, ведь история славянофильского движения насчитывает около пятидесяти лет — с конца 1830-х до середины 1880-х гг., когда последние представители «классического» славянофильства сходят в могилу. ‹…› Русское славянофильство выступает локальным вариантом общеевропейского романтизма, пустившегося в отыскание наций, в реконструкцию их прошлого в свете своего понимания настоящего и чаемого будущего. Необходимо отметить, что мысль романтиков далека от той формы национализма, оформившегося существенно позже, во 2-й пол. XIX в., для которого данная нация замыкает горизонт мышления и снимает проблему универсального — ведь национализм, видящий в уникальности своей нации нечто конечное, фактически отождествляет нацию с идеальной империей — стоическим космополисом, не имеющим ничего за пределами себя, либо к скептицизму, вызванному реалиями множества наций, каждая из которых оказывается atom’ом, фиксирующим наличие других через «упор», опыт границы. ‹…› ключевое содержание славянофильства в его собственных глазах — отыскать смысл национального (народного), дабы через это раскрылось универсальное, равно как и наоборот, поскольку национальное приобретает смысл только через универсальное. ‹…› «Смирение» понимается как сначала инстинктивное (применительно к поведению народа в древней русской истории), а затем и сознательное ограничение своей воли: образами подобного смирения в отношении власти станут персонажи одного из наиболее славянофильских произведений гр. А. К. Толстого «Князь Серебряный» ‹…›. «Смирение» предстает как отречение от самовластия, согласно знаменитой формуле К. С. Аксакова: «сила власти — царю, сила мнения — народу». «Народ» (и «общество» ‹…›) добровольно отказывается от власти (что, собственно, и делает этот отказ моральным подвигом, в противном случае это было бы простой фиксацией бессилия), но при этом сохраняет за собой свободу мнения и последнее становится силой, с которой власть обязана считаться, если желает оставаться властью «народной». Смирение в результате оказывается высшим напряжением воли, подвигом, т. е. прямой противоположностью «покорности», поскольку это смирение не перед властью, а перед тем, ради чего существует и эта власть — смирение, дающее силы быть свободным, «ибо страх божий избавляет от всякого страха», как говорил К. С. Аксаков. ‹…› слабость схемы, предложенной К. С. Аксаковым, была очевидна — народ в ней оказывался безмолвствующим, «великим немым», который непонятен и, что куда болезненнее, и не может быть понят, поскольку голос принадлежит «публике»: остается только разгадывать, что же скрывается за молчанием народа — и это порождает восприятие всего, исходящего равно от государства и от «публики», как «ложного», ненародного — и, следовательно, в сущности пустого.

‹…› <Ф. М. Достоевский, критиковавший эту концепцию>, писа<л> в V-й из «Ряда статей о русской литературе», что тем самым взгляд славянофилов становится неотличимо похож на созданный ими шаржированный образ «западника», ведь фактически отрицаемой, объявляемой пустой и ненужной, оказывается вся русская культура последних полутора столетий, вся история со времен Петра оказывалась ошибкой — или, если и неизбежным историческим этапом, то неспособным породить нечто действительно народное. Ф. М. Достоевский полемически остро называл эту позицию другой формой нигилизма — где во имя необнаруживаемого, едва ли не принципиально нефиксируемого объекта отвергается все наличное: и в такой перспективе уже не особенно важно, отвергается ли существующее ради прошлого или будущего — куда более существенным выступает всеобщий характер отрицания, оставляющий в настоящем, наличном лишь пустоту, nihil. Эта полемика имела содержание, существенно выходящее за пределы спора о литературе, поскольку Достоевский точно и болезненно для славянофилов фиксировал коренное затруднение их позиции — отсутствие субъекта, который мог бы быть активным носителем и выразителем того, что для славянофилов выступало под именем «народности».

Отмеченное концептуальное затруднение фиксировалось и самим славянофилами — и в начале 60-х годов И. С. Аксаков формулирует концепцию, призванную данное затруднение снять. ‹…› Он предлагает трехчленную формулу: «государство — общество — народ», в котором «общество» понимается как «орган осмысления народного бытия», тот субъект, который обладает самосознанием и способен перевести «народность», органически данную в «народе», на язык сознания — в обществе народ осознает самого себя, обретает сознание и сознательность. Продуктивность этой концепции, помимо прочего, и в том, что она позволяет ответить на существенный упрек «почвенников», не говоря уже о представителях «западнической» ориентации: реформы Петра и последующая эпоха также получают свой положительный смысл — они теперь осмысляются как время формирования «общества», время подготовки общественного самосознания ‹…›.

‹…› Политическое и правовое у славянофилов оказываются нетождественными государству — они первичны по отношению к нему, и именно в этой перспективе становится понятным странное безразличие славянофилов к вопросам государственного устройства, государственного управления — с их точки зрения это вопросы технические, вторичные по отношению к фундаментальным политическим решениям, следующие за ними и потому решение первых естественным образом переопределит государственные реалии.‹…› Ю. Ф. Самарин в открытом письме к Александру II заявлял: «Если бы, в сознании всех подданных Империи, просвещенных и темных, образ Верховной Власти не отличался более или менее отчетливо от представления их о правительстве, самодержавная форма правления была бы немыслима; ибо никогда никакое правительство не вознеслось бы на ту высоту, на которой стоит в наших понятиях Верховная Власть, и напротив, эта власть, ниспав на степень правительства, утратила бы немедленно благотворное обаяние своей нравственной силы». В этом понимании самодержавия явственно проявляется дворянский характер славянофильства — типичная враждебность к бюрократии, к выстраиваемому Николаем I «полицейскому (регулярному) государству», где бюрократия заменяет дворянство в его роли исполнителя государственной воли, но реакция эта, фиксируя возникающее и быстро набирающее силу «бюрократическое государство», одновременно ищет ему альтернативу на пути «прямого правления»: что проявится в странном и любопытном в концептуальном плане правлении Александра III, когда «реакция» использует формы, предвосхищающие будущие вождистские государства ‹…›. Если первоначально славянофилы (1840-х — 50-х гг.) могут быть однозначно отнесены к либеральным направлениям мысли ‹…›, то позднейшее развитие славянофильства демонстрирует нарастающее напряжение между либеральными основаниями и возрастающим консервативным тяготением. ‹…› Суть «консервативного» сдвига позднего славянофильства (в связи с чем в ретроспективе само славянофильство зачастую начинает оцениваться целиком как направление консервативного плана) связано с трансформацией самого (европейского) консерватизма, претерпевающего в 1860-е годы радикальные изменения. До этого момента решающим противником консерватизма было национальное движение — национализм, опирающийся на демократическую в своей основе идеологию национального тела и обретения им политической субъектности, противостоял сложившимся политическим образованиям и властям (и в этом смысле консервативный лагерь в Российской империи, напр., однозначно воспринимал славянофильство как противника, причем жесткость репрессий в отношении славянофилов была куда более однозначной и быстрой, чем аналогичные действия в отношении западников, в особенности если учесть малочисленность тогдашнего славянофильства). Позднее же славянофильство действует в ситуации, когда консервативная мысль и национализм все больше тяготеют к образованию идейных комплексов — и поскольку национализм выступает смысловым концептом, определяющим славянофильскую концепцию, то это вызывает смысловые подвижки славянофильства, попытки соединения названных идейных комплексов в новое целое [ТЕСЛЯ].

Социальную основу консервативно-охранительского движения 60-х — 70-х гг. составляло дворянство, особенно из числа крупных землевладельцев, духовенство, мещанство, небогатое купечество и значительная часть крестьянства. Во внутриполитической области консерваторы-охранители отстаивали незыблемость самодержавия, настаивали на укреплении позиций дворянства — основы государства и сохранении сословного деления общества. Они резко критически воспринимали развитие капиталистических отношений в России и все либеральные реформы, ратовали за неприкосновенность частной собственности, сохранение помещичьего землевладения и общины. Их основными идеологами, помимо старых славянофилов, были К. П. Победоносцев, граф Д. А. Толстой, М. Н. Катков[79], Ф. М. Достоевский, кн. В. П. Мещерский[80]. Распространению их идей способствовали чиновничье-бюрократический аппарат, церковь и реакционная печать. Так, например, М. Н. Катков в газете «Московские ведомости» подталкивал деятельность правительства в реакционном направлении, формулировал основные идеи консерватизма и формировал в этом духе общественное мнение. И старые славянофилы и близкие им в идейном отношении консерваторы-семидесятники, будучи охранителями-государственниками, ненавидели социальный прогресс, традиционно отстаивая самодержавие, православие и народность вкупе со «всеславянским единством» под скипетром российских императоров. Являясь апологетами христианского антисемитизма[81], они манифестировали юдофобские взгляды и ратовали за проведение политики государственного антисемитизма в Российской империи. В 70-е годы одним из апологетов теоретического антисемитизма в русской прессе стал крещеный еврей Я. Брафман, опубликовавший ряд антисемитских статей и утверждавший, что Талмуд — это «гражданско-политический кодекс, устанавливающий раздельность, поддерживающий фанатизм и невежество и во всех своих определениях идущий против течения политического и нравственного развития христианских стран» [ЭНГЕЛЬ].

Ему вторили известные русские писатели, поэты и ученые славянофильской ориентации — И. Аксаков, Н. Костомаров, украинофил Пантелеймон Кулиш и др., а так же такой яркий писатель и публицист либерально-критического направления, как Николай Лесков. Они публиковали статьи, в которых утверждалось, что евреи из-за своей религии стоят якобы особняком от других народов, что они являются угнетателями русского и украинского крестьянства и пр. Особенно усердствовал Иван Аксаков, обвинявший «русских Моисеева закона», в том, что они не имеют других занятий, кроме торгашества в том или другом виде. Ни фабрик, ни заводов евреи не держат — ни каменщиков, ни плотников, ни другого рода рабочих из них не бывает: только мелкие ремесла, извозничество и торговое посредничество во всех формах — вот их призвание;

декларировавший, что:

Предубеждение против евреев врождённо каждому христианину;

уверявший русскую общественность, что:

Не об эмансипации евреев следует толковать, а об эмансипации русских от евреев. ‹…› Если еврейский вопрос действительно будет рассматриваться теперь в высших правительственных сферах, то единственное правильное к нему отношение — это изыскание способов не расширения еврейских прав, но избавления русского населения от еврейского гнета. Гнет этот пока экономический, но с распространением высшего образования в еврейской среде, повторяем, он примет иной вид и образ — образ гнетущей русский народ «либеральной интеллигенции», да еще, пожалуй, во имя народа [АКСАКОВ И.], [КЛИЕР (II) и (III)].

Самой крупной и авторитетной фигурой из юдофобствующих литераторов правого лагеря, несомненно, был великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский. По «Дневнику писателя» — сборнику публицистических статей и художественных произведений (рассказы, очерки, воспоминания), публиковавшихся Достоевским в Ст. — Петербурге в 1873–1881 гг., — см. [ДОСТ-ДП], интересующийся «эпохой великих реформ» читатель можно составить достаточно ясное представление о проблематике, которая ставилась на повестку дня охранителями-государственникам. Касается это и «еврейского вопроса», который они всегда считали одним из самых «жгучих» на политической повестке дня. Достоевский муссировал этот вопрос со свойственной ему страстностью, и хотя во всеуслышание категорически отмежевывался от обвинение в жидоедстве — «я вовсе не враг евреев и никогда им не был», — название «антисемит» прочно закрепилось за ним. Даже такой «чуткий, самобытный и искусный» — по оценке И. Ф. Анненского, литературный критик как А. Г. Горнфельд[82] начинает статью о нем в «Еврейской энциклопедии» словами:

Достоевский Фёдор Михайлович (1881–1881) — знаменитый русский писатель, один из значительнейших выразителей русского антисемитизма [ЕЭБ-Э. С. 310].

Полемика на сей счет ведется и по сей день, ибо. К сожалению, для нее имеются веские основания: в различных текстах того же «Дневника писателя», например, можно встретить высказывания, которые и поныне никак невозможно сопрягать вместе с такими остевыми для мировоззрения Достоевского понятиями, как «любовь к ближнему своему», «братство всех людей» или же «прекрасному делу настоящего братского единения с чуждыми им по вере и по крови людьми». Так, например, феномен истерической юдофобию — как ответ на эмансипацию евреев, он объяснял не экономическими и даже не культурологическими причинами, а сугубо иррациональными, которые, говоря современным языком, являлись проявлением «коллективного бессознательного»:

Тут не одно только самосохранение является главной причиной, а некоторая идея, движущая и влекущая, нечто такое мировое и глубинное, о чем, может быть, человечество еще не в силах произнести своего последнего слова.

Верхушка иудеев воцаряется все сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть. Идея жидовская охватывает весь мир. На протяжении 40-вековой истории евреев двигала ими всегда одна лишь к нам безжалостность ‹…› безжалостность ко всему, что не есть еврей ‹…› и одна только жажда напиться нашим потом и кровью.

Жид и банк — господин уже теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму, социализму особенно, ибо им он с корнем вырвет Христианство и разрушит ее цивилизацию. И когда останется лишь одно безначалие, тут жид и станет во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он останется меж собой в единении, а когда погибнет все богатство Европы, останется банк жида. Антихрист придет и станет в безначалии.

Наступит нечто такое, чего никто не мыслит ‹…› Все эти парламентаризмы, все гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки ‹…› все рухнет в один миг бесследно, кроме евреев, которые тогда одни сумеют так поступить и все прибрать к своим рукам.

Да, Европа стоит на пороге ужасной катастрофы ‹…› хозяином, владыкой всего без изъятия и целой Европы является еврей и его банк ‹…›. Иудейство и банки управляют теперь всем и вся, как Европой, так и социализмом, так как с его помощью иудейство выдернет с корнями Христианство и разрушит Христианскую культуру. И даже если ничего как только анархия будет уделом, то и она будет контролируемая евреем. Так как, хотя он и проповедует социализм, тем не менее он остается со своими сообщниками-евреями вне социализма. Так что, когда все богатство Европы будет опустошено, останется один еврейский банк. ‹…› Революция жидовская должна начаться с атеизма, так как евреям надо низложить ту веру, ту религию, из которой вышли нравственные основания, сделавшие Россию и святой и великой!

Укажите на какое-нибудь другое племя из русских инородцев, которое бы, по ужасному своему влиянию, могло бы равняться в этом смысле с евреем. Не найдёте такого; в этом смысле евреи сохраняют всю свою оригинальность перед другими русскими инородцами, а причина того, конечно, этот «статус ин стату» (государство в государстве) его, дух которого дышит именно этой безжалостностью ко всему, что не есть еврей, этим неуважением ко всякому народу и племени, и ко всякому человеческому существу, кто не есть еврей.

Жиды погубят Россию!

Интернационал распорядился, чтобы еврейская революция началась в России. И начнётся ‹…› Ибо нет у нас для неё надежного отпора ни в управлении, ни в обществе. Бунт начнётся с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать их в казармы, стойла; зальют мир кровью ‹…›. Евреи сгубят Россию и станут во главе анархии. Жид и его Кагал — это заговор против русских.

Евреи всегда живут ожиданием чудесной революции, которая даст им свое «жидовское царство»: Выйди из народов и ‹…› знай, что с сих пор ты един у Бога, остальных истреби или в рабов обрети, или эксплуатируй. Верь в победу над всем миром, верь, что все покорится тебе.

Строго всем гнушайся и ни с кем в быту своем не сообщайся. И даже когда лишишься земли своей, даже когда рассеян будешь по лицу всей земли, между всеми народами — все равно верь всему тому, что тебе обещано раз и навсегда, верь тому, что все сбудется, а пока живи, гнушайся, единись и эксплуатируй и — ожидай, ожидай.

Ну, что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов — ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собой в правах? Не обратили бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали бы кожу совсем? Не избили бы до тла, до окончательного истребления, как делали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю?

В окраинах наших спросите коренное население, что двигает евреев и что двигало их столько веков. Получите единогласный ответ: безжалостность; двигала их столько веков одна лишь к нам безжалостность и одна лишь жажда напитаться нашим потом и кровью[83].

Подробный анализ высказываний Достоевского о евреях и еврействе, как и обсуждение самой темы «Достоевский и еврейство» — см. одноименную статью одного из авторитетных исследователей творчества писателя [ШТЕЙНБЕРГ], выходит за рамки нашей книги. Мы ограничимся вышеприведенными цитатами, которые, как нам представляется, наглядно свидетельствуют о высоком градусе антисемитских настроений в мировоззренческой полемике 1860-х — 1870-х гг.

Достоевский был одним из первых отечественных мыслителей пытавшихся формулировать то, что сегодня называется «русская национальная идея». Однако, отметим, что Чехов не входил в число его поклонников: ни как писателя и ни как христианского мыслителя. Более того, он утверждал, что в молодости его якобы не читал, отложил на потом — когда ему стукнет 40 лет. На самом деле Чехов, конечно же, был знаком с основными произведениями Достоевского, кое какие его книги, возможно, он прочел еще будучи в гимназии. О том, что Чехов читал Достоевского, свидетельствуют замечания в его письмах последних лет жизни:

Купил я в Вашем магазине Достоевского и теперь читаю. Хорошо, но очень уж длинно и нескромно. Много претензий. При сем посылаю Вам обратно <после корректуры — М. У.>2 рассказа г-жи Орловой. ‹…› Из «Наташи» ‹…› получилось нечто во вкусе Достоевского, что, как мне думается, можно напечатать, только Вы еще раз прочтите в корректуре. Г-жа Орлова не без наблюдательности, но уж больно груба и издергалась. Ругается, как извозчик, и на жизнь богачей-аристократов смотрит оком прачки.

‹…› в таком сложном абсурде, как жизнь бедняжки Висновской[84], мог бы разобраться разве один только Достоевский.

Ваш рассказ «Странное происшествие» прочел. Очень интересно. Похоже, будто это писали Вы, начитавшись Достоевского. Очевидно, в ту пору, когда Вы писали этот рассказ, манера Достоевского была в большем фаворе, чем манера Толстого.

Вы пишете, что мы говорили о серьезном религиозном движении в России. Мы говорили про движение не в России, а в интеллигенции. Про Россию я ничего не скажу, интеллигенция же пока только играет в религию и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались. Хорошо это или дурно, решить не берусь, скажу только, что религиозное движение, о котором Вы пишете, — само по себе, а вся современная культура — сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первой нельзя. Теперешняя культура — это начало работы во имя великого будущего, работы, которая будет продолжаться, быть может, еще десятки тысяч лет для того, чтобы хотя в далеком будущем человечество познало истину настоящего бога — т. е. не угадывало бы, не искало бы в Достоевском, а познало ясно, как познало, что дважды два есть четыре. Теперешняя культура — это начало работы, а религиозное движение, о котором мы говорили, есть пережиток, уже почти конец того, что отжило или отживает[85].

Представление о неприятии творчества Достоевского в целом — и как писателя, и как мыслителя профетического толка, во многом базируются на психофизическом анализе портрета Чехова. Если вглядеться в него, то обнаружится, что и постоянное колебание чеховского ума между «есть Бог» и «нет Бога», и обостренное чувство ускользающей жизни, и концептуально — смысловая незавершенность чеховских текстов, в которых стремление героя разрешить важный для него вопрос приводит к окончательному увязанию в его «непроходимой» сложности, то есть все то, что считается аксиомами философского адогматизма, — может быть истолковано в качестве объективации распадающихся составляющих тревожной души, бессильной, несмотря на отчаянные попытки волевого самоурегулирования, собрать их в цельный узел (излишне добавлять, что объективация — бесспорно гениальная). Чехов не любил «мировоззрений» и не любил ни громких слов, ни повышенного тона, ни выставления напоказ своих чувств, ни надрыва, ни преувеличений. Когда при нем кто-то пожаловался — «рефлексия заела, Антон Павлович», Чехов ответил — «а Вы водки меньше пейте» [БОЛОГОВ].

Как тип личности Достоевский для Чехова был во всем «чересчур уж чересчур»: слишком категоричен, декларативно идеен и одновременно «груб и издерган»[86]. Несомненно, отталкивал он Чехова, — имевшего в детстве крайне негативный опыт воцерковливания, и своим православным ригоризмом. Да и как стилист Достоевский, являющийся основоположником экспрессионизма в европейской литературе[87], по-видимому, был ему антипатичен. Чехов, продолжатель пушкинско-тургеневско-толстовской традиции в литературе, развивал ее в совершенно ином направлении, о чем будет сказано в следующей главе, посвященной его отношениям с Лесковым.

По утверждению Достоевского «гений народа русского, может быть, наиболее способен, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения» ‹…› быть русским означает быть «братом всех людей, всечеловеком, если хотите». ‹…› Приписывая всечеловечность русскому народу и русскому национальному поэту — Пушкину, Достоевский придает обоим богоподобные черты [МУРАВ].

Однако всечеловечность русского народа у Достоевского на евреев не распространялась:

<В> устных и печатных замечаниях Достоевского 1880 года евреи не имеют отношения к русской национальной идее: «Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли…» Акцент на принадлежности русских к «великой арийской расе», кажется, исключает евреев. Евреи не могли быть проводниками этой эмоциональной привязанности русских к арийской расе [МУРАВ].

Уже в гимназии Чехов являл собой тип человека «здравомыслящего»: скептически-недоверчивого, рационального, рассудительного, избегающего «крайностей видения». «Здравый смысл — он беспартиен»[88], и в этой связи Чехов, при всем своем охранительском отношении к историческим составляющим русской культурной традиции, навряд ли когда-либо очаровывался такой объединяющей всех «истинных русских патриотов» воедино мировоззренческой абстракцией, как «национальная идея».

Национальная идея не рациональна, она воспринимается людьми не только как задача на пути к чему-то, а как самоцель, как миссия. Только на ее основе можно говорить о национальной стратегии, направленной на реализацию национальной идеи [ТИШКОВ].

Можно полагать, главным образом по отдельным высказываниям в переписке, что Чехов отчасти разделял взгляд Достоевского на евреев как «чужеродную расу». Историками литературы высказывается мнение [ТОЛСТАЯ Е. (II)] о его якобы убежденности в молодые годы в том, что мол-де:

евреям не надо давать ассимилироваться, т. к. патриархальный и религиозный еврей представляет меньшую опасность, чем русифицированный космополит: он менее социально мобилен и сфера его влияния традиционно ограничена [ЗАГИД].

Не секрет, что сосуществуют два образа личности Чехова — для внешнего окружения: веселый, остроумный, очень доброжелательный, располагающий к себе человек, и для приватной сферы: желчный, саркастичный, раздражительный, скептик-ипохондрик. Естественно, в разные периоды жизни, по мере развития туберкулезного процесса в организме Чехова, те или иные составляющие обоих образов становились превалирующими. Принимая во внимание это обстоятельство, можно, конечно, делая акцент на ряде негативных черт характера Чехова, говорить о присущем ему «последовательном раздражении против „сынов и дочерей израильских“» [ТОЛСТАЯ Е. (II)], но — лишь в сугубо предположительной форме (sic!), ибо никаких прямых заявлений на сей счет Чехов не делал. А кого, кто и как в повседневном быту постоянно раздражает, и по каким причинам — это вопрос отнюдь не мировоззренческий.

По этим же причинам мы можем лишь предполагать, что юдофобский пафос Достоевского не мог импонировать Чехову — как по форме выражения, так и в этическом плане. Об этом косвенно свидетельствует тональность ранних публикаций Чехова (Антоши Чехонте), — см. например, рассказ «Интриги» (1887). В сюжете юморески «По-американски» (1880), 20-летний Чехов впервые затрагивает евреев. Ее герой желает вступить в брак, и среди требований к потенциальной невесте есть такое: «Во всяком случае не еврейка. Еврейка всегда будет спрашивать: „А почём ты за строчку пишешь? Отчего ты к папыньке не сходил — он бы тебя наживать деньги науцил“. А я этого не люблю». В «Календаре „Будильника“ на 1882 год» — типичная (в том числе и для нашего времени) «фейковая новость»: «16 марта астроном Бредихин сделает сообщение о двух евреях, виденных им на планете Сатурн, которые, по его мнению, бежали на эту планету от воинской повинности». Но подсмеивается писатель не только над евреями но, что весьма показательно, ибо в то время это было редкостью, и над антисемитами. К примеру, в заметке «И то и се», посвященной концерту Сары Бернар, Алеша Чехонте пародирует кондового славянофила: «Сын мой!.. Я открыл свои глаза и увидел знамение разврата… Тысячи людей, русских, православных, толпами шли к театру и клали свое золото к ногам еврейки!» (1881). В «Визитных карточках» (1886) их автор называет главного редактора реакционного журнала «Луч» Станислава Станиславовича Окрейца — Юдофобом Юдофобовичем. Одиозную личность «присяжного юдофоба» Окрейца, человека, «в течение многих лет то под собственной фамилией, то под псевдонимом Орлицкого выливавшего в специально создаваемых им органах печати помои на еврейский народ»[89], Чехов высмеял также в рассказах «Завещание старого 1883 года», «Елка» (1884), «Прощение» (1884), «Письма» (1886), а в шуточной «Литературной табели о рангах» (1886), поставил его единолично на последнее место среди всех живущих русских литераторов («Не имеющий чина»).

Популярные юмористические журналы той эпохи — «Стрекоза», «Будильник», «Осколки», «Зритель» и др.

‹…› систематически культивировали на своих страницах юдофобию — этакую полудобродушную, традиционную, как бы само собой разумеющуюся, в качестве естественной черточки русской народной жизни, которой они охотно подыгрывали. Насмехаться над жидом было так же натурально, как над пьяницей, мошенником, скрягой-купцом. Это был тип, один из как бы вечных характеров юмористического мира. Спектр его интерпретаций, впрочем, мог существенно колебаться в зависимости от индивидуальности того или иного автора.

Однако, что весьма показательно:

Чехов, вслед за своим первым литературным ментором Н. А. Лейкиным, избегал такого юмора. Но другие сотрудники «Осколков» им не брезговали. К ним относился приятель Чехова Виктор Викторович Билибин, который вел постоянную рубрику первой страницы «Осколки петербургской жизни» за подписью И. Грэк. С ним связан примечательный эпизод ‹…›. В письме к Билибину в Петербург от 4 апреля 1886 г. Чехов писал:

Насчет хорошеньких женщин, о к<ото>рых Вы спрашиваете, спешу «констатировать», что их в Москве много. Сейчас у сестры был целый цветник, и я таял, как жид перед червонцем… Кстати: в последних «Ос<колк>ах петербургской жизни» Вы три раза ударили по жиду. Ну зачем?

‹…›

30-го апреля я еду на дачу. Летом буду, вероятно, на юге. У меня опять было кровохарканье [СЕНДЕРОВИЧ. С. 345–346].

Это письмо, являющее собой пример дружеского[90] укора, весьма оригинальное по форме и стилистике, выдержанно в характерном для Чехова ироикомическом ключе. Однако при внимательном аналитическом прочтении в нем вычленяются вполне «серьезные» высказывания, позволяющие судить об отношении тридцатилетнего Чехова к «еврейской теме». Первое, что в нем бросается в глаза это сочетание: подыгрывание Билибину («таял, как жид перед червонцем») и упрек в пересоле насчет жида. Чехов как бы говорит: ну вот, мы с вами изъясняемся на одном языке: жид, конечно же, есть жид, но все-таки нужно соблюдать какие-то рамки цивилизованного поведения и не нападать на жида просто за то, что он существует. Поводом послужила очередная порция билибинского зубоскальства в его рубрике «Осколки петербургской жизни» в выпуске «Осколков» от 29 марта 1886 (№ 13). В первой заметке по поводу строительства петербургской водопроводной башни И. Грэк приплел евреев ни с того ни с сего, без всякой связи по содержанию: «Недаром говорят американцы и евреи, что „время — деньги“». В следующей заметке он рассказывает о том, что в Петербурге появился некто мистер Фрей, проповедник новой веры, который ходит по гостиным, убеждая, что любая вера, не исключая огнепоклонства, пригодна для спасения, и приобретая сердца мужчин рассказами о мормонах-многоженцах, а дам — рассказами о многомужестве на островах Фиджи. Финал сообщения примечателен своим выводом: «Очень занятный американец, о котором, однако, сомневаются: не еврей ли?» ‹…› Третья заметка достойна быть приведенной целиком: «Кстати о евреях. Профессор Боткин открыл, что евреи умеют убежать не только от военной повинности, но даже… от чахотки. Профессор даже обижается: — Наука велит ему, больному еврею, отправиться на лоно Авраама, Исаака и Иакова, а еврей надует науку и болезнь и еще 6–8 лет живет!.. Ну как же вы после этого хотите, чтобы евреи соблюдали питейные законы, если они даже законы природы умеют обойти?! Хитрый народ. И. Грэк».

К концу того же письма, в котором Чехов откликнулся на эти заметки Билибина, сообщается: «У меня опять было кровохарканье» (4 апреля 1886). Трудно себе представить, что упомянул об этом Чехов вне всякой связи с заметкой Билибина. Если это ответ, то довольно весомый [СЕНДЕРОВИЧ. С. 346].

Вполне естественно, что для Чехова как выходца из косной мелкоторговой среды был ненавистен посконный русский быт, нашпигованный унизительными для свободной личности мерзостями. Их он перечисляет в получившем широкую известность письме А. С. Суворину в качестве примера того, что должен «выдавить» человек в процессе самовоспитания:

Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, — напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течёт уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…[91]

В этот перечень, однако, не входит юдофобия — непременная составляющая перечня русского простолюдина. А. С. Суворин относился к ее проявлениям с большим пониманием и всегда, в публичном пространстве, одобрительно. Его газета «Новое время», никогда не упускающая случая «зацепить еврея» по любому поводу, посвятила, например, в 1883 г. «еврейскому „врожденному мошенничеству“, многие столбцы», над чем иронизировал ее же автор Николай Лесков, писавший, что

Узнала на всемирной выставке в Амстердаме, что все алмазы и брильянты на 33-х амстердамских промышленных фабриках гранят евреи и что они не только искуснейшие в этом деле люди, но что между ними нет также ни одного вора.

Еврей — и не крадет ни алмаза, ни брильянта, которые так легко спрятать и которые могут выпасть!

Но это в Голландии. Наш русский жид, быть может, иной природы, или инакова природа людей, окружающих жида в Голландии, где ему верят, и в России, где ему беспрестанно мечут в глаза, что он плут и бездельник…

Последнее, кажется, едва ли не вернее. Стоит ославить человека канальею, относиться к нему, как к каналье, и в нем в самом деле явится нечто канальское.

Так у нас и сделали. И факт, что жид живет честным человеком на берегах Амстеля, не в силах изменить мнение тех, кому хочется настаивать, что на берегах Днепра жид может быть только эксплоататором и плутом [ЛЕСКОВ-ЕвР].

Можно полагать, что Чехов, очень чуткий к проявлению несправедливости в отношении кого бы то ни было, разделял пафос Лескова по отношению к «евреям вообще», но в частности, когда дело касалось аккультуривания евреев, он в 70-х — 80-х годах находился на охранительских позициях, хотя, судя по его увещеваниям особо зарывавшихся в жидоедстве собратьев по перу из суворинского окружения, не выказывал при этом особой агрессивности.

Александр Солженицын цитирует высказывания одного представителя поколения 70-х — 80-х гг. ХХ в., по-видимому, левореволюционных взглядов, о ментальном перерождении еврейских интеллигентов в процессе аккультурирования:

Мы готовились идти в народ и, разумеется, в русский народ. Мы отрицали еврейскую, как и впрочем всякую религию, жаргон считали искусственным языком, а древнееврейский язык — мёртвым… Мы были искренними ассимиляторами и в русском просвещении видели спасение для евреев… Почему же мы стремились работать среди русского народа, а не еврейского? Это объясняется нашим отчуждением от тогдашней духовной культуры русского еврейства и отрицательным отношением к его ортодоксальным и буржуазным руководителям, из среды которых мы… сами вышли… Мы полагали, что освобождение русского народа от власти деспотизма и гнёта владеющих классов приведёт также к политическому и экономическому освобождению всех других народов России и в том числе еврейского. И надо сознаться, что русская литература… привила нам также, в известной степени, представление об еврействе не как о народе, а как о паразитном классе [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 220].

Тип людей, каким заявляет себя цитируемый выше еврейский интеллигент, был явно для Чехова не симпатичен. Как уже отмечалось, и будет не раз повторено ниже, в его случае отношение еврейству являлось вопросом в первую очередь культурологическим, связанным с утверждением русской идентичности при столкновении русской культурной традиции с чужеродными влияниями. А еврей-ассимилянт при всей своей «наработанной» русскости оставался в глазах Чехова инородцем. Так относились евреям-литераторам, появившихся на русской культурной сцене во второй половине XIX в., все русские писатели-классики того времени, включая Льва Толстого. В качестве примера приведем высказывание на сей счет такой литературной знаменитости, как Иван Гончаров. В письме Великому князю Константину Константиновичу (К. Р.) он однозначно заявляет[92]:

Это — разные Вейнберги, Фруги, Надсоны, Минские… и прочие ‹…›. Они — космополиты-жиды, может быть, и крещеные, но все-таки по плоти и крови оставшиеся жидами… Воспринять душой христианство <они> не могли; отцы и деды-евреи не могли воспитать своих детей и внуков в преданиях Христовой веры, которая унаследуется сначала в семейном быту, от родителей, а потом развивается и укрепляется учением, проповедью наставников и, наконец, всем строем жизни христианского общества [ИАГ-ККР. С. 52].

Чехов к православию — государственной религии Российской империи, с юных лет относился без пиетета, даже, можно сказать, неприязненно. Судя по кругу чтения Антона Чехова-гимназиста, он в те годы симпатизировал отнюдь не славянофилам, а представителям либерально-демократической мысли 60-х — 70-х гг.: Некрасову, Писареву, Добролюбову, Тургеневу, Грановскому, Л. Толстому и др., не разделяя при этом ни нигилистских, ни народнических идей своего времени. Трудно определить, кого из перечисленных публицистов и писателей Чехов особо чтил в свои гимназические годы. Однако известно, что уже тогда он был большим поклонником Ивана Тургенева — «западника» и либерального демократа, в романах которого главным героем делался персонаж, несущий начало развития, революционное в своем существе, <который> сознательно ставит перед собою цель служить прогрессу общества, отрицать и уничтожать то, что тормозит его развитие. Тургенев писал о своем герое: «…если он называется нигилистом, то надо читать: революционером». ‹…› Добролюбов ‹…› пишет о галерее созданных Тургеневым типов: «Каждое из этих лиц было смелее и полнее предыдущих, но сущность, основа их характера и всего их существования была одна и та же. Они были вносители новых идей в известный круг, просветители, пропагандисты…» [ЛОТМАН Л.М.].

Любовь к Тургеневу Чехов пронес через всю свою жизнь. Письма зрелого Чехова свидетельствуют о его осведомлённости во всём, что касается Тургенева — от издания сочинений до тургеневских спектаклей, рецензий и т. д. В них же дана оценка значимости Тургенева для русской литературы и характеристика почти всех его произведений Особенно высоко Чехов ставил «Отцов и детей»:

Боже мой! Что за роскошь «Отцы и дети»! Просто хоть караул кричи. Болезнь Базарова сделана так сильно, что я ослабел, и было такое чувство, как будто я заразился от него. А конец Базарова? А старички? А Кукшина? Это чёрт знает как сделано. Просто гениально[93].

Впрочем, далее в этом письме следует нелицеприятная чеховская критика женских персонажей Тургенева. Несомненно, что помимо чисто литературных аспектов прозы Тургенева, которые Чехов внимательнейшим образом изучал и переосмысливал, ему импонировал и главный герой Тургенева — разночинец-интеллигент, сугубый прагматик и атеист. Люди этого типа, вошедшие усилиями писателей-шестидесятников в русскую литературу, возмущали общественное сознание россиян, и Чехов-гимназист всматривался в них как в самого себя — внимательно, изучающее и критически. Другим литературным кумиром Антона Чехова был опять-таки писатель либерально-демократической направленности — Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. В письме А. Н. Плещееву от 14 мая 1889 г. он говорит о своем отношении к скончавшемуся М. Е. Салтыкову-Щедрину:

Мне жаль Салтыкова. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочной дух, который живет в мелком, измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нем своего самого упрямого и назойливого врага…

Из русских писателей-классиков, которых читал и чтил в молодые годы Антон Чехов, относится, как уже говорилось, и Николай Семенович Лесков. Добавим к вышесказанному одну биографическую подробность: лишь Лескова да Островского отец Антона, Павел Егорович Чехов, признавал писателями [РЕЙФ. С. 150].

По мнению литературного критика и мыслителя Михаила Меньшикова, близко знавшего зрелого Антона Чехова[94], в духовном отношении писатель являл собой особый тип «шестидесятника»:

Поколение Чехова, воспитанное на Белинском, Добролюбове, Писареве выдвинуло ряд разнообразных типов; между ними были и грубые, с оттенком пошлого во всем цинизма, но были и удивительные по нравственной красоте. Мне показалось, что Чехов принадлежит к благороднейшим людям этого поколения, и я не ошибся. Скажу прямо, я встречал людей не менее искренних, чем Чехов, но людей до такой степени простых, чуждых всякой фразы и аффектировки, я не помню. Это не была напускная, как у многих, выработанная простота, а требование души, для которой всякая фальшь была мучительна. ‹…› Чехов по повышенной требовательности напоминал собою англичанина. Да, но это не мешало ему быть насквозь русским, и даже более русским, чем большинство русских. Большинство — неряхи, лентяи, кисляи и воображают даже, что это-то и есть наша национальная черта. Сущий это вздор. В неряшестве расползается всякий стиль; «авось» и «как-нибудь» — это значит отсутствие всякой физиономии. Повышенная же требовательность есть повышенная индивидуальность, это более определившаяся, отчеканенная порода, это сама национальность в ее возможной законченности. Глядя на Чехова, я часто думал: вот какими будут русские, когда они окончательно сделаются европейцами. Не утрачивая милой мягкости славянской души, они доведут ее до изящества. Не потеряв добродушия и юмора, они сбросят только цинизм. Не расставаясь со своей природой, они только очистят ее от заскорузлой тины, грязи, лени, невежества и еще раз лени. Русский европеец, — я его представляю себе существом трезвым, воспитанным, изящным, добрым и в то же время много и превосходно работающим. Таким был Чехов, как человек, помимо его прекрасного таланта [МЕНЬШИКОВ М. (I)].

Конец «эпохи великих реформ» связан с рядом важнейших в биографии Антона Чехова событий.

1879 год

15 июня Чехов получает «аттестат зрелости» — свидетельство об успешном окончании Таганрогской гимназии. Оценки: Закон Божий — 5, русский язык и словесность — 4, логика — 4, латинский язык — 3, греческий язык — 3, математика — 3, физика и математическая география — 3, история — 4, география — 5, немецкий язык — 5. Общее заключение педагогического совета о Ч.: «на основании наблюдений за все время обучения его в Таганрогской гимназии поведение его вообще было отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ весьма хорошая, прилежание очень хорошее и любознательность по всем предметам одинаковая…». Подписали: директор Э. Рейтлингер, исполняющий дела инспектора А. Дьяконов, законоучитель протоиерей Ф. Покровский, преподаватели — Э. Штейн, В. Старов, И. Стефановский, В. Логинов, К. Зико, А. Мальцев, Ю. Маак. За секретаря Совета И. Островский.

6 августа Чехов покидает Таганрог и 8 августа приезжает в Москву.

10 августа Чехов подает прошение на имя ректора Московского университета о приеме на 1-й курс Медицинского факультета. На прошении была резолюция: «Зачислить».

6 сентября Таганрогская городская управа сообщает в Московский университет, что на одну из 10 учрежденных городской думой стипендий «для воспитания молодых людей в высших учебных заведениях» «избран стипендиатом студент Московского университета Антон Чехов» и препровождает 100 рублей (с 1 августа по 1 декабря) с просьбой «выдать их Антону Чехову».

1880 год

20 января Чехов получает письмо редактора журнала «Стрекоза» И. Ф. Василевского: «Милостивый государь! Редакция честь имеет известить Вас, что присланный Вами рассказ написан недурно и будет помещен в журнале. Гонорар предлагается редакцией в размере 5 коп. со строки».

9 марта в журнале «Стрекоза», № 10 был напечатан рассказ под заглавием «Письмо донского помещика Степана Владимировича N к ученому соседу д-ру Фридриху». Подпись: «….въ» (т. е. Чехов). С этой дебютной публикации и напечатанной вслед за ней в этом же году в «стрекозе» серией коротких юморесок началось вхождение Антона Чехова в русскую и мировую литературу.

17 января редакция журнала «Стрекоза» Чехову гонорарный расчет: № 27. 32 строки. Мой юбилей; № 30 117 стр. Тысяча и одна страсть; № 30, 12 стр. Комары и мухи; № 33. 235 стр. За яблочки; № 41. 183 стр. Перед свадьбой; № 49, 66 стр. По-американски, всего 645 строк, по 5 коп. за строку. 32 р. 25 коп.

Что касается личности Чехова-студента, то, как вспоминает один из его сокурсников:

«Товарищ он был хороший, общестуденческой жизнью очень интересовался, часто ходил на собрания и сходки ‹…› но активного участия в общественной и политической жизни студенчества не принимал и был всецело захвачен литературными интересами». М. Членов. Чехов и медицина. — Русские Ведомости, 1906, № 91 [ЛЕТ_ЖиТЧ. Т. 1. С. 58–79].

В статье «Антон Чехов» (1898) Аким Волынский — первый литературный критик из стана русского модернизма, обратившийся к чеховскому творчеству, писал:

Чехов начал свою литературную деятельность невинными пустячками, которые печатались в сатирических журналах. Его знал только небольшой круг общества, но, как это бывает с истинно талантливыми людьми, он уже и тогда имел своих горячих приверженцев. Из этого небольшого круга имя его, его литературный псевдоним, Чехонте, мало-помалу выплыло в большую публику. В Петербурге сложилась легенда, что первым успехам Чехова сильно содействовало «Новое врем» Чуткая газета будто бы сразу заметила и выдвинула его! В действительности смешно даже и говорить об этом. Правдивый художник совсем не нуждался в покровительстве газетных меценатов. В настоящую большую русскую литературу Чехов вошел своими вещами, напечатанными в «Северном вестнике» редакции Евреиновой. О нем заговорила критика, им стало увлекаться общество. С этого момента известность и популярность его все росли, несмотря на придирки к нему со стороны либеральных журналов и несмотря на то, что параллельно с развитием его таланта стали раскрываться и другие беллетристические дарования, тоже имеющие шумный успех [ВОЛЫН (III)].

Глава III. Антон Чехов и Николай Лесков

Л. Н. поправил кого-то, кто сказал «жид», чтобы говорил «еврей»[95].

Одной из самых интересных и важных, с литературно-исторической точки зрения, страниц биографии Антона Чехова является история его дружбы с Николаем Лесковым, его старшим современником и любимым писателем. Историки литературы делают особый акцент на том разностороннем влиянии, которое Лесков, как писатель и мыслитель, оказал на творчество Чехова.

В решении и художественном воплощении вопросов о народе, религии, нигилизме Чехов оказался ближе именно к Лескову, который осмысливал эти проблемы не с социально-политической, как казалось современной ему критике, точки зрения, а с философской, нравственно-этической, национально-исторической. ‹…› Влияние Лескова на мастерство Чехова заметно и в области поэтики в использовании несобственно-прямой речи и приемов комического, в сфере бытописания и детализации ‹…›, и на уровне жанровой составляющей, прежде всего в области малых жанров, водевиля, рассказа-притчи, «святочного» рассказа [МАЛИНОЧКА].

К этому следует еще добавить сказ, как форму организации текста, с его ориентацией на чужой тип мышления и социальной привязанностью повествователя к определенной социальной среде. А вот узорчатая ткань лесковских текстов, их перенасыщенность диалектизмами и образной простонародной лексикой — все то, что через неполных полвека станет своего рода визитной карточкой русской орнаментальной прозы 20-х годов, Чеховым-стилистом явно воспринималось как художественные излишества. Потому, восхищаясь мастерством Лескова, Чехов от его орнаментализма тщательно дистанцировался. С учетом особого акцента настоящей книги на еврейскую проблематику особенно важным оказывается и то обстоятельство, что Лесков является первым русским писателем-классиком в чьих художественных произведениях евреи выступают как самостоятельные персонажи. В некоторых лесковских повествованиях они выходят даже на первые роли, становясь при этом, однако, объектами для злой сатиры автора. В произведениях Чехова еврейские персонажи и образы, всегда яркие и идейно значимые, встречаются не очень часто. В их представлении русскому читателю он выступал как последователь Лескова, создававшего портреты реальных людей, а не шаржированные типажи. При этом Чехов, глубоко осмыслив идейные и стилистические «перегибы» своего предшественника, не разделял евреев от русских глухой стеной отчуждения, а, напротив, всегда сводил их друг с другом — в страстях, конфликтах, любви и горе, во всем том, что в чеховском мировидении звучало как «просто из жизни».

Интерес Лескова к еврейству, проявившийся уже в его ранних статьях 1860-х гг., не оставлявший его в 1870-е гг., сохранялся вплоть до конца его жизни.

…отношение к еврейству у Лескова — двойственное: с одной стороны, он выставляет на «суд» «жидовскую неправду» («Владычный суд»), с другой — стремится уяснить особенности еврейского национального характера и исторического бытования евреев в России для того, чтобы найти пути решения еврейского вопроса («Еврей в России») [ЛЕВИН С.]

Яркий бытописатель эпохи «шестидесятников» Лесков резко выступал против радикального нигилизма — романы «Никуда» (1864), «На ножах» (1870), и за это был занесен либерально-демократической критикой в «черный список» как правый реакционер. Это «пятно» оставалось на его общественной репутации до конца жизни, несмотря на то, что с конца 80-х годов Лесков, сблизившись со Львом Толстым[96], стал писать в резко обличительном, особенно в отношении бытовых пороков православной церкви, тоне.

Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки. «Загон», «Зимний день», «Дама и фефела»… Эти вещи не нравятся публике за цинизм и прямоту. Да я и не хочу нравиться публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает. Я знаю, чем понравиться ей, но я не хочу нравиться. Я хочу бичевать её и мучить [ФАРЕСОВ. С. 311].

Будучи по жизни глашатаем самых разных идей, Лесков в политическом плане выступал как «безыдейный» писатель. Горький, например, обособлял его в кругу литераторов пореформенной поры от лиц более четкой и вместе с тем более узкой идеологической ориентации:

Лесков — совершенно оригинальное лицо русской литературы: он не народник, не славянофил, но и не западник, не либерал, не консерватор [ГОРЬК-СС. Т. 24. С. 235].

В силу независимости своего характера Лесков не желал быть ангажированным каким-либо направлением тогдашней общественной мысли.

Ни в 60-е — 70-е, ни в 80-е — 90-е годы:

Критики не знали, как быть с Лесковым — с каким общественным направлением связать его творчество. Не реакционер (хотя объективные основания для обвинения его в этом были), но и не либерал (хотя многими чертами своего мировоззрения он был близок к либералам), не народник, но тем более и не революционный демократ. Независимость во взглядах, желание отстаивать свою точку зрения — все эти факторы отразились на своеобразном характере лесковского даровании [ГР-ЭЙХ].

В частности, Лесков старался дистанцироваться и от свойственного консерваторам-охранителям оголтелого юдофобства и ксенофобии. Об этом свидетельствуют отдельные фрагметы из его переписки:

Н. С. Лесков — Е. Ахматовой, 3 мая 1881 г: «Я по убеждениям не принадлежу к юдофобам» [ВМ-ЛЕСК. С. 324];

Н. С. Лесков — К. А. Греве, 5 декабря 1888 г.: «„Единство рода человеческого“, — что ни говорите, — не есть утопия; человек прежде всего достоин участия, к какой бы национальности он ни принадлежал».

По поводу своих очерков «Религиозные обряды евреев» (1880), Лесков пишет А. С. Суворину 25 декабря 1879 г.:

Маслову даны известные Вам очень интересные очерки жидовской веры. Их еще нет в этом №, хотя я уже прочел корректуру. Конечно, это пойдет с нового года. Это хорошо, но там поставлено грубое заглавие: «Жидовская вера». Это, собственно, я подделывался к Вам, но, по-моему, это грубо… Не благоволите ли поставить «Набожные евреи»? Я бы очень об этом просил, см. «Письма» в [ЛЕСКОВ-НС].

Суворин, никогда словом «жид» не брезговавший, эту просьбу уважил.

Пытаясь определить своё собственное отношение к евреям, Лесков уже в 70-х годах столкнулся с определенного рода этической дилеммой. В бытовом плане, он, как декларативно русский-православный человек, не любил и боялся враждебных Христу иудеев. Но стоило только еврею принять христианскую веру, и он его уже не страшил. Так, например, Н. С. Лесков был знаком с Яковом Александровичем Брафманом, выкрестом-юдофобом, автором изданной им в 1869 г. (в 1875–1882 гг. вышло второе дополненное издание) за государственный счет «Книги кагала», и относился к нему с симпатией. Об этом свидетельствует тогда начинающий, а впоследствии известный историк еврейского народа и публицист Семен Дубнов

Во время посещения Лескова С. М. Дубновым ‹…› летом 1882 г. писатель, как вспоминает Дубнов, отпускал «комплименты Брафману» и его «любопытной „Книге Кагала“», уверял собеседника в искренности Брафмана, «верующего христианина», и, споря с Дубновым, высказывал «обиду на евреев, отождествляющих христианское иконопочитание с идолопоклонством» [ЛЕВИН С.].

Одиозно-скандальная «Книга кагала» представляла собой не что иное, как перевод протокольных записей решений руководства минской общины конца XVIII — начала XIX века[97]. Однако Брафман скомпоновал и прокомментировал их так, как будто они не утратили своего значения и в новое время.

Вся политика кагалов была представлена Брафманом в качестве тайного заговора, имевшего двоякую цель: держать в повиновении еврейские массы и всячески противодействовать государственной политике, якобы направленной на просвещение и реформирование быта евреев. Это произведение на многие годы стало «настольной книгой русского антисемитизма». По мнению еврейских историков, «Книга Кагала» в момент своего появления произвела шок на русских читателей. В том числе и на писателей. В домашней библиотеке Ф. М. Дос тоевского было <оба> издания этой книги[98]. Из нее Достоевский заимствовал идею еврейского status in statu для своей известной статьи «Еврейский вопрос» в мартовском выпуске «Дневника писателя» 1877 г. А Вс. Крестовский явно заимствовал у Я. Брафмана отталкивающее описание миквы (ритуального бассейна для окунания женщин) в своем юдофобском романе «Тьма египетская» (1889): первая часть трилогии под условным названием «Жид идет!»; две последующие части — «Тамара Бендавид» (1890) и «Торжество Ваала» (1891) [ЛЕВИН С.].

Другим примером не этнического, а религиозного юдофобства Лескова служит его рассказ «Владычий суд» (1876), где он отразил свое отношение к трагическому положению евреев, у которых по рекрутскому набору власти насильно забирали детей в армию[99]. Жалкий, полусумасшедший старик-еврей продал все имущество, чтобы нанять в рекруты вместо своего единственного сына другого молодого еврея, который оказался мошенником и, забрав деньги, крестился, дабы избежать призыва в армию. Только вмешательство киевского митрополита Филарета восстановило справедливость. Старик-еврей уверовал во Христа, принял православие и разбогател. Кроме яростного неприятия иудейства, у Лескова к евреям в 70-е годы, существовала также неприязнь как к «эксплоататорам», см., например, его письмо своему зятю Дмитрию Ноге (конец 70-х гг.).

Что евреи оч<ень> большие эксплоататоры, — это не подлежит ни малейшему сомнению, и развивать это в суждениях общего свойства — не полезно и не интересно. Надо давать фактические доказательства их эксплоататорской лютости, всегда точно обозначенные. Иначе все подобное не только не достигает никакой полезной цели, но служит во вред христианскому населению, ибо носит характер бездоказательный, стало быть, почти не основательный.

Таких корреспонденции нельзя, да и не следует печатать. Кто хочет писать, пусть пишет просто: «в селе таком-то случилось то-то». Это всегда будет принято, a общие суждения и анекдотические случаи в NN с гг. N.N и евреем X. — не годятся [MARCADÉ. Р. 428].

Можно с уверенностью полагать, что именно 70-е — 80-е годы XIX в. Лесков, находившийся в состоянии «поисков религиозной аутентичности», воспринимал иудаизм исключительно в его «узкоталмудическом толковании» [MARCADÉ. Р. 428] и, как следствие этого, крайне отрицательно. В частности, именно на этом основании строилось его убеждение, что в любой житейской ситуации поведение еврея (идет речь о местечковом еврействе) обусловлено специфическими формами его религиозной обрядности, мировоззрения и быта [MARCADÉ Р. 427].

Для общей оценки еврейской морали, в основе которой лежит тысячелетний Закон (Галаха), Лесков, например, в письме к А. С. Суворину (зима 1877–1878 г.) использует уничижительное определение «пустосвятство»:

Посылаю Вам рассказ, он написан литературно и после большого изучения жидовского пустосвятства, которое, по моему, лежит в основе всей жидовской морали. Как дитя заправляется, религиозно, — так оно и развивается далее, нравственно, — все в одном душевном настроении. Весь вопрос в том, что жид может во всем себя оправдать в своей совести.

Тысячелетнюю мудрость иудейского Закона, записанную в Талмуде, которую свято чтят верующие евреи, Лесков презрительно именует «суеверными предрассудками»:

Имея в виду Ваши контро-жидовские статьи, я написал для Вас рассказ в этом роде (в котором я никогда не дебютировал). Я не знаток жидовского жаргона и не на нем играю, а строил все на жидовском настроении, имеющем свои основы в жидовской талмудической морали и суеверных предрассудках, которые в этом племени сильнее, чем во всяком другом; но о них обыкновенно не говорят беллетристы, потому что не знают их, — потому что их изучить труднее, чем смешить жаргоном, см. «Письма» в [ЛЕСКОВ-НС].

Уже только по этим причинам Лескова вполне можно зачислить в стан антисемитов [MCLEAN. S. 418–443].

В то же время налицо явная противоречивость взглядов писателя на жгучий для России «еврейский вопрос» в целом: он всегда призывал к терпимости в межнациональных отношениях и ратовал за предоставление евреям равных гражданских прав с остальными народами российской империи (sic!). Именно это позволяет историкам-лескововедам оспаривать представление личности Лескова как махрового юдофоба. В частности ими педалируется тот факт, что двойственность в «еврейском вопросе» — есть характерная черта мировоззрения всех русских интеллектуалов 60-х — 80-х гг[100] На примере разбора таких лесковских произведений, как «Ракушанский Меламед» и «Жидовская кувырколлегия», доказывается точка зрения что:

<Отношение Лескова> к русским евреям (он никогда не говорит об евреях вообще) не является здесь злее и обиднее, чем отношение, которое он проявляет к другим нациям и к христианам в их поведении согласно религиозным уставам (чтобы проиллюстрировать последнее, стоит сопоставить ‹…› рассказ <«Ракушанский Меламед»> с изображением христианского пустосвятства в «Мелочах архиерейской жизни», написанных как раз в том же 1878 году). ‹…› Если, бывало, Лесков свою злую сатиру направлял и на евреев, не надо забывать, что он один из редчайших христианских писателей, который создал положительный литературный тип еврея в прекрасном «Сказании о Федоре Христианине и о друге его Абраме Жидовине» (Русская мысль, 1886, № 12, декабрь, стр. 1–23). ‹…› Н. С. Лесков придерживается не расовой теории, а того, что можно было бы назвать «этологической»[101] точкой зрения. (В свое время, Кант в его эссе Beobachtungen uber das Gefiihl des Schônen und Erhabenen[102] (1764), последний раздел, старался различить характеры по их национальным чертам). [MARCADÉ. Р. 427].

В отечественном литературоведении тема отношения Лескова к евреям, замалчивавшаяся в советское время по идеологическим соображениям, до сих пор так и не раскрыта. На западе ее подробно освещает Вильям Эджертон в его рецензии на монографию «Николай Лесков: человек и его искусство» — см. [MCLEAN][103].

Как нам представляется, позиция Лескова является вполне «шестидесятнической». В обобщенной форме ее можно сформулировать следующим образом: евреи для русского православного человека — народ чужой, чуждый «в Духе» и «зловредный» в сожительстве, но ссориться с ними и притеснять их негоже, в первую очередь из соображений справедливости и во имя столь чаемого русским народом братства во Христе: для себя я имею мнение, что лучше жить братски со всеми национальностями, и высказываю это мнение; но сам боюсь евреев и избегаю их. Я за равноправность, но не за евреев…[104].

Хотя Чехов и не говорил о том, какое место в его табели о рангах занимает Лесков — его «любимый писака», в русской литературе, можно полагать, что он согласился бы с оценкой Максима Горького, утверждавшего, что:

Как художник слова Н. С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров. Талант Лескова силою и красотой своей немногим уступает таланту любого из названных творцов священного писания о русской земле, а широтою охвата явлений жизни, глубиною понимания бытовых загадок её, тонким знанием великорусского языка он нередко превышает названных предшественников и соратников своих [ГОРЬК-СС. Т. 24. С. 235].

Можно полагать, что и взгляды молодого Чехова в отношении к евреям в определенной степени формировались под влиянием произведений Лескова, в которых иллюстративно демонстрируется «этологический» подход к восприятию русским человеком инородцев[105].

Личное знакомство писателей состоялось на четвертом году жизни Антона Чехова в Москве, когда будучи еще студентом-медиком, он под псевдонимом Алеша Чехонте публиковал свои первые пробы пера в юмористических журналах.

Так случилось, что 8 февраля 1883 года в Москву вместе с его издателем Николаем Лейкиным прибыл собственной персоной Николай Семенович Лесков. Хотя Лейкин знал, что маститый писатель литературную молодежь не привечает, он не устоял и познакомил его с Чеховым. Антон устроил ему экскурсию по публичным домам в Соболевом переулке, которая завершилась в «Салоне де Варьете» [РЕЙФ. С. 151].

Антон описал это событие в письме к брату Александру (между 15 и 28 октября 1883 г. Москва):

Вторая новость. Был у меня Н. А. Лейкин. Человечина он славный, хоть и скупой. Он жил в Москве пять дней и все эти дни умолял меня упросить тебя не петь лебединой песни, о которой ты писал ему. Он думает, что ты на него сердишься. Твои рассказы ему нравятся, и не печатаются они только по «недоумению» и незнанию твоему «Осколок». ‹…› С Лейкиным приезжал и мой любимый писака <курсив мой — М. У.>, известный Н. С. Лесков. Последний бывал у нас, ходил со мной в Salon, в Соболевские вертепы… Дал мне свои сочинения с факсимиле. Еду однажды с ним ночью. Обращается ко мне полупьяный и спрашивает: — «Знаешь, кто я такой?» — «Знаю». — «Нет, не знаешь… Я мистик…» — «И это знаю…» Таращит на меня свои старческие глаза и пророчествует: — «Ты умрешь раньше своего брата». — «Может быть». — «Помазую тебя елеем, как Самуил помазал Давида… Пиши». Этот человек похож на изящного француза и в то же время на попа-расстригу. Человечина, стоящий внимания. В Питере живучи, погощу у него. Разъехались приятелями [ЧПССиП. Т.1. С. 88].

Чехов вошел в литературу на два десятилетия позже Лескова. Лесков, по сути своей романтик-славянофил, в начале 60-х годов как отмечалось выше, резко выступал против русских революционных демократов и исповедуемого ими нигилизма — мировоззрения позитивистско-атеистического толка. Чехов, ценивший «народность», но трезво, без идеализации, был по убеждениям агностик, а по складу характера, прагматик, свято верящий в научный прогресс[106]. Однако при всем этом он то же относился неодобрительно к революционным призывам, в первую очередь народников-«восьмидесятников», которые в духовном и политическом отношении являлись продолжателями шестидесятнического нигилизма. Да и в смысле личной независимости, точнее — над- и внепартийности на литературно-общественной сцене, молодой Чехов был вполне под стать Лескову, который заняв в свое время место «над схваткой» никогда от этой позиции не отступал[107].

Весьма сомнительно, что оба писателя глубоко осознавали такого рода сродство. Лесков, зачисленный в свое время прогрессивной критикой в лагерь реакционеров, до конца жизни, несмотря на всеобщее признание его литературного дарования, оставался на периферии актуального литературного процесса. Глубоко переживая свою невостребованность, Лесков испытывал неприязнь к молодым подающим надежды литературным дарованиям. Со своей стороны у Чехова в личном плане не могло не быть скептически-настороженного отношения к Лескову — обиженного на всех и вся человека с очень сложным характером:

Лесков был человек огромного дарования, но причина, почему современники относились к нему большею частью недоброжелательно и, сходясь, быстро расходились с ним, лежала в нём самом — в его чванстве, в его потребности непременно всех поучать, а самому быть образцом добродетели, в его подглядывании, в наклонности к слежке, к вмешательству в интимную жизнь каждого, кто соприкасался с ним [ЯСИНСКИЙ].

Однако, при всем этом, Чехову явно импонировала в Лескове его:

Всеобъемлющая эрудиция, превосходное знание жизни, а главное — талант, яркий, самобытный, рождающий невиданные по художественной силе образы. Предметом неподдельного восхищения явился язык Лескова, удивляющий богатством ресурсов, образностью и экспрессией. Привлекали и чисто человеческие черты собрата по перу, напоминающего ему то «изящного француза», то «попа-расстригу» [МАЛИНОЧКА].

Поскольку публично Лесков манифестировал свою религиозность и глубокую укорененность в православии, а Чехов, напротив, всякого рода суждений о православной церкви избегал, их сближению способствовала не единоверческая «духовная общность», а, скорее всего, просто симпатия, возникшая при первом знакомстве. Чехов пришел в большую литературу в начале 80-х годов, когда бурное кипение общественной жизни сменилось относительным затишьем и наступила эпоха политического «безвременья» и одновременно «мысли и разума». Дистанцируясь от поучающих «как надобно жить» авторитетов, Чехов старается идти собственным путем, для чего ищет «новые формы» литературно-художественного воплощения своего мировоззрения. На этом вот пути он постоянно обращается к лесковским наработкам.

Преемственная связь между Чеховым и Лесковым существовала не только на проблемно-тематическом уровне, но и в области поэтики в использовании несобственно-прямой речи и приемов комического, в сфере бытописания и детализации. Влияние Лескова на мастерство Чехова заметно и на уровне жанровой составляющей, прежде всего в области малых жанров, водевиля, рассказа-притчи, «святочного» рассказа. В творчестве обоих писателей малые жанры наполнились глубоким социальным и нравственно-философским содержанием. Жанровое новаторство Лескова и Чехова проявилось прежде всего в том, что этим писателям удалось создать широкую панораму русской жизни не в жанре традиционного роман, а с помощью множества: небольших рассказов и повестей, сложившихся в целостную повествовательную систему. <Заметно> наличие преемственной связи Н. С. Лескова и А. П. Чехова не только в области аксиологии, но и в части поэтики: ‹…› в использовании несобственно-прямой речи и приемов комического, в сфере бытописания и детализации. ‹…› Удачно найденный Н. С. Лесковым приём «обытовления», «прозаизации» А. П. Чехов успешно использует в своих писательских опытах, развивая и дополняя его собственными наработками. ‹…› Виделись они нечасто: Лесков был петербуржцем, Чехов — москвичом, и все-таки связь между ними не прерывалась. Взволнованный вестью о тяжелой болезни Лескова, Чехов обратился к своему петербургскому приятелю доктору Н. Н. Облонскому с просьбой оказать всемерную помощь больному. Позже, приехав в Петербург, Чехов получил возможность лично осмотреть больного. Это было в ноябре 1882 года, а через два с небольшим года Лескова не стало. «Как-то странно, — пишет Чехов А. С. Суворину, — что мы уже никогда не увидим Лескова» [МАЛИНОЧКА][108].

Писатель говорил своему биографу, бывшему революционеру-народнику А. И. Фаресову[109]:

Есть много вопросов в русской жизни, о которых я много читал, думал и все-таки не имею о них своего мнения, на котором бы настаивал. Это вопросы: еврейский, об общине и обязательном в России обучении ‹…› для себя я имею мнение, что лучше жить братски со всеми национальностями, и высказываю это мнение; но сам боюсь евреев и избегаю их. Я за равноправность, но не за евреев ‹…›. Если мне нужно купить сапоги и передо мной будут сапожники — немец, поляк, русский — то я зайду к немцу, если нет немца, зайду к поляку и т. д. К еврею я зайду после. Я знаю его (еврея) недостатки и что он где-нибудь да сфальшивит. Но все же он человек и нет разницы между дурными людьми всякой национальности.

Из вышесказанного Фаресов заключил: «Таким образом, по еврейскому вопросу у Лескова не было прямолинейности, и он сам признавал его для себя „проклятым“» [ФАРЕСОВ.]. По-видимому, так оно и было, принимая во внимания эмоциональность Лескова, его чувствительность к обидам и склонность к резким суждениям. Обвиняя, как православный христианин и корневой русский человек евреев во всех смертных грехах, он в то же время за них заступался. В 1880–1885 гг. Лесков опубликовал целый ряд статей, описывающих жизнь и обычаи российских евреев из черты оседлости: «Религиозные обряды евреев» (1880), «Обряды и суеверия евреев» (1881), «Книга Кагала» (1882), «У евреев», «Кучки», «Еврейская грация (Вербный день у евреев)», «Радостный день у евреев (последний праздник осени)», «Религиозные иллюминации у евреев», «Еврей в России. Несколько замечаний по еврейскому вопросу» (1884), «Еврейские хедеры и меламеды» (1885) — см. [ЛЕВИН С.], [MARCADÉ. Р. 426]. Благодаря этим публикациям Лесков зарекомендовал себя в качестве «эксперта» по вопросам, связанным с обычаями и религиозными верованиями евреев. Публикация очерков началась в январе 1880 г. в суворинском «Новом времени», охотно печатавшего материалы по «еврейскому вопросу», но, как правило, тенденциозно антисемитской направленности. Статьи же Лескова относились к жанру «физиологический очерк»[110], т. е. имели главным образом познавательное значение. Суворина это обстоятельство, по всей видимости, не устраивало, т. к. после выхода в свет четвертого очерка «Новое время» отказалось от дальнейшей их публикации. Тогда Лесков обратился с аналогичным проектом к издателю «Петербургской газеты» С. Н. Худекову. 26 ноября 1880 г. он писал ему:

…разыскал и выправил мои извлечения о еврейских обрядах. По-моему, это очень интересно и весьма отвечает современному возбуждению внимания к евреям. Очерков этих будет 10–12, и, конечно, все они будут новостью для нашей публики. Все они также будут по возможности веселы и незлобивы. Так это будет всего лучше. ‹…› это занимательно и интересно [ЛЕСКОВ-СС. Т. 10.].

Тон всех этих публикаций Лескова была по большей части описательной, а авторская позиция в целом нейтральной. Исключение, как можно судить по ниже приводимым цитатам, составляет статья, касающаяся пресловутого еврейского «кагала»…

«Еврейские синагоги» («Петербургская газета». 25 августа 1887, № 232) — представляет собой своеобразный физиологический очерк (жанр, популярный в русской литературе и публицистике 1840–1850-х гг.) бытования еврейских молитвенных домов и синагог. Петербургские синагоги классифицируются по их предназначению и использованию:

Теперь, когда постройка еврейской синагоги в Петербурге подвигается к концу, среди еврейского населения столицы возникает вопрос, оставить ли существующие в городе временные синагоги и молельни по-прежнему на их местах или закрыть их и самим для праздничной молитвы направляться в новую, имеющую в недалеком будущем открыться синагогу.

В настоящее время в Петербурге всех еврейских временных синагог — восемь, раскинутых по разным частям города. Кроме этих, давно уже существующих синагог, имеется немалое количество молелен. Так как по еврейским обрядам и обычаям молитвенный дом не требует никакого наружного благолепия, то нет ничего легче, как устроить еврейскую молельню: достаточно собраться в какой-нибудь комнате, или даже на открытом воздухе, десяти евреям, мужеского пола, старше 13-летнего возраста, и молитвенный дом готов. Если при этом имеется пергаментный свиток пятикнижия (тора), то молитвенный этот дом считается вполне устроенным.

Вообще насколько в прежние времена еврейский молитвенный дом блистал роскошью и великолепием, настолько он теперь прост и неряшлив, что можно видеть в молельнях, существующих в Петербурге.

Еврейский молитвенный дом, известный под именем синагоги, бывает обитаемый и необитаемый. В синагоге обитаемой, кроме молитв, совершаются и иные религиозные обряды: венчания, талмудические диспуты, собрания еврейских общин; обсуждения общественных вопросов <и де>л, в большинстве обитаемых молитвенных домов постоянно находятся днем и ночью евреи, занимающиеся изучением талмуда и во всякое время готовые совершать молитву, напр<имер>, по случаю болезни какого-нибудь состоятельного лица. В иных общественных синагогах — в юго-западных губерниях России — постоянно находится штат молельщиков, не менее 10 взрослых лиц, содержимый на общественный счет и обязанный при первой необходимости совершать молитву за здравие кого-нибудь или за преуспеяние какого-нибудь начинания.

В таких синагогах, кроме того, находятся и еврейские школы («хедеры»); тут же на дворе синагоги совершается резка домашних птиц особыми специалистами по этой части; наконец, в этой же синагоге получаются все городские новости и сплетни.

Совсем другой характер носит синагога необитаемая. Это обыкновенно каменное здание, предназначенное исключительно для совершения в нем молитв, по большей части, одних только утренних.

Вечерние же и «молитвы сумерек» («минха» и «маарив») совершаются в обитаемой синагоге («бесгамидрош»). В необитаемой синагоге не имеется даже печек, и в зимнее время все молятся в шубах и пальто. Холод стоит в синагоге невообразимый. Зато и молитва в этой синагоге совершается вдвое быстрее, нежели в обитаемой синагоге. В [не]обитаемой синагоге никто не имеет права ночевать, но даже днем оставаться по окончании молитвы никому не разрешается. Она вне молитвенного времени всегда заперта на ключ, который постоянно находится или у раввина, или у старосты ее («габай»). Впрочем, молитвы в необитаемой синагоге совершаются только по субботам да по годовым праздникам.

Это подразделение еврейских синагог на обитаемые («бес-гамидрош») и необитаемые («бес-гатфило») производится только в городах, почти исключительно заселенных евреями. В Петербурге, Москве и других вне «черты» городах необитаемых синагог нет.

Строящаяся в настоящее время в Петербурге синагога — первая в этом роде синагога, которая кроме социального назначения молитвенного дома будет вмещать в пристройках своих и другие учреждения, как чисто религиозные, так и благотворительные. Главное здание синагоги предназначается для ежедневных молитв; хотя собственно в Петербурге ежедневные молитвы в синагоге становятся уже очень редким явлением и превращаются в «преданье старины глубокой».

Итак, здесь ставится вопрос о судьбе существующих в Петербурге временных синагог и молитвенных домов после окончания строительства Большой хоральной синагоги (начато в 1883, закончено в 1893 г.), и о типе этой новой синагоги. Автор статьи полагает, что она соединит в себе особенности вышеприведенных двух типов и будет не только молитвенным домом, но и своего рода общинным центром.

Вопрос о том, «оставить ли существующие в городе временные синагоги и молельни по-прежнему на их местах и самим для праздничной молитвы направляться в новую, имеющую в недалеком будущем открыться синагогу», был решен не прихожанами, а государственной властью, в намерения которой вовсе не входило считаться с интересами евреев. С момента открытия главной синагоги Петербурга, согласно постановлению Комитета министров 1869 года, закрывались все старые молельни. Зал синагоги, рассчитанный на 1200 мест, не мог вместить всё еврейское население города. Кроме того, из-за расстояния, превышающего разрешенное в субботу для пешего перехода, евреи окраин не могли отправляться на молитву в центральную синагогу. В течение десяти лет евреи петербургских окраин обращались к властям с просьбами о разрешении вновь открыть молельни, закрытые в 1894 году после постройки главной синагоги, и неизменно получали отказ. Помещения семи официально существовавших в городе еврейских молелен были закрыты, а сами молельни были перенесены в новую синагогу. Для их размещения пришлось использовать служебные помещения и подвалы синагоги.

В том же жанре физиологического очерка, с характерным для него вниманием к деталям и нравам, написана газетная статья «О „каширном мясе“» («Петербургская газета». 5 сентября 1887, № 243), посвященная описанию правил еврейского забоя скота и устройству еврейской мясной торговли.

Из всех еврейских торговых предприятий самую большую выгоду дает еврейская мясная торговля. Происходит это, во-первых, от того, что говядина — единственный продукт, который должен быть приобретен евреем у еврея же. Все остальные съестные припасы еврей может приобрести где и у кого ему угодно, говядина же может быть употреблена в пищу только тогда, когда она куплена у еврея или же когда к ней приложена еврейская сургучная печать, означающая, что говядина эта «каширная», т. е. разрешенная к употреблению евреям.

Вообще, чтобы получить мясо вполне «каширное», с ним очень много возни. Еще на «площадке», где производится общая продажа рогатого скота, намеченный еврейским мясопромышленником бык осматривается во всех подробностях особым специалистом, определяющим, нет ли в животном каких-нибудь скрытных невидимых болезней. Если бык окажется совершенно здоровым, он передается в руки резнику («шейхет»), который и оканчивает с ним все земные расчеты.

Главным лицом, определяющим пригодность мяса к употреблению евреями, является резник, который убивает быка и проводит исследование его внутренностей. Не всякий еврей может быть резником, для этого надо выдержать особый экзамен и получить от двух раввинов аттестат, удостоверяющий познания его в талмуде и в умении точить нож («халеф»), которым убивается бык, корова, овца, курица, гусь и пр.

В деле убоя скота евреи вообще не проявляют гуманности, и поэтому никаких других орудий, уменьшающих страдания убиваемого животного, кроме ножа, не употребляют. При этом нож должен быть так заточен, чтобы положенный поперек его лезвия волос разрезался пополам от одного только дуновения на него.

Взмах ножа при убое животного должен быть так рассчитан, чтобы оно моментально было убито, в противном случае животное считается недобитым, а, следовательно, «трефным». В то же время, если от сильного взмаха руки резника нож ударяется лезвием своим в шейный позвонок быка, мясо его считается уже трефным, на том основании, что на лезвии ножа образовались зазубрины и, следовательно, частицы лезвия остались в позвонке, а по учению талмуда в теле убиваемого для употребления в пищу животного не должно быть никаких посторонних веществ, в противном случае оно считается «трефным», т. е. негодным к употреблению.

Точно также трефным считается убитый рогатый скот, если найдено будет, что он страдал так называемой «сахарной болезнью», или если в печени найдены были бугорчатые припухлости, а в желудке камешки.

В таких случаях, когда убитое животное признается негодным к употреблению, туша его продается русским мясопромышленникам, которые охотно покупают у евреев «трефных» быков и телят, так как им делается уступка с каждой туши от 2 до 5 рублей.

Вообще еврейские мясопромышленники без русских обойтись не могут, так как из всей туши рогатого скота только передняя часть разрешена евреям к употреблению, заднюю же часть, начиная от так называемого поясничного позвонка, евреям запрещено употреблять в пищу. Ввиду этого, тут же, на скотобойне, или в крупных еврейских мясных лавках русские мясопромышленники скупают у евреев задние половины туш, причем опять-таки получают скидку от одного до трех рублей с туши.

Еврейские резники, которых в Петербурге имеется целый штат, получают за убой скота «поштучную» плату: за черкасского быка 2 р., за корову 1 р. 50 коп., за теленка и овцу 1 р., за резку домашней птицы от 5 до 15 коп. со штуки.

Кроме резки в еврейской местной торговле не малую роль играет так называемый «исследователь» («менакер»), на обязанности которого лежит отделять жилы из мяса и выбрасывать из внутренностей туш те жировые пласты, которые не разрешены евреям к употреблению в пищу. Только после этого исследования мясо быка становится уже вполне каширным. Перед тем, однако, как варить говядину, она по еврейскому закону, т. е. по учению талмуда, должна быть тщательно вымыта водою и обильно посыпана солью, которая в продолжение целого часа не смывается с сырого мяса. Делается это для того, чтобы соль впитала в себя те остатки крови, которые еще имеются в сыром мясе. Только после всех этих мытарств мясо может поступать на каширную кухню еврея.

Как видим, автор проявляет основательную компетенцию в описании того, как получается евреями пригодное к употреблению в пищу «каширное» (т. е. кошерное) мясо, хотя и полагает, что «с ним очень много возни». В его замечании, что «в деле убоя скота евреи вообще не проявляют гуманности, и поэтому никаких других орудий, уменьшающих страдания убиваемого животного, кроме ножа, не употребляют», непонятно, о каких именно «других орудиях» идет речь. Между тем, мировая практика убоя скота показала, что еврейский способ является самым гуманным, так как при нем перерезается общая сонная артерия, обеспечивающая кровью головной мозг животного, и оно сразу лишается возможности что-либо чувствовать…

В статье описаны взаимоотношения еврейских и русских «мясопромышленников» и делается вывод о том, что и первые не могут обойтись без вторых, и для русских мясоторговцев еврейский убой скота выгоден, так как они получают по сниженной цене часть туши животного, запрещенную евреям к употреблению, а также «трефных» быков и телят.

Представлены даже цены, которые установлены для резников за убой скота и птицы. Автор прослеживает все этапы отбора и забоя скота вплоть до продажи «каширного мяса» и поступления его на еврейскую кухню. И хотя это взгляд со стороны (приготовление этого мяса в пищу он называет «мытарствами»), но взгляд — доброжелательный…

Третья статья «Сила еврейского кагала» («Петербургская газета». 18 декабря 1886, № 347) по тону и содержанию резко отличается от первых двух. Это по сути обвинение всего еврейского народа в злоупотреблениях.

Вот текст этой статьи ‹…›:

На днях, в отделе «Среди газет», говоря об органе русских евреев «Восход», мы сказали, что послаблений в законодательстве по отношению к евреям быть не должно до тех пор, пока существует еврейский кагал.

Сегодня, возвращаясь к этому же вопросу, познакомим читателя с силою еврейского кагала; познакомим на основании фактов, выяснившихся на суде.

27-го ноября 1886 года в уголовном отделении уманьского окружного суда слушалось глубоко интересное в бытовом отношении дело, рисующее жизнь еврейского кагала.

Один из свидетелей, становой пристав м. Монастырище Миронов, хорошо знакомый с внутреннею жизнью монастырицкого еврейского общества, на основании фактов убедительно доказывал, что убийство (речь идет об убийстве) совершено «по суду еврейского кагала».

Убит был еврей по имени Борух, по прозвищу Портной.

Борух Портной несколько раз открывал властям еврейские злоупотребления и выдавал евреев, укрывавшихся от воинской повинности, а также обнаруживал различные проделки кагала.

Само собой разумеется, евреи возненавидели Боруха и весною 1884 г. напали толпой на его дом и разграбили его имущество. Затем Борух был призван к главе кагала, и ему приказано было немедленно выселиться из Монастырищ, причем обещано было, что имущество будет ему возвращено только тогда, когда его не будет в Монастырищах.

Борух выселился в м. Райгород, но имущества не получил.

Подал он жалобу на разграбление, но не нашел ни одного свидетеля в подтверждение жалобы, и дело было прекращено.

Лишась имущества, Борух задался уже исключительною целью — мщением, приезжая в Монастырищи, указывал, как скрывавшихся от воинской повинности евреев, так и злоупотребления по питейной торговле. Вместе с тем, Борух открывал властям такие преступления евреев, которых пристав Миронов как должностное лицо сказать на суде не может, но доносил своевременно об них начальству.

Все указания Боруха подтверждались, и укрывавшиеся евреи обретались.

Так шло до половины октября 1884 года. В это время Борух прибыл в Монастырищи с целью вновь указать укрывающихся, но затем незаметный и опасный для кагала человек исчез, и исчез навсегда.

По прибытии в м. Монастырищи, Борух, боясь, чтобы ему не сделали лиха, даже просто, чтобы его не убили, скрывался то у пристава, то у местного священника. Боруху кагал предлагал 50 руб., прося его уехать из местечка, но когда Борух не согласился, то из боязни, чтобы он «не мог наделать много бед евреям и пакостей кагалу», решено было его убрать, что и было исполнено. Борух был убит и вывезен из местечка. Труп его не найден. Последний раз Боруха видели 1-го ноября вечером, в доме раввина Фишеля Черного, а затем свидетели только слышали крики «гвалт» да видели телегу, в которую был положен Борух, прикрыт соломою и кожею и вывезен из местечка. Ранее убийства кагал совещался в том, не отрезать ли язык у Боруха.

После убийства брат покойного был приглашен в Монастырище для окончания с кагалом дела об убийстве Боруха; евреи предлагали вексель на 600 р. с обещанием того, что месяца через два, когда дело утихнет, они выдадут труп Боруха для погребения.

Сделка не состоялась, дело пошло в суд, и тогда кагал стал действовать на свидетелей, которые проговаривались о том, что знают об убийстве. Одного из евреев кагал подверг «херему», т. е. проклятию.

Еврей лишился заработков, ибо никто из евреев уже не хотел, да и не смел иметь с ним дела; ему в лавках не продавали никаких продуктов. Когда он замыслил переселение, то кагал запретил евреям местечка покупать ему дом. Дом купил еврей другого общества (вместо 600 р. за 200 р.), но едва он его купил, как дом сгорел. Крестьяне, бывшие на пожаре, удивлялись тому обстоятельству, что евреи отказывались тушить пожар.

Так вот какова сила еврейского кагала, на этот раз доказанная и установленная на суде.

Из судившихся 9 человек евреев пять обвинены и четверо оправданы.

Комментировать это дело излишне.

Автор развертывает картину якобы всевластия кагала, представленную, по его мнению, 27 ноября 1886 г., когда в уголовном отделении Уманьского окружного суда слушалось дело по обвинению в убийстве еврея Боруха Портного, инициатором которого, как утверждалось на суде, был местный кагал. <О кагале см. С. 143–144>.

В 1844 г. кагалы были упразднены (кроме Риги и городов Курляндской губернии, где они просуществовали до 1893 г.), а их функции были переданы городским управам и ратушам.

<В> «Книге Кагала» <Брофман> утверждал, что и после официальной его отмены кагальное самоуправление евреев существует в виде тайного «национального правительства», а еврейство представляет собой своего рода status in statu (государство в государстве), ‹…› «талмудическую муниципальную республику», «темное талмудическое царство», в котором жизнь каждого еврея и общины в целом регламентируется вплоть до мелочей «властью кагала».

Статья «Сила еврейского кагала» была как раз предназначена для того, чтобы доказать правоту Брафмана, показав «на основании фактов, выяснившихся на суде», вредоносность якобы существующего тайно и повсеместно еврейского кагала.

Рассказанная в этой статье история исчезновения «опасного для кагала» еврейского доносчика основывается на показаниях станового пристава местечка Монастырище Миронова, по утверждению автора, «хорошо знакомого с внутренней жизнью монастырицкого еврейского общества» и убежденного, что убийство Боруха Портнова «совершено „по суду еврейского кагала“».

Показания других свидетелей и вещественные улики отсутствуют (говорится лишь, что свидетели «проговаривались о том, что знают об убийстве»). Труп Боруха Портнова не найден…

Все это позволяет поставить под сомнение справедливость судебного решения, по которому «из судившихся 9 человек евреев пять обвинены и четверо оправданы».

И тем не менее стоит разобраться в том, кем были и какой вред еврейскому обществу приносили такие люди, как Борух Портной.

Как сообщает Краткая еврейская энциклопедия, доносчики (ивр. мосрим, также делаторим и малшиним) издавна считались величайшим злом среди евреев. В Талмуде Д. считают евреев, к<ото>рые доносят иноземным властям на отдельных иноверцев, общину или евр. народ в целом как на нарушителей правительств. запретов, направл. против евр. религии. Религ. обособленность и подчиненность чуждой по вере власти, характерные для мн. веков истории евреев, делала доносительство в их среде особой нац. проблемой, приобретшей исключительную остроту в условиях галута.

Талмуд ставит Д. в один ряд с вероотступниками и безбожниками и обрекает их на вечные муки ада.

В России доносительство поощрялось властями и инспирировалось антиевр. законами и дискриминацией евреев. Доносы касались, в первую очередь, уклоняющихся от воен. службы, лиц, занимающихся контрабандой или торгующих алкогольными напитками без разрешения властей, а также евреев, проживающих где-либо без права жительства. Еще больший вред причиняли Д. целым общинам, напр., сообщениями о том, что община обращает в иудаизм или скрывает в своей среде принявших иудаизм христиан, что евреи собирают деньги и посылают их в Палестину и т. п. Однако наиболее опасны были Д., обвинявшие весь народ, как, напр., Яков Брафман, который, отступившись от иудаизма, доказывал властям, что евреи России представляют собой государство в государстве и угрожают благополучию страны.

За расправы с доносчиками сурово наказывали. Известно так называемое Ушицкое дело (1838–1840), по которому около 80 человек были биты плетьми и сосланы в Сибирь.

Рассказанная в статье история расправы еврейской общины с доносчиком Борухом Портным типична для того времени. Вред от его доносов был столь велик, что предпринимались все меры, чтобы избавиться от него — от подкупа (ему предлагали 50 руб., немалые тогда деньги) до отлучения и изгнания. (В Средние века по приговору общины доносчиков приговаривали к клеймению, отсечению языка и конечностей.) Когда же и это не помогло, по-видимому, решились на крайнюю меру…

Завершается статья выводом: «Так вот какова сила еврейского кагала, на этот раз доказанная и установленная на суде».

К сожалению, мы не имеем перед собой материалов Монастырицкого судебного дела и не можем судить, на чем, кроме показаний местного пристава, оно основывалось. ‹…› Ясно одно: оно послужило для автора газетной статьи ‹…› подтверждением его убеждения в том, что до тех пор, пока, согласно «доказательствам» Я. Брафмана, евреи являются талмудическим государством в государстве, их нельзя не только сделать полноправными гражданами России, но даже предоставить им «послабления в законодательстве».

И это мог говорить тот же Лесков, который за два года до появления этой статьи в очерке «Еврей в России» настаивал на необходимости предоставления евреям «общечеловеческих прав, равных со всеми русскими подданными непривилегированных классов» <sic!> [ЛЕВИН С.].

Если тема «еврейский кагал» изложена Лесковым в явно тенденциозно-антисемитском ключе, то все другие его статьи не имели юдофобской направленности, что на фоне еврейских погромов начала 1881–1882 гг. и утвержденной в новом царствовании политике государственного антисемитизма воспринималось как выказывание сочувствия и дружелюбия по отношению русским евреям. Особенно интересной и, несомненно, по тем временам смелой, является его большая аналитическая статья «Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу» (1883), написанная после того, как на юге России в прошла волна погромов. В ней писатель в частности утверждает, что:

Опасаться евреев как разрушителей христианской веры есть самая очевидная и самая несомненная неосновательность.

Нужно дозволить евреям жить во всех без ограничения местах Империи и заниматься ремеслами и промыслами, дозволенными законом, наравне со всеми прочими подданными государства, и нужно уничтожить все отдельные еврейские общества по отбыванию повинностей, нужно полное совмещение в этом отношении евреев со всеми другими обитателями страны, с которыми евреи должны нести равную государственную и земскую тягу и подлежать за всякое нарушение гражданского долга и общественной безопасности равной со всеми ответственности перед законами…

Евреи будут поставлены как должно только тогда, когда они дождутся себе общечеловеческих прав, равных со всеми русскими подданными непривилегированных классов [ЛЕСКОВ-ЕвР][111].

Не имеется каких-либо свидетельств об обмене мнениями Чехова и Лескова по столь важному для нашего повествования «еврейскому вопросу», как, впрочем, неизвестно, состояли ли они вообще в переписке. Однако несомненным является то обстоятельство, что Лесков, уроженец Орла, сугубо русского города, не входящего в черту оседлости, смолоду с евреями знаком не был. Все его контакты возникли позже и явно не носили близкий характер. Чехов же, как отмечалось выше, вырос в разноплеменной среде, где евреев было много: и ортодоксальных и аккультурированных. Он дружил с некоторыми из них еще с гимназических лет, его старший брат был женат на крещенной еврейке, да и сам он был не прочь совершить подобный шаг — имеются в виду его планы жениться на еврейке Дуне Эфрос, о коей речь пойдет впереди.

Поэтому естественно, что у этих людей был разный опыт общения с «народом Божьим» и разное к нему отношение.

Лесков изучал и описывал еврейский быт местечек «черты оседлости» и все художественные образы у него — это бедные, забитые, живущие своей общинной жизнью евреи. Других он не знал, не видел или не хотел замечать вокруг себя. Чехов, казалось бы, тоже описывал униженных евреев-бедняков — как, например Ротшильд в рассказе «Скрипка Ротшильда». Однако у него это трагикомический художественный образ, несущий большую эмоциональную и смысловую нагрузку. Если у Лескова на первый план в отношении евреев выходил религиозный вопрос, то Антон Чехов о евреях и их Законе полемически никогда не высказывался. В его художественной «энциклопедии русской жизни» еврейская тема — «фигура сокрытия» [СЕНДЕРОВИЧ], причем далеко не самая важная (sic!) среди проблемных составляющих обыденной повседневности русского человека. Однако с этологической составляющей лесковской юдофобии он, можно полагать, был согласен: окружавшие его евреи, как, впрочем, и греки, по культуре и менталитету сильно отличались от русских. При этом в гимназические годы Чехов также столкнулся со вставшим в эпоху «великих реформ» вопросом: «Что делать, если инородец готов быть патриотом и гражданином России, но не хочет при этом ни называться русским, ни отказаться от своей». В еврейской среде шел процесс аккультурации, по мере которого еврейские интеллектуалы с «шумом и треском» выходили на русскую литературно-общественную сцену. Это явление раздражало и настораживало Чехова, поскольку он также как и Лесков и во многом под его идейным влиянием видел в этих чужеродцах народ («расу») глубоко чуждую русским, а потому, даже в случае его частичной ассимиляции, представляющий культурологическую опасность для русской самобытности. Некоторые исследователи полагают, что хотя в плане личного общения Чехов, в отличие от Лескова, евреев не боялся и не избегал, ему, тем не менее, присуще было чувство отчуждения по отношению к евреям:

Многообразие еврейских знакомств и встреч, роман Чехова с Е. Эфрос, не повлияли на восприятие писателем инородцами-еврея. ‹…› В сложном комплексе факторов, странности поступков, пустоте и пошлости семейных отношений, безвыходности, тоски и одиночества, пусковым механизмом несчастья оказался еврей — демоническая сила, уводящие юную женщину на опасные пути: «В молодости ушла с евреем…» — с её стороны поступок вольности и дерзости. … Ни профессиональные качества, ни конфессиональные различия не играли для писателя решающей роли. Реальные примеры самоотверженных докторов-евреев, земских врачей астровского типа, также не могли перевесить этого синдрома. С вероломным вхождением в русский мир Чехов не мог согласиться в принципе [ПОРТНОВА.С. 206].

Судя по чеховскому эпистолярию, он в молодости (1870-е–1880-е гг.) разделял опасения «охранителей» правоконсервативных убеждений типа А. С. Суворина, о том, что «Жид идет!»[112]. Однако подобного образа мысли Чехов придерживался, что называется, лишь отчасти, выказывая при этом отсутствие оголтелости и склонность к компромиссу, в том числе поиску точек соприкосновения во имя общероссийского процветания. Будучи вне политики и какой-либо формы «идейности», Чехов заявлял свою русскость исключительно как индивидуальное качество личности. И современники подметили это и запомнили. Подчеркнутая русскость стала упоминаться ими в ряду личностных характеристик Антона Чехова вместе с другими выделяющими его качествами: внешней красотой, сдержанностью, «несомненной интеллигентностью», «душевностью», «большим умом и большой духовной силой» и «врожденным благородством». Напомним высказывание на сей счет Льва Толстого, засвидетельствованное в воспоминаниях о Чехове Максимом Горьким и Иваном Буниным: «Вот вы — русский! Да, очень, очень русский» [ГОРЬК], [БУНИН. С. 247].

Пример подобного рода акцента на национальной принадлежности человека — со стороны другого лица или в форме самооценки, как у Горького: «Я — русский человек, когда я наедине сам с собою спокойно рассматриваю достоинства и недостатки мои, мне кажется, что я даже преувеличенно русский», — явление, крайне редко наблюдающееся в западноевропейском культурном ареале. Его можно рассматривать как феномен, присущий только русскому самосознанию, которое с момента образования Российской империи — страны сотен языцев, занято мучительными поисками своей национальной идентичности. В частности русская литература навязчиво пестрит этим этнонимом, который в устах ее героев звучит очень весомо, и при всем том — неопределенно. В понятие «русский человек», являющимся всегда абстрактно-субъективным и стереотипным суждением, не заявляется, а подразумевается своеобразное сочетание позитивных и негативных качеств, свойственных якобы русскому характеру, их противоречивость, расщепленность, а также востребованность в социуме, см. об этом [ЛОССКИЙ], [ЛИХАЧЕВ (II)].

В молодости Антон Чехов в своем восприятии действительности, несомненно, во многом опирался на сложившиеся в обществе стереотипы, в том числе и лесковское видение «еврея», с присущими ему элементами тотальной дискредитации этого типа Другого (осмеяние, пародирование, непонимание, нулевая коммуникация и т. д.). В результате у него всякого рода:

Положительный персонаж <был> оттеснен на периферию художествен ного мира [SZUBIN. С. 149–150], — где людские надежды, чаяния и мечты задаются не благородными идеями и идеалами, а чем-то неопределенным, а потому всегда сомнительным.

В анализе отношений Лескова и Чехова к евреям, еврейской ассимиляции и аккультурации исследователи их творчества отмечают принципиальные различия[113]. Полагают, например, что произведения Лескова «говорят не столько об ассимилирующихся евреях, сколько о православии и о русских, к которым евреи якобы хотят приблизиться» [САФРАН. С. 143], то есть его осмысление «еврейской темы» неотделимо от его собственных религиозных исканий, личного отношения к православию. Что же касается Чехова, то у него сколько-нибудь устойчивой позиции по еврейскому вопросу никогда не было: «В отличие от Лескова, Чехов не беспокоился по поводу собственной непоследовательности и никогда не пытался выработать собственную „еврейскую политику“ и дать ей эксплицитное определение» [САФРАН. С. 155].

Возвращаясь к разговору об стилистических особенностях творчества Лескова и Чехова, остановимся на такой важной, с нашей точки зрения, теме, как использование ими в прозе, драматургии, публицистических произведениях и переписке слова «жид» вместо этнонима, «еврей». На этом артефакте лексического словаря обоих писателей — исключительно богатого архаизмами, диалектизмами и этнонимами, мы заостряем внимание потому, что как у современников, так и у нынешних читателей — по преимуществу из еврейской среды, такого рода определение еврея, считается сугубо юдофобским.

В среде историков литературы существует точка зрения, призванная «смягчить» эту неблаговидную, по понятиям современных норм словоупотребления, особенность лексики русских классиков (Пушкина, Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, Лескова, Чехова и иже с ними). Высказывается, например, мнение, что:

Слово «жид» и словообразования от него не имели в XIX веке еще ту сильно вульгарную, ругательную окраску как в наше время, хотя оттенок в великорусском языке был уже неодобрительным в той же степени, как и прозвище «хохол» для малороссиян или «чухна» для финнов [MARCADÉ Р. 427].

Это утверждение — явная натяжка, ибо в нем смешиваются этнонимы, имеющие в реальной жизни разное смысловое наполнение. Если «хохол» — слово, часто использующееся для самоидентификации и в чисто украинской среде (как правило, с ироническим оттенком), то «чухна», «жид», «армяшка», «немчура», и др. выражения подобного рода, бытующие в русской лексике (и, отметим особо (sic!), в переписке А. П. Чехова) для характеристики инородцев — это ксенонимы[114], а потому они, в большинстве случаев, воспринимаются как слова грубо-оскорбительные[115].

В русском литературном языке XIX столетия есть тенденция различать слово «еврей» (с акцентом на религиозную сторону) и слово «жид» (с акцентом на этническую сторону). Встречается это слово без малейшего оттенка презрения в выражении «Вечный жид» или в заглавии оперы французского композитора Галеви, в русском переводе «Жидовка» (1835). Кроме того, по-польски и по-украински это нормальное литературное слово и люди, долго живущие на юге России (как Лесков, или Чехов), употребляли его без вульгарного оттенка [MARCADÉ Р. 427].

Приведенное утверждение также нуждается в уточняющем комментарии. В еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона [ЕЭБ-Э] имеется нижеследующая статья, объясняющая этимологию и исторически сложившиеся формы употребления слова «жид»:

Жид, Жидовин (польск. żyd, żydowin; чешск. žid; словенск. źid и т. д.) — славянская форма лат. judaeus и древнее русское народное название еврея, удержавшееся в русском законодательстве до конца 18 в.; название «жидовин» употребляется также в официальных документах 17 века. ‹…› Ж. как презрительное название — более позднего происхождения; оно возникло, когда вместе со средневековой религиозной письменностью в Московскую и Южную Русь проникло представление о еврее как о коварном, низком существе, что и отразилось в ряде пословиц и поговорок. В русской прогрессивной печати название Ж. исчезает начиная с воцарения Александра II, и когда в 1861 г. малороссийский журнал «Основа» стал употреблять название Ж., это вызвало в печати и обществе глубокое негодование; по этому поводу редакция выступила с ответом, объяснив, что Ж. в народном украинском представлении не имеет общего с бранным термином Ж. — Ныне употребление Ж. в украинской и русинской печати сделалось обычным. У других славянских народов Ж. до сих пор сохранился как народное название, хотя имеется и другой термин: евреин у болгар, starozakonny у поляков и т. д. — Ср.: Систематический указатель; Даль, Словарь русск. Языка.

По данным Национального корпуса русского языка — см. URL:.ru/new/ — слова «жид» и «еврей», а также производные от них, сосуществовали в литературном и официально-бюрократическом языке в течение XVIII–XIX вв. В 1787 г. Екатерина II, милостиво снизойдя к просьбе евреев (sic!)[116], предписала использовать в официальных бумагах Российской империи только слово «евреи». В течение XIX в. слово «жид» и другие производные от него выражения, были, за исключением нескольких устоявшихся идиом, например «Вечный жид», постепенно изъяты из официального словопользования. При этом эти выражения оставались в бытовой лексике, в том числе и среди высших классов, где использовались в прямом этническом смысле, а также в значение «скряга», неся, как правило, высокомерно-пренебрежительный оттенок по отношению к еврею. Словоупотребление «еврей» — «жид» окончательно разграничилось к последней четверти XIX в. В общественно-политической публицистике левые — народники, социалисты, либералы и иже с ними, пользовались только «официальным», нейтральным (и с некоторым оттенком уважительности) термином «еврей», а правые — православные клерикалы, националисты, консерваторы-охранители и др., «общенародным» и всегда в их устах неприязненным «жид». К началу ХХ в. слово «жид» однозначно стало считаться грубо-оскорбительным и совершенно недопустимым в культурном обществе. В СССР слово «жид» было полностью изъято из официального обращения (газеты, собрания, учебные заведения и т. п.), и на бытовом уровне повсеместно приравнивалось к ругательствам. В польском, чешском, латышском, литовском, сербохорватском, румынском, венгерском и некоторых других языках сохранилось значение слова «жид» как нейтрального в целом этнонима [СЛОВАРЬ ДАЛЯ. Т. I: 101], [ТОРПУСМАН], [РЕБЕЛЬ].

Итак, на основании вышеприведенных сведений «смягчающе-оправдательные» утверждения, типа того, что, мол-де у Лескова, а также Чехова:

Слово «жид» стало частью их родной речи, и отвыкнуть им от него было очень трудно, да и не очень хотелось [ЯКОВЛЕВ Л. Гл. 1. С. 8],

— представляются своего рода «лакировкой действительности». На самом же деле постоянное, даже навязчивое использование слова «жид» и производных от него определений в произведениях Лескова отнюдь не носит характер «устойчивой привычки». Напротив, оно делается писателем намеренно и является своего рода знаком, указующим читателю, какую позицию по отношению к евреям занимает сам автор. В отличие от Лескова в прозе Чехова слово «жид» встречается довольно редко, и хотя тоже является ксенонимом, как, например, в пьесе

«Иванов»:. Сарра, замолчи, уйди, а то у меня с языка сорвется слово!.. Меня так и подмывает сказать тебе что-нибудь ужасное, оскорбительное (Кричит) Замолчи, жидовка!..

— не носит выраженного знакового характера. Ксеноним «жид» с навязчивой частотой употребляется Чеховым в сугубо личной переписке, которая в целом изобилует эмоциональными всплесками, сарказмом, ерничеством, использованием обсценной лексики и т. п. — см. об этом [РЕЙФ], [ЧУД]. При этом отмечается, что осмотрительный Чехов всегда учитывал «ориентацию» своего адресата:

Слово «жид» употреблял Антон Павлович в зависимости от умонастроений адресата.

Одно дело — антисемит Билибин[117], другое, например, Максим Горький. В этой осторожности Чехова есть и некая двойственность, когда слово «жид» пишется рядом с упреком в излишней юдофобии[118] [КРАСИЛЬЩИКОВ].

Кстати и любимая женщина Чехова, Ольга Леонардовна Книппер — дама интеллигентная во всех отношениях, не брезгует этим «знаковым», в ее среде категорически неприемлемым словом, см. например письмо О. Л. Книппер — А. П. Чехову от 25 августа 1901 г. (Москва):

Экзаменовалось человек 16. Скажи Маше, что Янькову не приняли. Экзаменовался один г-н Искра — провинциальный фат из жидов — представляешь?

Когда-же Чехов в одном из писем шутливо назвал ее «моя жидовочка», она явно обиделась.

Напомним о вышеприведенном в Гл. I. рассказе гимназического товарища Чехова об инциденте, когда аттестованный как «жид» еврей-гимназист, посчитав себя оскорбленным, дал пощечину назвавшему его так соученику, что вызвало громкий скандал.

Для иллюстрации всего того, что было сказано выше о словоупотреблении ксенонима «жид», процитируем ряд поэтических произведений с его использованием в доброжелательно-уважительном по отношению к евреям коннотации. Вот, например, отрывок из стихотворения знаменитого «шестидесятника» — поэта-сатирика и революционного демократа Василия Курочкина, одного из самых популярных представителей резко критического, обличительного направления в русской поэзии 60-х — 70-х гг.

Мы смехом грудь друзей колышим,

Вы желчью льётесь на врагов.

Мы с вами под диктовку пишем

Несходных нравами богов;

Мы — под диктовку доброй феи;

Вы — гнома злобы и вражды;

Для нас евреи суть евреи,

Для вас евреи суть жиды.

В 1860 г. Лев Мей — популярный в то время поэт славянофильской ориентации, опубликовал стихотворение «Жиды», следующего содержания:

Жиды, жиды! Как дико это слово!

Какой народ!.. Что шаг, то чудеса…

Теперь презренней нет, проклятей нет народа,

Нет ни к кому такой, как к ним, жидам, вражды,

Но там, где понят Бог и понята природа,

Везде они — жиды, жиды, жиды!..

Дмитрий Минаев — один из самых ярких поэтов-сатириков 70-х — 80-х годов, получивший широкую известность как «король рифмы», мастер эпиграммы, пародии, фельетона в стихах и особенно каламбура, в 1880 г. отметился нижеследующим стихотворением, которое по прошествии ста с лишним лет не потеряло своей злободневной актуальности:

Отчего на Руси

Стала жизнь не легка?

Хоть ребенка спроси,

Хоть спроси старика,

И ответ прозвучит,

Как всеобщий набат:

Виноват в этом жид,

В этом жид виноват!..

Если всюду растет

Только чертополох,

Если беден народ,

Если климат наш плох,

И везде дифтерит

Заражает, как яд,

Виноват в этом жид,

В этом жид виноват!..

Жид, красней за наш стыд,

За наш личный разврат…

Виноват во всем жид,

Жид во всем виноват!..

По прошествии более полувека другой выдающийся русский поэт-сатирик — Николай Олейников, создал новый лирический гротеск на эту тему, книжку с картинками для детей «Жук-антисемит» (1933):

1-я картинка

Птичка малого калибра

Называется колибри.

2-я картинка. Жук

Ножками мотает,

Рожками бодает,

Крылышком жужжит —

Жи-жи-жи-жи-жид! Жук-антисемит.

3-я картинка. Разговор Жука с Божьей коровкой

Божья коровка: В лесу не стало мочи,

Не стало нам житья:

Абрам под каждой кочкой!

Жук — Да-с… Множество жидья!

4-я картинка. Осенняя жалоба Кузнечика

И солнышко не греет,

И птички не свистят,

Одни только евреи

На веточках сидят.

5-я картинка. Зимняя жалоба Кузнечика

Ох, эти жидочки!

Ох, эти пройдохи!

Жены их и дочки

Носят только дохи.

Дохи их и греют,

Дохи и ласкают,

Кто же не евреи —

Те все погибают.

6-я картинка. Разговор Жука с Бабочкой

Жук: — Бабочка, бабочка, где же ваш папочка?

Бабочка — Папочка наш утонул.

Жук: — Бабочка, бабочка, где ж ваша мамочка?

Бабочка — Мамочку съели жиды.

7-я картинка. Смерть Жука

Жук (разочарованно):

Воробей — еврей,

Канарейка — еврейка,

Божья коровка — жидовка,

Термит — семит,

Грач — пархач! (Умирает)[119]

Весьма примечательно с какой гаммой смысловых оттенков — от оскорбительного до шутливо-нейтрального, используется ксеноним «жид» у Чехова. Вот, например, выдержки из писем А. С. Суворину от 17 января 1897 г. (Мелихово) и 19 августа 1899 г. (Москва), где «жид» звучит как заявление о порочности юдофобства:

Насчет чумы, придет ли она к нам, пока нельзя сказать ничего определенного. Если придет, то едва ли напугает очень, так как и население, и врачи давно уже привыкли к форсированной смертности, благодаря дифтериту, тифам и проч. Ведь и без чумы у нас из 1000 доживает до 5-летнего возраста едва 400, и в деревнях, и в городах на фабриках и задних улицах не найдете ни одной здоровой женщины. Чума будет тем страшна, что она явится через 2–3 месяца после переписи; народ истолкует перепись по-своему и начнет лупить врачей, отравляют-де лишних, чтобы господам больше земли было. Карантины мера не серьезная. Некоторую надежду подают прививки Хавкина, но, к несчастью, Хавкин в России не популярен; «христиане должны беречься его, так как он жид»[120].

Чума не очень страшна…Мы имеем уже прививки, оказавшиеся действительными, и которыми мы, кстати сказать, обязаны русскому доктору Хавкину, жиду. В России это самый неизвестный человек, а в Англии же его давно прозвали великим филантропом. Биография этого еврея, столь ненавистного индусам, которые его едва не убили <из-за суеверного предубеждения против прививок — М. У.>, в самом деле замечательна[121] [ЧПСП. Т. 6. С. 273 и Т. 8. С. 242].

Возвращаясь собственно к теме «Антон Чехов и Николай Лесков: преемственность и различия» особо подчеркнем, что при всех мировоззренческих расхождениях между этими писателями-современниками, ни один из учеников Лескова, кроме Чехова, не унаследовал его рассказчицкого дара, его способности показать, как среда формирует характер, с иронией взглянуть на перипетии человеческой судьбы и привнести оттенок мистицизма в описание природы. И как бы ни были мрачны обстоятельства их последующих встреч (Лесков врачей близко к себе не подпускал, а Антон никогда не чувствовал себя уютно в Петербурге), их знакомство определило писательскую участь Чехова — ему было суждено продолжить лесковские традиции [РЕЙФ. С. 151].

Можно полагать, что именно по этой причине, Антон Чехов на пороге ХХ в. столь болезненно относился к равнодушию, выказываемому широкими массами русских читателей по отношению к творчеству Николая Лескова. Чехову явно казалось, что «Дневниковых записях» за 1897 г. он горько сетовал:

Такие писатели, как Н. С. Лесков и С. В. Максимов, не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все — евреи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, ее духа, ее форм, ее юмора, совершенно непонятного для них, и видящие в русском человеке ни больше ни меньше, как скучного инородца. У петербургской публики, в большинстве руководимой этими критиками, никогда не имел успеха Островский; и Гоголь уже не смешит ее [ПССиП. Т. 17. С. 224–226].

Из этой сентенции явствует: Чехов полагал, что даже вполне аккультуренные евреи на русской литературной сцене будут выглядеть как люди пришлые, чужие. Они, по его убеждению, окажутся неспособными понять ни фольклорное своеобразие, ни мировоззренческую значимость Лескова и близких ему в Духе писателей-традиционалистов. При всей своей духовной чувствительности и проницательности Чехов в этом случае глубоко ошибался[122].

В бурно развивающемся обществе, которое являла собой Россия конца XIX — начала ХХ вв. широкого читателя волновали не традиции, а новации: актуальность и ее всестороннее осмысление. Особого рода интерес к традиционному быту, русской старине, простонародным укладам и говорам и т. п. в целом был уделом ученых-этнологов типа СВ. Максимова, интеллектуалов-традиционалистов да «очарованных странников» из числа русифицированных евреев-интеллигентов. Именно здесь, в среде прилепившихся к русскому древу чужаков можно было встретить глубокий интерес к исконной русской самобытности. Ассимилированные евреи стремились к возможно большему культурному слиянию с русским народом и на этом пути жадно впитывали все и вся. Отметим, что такого рода интеллигенты «из евреев» часто пересаливали по части выказывания своей «русскости». Это вызывало подозрения в неискренности, давало повод к проявлению в обществе на их счет презрительно-иронических коннотаций — см., например, «знаковый» образ адвоката Семена Исидоровича Кременецкого в исторической трилогии Марка Алданова «Ключ» — «Бегство» — «Пещера», который «мог бы послужить для объяснения непереводимого, не совсем понятного иностранцам слова „пошлость“» [АДАМОВИЧ. С. 105]. Чехова же, как человека нетерпимого к пошлости, наигранности и эмоциональной избыточности, подобные результаты аккультуривания болезненно раздражали. Писатель, судя по всему, вообще считал процесс аккультурации вредным как для еврейской, так и для русской стороны, полагая, что он в большей степени деформировал истинную духовную сущность человека, чем изменял ее к лучшему. На лицо своего рода антиномия, иллюстрирующая «беспринципность» мировоззренческой позиции Чехова: агностик-позитивист, уповающий на прогресс как лекарство от всех бед мира сего, он в культурно-национальном вопросе выказывал себя как умеренный охранитель.

Что же касается читательского равнодушия к Лескову, что так печалило Чехова, то причина его крылась отнюдь не в отсутствии интереса к его произведениям со стороны ведущих литературных критиков еврейского происхождения. Просто напросто творчество Лескова в своей идейной части уже в конце 1880-х годов утратило актуальность и русский читатель, для которого именно литература была основным источником свежих идей, «забыл» его имя.

Чтобы вытащить Лескова из тени забвения, в русскую литературу должны были явиться критики новой формации, способные расшатать ставшие закостенелыми представления об утилитарном значении искусства, доказать, что в произведениях Лескова содержится нечто большее, чем описательная «бытовщина» и этнографические раритеты русской глубинки.

К числу таких критиков принадлежал глашатай набиравшего в те годы силы русского модернизма молодой философ Аким Волынский (Хаим Флекснер), в 1888 г. перешедший из еврейской журналистики в русскую.

Аким Волынский является одним из самых ранних идеологов русского модернизма. Статьи Волынского о «русских критиках», печатавшиеся в «Северном вестнике» в период 1890–1895 гг. под общим названием «Литературные заметки» (и потом вышедшие отдельной книгой: «Русские критики», Литературные очерки, СПб., 1896), резко восстают против всякого позитивизма в искусстве и в системе художественной мысли. В них он декларировал пришедшийся по сердцу русских символистов «метафизический индивидуализм», который в его представлении порождает «импрессионизм». Импрессионизм же принимал мир только через ощущения художника, отрицая всякую реальность вне такого субъективного его восприятия. Исчезает народническая вера в «просветительное» искусство, в искусство-истину, искусство морально-демократических заданий. Идёт искусство, отворачивающееся от «вопросов суетной политики» и целиком окунувшееся в мистические глубины субъективных переживаний. В этом контексте вопрос о быте, в глазах Волынского и русских символистов в целом, полностью изжил себя в литературе — см. [ТОЛСТАЯ Е. (I)], [КОТЕЛЬНИКОВ], [ТОЛИ-ТОЛЕ]. В 1898 г. увидела свет фундаментальная работа Акима Волынского «Н. С. Лесков», которая содержала очень интересные и меткие высказывания о писателе:

Лесков начал свою литературную деятельность небольшими газетными статьями. Статьи эти не выдвигались своим содержанием, но они затрагивали важные вопросы текущей жизни, отличались задором и потому возбуждали внимание читателей. ‹…› в них с самого начала выступили некоторые черты его натуры, которые скоро обострились в борьбе с противниками. Это именно те черты, которые мы найдем впоследствии под густыми красками его художественных произведений и которые помешали его таланту завоевать достойное место в русской литературе. ‹…› Не присоединяясь ни к Чернышевскому, ни к Каткову, он мог бы явиться носителем идей, имеющих право на самостоятельное существование. Но такого независимого положения Лесков, по отсутствию нравственной выдержанности и умственной цельности, занять не мог. Годы шли за годами, сменялись события, а публицистика Лескова постоянно сохраняла характер внутренней двойственности, производившей впечатление лицемерия. ‹…› Лесков показал себя писателем почти великим, равным по мастерству самым замечательнымъ художникам, ни с кем не сравнимым в качестве старинного литературного иконописца. Его охватило глубокое религиозное вдохновение, которое помогло ему уйти прочь от путей, одновременно и суетных, и пагубных для его таланта. Слава Лескова, которая никогда не померкнет в литературе, неразрывна ‹…› с такими его произведениями, как «Соборяне», «Запечатленный», «На краю света» — и другими, в том же изографическом стиле.

‹…› Потеряв свое непосредственное религиозное вдохновение в народном духе и самолюбиво озабоченный мыслью о примирении с разнообразными передовыми силами, он окончательно запутывался в умственных противоречиях. Старый изограф[123] умирал [ВОЛЫН (I)].

В этой работе, представляющей интерес и в наше время, Волынский очертил все основные направления в лесковской прозе, за исключением столь колоритной у Лескова и актуальной в то время еврейской темы. Молодой критик Аким Волынский, знаток Маймонида, Ибн Гебироля и Спинозы, недавний сотрудник еврейских журналов «Рассвет» и «Восход», пробуждавших у своих читателей интерес к еврейской культуре и национальному сознанию еврейского народа, еврейскую тему предпочел за лучшее обойти стороной (sic!). Здесь, однако, нельзя не отметить, что Аким Волынский постоянно слышал в свой адрес попреки в «юдаизме», в том числе и от крепко дружившего с ним Дмитрия Мережковского, декларирующего себя как «христианский мыслитель»:

Мережковский различает в Волынском философа и художественного критика. О трудах первого говорится, что в них «есть одна характерная черта — не русская, но глубоко симпатичная. В этом пламенном, несколько сухом, но возвышенном мистицизме ‹…› в неутолимой ненависти к пошлой стороне позитивизма, в этой национальной, так сказать, прирожденной способности к тончайшим метафизическим абстракциям — сразу чувствуется нравственный и философский темперамент семита. Более всего меня привлекает к таким семитическим темпераментам неподдельная чистота, наивность философского жара, пламенная и вместе с тем целомудренная страстность ума». Таков Волынский-философ, но у него есть «уродливый двойник» — Волынский-критик, при взгляде на труды которого выясняется, что «национальный темперамент, лучший помощник в искреннем деле призвания, как только человек берется не за свое дело, обращает все свое могущество против него, делается непоправимой слабостью. Так отвлеченная семитическая метафизика, вполне уместная в статьях философских г. Волынского, поражает убийственной сухостью и бесплодием его художественное понимание. Вы как будто узнаете фанатизм и метафизическое раздражение черствых сердец, узких и озлобленных учителей Талмуда. Какая мелочность! Какое уныние! Зачем он говорит, что любит красоту, любит жизнь? ‹…› Он даже притворяется русским патриотом, когда уж русского в нем нет ровно ничего. ‹…› эта зловещая карикатура на Спинозу своими мертвыми устами, своим деревянно-цветистым языком проповедует деревянно-мертвого талмудического Бога»[124] [МЕР-ТОЛ-ДОСТ. С. 534].

Однако очерк Акима Волынского, задачей которого «было заговорить всерьез о религиозных, богоискательских темах Лескова», произвел сильное впечатление на русское культурное сообщество. О Лескове снова стали писать на страницах русских журналов.

Это <была> первая, абсолютно оригинальная книга ‹…›, до <Волынского> так никто к Лескову не относился. Он фактически <заново> открыл Лескова как крупного русского писателя ‹…›. Волынский, конечно, нашел у него очень много недостатков, упрекал в некотором отсутствии художественности, в пережиме по части речевых фокусов, и так далее. Он считал, что Лесков изограф, а не настоящий художник. Тем не менее, он подарил Лескова русскому читателю, который с тех пор <стал> обожать Лескова [ТОЛИ-ТОЛЕ].

Несомненно, важным обстоятельством в свете обсуждаемой нами темы является то, что Волынский вслед за статьей о Лескове выпустил очерк «А. П. Чехов» (1898). Разбор рассказов и пьес Чехова критиком-модернистом начинается и заканчивается славословием в его адрес как писателя и драматурга. Волынский ставит Чехова в писательской табели о рангах (рейтинге) на одно из первых мест, рядом с Достоевским и Львом Толстым. Здесь им явно обыгрывается символ Троицы, три члена которой в своей значимости неслиянны, но и нераздельны. Именно этим можно как-то объяснить, почему в перечень первых имен русской литературы конца XIX столетия у Волынского не попали ни столь высоко ценимый им «изограф» Николай Лесков, ни кумир прогрессивной русской публики 60-х — 70-х гг. и самого Чехова Иван Тургенев. В качестве своего рода резюме анализа чеховского творчества Волынский мягко призывает «безыдейного», с традиционной точки зрения, писателя подняться до осмысления метафизической идеи борющегося и созидающего Духа:

Какое яркое развитие таланта! Он стал глубокомысленным и при своей меланхолической простоте духовно-содержательным. Каждый рассказ занимает всего несколько страниц. Это наброски углем, где отчетливые контуры выступают на дымно-сером поле. Как истинно художественные создания, они требуют внимательного чтения: останавливаешься на каждом штрихе, ощущая под ним глубокую, важную, некричащую правду. Описания, сделанные мимолетно, как бы невзначай, с какой-то толстовской незатейливостью, органически сливаются с повествованием, — кажется, будто они окутывают людей и их действия, как воздух, иногда ясный, иногда мглистый, иногда несущийся морозною вьюгой. Таких описаний нет ни у одного из новейших русских беллетристов. Вот когда Чехов окончательно вышел из «кустарного» искусства и сделался настоящим крупным явлением. Коротенькие рассказы его прочитываются в несколько минут, но овладевают мыслью и воображением на целые часы. По своему значению они совершенно заслоняют все объемистые, многословные и претенциозно-наблюдательные романы разных маститых беллетристов современности. Эти романы похожи на бесконечно длинные скирды сухой мертвой соломы, а маленькие поэтические произведения Чехова горят живым огнем. Сопоставишь их с мертвой соломой маститой беллетристики, и от нее остается только серый пепел — словно ее подожгли спичкой. От рассказов Чехова, с самым простым содержанием, без всякой беллетристической интриги, струится какое-то едва уловимое тонкое веяние. Оно носится над рассказами, как душа их, скорбная, чуткая, прозревшая жизненную суету. Ничтожные картинки повседневной жизни, отдельные моменты несложных душевных движений приобретают многозначительность, потому что над ними простерт легкий покров вдохновенной мысли. Дочитываешь повествование с грустным серьезным настроением, — кажешься сам себе умаленным, но безобидно умаленным среди серой правды человеческой жизни, бездонной и бескрайней. Какое развитие таланта в глубину, какое быстрое расширение внутреннего писательского кругозора!

‹…›

Самый большой талант в современной русской беллетристике, Антон Чехов, должен быть поставлен — по приказу художественной преемственности — сейчас же за Толстым. Он довел до конца изображение нормальной русской души, которая на переходе из одной исторической эпохи в другую, начала томиться разлагающими ее недугами. Чехов, как врач, тихо стал у постели смертельно больного человека. И какое чудесное искусство родилось под пером этого врача! Его новеллы, его последние драмы, все, что он пишет, проникнуто глубокой серьезностью и сердечностью, которая так подходит к истинному врачу. Он щупает пульс, слушает сердце, говорит осторожные, мягкие слова и постепенно отвертывается, чтобы скрыть от больного слезы, которые дрожат у него на глазах от чувства своей беспомощности и бессилия победить болезнь. Это святые слезы благодатной русской души. Самый стиль чеховских рассказов, его описания, диалоги героев — все это проникнуто скрытыми слезами автора. Совершенно понятно, почему русская публика за последнее время так полюбила этого талантливого человека. По мере того, как для нее самой выяснялся ее недуг, он становился все более и более близок ей, потому что она начала узнавать себя в его скорбном искусстве, и потому что сам он становился все серьезнее и сердечнее.

‹…›

В самом деле, среди брожений современной литературы, знаменующих появление нового человека, Чехов стоит особняком, почти одиноко. Наиболее кипучая волна современности отлила в другую сторону — по направлению от Толстого к Достоевскому, и вот почему Чехов, который органически вырос из почвы, вспаханной Толстым, гораздо более близок читательской массе, чем многим из своих собратьев по перу. С этими людьми он имеет, однако, нечто общее, отличающее его от Толстого. Толстому кажется, что старый человек, не переставая быть старым, может все-таки радикально пересоздать свою жизнь. Его герои докапываются до причины своего жизненного недовольства путем сознательного самоанализа и таким образом находят нормальный исход для своих томлений. Герои Чехова болеют и сами не знают, чем болеют, умирают, и не знают, отчего именно умирают, и это их незнание и непонимание являются доказательством того, что они подошли к какой-то большой, сложной, еще не объемлемой ими правде. Художник сам еще не обнял этой правды и, может быть, никогда не обнимет ее, но он стоит перед нею, чувствуя всю ее важность. Хороня своих героев, он уже как бы склоняется перед какой-то новой, сверхнормальной истиной.

‹…›

Эта чеховская психология, отражающаяся в дивном художественном зеркале, — психология великолепная, но бессильная: ее мотивы не могут собраться, сосредоточиться в одной точке, поднять в человеке его волю, — то, что делает его человеком по преимуществу, борцом за себя, за свою жизнь, в глубочайшем смысле этого слова. Герои чеховских произведений — это какие-то безвольные люди, т. е. люди, лишенные той силы, которая является принципом всякой индивидуальности, всех норм жизни, личной и исторической. Они страдают и протестуют, но не живут, они чувствуют, но не имеют страстей, которые непроизвольно выносят человека на новые пути, они смутно грезят о чем-то ином, но не знают, чего именно хотят. Они пьянствуют и кричат в своих комнатах под низкими потолками, а не под небом, не на открытом воздухе. Все это превосходно в смысле литературной живописи, но для сцены всего этого мало, потому что сцена, с ее средствами, с ее особенными задачами, не может, не должна давать одну только психологию. Она должна показывать волевую жизнь человека и связанные с этой жизнью страсти, — не одну только психологию человека, а борьбу на почве этой психологии за то, что есть в ней стремительного и воплотимого. Она должна выражать идеи, но не в логической их форме, не в форме рассуждающей философии, а в форме волевой, в упорстве духа, борющегося за эти идеи, приносящего им свои жертвы [ВОЛЫН (III)].

То, что Антон Чехов питал антипатию к обрусевшим евреям, подозревая их в неискренности, подтверждает и одно высказывание на сей счет Акима Волынского. Вспоминая о споре с Чеховым насчет позитивизма и идеализма за чайным столом в доме правоведа и редактора «декадентского» журнала «Северный вестник»[125] А. М. Евреиновой, он в частности пишет:

Я стал излагать основы критического идеализма в их применении не только к задачам теоретической мыли, но и практической жизни. Я преодолевал в разговоре великие трудности. Мне хотелось сделать наглядно понятным существование в нас интеллектуально-личного принципа, узнающего себя во всех метаморфозах бытия, самосознательного света, блещущего из внутренней какой-то точки, притом всегда верного себе и тождественного с самим собой. А. П. Чехов, по-докторски созерцая мои мучения, отхлебывал холодный чаек и приговаривал от времени до времени: «Все проще, как печень выделяет желчь, так и мозг выделяет мысль». Минутами во мне клокотала настоящая ярость. Я хватал слова из кипящего котла и накидывался на Чехова с разнообразнейшими аргументами. Он же невозмутимо молчал и периодически повторял все ту же стереотипную фразу из книг Молешотта и Фохта[126]. Когда же я начал к рассуждениям моим присоединять и мотивы религиозно-философского рода, заговорив в частности о христианстве, Чехов взглянул на меня сквозь стекла пенсне с большим удивлением. Зная, что я еврей, он с трудом постигал мою интенсивную нежность к Христу и патетическую заинтересованность в догматических проблемах. Конечно, Чехов в простодушии своем делил людей на простые группы: евреев и христиан, нисколько не подозревая даже, как призрачны и близоруки такие детские различения в вопросах седой древности. Почти с равным правом мог бы он причислить меня к индусам, к халдеям, даже к кушито-египетским жрецам, если бы принял во внимание общение с первоисточниками религиозного мышления. В те дни я изучал Упанишады с не меньшим рвением, чем Афанасия Великого ‹…›. Но собеседник мой оставался невозмутимым. Он приправлял свои короткие реплики добродушным юмором, в котором я только секундами улавливал веяние теплоты. Чехов ни разу не протер затуманенного пенсне, сосредоточенно глядя мне в глаза. Мою осведомленность в богословских вопросах он явно одобрял, и если что-нибудь нашептывало ему сомнение, то это только элементарный вопрос о моей искренности [ВОЛЫН (II)].

Отношение Чехова к литературоведческим работам Акима Волынского и к нему самому как аккультуренному еврею и апологету «новой волны» в искусстве (символизм, импрессионизм), было неоднозначным. При этом он был хорошо знаком с Д. С. Мережковским[127] и отзывался о нем с симпатией:

Мережковский пишет гладко и молодо, но на каждой странице он трусит, делает оговорки и идет на уступки — это признак, что он сам не уяснил себе вопроса… Меня величает он поэтом, мои рассказы — новеллами, моих героев — неудачниками, значит, дует в рутину. Пора бы бросить неудачников, лишних людей и проч. и придумать что-нибудь свое. Мережк<овский> моего монаха, сочинителя акафистов, называет неудачником. Какой же это неудачник? Дай бог всякому так пожить: и в бога верил, и сыт был, и сочинять умел… Делить людей на удачников и на неудачников — значит смотреть на человеческую природу с узкой, предвзятой точки зрения… Удачник Вы или нет? А я? А Наполеон? Ваш Василий? Где тут критерий? Надо быть богом, чтобы уметь отличать удачников от неудачников и не ошибаться…

Был у меня два раза поэт Мережковский. Очень умный.

Восторженный и чистый душою Мережковский хорошо бы сделал, если бы свой quasi-rетевский режим, супругу и «истину» променял на бутылку доброго вина, охотничье ружье и хорошенькую женщину. Сердце билось бы лучше.

Мережковский по-прежнему ‹…› путается в превыспренних исканиях и по-прежнему он симпатичен.

Я уважаю Д. С. и ценю его, и как человека, и как литературного деятеля[128].

Не исключено в этой связи, что Чехов вполне разделял точку зрения Мережковского: мол-де, Волынский сознательно «притворяется русским патриотом, когда уж русского в нем нет ровно ничего» [МЕРЕЖ (I)]. Сам Волынский полагал, что Чехов его недолюбливает, и был приятно удивлен, опосредованно узнав о симпатии писателя к его персоне:

Потом позже, уже в Берлине, я узнал о смерти А. П. Чехова. В Шарлоттенбурге мне передали конверт с газетными вырезками, из которых одна особенно меня взволновала. Она заключала в себе довольно пространное изложение последних взглядов Чехова на мою литературную деятельность. Помня все пережитое, я колебался, читать ли мне эти строки. Но в них оказался неожиданный мед. Чехов знал все, мною написанное, следил за мной, уже одобрял и жар моей полемики, так его когда-то раздражавший, и, кажется, даже самое существо моих идей.

О противниках же моих он отозвался пренебрежительно. Так часто бывает на белом свете. Считаешь человека чуждым себе, чуть ли ни врагом, а он оказывается вашим незримым сторонником — далеким, неведомым другом [ВОЛЫН (II)].

Глава IV. Чехов эпохи реакции и контрреформ

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи

А только — тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна;

Под умный говор сказки чудной

Уснуть красавице не трудно, —

И затуманилась она,

Заспав надежды, думы, страсти…

Александр Блок[129]

Нужно веровать в Бога, а если веры нет, то не занимать ее места шумихой, а искать, искать, искать одиноко, один на один со своей совестью…

А. Чехов — В. С. Миролюбову (1901).

Любой художник — выразитель духа и пафоса своего времени.

Чтобы понимать писателя, читатель должен располагать знаниями о его эпохе. Но можно ли остановиться на эпохе и сказать, что знания о самом писателе не нужны? Наверно даже скептик согласится, что знать кое-что и о писателе полезно для его понимания [СЕНДЕРОВИЧ. С. 417].

В случае Чехова последнее высказывание приобретает смысл несомненного утверждения. Эпоха, получившая у потомков уничижительное определение, как время реакции и контрреформ, была, на самом деле отнюдь не чудовищной, а, напротив, для российских граждан вполне благополучной, даже «уютной» — без военных, социальных и духовных потрясений. Именно в такой, невзбаламучиваемой внешними и внутренними потрясениями атмосфере повседневной жизни русского общества, смог вызреть и раскрыться во всей своей полноте литературный талант Антона Чехова. Представителями последующего «буйного» поколения 80-е — 90-е годы ХХ в. воспринимались как нечто «серое», «тоскливо-унылое», «заурядное». И сам Чехов в этом свете представлялся им тоже как нечто сугубо обыденное: «нормальный человек» и «нормальный гений». Такова была, например, аттестация его личности у Зинаиды Гиппиус — поэта-символиста и острого литературного критика эпохи «модерна»:

Отсутствие религиозности, профетизма, пессимизм — таковы собственно литературные претензии Гиппиус к Чехову. Но были и внелитературные — те, что связаны с восприятием бытового облика Чехова, его типа поведения. В их ряду особенно важна следующая характеристика: «Слово ‹…› „нормальный“ — точно для Чехова придумано. У него и наружность „нормальная“ ‹…› Нормальный провинциальный доктор, с нормальной степенью образования и культурности, он соответственно жил, соответственно любил, соответственно прекрасному дару своему — писал. Имел тонкую наблюдательность в своем пределе — и грубоватые манеры, что тоже было нормально.

Даже болезнь его была какая-то „нормальная“, и никто себе не представит, чтобы Чехов, как Достоевский или князь Мышкин, повалился перед невестой в припадке „священной“ эпилепсии, опрокинув дорогую вазу. Или — как Гоголь, постился бы десять дней, сжег „Чайку“, „Вишневый сад“, „Трех сестер“, и лишь потом — умер» [КАПУСТИН. С. 178]

Однако если на жизнь этого «нормального» человека смотреть в исторической ретроспективе, то станет очевидным, что «время Чехова» в равных долях приходится на две самые контрастные эпохи в истории Российской империи — период великих реформ в правлении Александра II (1860–1881) и период контрреформ в правлении Александра III и первого десятилетия царствования Николая II (1881–1904). Психофизический портрет художника, сформировавшегося в одну эпоху и ставшего «самым большим талантом» в другую, резко противоложную ей в политическом и духовном отношениях, никак не может быть «нормальным». Таковым он может лишь казаться — по причине сложности раскрытия его психических и идейных составляющих, противоречивых по отношению друг к другу, а потому неустойчивых и неопределенных. Здесь не место детально обсуждать особенности личности Чехова — этому вопросу уделено достаточное внимание в биографической литературе, см., например, [РЕЙФ]. Выделим лишь то, что непосредственно касается темы данной книги: отношение писателя к евреям и его взгляды на «еврейский вопрос» не носили идейно-политического характера или декларативной озлобленности, как у многих близких ему по жизни литераторов — А. С. Суворина или М. О. Меньшикова[130], например. У Чехова они были сугубо личностными, а значит — весьма изменчивыми, зависящими от настроения, самочувствия, житейских коллизий и т. п. Но в общем плане — как реакция на политику русского правительства в «еврейском вопросе», они всегда по вектору направленности являлись противоположными официальной линии (sic!). Вне всякого сомнения, эволюция чеховских взглядов такого рода имела и «объективную» составляющую, т. е. отражала остевую тенденцию его времени к «еврейскому вопросу». Напомним, что с середины 90-х годов XIX в. опасения на тему «жид идет!» потеряли свою остроту, и русская интеллигенция в своем абсолютном большинстве выказывала проеврейские симпатии. Публичное выражение антисемитских настроений являлось своего рода прерогативой представителей Двора Его Величества, правительственных чиновников и правоконсервативного лагеря в целом. Та же Зинаида Гиппиус, говоря в своих воспоминаниях об антисемитизме как проявлении общественного умонастроения конца XIX — начала ХХ в., утверждала:

В том кругу русской интеллигенции, где мы жили, да и во всех кругах, более нам далеких, — его просто не было [ГИППИУС].

По-видимому, замечание Гиппиус — это не только ее субъективное мнение. Например, в таком ярком документе времени, как дневники русского немца Ф. Ф. Фидлера [ФИДЛЕР] практически отсутствует еврейская тема. И это при том, что Федор Федорович Фидлер являлся непременным членом большинства столичных литературно-художественных собраний, хорошим знакомым писателей всех направлений. В своей «хронике наблюдений» за русскими и немецкими литераторами (всего более тысячи персоналий — sic!) он скрупулезно фиксировал особенности «мелкого» писательского быта, вплоть до привычек, излюбленных выражений, подробностей личной жизни (часто весьма интимных). Фидлером в частности воспроизведено значительное число высказываний русских литераторов, в том числе и весьма обидных, в адрес немцев. Вполне естественно, что Ф. Ф. Фидлер, как немец по происхождению, был особо настроен на «немецкую волну», однако, если бы «еврейская тема» звучала как нечто острое, злободневное, он не мог бы, учитывая его внимание даже к «мелочам», ее не отметить.

Основной социальный конфликт той эпохи состоял в жестком противостоянии Самодержавия и гражданского общества, и евреи Российской империи участвовали в нем как ее граждане, униженные и оскорбленные постоянным ущемлением со стороны верховной власти их гражданских прав и свобод. В этом качестве они, как народ, вызывали сочувствие у просвещенной части русского общества, в том числе и у Чехова, очень чуткого в отношении всякого рода несправедливостей и унижений человека человеком. Однако как декларативно «аполитичный писатель» Чехов дистанцировался от всякого рода «коллективных действий», видя в них выражение непримиримости к инакомыслию, свойственные любой форме «групповщины» и «партийности».

Понятие справедливости в конце позапрошлого века становилось предметом философских споров, трактатов. Через семь лет после «Врагов» выйдет русский перевод книги Г. Спенсера «Справедливость». Через несколько лет напишет свои статьи о справедливости (применительно к проблеме веротерпимости) Владимир Соловьев. Чехов к этому времени уже высказал свое понимание справедливости. Он приложил это понятие к повседневной жизни, к реальному миру людей, каждый из которых является носителем своей правды. Несправедливость, в понимании Чехова, — это неспособность понять другого, встать на его точку зрения. Люди неспособны в суете и спешке заметить громадную тоску смешного маленького человека, извозчика Ионы Потапова («Тоска»). На признание в небывалой любви отвечают «осетриной с душком» («Дама с собачкой»). В горе вместо сочувствия друг другу начинают злобно доказывать свои права, пусть тысячу раз обоснованные («Враги»). В этой всеобщей — но осуждаемой прежде всего в интеллигенции — глухоте и слепоте он видит зародыши несправедливости. Зародыши, которые могут потом разрастись в большое несчастье — во вражду религий, наций, классов. Другой пункт чеховских обвинений русской интеллигенции тесно связан с первым. Если отсутствие справедливости проявляется прежде всего в абсолютизации своей «правды» и неумении услышать и понять другого, в непримиримости к инакомыслию, — больше всего это проявляется в пристрастии русской интеллигенции к партийности.

«Во всех наших толстых журналах царит кружковая, партийная скука. Душно! Не люблю я за это толстые журналы, и не соблазняет меня работа в них. Партийность, особливо если она бездарна и суха, не любит свободы и широкого размаха». Заявить так в конце 80-х годов, когда в среде русской интеллигенции отчетливо пролегли размежевания по идеологическим признакам, когда вожди складывавшихся литературных (пока) кружков, партий требовали единомыслия от своих сторонников, — значило отмежеваться от того, что становилось едва ли не главным отличительным признаком интеллигенции [КАТАЕВ В.(I)].

Всю свою жизнь Чехов твердо и однозначно объявляя себя аполитичным художником. Так, например, в письме к А. С. Суворину от 6 февраля 1898 г., где речь идет о процессе над Дрейфусом, он говорит:

…дело писателей не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание. Скажут: а политика? интересы государства? Но большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее. Обвинителей, прокуроров, жандармов и без них много, и во всяком случае роль Павла им больше к лицу, чем Савла [ЧПСП. Т. 7. С. 166–168].

Примечательно, что именно в 1898 году образовалась Российская социал-демократическая рабочая партия — РСДРП, которая будет требовать от писателей однозначной политической ангажированности (по отношению, естественно, к ее идеологии и программе), а через два года его друг А. С. Суворин станет одним из членов-учредителей монархической православно-консервативной партии «Русское собрание» (1900), в основу программы которой будет положена «Уваровская триада»: «Православие, Самодержавие и Русская Народность»[131].

Партийность политическая заявит о себе к концу чеховской эпохи, но им уже было указано, что жертвами всякой партийности становятся человеческая свобода и подлинный талант. Отказ от подчинения личности узкой, бездарной и сухой партийности был его ответом на поразившее интеллигенцию его эпохи деление на «наших» и «не наших». При этом оборотной стороной партийной узости и идейной тирании ему виделись безыдейность и беспринципность. «Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был». «Идейность» названа Чеховым первой среди признаков «людей подвига» в его знаменитом некрологе Н. М. Пржевальского [КАТАЕВ В.(I)].

По иронии судьбы или законов исторического развития общества «идейные люди подвига», о которых грезил Чехов, явили себя уже на следующий год после его кончины — в Первую русскую революцию 1905–1907 гг. Среди них, бесспорно, были выдающиеся люди, и в первую очередь, конечно, ставший через каких-то десять лет «Вождем мирового пролетариата» Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Впрочем, «идейность» у этих «людей подвига» была иная — партийная: «марксистская и пролетарская» — в отличии от чеховской беспартийной, т. е., по их мнению, «интеллигентской и мелкобуржуазной». Чеховская «идейность» заключалась в преданности красоте, добру и справедливости, а также «личной свободе» — как принципу жизни по собственным убеждениям. Все это и составляло основной костяк его «независимости», которой так восторгались все знавшие Чехова, в том числе смолоду тяготевший к «партийности» Горький:

…рад я, что встретился с Вами, страшно рад! Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел[132].

Что же касается произведений Чехова, в которых, так или иначе, звучит «еврейская нота», то здесь на первый план выходит проблема их герменевтического раскрытия: понимания и интерпретации[133]. Другое дело, что проявить понимание, т. е. встать на точку зрения Чехова в ряде вопросов, в частности — в еврейском, часто бывает невозможно, т. к. она у него четко не выявлена, можно сказать, «размазана» между крайними полюсами. По этой причине столь важную роль в раскрытии чеховских смыслов играет интерпретация. В первую очередь это касается его литературных произведений.

Литературное произведение — не зеркало реальных обстоятельств, но они не безразличны для понимания текста: исторический комментария составляет необходимый вспомогательный компонент осмысления текста. Как представления о мире необходимы для понимания слов, хотя и не определяют содержания речи, так знание исторических обстоятельств, в том числе ситуации автора, полезно для понимания литературного произведения. Чеховские тексты густы, как хорошая поэзия — каждое слово в счет. Прямая функция этой густоты — смысловая глубина, которая не приметна с поверхности. Только глаз, настроенный на тончайшие особенности чеховского языка, способен различить под поверхностью повествуемых перипетий менее очевидные события — чисто смысловые. В художественных текстах, в том числе чеховских, существенно не только то, о чем повествуется, но и то, что и как сказано. Редкостная особенность речи Чехова заключается в том, что она ненавязчива; он не щеголяет ею, а, наоборот, укрывает ее индивидуальные особенности в одежды общепринятой, расхожей речи, так что кажется, будто он занят подражанием жизни.

Подобно поэтической, речь Чехова супердетерминирована, то есть имеет дополнительные функции: помимо привычных прямых логико-грамматических функций, артикулирующих высказывание, и репрезентативных, описательных, представляющих видимые предметы и события, его речь мягко акцентирует некоторые элементы высказывания, которые в совокупности создают особый, символический уровень значений [СЕНДЕРОВИЧ. С. 350–351, 387].

Итак, поскольку текстам Чехова в большинстве своем присуща «смысловая глубина, которая не приметна с поверхности» в их понимании и интерпретации мы сталкиваемся с теми же герменевтическими проблемами, что и в случае поэтических или библейских текстов. По этой причине, во избежание излишней субъективности, ниже мы будем по возможности избегать анализа еврейских образов в чеховских произведениях, ограничившись лишь несколькими иллюстрациями герменевтических раскрытий в Гл. VIII., выполненных известными учеными-филологами.

Возвращаясь к знаковым эпизодам, которые высвечивают конкретные факты позиционирования Чехова в общественных событиях, спровоцированных пресловутым «еврейским вопросом», напомним читателю узловые моменты эпохи 80-х — начала 1900-х годов. 1 марта 1881 г. — не только дата гибели Александра II, но и точка отсчета эпохи контрреформ в истории России, знаменующейся консерватизмом и государственным протекционизмом в экономике и антилиберальной реакцией во внутренней политике, включая политику в области национально-конфессиональных отношений. На престол под именем Александра III взошел второй сын покойного императора — Александр Александрович Романов[134], который и по типу личности, и по мировоззрению резко отличался от своего покойного отца. Вот что пишет о нем тонкий знаток той эпохи историк Петр Зайончковский:

Александр III родился в 1845 г. и как один из пяти младших сыновей Александра II (Александр, Владимир, Алексей, Сергей и Павел), которому не предназначалось восседать на российском престоле, получил весьма скромное образование. ‹…› Будущий российский император, судя по отзывам его воспитателей, а также личным дневникам, не отличался широтой интересов, впрочем, как и другие его братья. Тупость и упрямство — таковы качества, которые обнаруживались в нем еще в раннем детстве. Наряду с шалостями, невниманием, непослушанием, а также другими детскими пороками воспитатели в своих отзывах фиксируют старательность как одно из главных качеств великого князя. В донесениях воспитателей Зиновьева и Гогеля за июнь 1856 г. сообщается, например, что по чистописанию Александр «очень старался». Особенных успехов он добивается «во фронте». Уже в пятилетнем возрасте воспитатели отмечают у мальчика усердие во фронтовых занятиях. Так, за сентябрь 1850 г. дважды сообщается, что великий князь «очень старался маршировать». Вообще же успех в науках был невелик. Абсолютной грамотностью в родном языке он так и не овладел, делая порой не столь уж несущественные ошибки. Так, в наречии «еле» он умудряется допустить две ошибки, воспроизводя его через «Ъ», как глагол «Ъсть» в третьем лице множественного числа прошедшего времени: «Ъли». Записи в дневниках Александра III не только в детские и юношеские годы, но и в зрелом возрасте не свидетельствуют об интеллектуальных запросах их автора[135]. ‹…› В 1865 г. великий князь Александр Александрович после смерти старшего брата Николая получает титул цесаревича и становится наследником престол[136]. Вместе с титулом он наследует и невесту покойного брата, юную датскую принцессу Дагмару. В октябре 1866 г. Дагмара становится женой будущего Александра III и начинает именоваться Марией Федоровной. Будучи человеком сильного характера, Мария Федоровна, бесспорно, оказывала определенное влияние на мужа, который ее сильно любил. ‹…› Итак, молодой царь (молодость его была относительна: к моменту вступления на престол ему шел 36-й год) не отличался умом. Один из крупных сановников царствования Александра III, начальник главного управления по делам печати Е. М. Феоктистов, по своим взглядам человек консервативно-реакционного направления, относившийся в целом к императору весьма положительно, писал: «Нельзя отрицать, что в „интеллектуальном отношении государь Александр Александрович представлял собою весьма незначительную величину. Плоть уж чересчур преобладала в нем над духом“. Продолжая эту характеристику, он отмечал: „С течением времени, когда будет обнародовано все или многое, что выходило из-под его пера, — разные резолюции и заметки, когда люди, находившиеся в непосредственных к нему отношениях, поделятся своими воспоминаниями о нем, то общее впечатление будет, конечно, таково, что нередко случалось ему высказывать очень здравые мысли, а наряду с ними такие, которые поражали чисто детской наивностью и простодушием“. Эта характеристика в целом правильна. Действительно, „простодушие и детская наивность“ являлись более характерными для императора, нежели „здравые мысли“. Даже апологет Александра III С. Ю. Витте называл любимого монарха человеком „сравнительно небольшого образования“, „человеком ординарного образования“, подчеркивая при этом, что „у императора Александра III был небольшой ум рассудка, но у него был громадный выдающийся ум сердца“ [ВИТТЕ (II). Т. 1. С. 49].

‹…› Консервативные воззрения, воспринятые, как говорят, „с молоком матери“ и развитые всей системой воспитания, завершение которого принадлежало К. П. Победоносцеву, обусловили и систему политических убеждений Александра III. Последняя была не только реакционна, но и достаточно примитивна. Она не выходила за пределы триединой уваровской формулы: „православие, самодержавие и народность“. Оберегать чистоту „веры отцов“, незыблемость принципа самодержавия и развивать русскую народность в патриархально-феодальном понятии этого слова — такова программа, которая определила задачи царствования.

‹…› В вопросах веры Александр III был также примитивен. С ортодоксальной прямотой он понимал евангельские тексты, полагая, например, что евреи — богом проклятый народ, коль они „распяли Спасителя“ Именно в силу этого он искренне верил, „что если судьба их печальна, то она предначертана евангелием“[137]. А коль скоро так, то и вести себя в отношении евреев надо в соответствии с предначертаниями провидения. Вероятно, в силу этого Александр III и был антисемитом. „В глубине души я всегда рад, когда бьют евреев“[138], — заявил он как-то варшавскому генерал-губернатору генералу Гурко[139].Итак, взгляды императора определяли в значительной мере его политический курс, который в области внутренней политики носил неприкрыто реакционный характер.

‹…› Вступив на престол, Александр III оказался неспособным возглавить управление страной. Дело заключалось не только в отсутствии необходимых познаний: его ум просто не мог постичь сущность того или иного вопроса. Понимание меморий Государственного совета, излагавших обычно по тому или иному вопросу два мнения, одно из которых он должен был утвердить, представляло для Александра III большую трудность. Поэтому специально для него составлялся конспект этих меморий (являвшихся, в свою очередь, конспективным изложением журналов заседаний).

‹…› Нельзя сказать, что Александр III вовсе не читал, но вкусы его были примитивны, а познания в области художественной литературы невелики. Ему очень нравились развлекательные романы Болеслава Маркевича, он не любил Льва Толстого, не знал сочинений Тургенева, не говоря уже, конечно, о Чернышевском. Прочитав показания одного из арестованных, заявившего, что „героями моих юношеских лет были Лопухов и Базаров“, он пишет на полях: „Кто они?“[140]. ‹…› „Читает он, конечно, мало“, заносит в дневник генерал — А. А. Киреев в феврале 1888 г., — а это было бы единственным средством восполнить недостаток сношений неофициальных с людьми. Между тем газеты от него прячут». Тот же Киреев в дневнике за 1891 г. рассказывает, что для царя составлялся из газетных сведений своеобразный «экстракт», который после просмотра начальником главного управления печати и министром внутренних дел представляли Александру III[141].

‹…› Следует, однако, отметить, что Александру III был присущ ряд положительных черт. Он умел держать свое слово, не любил лжи, являлся хорошим семьянином, был трудолюбив, в отличие от своего отца, дядей и братьев не любил ничего сального и не имел «никаких эротических замашек», как писал о нем А. А. Киреев. Александр III был также очень скромен в своих личных потребностях. Любя выпить, он не организовывал каких-либо оргий, а развлекался втихомолку вместе со своим собутыльником — начальником его охраны ‹…›.

‹…› Наиболее близкими людьми к Александру III, оказывавшими влияние на правительственную политику, были К. П. Победоносцев, гр. Д. А. Толстой[142], М. Н. Катков и кн. В. П. Мещерский. Этот «квартет», вполне соответствовавший духу и убеждениям императора, в значительной мере определял направление политического курса страны. Характеризуя отношения первых трех, близко стоявший к ним Е. М. Феоктистов писал: «Мнимый союз трех названных лиц напоминал басню о лебеде, щуке и раке. Относительно основных принципов они были более или менее согласны между собой, но из этого не следует, чтобы они могли действовать сообща. М. Н. Катков кипятился, выходил из себя, доказывал, что недостаточно отказаться от вредных экспериментов и обуздать партию, которой хотелось бы изменить весь политический строй России, что необходимо проявить энергию, не сидеть сложа руки; он был непримиримым врагом застоя, и ум его неустанно работал над вопросом, каким образом можно было бы вывести Россию на благотворный путь развития. Граф Толстой недоумевал, с чего же начать, как повести дело; он был бы и рад совершить что-нибудь в добром направлении, но это „что-нибудь“ представлялось ему в весьма неясных очертаниях; что касается Победоносцева, то, оставаясь верным самому себе, он только вздыхал, сетовал и поднимал руки к небу. Не удивительно, что колесница под управлением таких возниц подвигалась вперед очень туго. Катков и Толстой вовсе не видались, Победоносцев видался с Катковым, но после каждого почти свидания разражался жалобами, — так солоно ему приходилось от беспощадных нападок Михаила Никифоровича». ‹…› Что касается четвертого представителя этого «квартета», то он стоял в тени, пытаясь воздействовать на своего близкого друга в прошлом — царя преимущественно письменно, посылая ему свои дневники, а также письма. В этой корреспонденции он не считал зазорным заниматься «доносиками» на прочих участников «квартета», сообщая, например, что Катков «продался жидам»[143] [ЗАЙОНЧКОВСКИЙ (III). С. 131–133, 135–138].

Вот еще одна компетентная характеристики Александр III — со стороны русского писателя, автора исторических романов о Российской империи, Марка Алданова:

После убийства Александра II трон занял его сын прийти Алек сандр III. Это был очень ограниченный малообразованный человек, который до конца своей жизни не выучился правильно писать на каком-либо языке, в том числе и по-русски. Он был настоящим антисемитом, и, кажется, в этом отношение он занимал первое место среди русских царей и императоров после Елизаветы Петровны [АЛДАН. (II). С. 52].

Итак, в отличие от своего отца — человека широко образованного, умеренного либерала, Александр III придерживался крайне консервативных взглядов, что сразу же было означено в опубликованном уже 12 мая 1881 года от его имени «Манифест о незыблемости самодержавия». В этом по существу программном документе нового царствования, составленным Обер-прокурором Святейшего Синода Константином Победоносцевым, в частности было заявлено, что посреди великой НАШЕЙ скорби Глас Божий повелевает НАМ стать бодро на дело Правления, в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной власти, которую МЫ призваны утверждать и охранять для блага народнаго от всяких на неё поползновений.

Манифест призывал всех верных подданных служить верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, — к утверждению веры и нравственности, — к доброму воспитанию детей, — к истреблению неправды и хищения, — к водворению порядка и правды в действии всех учреждений.

В такой вот завуалированной форме новый император возвестил об отходе от прежнего либерального курса и политике реформ, начатых в предыдущем царствовании. 26 августа было введено в действие «Распоряжение о мерах к сохранению государственного порядка и общественного спокойствия и проведение определённых местностей в состояние усиленной охраны», в рамках которого в России фактически устанавливалось чрезвычайное положение, просуществовавшее, несмотря на временный характер этого закона, до 1917 года (sic!).

Убийство царя-Освободителя — произвело полное сотрясение народного сознания, — на что и рассчитывали народовольцы, но что, с течением десятилетий, упускалось историками — кем сознательно, кем бессознательно. Что смерти наследников или царей предшествующего века — Алексея Петровича, Ивана Антоновича, Петра III, Павла — насильственны, оставалось даже и неизвестно народу. Убийство 1 марта 1881 вызвало всенародное смятение умов. Для простонародных, и особенно крестьянских, масс — как бы зашатались основы жизни. Опять же, как рассчитывали народовольцы, это не могло не отозваться каким-то взрывом.

И — отозвалось. Но непредсказуемо: еврейскими погромами, в Новороссии и на Украине. Через 6 недель после цареубийства погромы еврейских лавок, заведений и домов «внезапно с громадной эпидемической силой охватили обширную территорию». «Действительно… сказались черты стихийного характера… Местные люди, которые по самым различным побуждениям желали расправы с евреями, — они расклеивали призывные прокламации, организовывали основные кадры погромщиков, к которым вскоре добровольно, без всякого увещевания, примыкали сотни людей, увлекаемые общей разгульной атмосферой, лёгкой наживой. В этом было нечто стихийное. Однако… даже разгорячённые спиртными напитками, толпы, совершая грабежи и насилия, направляли свои удары только в одну сторону, в сторону евреев, — разнузданность сразу останавливалась у порога домов христиан».

‹…› Через год, в 1882, весной же, «погромы возобновились, но уже не в таком числе и не в таких размерах, как в предыдущем». «Особенно тяжёлый погром пережили евреи г. Балты», беспорядки произошли также в Балтском уезде и ещё в нескольких. «Однако и по числу случаев, и по своему характеру беспорядки 1882 г. в значительной степени уступают движению 1881 г., — истребление имущества евреев не было столь частым явлением» — Дореволюционная Еврейская энциклопедия сообщает, что в Балте во время погрома убит один еврей. <Никакого> подстрекательства со стороны правительства <не было>, ‹…› и, как отмечает Гессен: «возникновение в короткий срок на огромной площади множества погромных дружин и самое свойство их выступлений устраняют мысль о наличии единого организационного центра». ‹…› Весной 1881 докладывал Государю также и Лорис-Меликов: «В основании настоящих беспорядков лежит глубокая ненависть местного населения к поработившим его евреям, но этим, несомненно, воспользовались злонамеренные люди» [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 185–187, 190, 191].

По мнению большинства историков еврейских погромы начала 89-х годов явились стихийной реакцией на половинчатость проведенных в царствование Александра-Освободителя реформ. В них приняли участие крестьяне, главным образом украинские, страдавшие от высокой платы за использование земли у владевших ею богатых евреев-арендаторов, и городские низы, недовольные массовым появление евреев за границей «черты оседлости». В Одессе, Киеве, Ромны, Елизаветграде важную роль играла конкурентная борьба за торговые рынки. Действовавшими по сугубо «идейным соображениям» погромщиками, являлись в те годы только народовольцы [АНТиРН], [КОЛИНЧУК]. В народовольческих массовых публикациях, в таких, например, как:

Корреспонденция «Из деревни» в первом выпуске «Листка Народной воли», передавая представление о евреях, бытующее среди украинских крестьян, подчеркивала их коренное отличие от других народов — отсутствие своей «земли и столицы» т. е. национального государства. Из этого автором делался вывод: евреи не народ, а коллективный эксплуататор, в среде евреев трудовых классов нет. ‹…› Евреи в статье предстают не только как угнетатели украинского крестьянства, но и как активные пособники самодержавия. ‹…›

Антиеврейские погромы воспринимались как предвестники будущих народных восстаний. Уже тогда народовольцы видели, что в ходе бунтов регулярно прорывалась ненависть ко всем эксплуататорам и государству, их защищающему. Поэтому авторы настаивали на активном участии социалистов во всех, в том числе и таких формах протеста. В статье подробно описаны ужасы погромов, гибель невинных людей — стариков, женщин. Но, апеллируя к опыту французской революции, народовольцы подчеркивали неизбежность больших жертв в период революций и считали, что революционерам это не должно помешать выполнить свой долг: «Достаточно будет случайной искры, и она зажжет пожар народного восстания; он ураганом пронесется по Русской земле, зальет кровью страну… Когда приходит час расплаты, народ бывает беспощаден» [КУДРЯШОВ. С. 92–93].

Хотя среди русского населения «было и такое народное толкование, что царь убит дворянами в месть за освобождение крестьян» [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 195], в рядах погромщиков если и звучали обвинения в цареубийстве, то только в адрес евреев[144]. В «200 лет вместе» А. Солженицын подробно останавливается на скорбной ситуации начала 80-х годов, иллюстрируя свои высказывания выдержками из статей ведущих публицистов того времени:

Погромная волна на Юге вызвала, конечно, обширные отклики в привременной столичной прессе. Также и в «реакционных» «Московских ведомостях» М. Н. Катков ‹…› клеймил погромы как исходящие от «злокозненных интриганов», «которые умышленно затемняют народное сознание, заставляя решать еврейский вопрос не путём всестороннего изучения, а помощью „поднятых кулаков“».

Выделились статьи писателей. И. С. Аксаков, постоянный противник полной эмансипации евреев, ещё в конце 50-х годов пытался удержать правительство «от слишком смелых шагов» на этом пути. ‹…› И теперь волну погромов 1881 Аксаков объяснил проявлением народного гнева против «гнёта еврейства над русским местным народом», отчего при погромах — «отсутствие грабежа», только разгром имущества и «какое-то простодушное убеждение в правоте своих действии»; и повторял, что следует ставить вопрос «не о равноправности евреев с христианами, а о равноправности христиан с евреями, об устранении бесправности русского населения пред евреями». Статья М. Е. Салтыкова-Щедрина, напротив, была исполнена негодования: «История никогда не начертывала на своих страницах вопроса более тяжёлого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский… Нет ничего бесчеловечнее и безумнее предания, выходящего из темных ущелий далёкого прошлого… переносящего клеймо позора, отчуждения и ненависти… Что бы еврей ни предпринял, он всегда остаётся стигматизированным». Щедрин не отрицал, «что из евреев вербуется значительный контингент ростовщиков и эксплуататоров разного рода», но спрашивал: как же можно за счёт одного типа переносить обвинение на всё еврейское племя?

Озирая всю тогдашнюю дискуссию, нынешний еврейский автор пишет: «либеральная и, говоря условно, прогрессивная печать выгораживала громил». То же заключает и дореволюционная Еврейская энциклопедия: «Но и в прогрессивных кругах сочувствия к еврейскому народному горю не было проявлено в достаточной мере… взглянули на эту катастрофу с точки зрения насильников, в лице которых представлялся обездоленный крестьянин, совершенно игнорируя нравственные страдания и материальное положение погромленного еврейского народа». И даже радикальные «Отечественные записки» оценивали так: народ восстал против евреев за то, что они «взяли на себя роль пионера капитализма, за то, что они живут по новой правде и широкою рукою черпают из этого нового источника благоустроение собственного благополучия на несчастие околодка», а потому «необходимо, чтобы „народ был ограждён от еврея, а еврей от народа“, а для этого надо улучшить положение крестьян» [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 196–199].

Итак, основным погромным лозунгом была «безбожная эксплуатация», и он то и был у всех на слуху. Об этом свидетельствует в частности уже упоминавшееся выше ответное письмо Антона Чехова от 8 мая 1881 года (Москва) своему товарищу по таганрогской гимназии С. Крамареву, в то время уже студенту юридического факультета Харьковского университета. Никаких документальных свидетельств, проливающих свет на их отношения не сохранилось. Можно все же полагать, что они были вполне товарищескими и, т. к. поддерживались до конца жизни Чехова[145]. В своем письме Соломон Крамарев, как еврей, несомненно, тяжело переживавший тогдашнюю погромную ситуацию, выбирает для своих высказываний на тему дня иронический тон с саркастическим оттенком. Не исключено, что такого рода выбор — это следствие традиции иронического подтрунивания, бытовавшей между таганрогскими гимназистами. Он писал в частности:

Жидов бьют теперь всюду и везде, отчего не нарадуются сердца таких христиан, как ты, например [РЕЙФ. С. 120–121].

Эта фраза по сути своей эвфемизм, призванный заменить жгучий по своей актуальности вопрос: «Как ты, мой товарищ, являясь русским и православным, относишься к тому, что нас, евреев, бьют?»

Ответное письмо Чехова выдержанно в той же иронико-саркастической тональности, что задал его «ехиднейший» корреспондент. Отвечая сарказмом на сарказм Крамарева, Чехов дает ему при этом понять, что он отнюдь не заодно с юдофобами, причем, именно, как христианин. В его ответе Крамареву можно различить и нотку утешения: мол, все уляжется[146], надо не скулить, а делом заниматься.

По упоминаниям «знаковых» событий и фигур, как то «Киево-Елисаветградское побоище, юдофоб Лютостанский и сотрудники „Нового времени“[147]», можно утверждать, что молодой лекарь и начинающий «писака» Антон Чехов внимательно следит за политическими событиями в стране, но предпочитает на сей счет прямо не высказываться.

В письме Крамареву Чехов сообщает товарищу, что передал полученное от него послание адресату, вкратце информирует о своем житье-бытье и встречах с их общими знакомыми и зовет его перебраться в Москву, где перспективы сделать карьеру, по его мнению, много лучше:

Мудрейший, а следовательно,

и ехиднейший Соломон!

Письмо доставлено по назначению. Пришел, отдал и ушел, причем… не поклонился, стукнулся головой о висящую лампу и на лице имел выражение идиотское, за что прошу извинения. Жив, здоров, учусь и поучаю. Силюсь перейти в III курс. Савельева и Макара давно не видел. Гольденвейзера однажды видел в университете. Что он, и где он, и как он теперь — не знаю. Тебя воображаю не иначе, как с бородой. Желал бы и видать. A propos! дамочка недурна… но, несмотря на это, я не познакомился. Зачем?!? Прошло мое время!!! Разыгрываться фантазии своей я не давал, не потому, что фантазировать = онанизм (по теории С. Крамарова), а потому что вплоть до доставления по назначению я спал: некогда было. Приезжай учиться и поучать в Москву: таганрожцам счастливится в Москве: и по учению, мерзавцы, идут хорошо и от неблагонамеренных людей далеко стоят. Преобладающая отметка у санкт-таганрожцев пятерка. Больше писать нечего. Пиши, если хочешь, по нижеписанному адресу. Письма твои доставляют мне удовольствие, потому что ты пишешь правильно и выражений неприличных не вставляешь. В христианстве моем сомневаться и тебе не позволяю[148]. Погода в Москве хорошая. Нового нет ничего. Биконсфильдов, Ротшильдов и Крамаровых не бьют и не будут бить. Где люди делом заняты, там не до драк, а в Москве все делом заняты. Когда в Харькове будут тебя бить, напиши мне: я приеду. Люблю бить вашего брата-эксплуататора. (Один московский приказчик, желая уличить хозяина своего в эксплуататорстве, кричал однажды при мне: «Плантатор, сукин сын!») Да приснятся тебе Киево-Елисаветградское побоище, юдофоб Лютостанский и сотрудники «Нового времени»![149] Да приснится тебе, израильтянин, переселение твое в рай! Да перепугает и да расстроит нервы твои справедливый гнев россиян!!!

Всегда готовый к услугам, уважающий, желающий всего хорошего

А. Чехов.

Адрес: Москва, Сретенка, Головин переулок, д. Елецкого. Его благородию* Антону (и непременно) Павловичу г-ну Чехову [ЧПСП. Т. 1. С. 39–40].

* Но не превосходительству: я еще не генерал.

Для ощущения атмосферы ситуации, в которой происходил обмен письмами между Чеховым и Крамаревым, важно знать что:

В еврейской публицистике и воспоминаниях этого периода высказывалась обида: ведь печатные выступления против евреев, как с правой, так и с революционно-левой стороны, следовали непосредственно за погромами. А вскоре (из-за погромов тем более энергично) и правительство вновь усилит ограничительные меры против евреев. Эту обиду нужно отметить и понять [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 198–199].

Главным идеологом эпохи контрреформ являлся Константин Победоносцев. Ему принадлежит особо важная роль в формировании внутренней политики Российской империи. Как один из лидеров квартета ультраконсерваторов в правительстве нового царя, с 1880 г. состоявший обер-прокурором Святейшего Синода[150], стал автором Высочайшего манифеста, провозглашавшего незыблемость самодержавия. Помимо «ведомства православного исповедания», которым он руководил по должности, Победоносцев почти четверть века играл ведущую роль в определении правительственной политики в области народного просвещения, в национальном вопросе, а также внешней политике России. Результатом уже первых его деяний явились в 1881–1884 гг. новые, крайне стеснительные правила о печати, библиотеках и кабинетах для чтения, названные временными, но действовавшие до 1905 года. Были закрыты многие издания, упразднена автономия университетов; начальные школы передавались церковному ведомству — Святейшему Синоду.

Затем, как по его инициативе, так и в рамках законодательной деятельности всего царского правительства, последовал ряд мер, расширяющих преимущества поместного дворянства. В 1889 году для усиления надзора за крестьянами были введены должности земских начальников с широкими правами. Они назначались из местных дворян-землевладельцев.

Городовое положение 1892 года усилило зависимость городского самоуправления от администрации. Избирательного права лишились приказчики и мелкие торговцы, другие малоимущие слои города.

В области судопроизводства закон 1885 года поколебал принцип несменяемости судей, закон 1887 года ограничил судебную гласность, закон 1889 года сузил круг действий суда присяжных. По мнению историка С.С Ольденбурга, во время правления императора Александра III в правительственных сферах наблюдались «критическое отношение к тому, что именовалось „прогрессом“» и стремление придать России «больше внутреннего единства путём утверждения первенства русских элементов страны» [ОЛЬДЕНБУРГ. С. 16]. В связи с этим на национальных окраинах активно проводилась политика русификации. В 1880-х годах было введено обучение на русском языке в польских вузах (ранее, после восстания 1862–1863 годов, оно было там введено в школах). В Польше, Финляндии, Прибалтике русифицировались надписи на железных дорогах, афишах и т. д. [КОВАЛЕВСКИЙ П.], [ЗАЙНЧКОВСКИЙ (II)].

Особенно ужесточительными и по сей день — с дистанции в добрых 150 лет, выглядят меры, направленные на пересмотр «действующих о евреях в Империи законов», в результате которых Российская империя к началу ХХ в. являлась единственной европейской державой, проводившей во внутренней жизни жестко-ограничительную политику государственного антисемитизма. «Треть евреев вымрет, треть евреев выселится, а треть евреев совершенно растворится среди окружающего населения», — именно так К. П. Победоносцев сформулировал генеральную линию царской власти по отношению к своим согражданам-евреям[151]. По прошествии 100 лет программа эта была полностью выполнена, уже, однако, не в Российской, а Советской империи — СССР, буквально к моменту ее развала в 1991 году.

Ниже приводится точка зрения израильского историка на ситуацию, сложившуюся вокруг «еврейского вопроса», в эпоху контрреформ Александра III:

Основн<ой> проводник ‹…› новой политики ‹…›, обер-прокурор Синода К. Победоносцев, <ратовал за> укрепление начал — «самодержавия, православия, народности». Под народностью при этом понималась опора на коренные народы России, к которым не относились евреи. Укрепление начал православия по Победоносцеву означало отказ от мирного сосуществования с другими религиями, «враждебными» православию. Самой враждебной религией был признан иудаизм.

Идея «слияния» эпохи реформ была признана ошибочной и не эффективной, поскольку, с т<очки> з<рения> нового императора и его окружения, усилила эксплуатацию православного населения и не привела к культурному единению евреев с остальным населением России, под чем понималось, как правило, принятие евреями православия. ‹…› к началу 80-х гг. 19 в. в России возникли как субъективные, так и объективные предпосылки для свертывания еврейских реформ.

Объективные предпосылки: рост конкуренции со стороны евреев в экономике, образовании, науке и пр. ввиду либерализации законодательства о занятости и месте жительства евреев России.

Субъективные предпосылки: вековые традиции антисемитизма; незаконченность реформы при Александре II — евреи оставались все еще бесправной категорией населения, а потому — слабой и уязвимой в глазах окружающего населения; личный антисемитизм императора Александра III, поддержанный его ближайшим окружением; стремление Победоносцева направить социальный протест крестьянства и формировавшегося рабочего класса в сторону евреев как «главных эксплуататоров народных масс».

Надо сказать, что нечто подобное в разное время происходило и в Западной Европе — окружающее население и там неожиданно обнаружило в евреях после эмансипации удачливых конкурентов. В итоге антисемитские настроения в к<онце> 70-х — нач<але> 80-х гг. быстро захлестнули Европу. Премьер-министр Великобритании — крещеный еврей Б. Дизраэли стал для европейских антисемитов символом еврейского влияния в мировой политике, семейство Ротшильдов — символом всемогущего еврейского капитала и пр. В 1879 г. в Берлине была основана т. н. «Антисемитская лига», ставившая своей целью «спасение германского отечества от вторжения евреев». Во Франции в 1894 г. по ложному доносу был арестован капитан генерального штаба еврей А. Дрейфус — по обвинению в государственной измене. Суд над ним превратился в суд над еврейством.

Однако наличие в западноевропейских странах демократических институтов власти не позволили трансформировать антисемитизм улицы в антисемитизм власти, затронув основы законодательства и политической системы этих стран. В России, где такие институты отсутствовали, это произошло.‹…›

В мае 1882 года были введены через комитет министров «Временные правил» (ВП) касавшиеся исключительно прав еврейского населения России. Временные правила не были каким-то неизменяемым документом — они менялись по мере желания центральных властей. ВП просуществовали вплоть до марта 1917 г., когда были отменены решением Временного правительства. <Согласно ВП евреям — единственному народу в многонациональной Российской империи> запрещалось: вновь селиться в сельской местности; приобретать недвижимое имущество вне местечек и городов в черте оседлости; арендовать земельные угодья; торговать в воскресенье и христианские праздники; ‹…› переезжать из одной деревни в другую. ‹…›

Последствия введения ВП не замедлили сказаться. Теснота в еврейских кварталах становилась ужасающей, но новые населенные пункты, возникавшие возле новых заводов и фабрик, а также вдоль железных дорог, не признавались по закону городами или местечками и евреев туда не пускали. На юге Украины во множестве строили гигантские металлургические заводы на десятки тысяч рабочих мест, но евреям и там не было места и работы. ‹…›

Параллельно вводились ограничения в праве евреев на образование. ‹…› в 1886 г. была введена в России процентная норма для приема евреев в ВУЗы. В пределах черты оседлости процентная норма составляла для мужских гимназий и университетов в размере 10 % от всех учеников, в остальной части России — 5 %, в столицах — 3 %. Данные циркуляры были также выпущены в обход Госсовета через комитет министров «впредь до пересмотра всех законов о евреях», причем предполагалось, что права евреев будут не сокращены, а расширены. ‹…›

Фактически был негласно приостановлен прием евреев на государственную службу, а в армии евреи не допускались к производству в офицеры. В 1882 г. военный министр распорядился, чтобы в русской армии было не более 5 % евреев-врачей и фельдшеров от общего медицинского персонала.

Одной из немногих сфер, где еще оставались евреи, была адвокатура и институт присяжных поверенных. Однако и здесь были сделаны попытки ввести ограничения, причем снова на ведомственных уровнях.

Так в 1889 г. министр юстиции ‹…› провел в качестве временной меры постановление, приостанавливающее принятие в число присяжных поверенных «лиц нехристианских вероисповеданий ‹…› до издания особого закона». В секретной части постановления подчеркивалось, что министерство юстиции не будет выдавать разрешение на зачисление в присяжные поверенные ни одному еврею, пока не будет установлена соответствующая процентная норма по всей стране. Необходимость этой меры объяснялась низкими моральными качествами евреев. На мусульман эта мера не распространялась.

В 1890 г. была проведена новая ограниченная земская реформа, которая лишила евреев права участвовать в органах местного самоуправления. ‹…›

В конце 80-х — начале 90-х гг. власти начали проводить чистку внутренних губерний от евреев. Полиция активно проводила облавы в Петербурге, Москве и других запрещенных для жительства евреев городах. Ловили не только незаконно поселившихся (многие фиктивно записывались подмастерьями к ремесленникам, лакеями к лицам с высшим образованием и пр.), но и нарушивших букву жесткого законодательства о пребывании ремесленников во внутренних губерниях (например, лишали права жительства ремесленников продававших не только продукцию своего изготовления — ювелирное изделие и цепочка к нему и пр.).

В 1886 г. из Киева выслали 2000 семейств, и многие изгнанники поселились на реке Днепр, на плотах и баржах, воспользовавшись тем, что ВП не предусмотрели запрета на такой вид проживания. Примерно тоже самое происходило в других городах, закрытых для массового еврейского проживания.

Однако наиболее вопиющие события развернулись в Москве, куда генерал-губернатором был назначен в 1891 г. брат царя великий князь Сергей Александрович. Поговаривали о том, что столицу вновь перенесут в Москву и местные власти решили встретить будущего губернатора, переезжающего из Петербурга, очисткой города от «вредного элемента». Фактически это было негласное распоряжение Сергея Александровича.

В Москве к этому времени проживало 25–30 тысяч евреев (3 % всех москвичей). Это в основном были ремесленники. Кроме них проживало большое количество незаконно поселившихся (напомним, что в 1880 г. МВД распространило циркуляр, запрещавший выселять из внутренних губерний незаконно поселившихся там евреев).

Евреи жили в Зарядье и в московских пригородах: Марьиной Роще, Черкизове, Всехсвятском. 28 марта 1891 г., в первый день праздника Песах был опубликован новый указ, <который> с «Высочайшего соизволения» отменил для Москвы и Московской губернии прежние привилегии для евреев-ремесленников, полученные еще при Александре II. Новый указ запретил «евреям-ремесленникам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам» вновь поселяться в Москве и Московской губернии, а находившиеся там должны были вернуться в черту оседлости. Сначала по этапу отправили в черту нелегально поселившихся (многие, учитывая мороз, погибли в пути). Жившим на законных основаниях выдали предписание с требованием покинуть Москву в месячный срок. Тех, кто не успевал выехать также отправляли по этапу. У многих не оказалось денег на проезд, и благотворительный еврейский комитет покупал им билеты до ближайшей станции в черте оседлости, чтобы несчастных не погнали пешком по этапу как бродяг и преступников. С конца 1892 г. из Москвы стали выселять отставных солдат, которые после окончания армейской службы поселились в Москве, обзавелись семьями и скромным достатком.

Всего было выслано из Москвы около 20 000 евреев, многие из которых прожили там по 30–40 лет подряд.

Все высланные, как правило, не находили пристанища в черте оседлости — их прежние дома были распроданы, места для себя они не находили. Именно тогда среди этой категории евреев зародились мысли об эмиграции за рубеж. ‹…›

Попыткам уравнять евреев с остальным населением страны пришел конец. Власть отказывала евреям в праве быть равным среди равных среди народов и конфессий империи.

Реакция общества.

Русское общество в большинстве своем приветствовало новый антиеврейский поворот во внутренней политике России. В сущности повторялось то, что уже происходило в Германии, Франции и других странах Западной Европы: российское общество не могло простить евреям внедрения и успешной конкуренции с ними в различных областях жизни — культуре, науке, образовании, торговле, промышленности и финансах.

Однако, если до смерти Александра II антисемитские голоса поднимались не без робости, поскольку это не пользовалось поддержкой центральной власти и все ожидали дальнейшего освобождения евреев, то с воцарением Александра III общество быстро почувствовало перемены и ощутило следовавшую из них безнаказанность. Еще до принятия «Временных правил» появились в массовом порядке статьи в центральных газетах резко антисемитского толка. Правые газеты начали утверждать, что это именно евреи-эксплуататоры довели Россию до нищеты в период правления Александра II, евреи — кабатчики спаивают христианское население и пр. [ЭНГЕЛЬ].

Стандартное обвинение охранителей-антисемитов в том, что евреи-шинкари, т. е. содержатели питейных лавок, якобы «распаивают русский народ», было убедительно опровергнуто Николаем Лесковым в экспертной записке «Еврей в России», которая, судя по всему, была оставлена правительственными чиновниками без внимания. Он писал:

«Страсть к питве» на Руси была словно прирожденная: пьют крепко уже при Святославе и Ольге ‹…›. Св. князь Владимир публично сознал, что «Руси есть веселие пита», и сам справлял тризны и братчины и почестные пиры. Христианство, которое принял св. Владимир, не изменило его отношения к пиршествам… При Тохтамыше «русские упивахуся до великого пьяна». ‹…› Иван Грозный, взяв Казань, где был «ханский кабак», пожелал эксплоатировать русскую охоту к вину в целях государственного фиска, и в Московской Руси является «царев кабак», ‹…› а к самой торговле «во царевом кабаке» приставлены были особые продавцы «крестные целовальнички», т. е. люди клятвою и крестным целованием обязанные не только «верно и мерно продавать вино во царевом кааба», но и «продавать его довольн» т. е. они обязаны были выпродавать вина как можно больше ‹…›, «для сбору денег на государя и на веру». Такой же смысл по существу имели контракты откупщиков с правительством в 28 великороссийских губерниях в откупное время. ‹…› Перенесение обвинения в народном распойстве на евреев принадлежит самому новейшему времени, когда русские, как бы в каком-то отчаянии, стали искать возможности возложить на кого-нибудь вину своей долгой исторической ошибки. Евреи оказались в этом случае удобными; на них уже возложено много обвинений; почему бы не возложить еще одного, нового? Это и сделали. Почин в сочинении такого обвинения на евреев принадлежит русским кабатчикам — «целовальникам», а продолжение — тенденциозным газетчикам, которые ныне часто находятся в смешном и жалком противоречии сами с собою. ‹…› распойство русского народа совершилось без малейшего еврейского участия, при одной нравственной неразборчивости и неумелости государственных лиц, которые не нашли в государстве лучших статей дохода, как заимствованный у татар кабак [ЛЕСКОВ-ЕвР. VII].

Антиеврейская кампания в газетах с марта 1881 г. нарастала как снежный ком. Цель у нее была одна — натравливать нищее христианское население на еврея-чужака, такого же нищего и обездоленного. Результаты такого рода пропаганды не замедлили сказаться.

К лету 1881 года погромы затронули свыше ста еврейских общин юго-запада России. Власти, опасаясь, что ‹…› «бессмысленный и беспощадный» русский бунт перекинется на зажиточные слои христианского населения ‹…›, приняли меры и стали действовать более решительно. «Джин», тем не менее, был выпущен из бутылки, и погромы с разной степенью интенсивности продолжались еще 10 месяцев. Они охватили 150 населенных пунктов. Еврейский журнал «Восход» подвел итог тем событиям: «Развалины уже снесены, умирающие уже умерли и давно похоронены. Начальство же прямо объявило, что нас больше бить не будут. Как же не успокоиться, как не ликовать? Даже праздник надлежало бы учредить вроде Пурима, да и ввести в книгу памяти священные слова: „Теперь уже вас больше бить не будут“. Ликуй, Сион!..»

Отдельные погромы происходили и позже. В мае 1883 года — в Ростове-на-Дону, в июле 1883 г. — в Екатеринославе, в июне 1884 г. — в Нижнем Новгороде (вне пределов черты). Однако это были уже единичные случаи и здесь власти действовали уже решительно. На донесении из Ростова царь написал «Весьма печально, но этому конца я не предвижу; слишком эти жиды опротивели русским, и пока они будут эксплуатировать христиан, эта ненависть не уменьшится». Царь искренне считал, что еврейская эксплуатация является истинной причиной погромов.

Еврейские погромы выявили глубочайший кризис в российском обществе — социальный, культурный и политический. Глубокая агрессия, жившая внутри этого общества столетиями, вдруг вышла наружу в самом отвратительном виде, получив в качестве объекта наиболее беззащитную часть самого этого общества. Для политических верхов это должно было послужить грозным предупреждением и сигналом для пересмотра всех устоев российского социума. Но этого не последовало. Вольно или невольно власти спровоцировали русский бунт и дали попробовать потенциальным бунтарям крови ближнего. Пройдет менее 25 лет и это отзовется такими социальными потрясениями и зверствами народных масс в отношении «буржуев» и помещиков, которые потрясут основы российской государственности.

Погромы тех лет, выселения из внутренних губерний и новые ограничительные законы повлияли на экономику России. В переплетении торговых и финансовых интересов в условиях нарождающегося капитализма оказалось невозможным осуществить возврат в феодальное прошлое. Оказалось, что невозможно разорить одну часть населения, интегрированную в капиталистическое хозяйство, чтобы при этом не пострадали и остальные. Например, после очередной волны погромов подорожание становилось повсеместным, и это вызвало новую волну нелепых обвинений, которая подталкивала к новым беспорядкам.

Таким образом, в 80-е гг. 19 в. стало особенно ясным, что еврейский вопрос в России неизбежно становится русским вопросом.

<Но и в умонастроении еврейского общества тоже произошли серьезные изменения>. <Еще вчера> идея «слияния» завоевывала все больше сторонников в еврейском обществе. Дети ‹…› евреев, вырвавшихся за черту, получивших образование и живших уже жизнью обычных русских обывателей, во многом считали себя связанными с еврейством лишь «случайностью происхождения». Душой они принадлежали к русскому обществу, болели его болью, радовались его радостям. Погромы 80-х заставили этих людей по-другому взглянуть на происходящее. Они вдруг поняли, что окружавшее общество не готово их принять.

Известный писатель и историк Л. Леванда, страстный в прошлом сторонник «слияния», писал в начале 80-х гг.: «Что же делать, когда те, с которыми мы хотели слиться, отбиваются от нас руками и ногами — руками, вооруженными ломами, и ногами, обутыми в сапоги с железными подковами?..»

Это была катастрофа для ассимилированного еврея. Рухнули все иллюзии, нравственные опоры. Надо было искать новые идеалы и новые пути [ЭНГЕЛЬ].

Все что происходило на еврейской улице, в том числе и гонения со стороны царского правительства, не привлекало внимание русских литераторов. В массе своей все они были поглощены сугубо русскими «вопросами», проблемы в еврейской, армянской, польской или украинской среде их не волновали и не интересовали. Немногочисленные русско-еврейские писатели[152] старались, как могли, привлечь внимание к своей национальной проблематике, но без особого успеха: у массового русского читателя их произведения особого интереса не вызывали. Напомним здесь чеховское высказывание по поводу рассказа молодого русско-еврейского писателя: «И зачем писать об евреях так, что это выходит „из еврейского быта“, а не просто „из жизни“»? [ЧПСП. Т. 9. С. 544]. Следует отметить, что

Между евреями и русскими не было никаких сношений ‹…›, потому-то евреи и казались для русских существами-губителями. Это хорошо показано в романе Шолом-Алейхема «Кровавая шутка». Об этом же продолжал говорить Жаботинский: «Мы, евреи нынешнего переходного времени, вырастаем как бы на границе двух миров. По сю сторону — еврейство, по ту сторону — русская культура. Именно русская культура, а не русский народ: народа мы почти не видим, почти не прикасаемся — даже у самых „ассимилируемых“ из нас почти не бывает близких знакомств среди русского населения…» [НАКАГАВА].

В этом отношении Антон Чехов был исключением из общего правила — с евреями он общался с детства. Однако собственно еврейская жизнь его нисколько не интересовала, в отличие, например, от Лескова, для которого «еврейский мир» был интересен с религиозно-этнографической точки зрения, хотя от дружеских контактов с отдельными евреями он дистанцировался. Чехов же, напротив, именно в личной сфере достаточно тесно общался с евреями, но только с эмансипированными, полностью акультуренными (sic!), т. е. по существу русскими, но — по его твердому убеждению — остающимися все же «чужими», инородцами. Именно акультуренные евреи, а не евреи вообще, его раздражали, в них то он и метал пропитанные юдофобскими коннотациями стрелы своего сарказма.

Эпоха царствования Александра III достаточно противоречиво оценивается историками. Во внутренней политике она, несомненно, характеризовалась грубыми и недальновидными акциями, приведшими к обострению межконфессиональной и межнациональной вражды в России. С другой стороны, даже историки, критически настроенные по отношению к царствованию Александра III, отмечают, что, некоторый откат назад — «подморозка России», по образному определению Константина Леонтьева, спас в конце XIX в. страну, в которой все реформы были проведены лишь частично и крайне непоследовательно, от неминуемых глубоких социальных потрясений.

В экономике в целом правительство при Александре III отошло от принципа свободы частного предпринимательства к политике экономического регулирования. Начала проводиться в жизнь политика протекционизма — вновь выросли таможенные пошлины при льготном налогообложении продукции российского производства. В сельском хозяйстве впервые стал применяться метод поощрения переселений в восточные губернии России, для чего выделялись большие земельные угодья, которые передавались переселенцам на льготных условиях. Был ограничен свободный рыночный оборот надельной крестьянской земли, особенно в непроизводственных целях, сокращено податное обложение крестьян, сокращены размеры выкупных платежей. Такая экономическая политика дала определенный результат — во-первых, произошло резкое укрепление рубля и стабилизация российской валюты, ставшей вскоре одной из самых устойчивых в мире. Во-вторых, увеличился золотой запас России, сократился бюджетный дефицит, в-третьих, спало социальное напряжение в деревне, дворяне получили свой государственный ипотечный банк, обслуживавший на льготных условиях их земельные операции, что спасло от разорения значительную часть помещиков. Таким образом, были созданы предпосылки для будущих успешных рыночных реформ Столыпина в начале ХХ века [ЭНГЕЛЬ].

В царствование императора Александра III произошли довольно значительные изменения во внешней политике России. Прежде всего, Россия отказалась от практики тайных соглашений с иностранными державами, носивших характер сделок/ дележа заморских территорий, которые практиковались при Александре II. По мнению современника событий той эпохи немецкого историка Оскара Егера (Oskar Jäger; 1830–1910):

Держась политики невмешательства в европейские дела и постоянно имея в виду только интересы и достоинство России, Александр III вёл свою политику открыто, не прибегая ни к каким ухищрениям, держась в отношении к другим державам безукоризненной прямоты и неуклонной справедливости. <В итоге> Россия, возведённая императором Александром III на высокую степень могущества, получила решающий голос в делах европейских и азиатских [ЕГЕР].

Под скипетром Александра III Россия не участвовала ни в одном военно-политическом конфликте того времени. Единственное значимое сражение — взятие Кушки — состоялось в 1885 году, после чего было завершено присоединение к России Средней Азии. За поддержание европейского мира Александр III получил название Миротворца.

Неуклонно придерживаясь миролюбивой политики, Александр III, однако, полагал, что

Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас. ‹…› Французы, англичане, немцы, австрийцы — все в разной степени делали Россию орудием для достижения своих эгоистических целей. У Александра III не было дружеских чувств в отношении Европы. Всегда готовый принять вызов Александр III, однако, при каждом удобном случае давал понять, что интересуется только тем, что касалось благосостояния 130 миллионов населения России. [ВЕЛКНМИХАЛ. Гл. IV. 3 и 4].

Держась подобного рода убеждений, Александр III уделял большое внимание повышению обороноспособности страны:

В армии появились современные образцы нарезного стрелкового и артиллерийского оружия. ‹…› В 1881 г. Россия приступила к строительству мореходного броненосного флота. Его основу составили эскадренные броненосцы (по образцу «Петра Великого»), способные совершать дальние походы и предназначенные для боя с вражескими эскадрами. ‹…› Был создан мореходный минный флот из минных крейсеров, позднее замененных эскадренными миноносцами (эсминцами). Сохранился и оборонительный флот. ‹…› Был возрожден мощный Черноморский флот, сильная русская эскадра находилась на Дальнем Востоке. К кон. 19 в. военно-морской флот России (107 кораблей) стоял на третьем месте в мире, уступая только английскому (355 кораблей) и французскому (204 корабля) [БАЛАШ].

Однако в Русско-японской войне, имевшей место через 10 лет после кончины Александра III, русская армия и флот потерпели сокрушительное поражение. Отметим также, что русский военно-морской флот, несмотря на свою внушительность, не сыграл какой-либо значительной роли и в морских сражениях последующих войн.

Несмотря на торжество дворянско-помещичьей реакции, и в годы правления Александра III Россия медленно, но верно перерождалась из постфеодальной державы в страну государственного капитализма. Самые большие успехи были достигнуты в развитии добывающих и обрабатывающих отраслей народного хозяйства: производства сахара, растительных масел, добычи угля и нефти. Настоящая техническая революция началась в металлургии: рост производства чугуна и стали с середины 1880-х по конец 1890-х годов был самым высоким за всю дореволюционную историю империи.

Протекционистская политика правительства включала несколько повышений импортных пошлин, причём начиная с 1891 г. в стране начала действовать новая система таможенных тарифов, самых высоких за предыдущие 35–40 лет (тариф 1891 г.). Это способствовало не только промышленному росту, но и улучшению внешнеторгового баланса и укреплению финансов государства. Финансовая стабилизация и бурный рост промышленности были достигнуты во многом благодаря деятельности выдающихся экономистов, назначаемых императором на пост министра финансов: Н. Х. Бунге (1881–1886), И. А. Вышнеградскому (1887–1892), СЮ. Витте (с 1892 г.). Правительство содействовало росту российской промышленности, исходя также из потребностей укрепления военной мощи. Одновременно оно осуществило значительное сокращение армии, что приносило в казну дополнительно 23 млн. рублей в год.

При всем этом, когда в России разразился голод[153], с последствиями его государство справлялось с большим трудом, несмотря на широкую вовлеченность в компанию поддержки страдающих крестьян общественности — один только Лев Толстой собрал 200 тысяч рублей «на голод»,[154] и огромную помощь из США[155]. Одновременно с голодом разразились эпидемии сыпного тифа, дизентерии, малярии и холеры. Активное участие в борьбе с холерой в качестве врача принял А. П. Чехов. Он работал в Серпуховском уезде Московской губернии, где в его ведении было 25 деревень, 4 фабрики и 1 монастырь. В чеховском рассказе «Жена» (1892) отразились впечатления того голодного года:

…придёшь в избу и что видишь? Все больны, все бредят, кто хохочет, кто на стену лезет; в избах смрад, ни воды подать, ни принести её некому, а пищей служит один мёрзлый картофель. Фельдшерица и Соболь (наш земский врач) что могут сделать, когда им прежде лекарства надо хлеба, которого они не имеют? … Надо лечить не болезни, а их причины.

После «голода» в российском обществе, пережившим огромную встряску и гражданский подъем, сформировалась устойчивая точка зрения, что государство отреагировало на неурожай крайне поздно, препятствовало участию общественности в помощи голодающим, а общественная помощь, в конце концов, оказалось более значимой, чем государственная. Таким образом, «голод» в последние годы царствования Александра III имел последствием «размораживание» и вместе с ним политическое пробуждение общества[156]: кризис, связанный с голодом, стал моментом, когда российское общество приобрело уверенность в себе, в своих силах, в своих обязательствах перед «народом» и в своём потенциале управлять самим собой. Именно в этот момент Россия, в определённом смысле, первый раз проявила себя как нация (naton) [FIGES].

Итак, Антон Павлович Чехов обрел статус «классика» и всемирно почитаемого (и читаемого!) русского писателя в очень противоречивое время, когда по сравнению с предыдущей и последующей эпохами в общественно-политической жизни страны вплоть до последних кризисных лет — «голода», как бы «ничего не происходило».

В русской истории мы настолько привыкли к «событиям», что промежуток 1881–1905 <годов>, на который как раз и падает творчество Чехова и когда «ничего не происходило» (лучшее, что можно пожелать художнику в смысле эпохи), кажется нам и в самом деле пустым местом или, в лучшем случае, чем-то тусклым, бесцветным («сумеречным», и «хмурым»). ‹…› Между тем эпоха Чехова была из тех, которые называются «органическими» (в противоположность «критическим»), — когда происходит действительный рост культуры, идет движение ее вглубь. Это живой процесс, независимый от какой-либо политики.

Константин Леонтьев говорил, что самое понятие «реакция» должно быть пересмотрено: всякая реакция — признак живого, реакций не бывает только у трупа. Не нужно делать труп из эпохи Чехова. Нужно увидеть ее позитивное содержание. Мы бы определили это содержание как вестернизацию демократических слоев русского общества. Русский дворянин — а за ним и деклассированный интеллигент — был западником или славянофилом. Русским европейцем (не западником!) суждено было стать низовому человеку, далекому от движений столичной квазиевропейской жизни. Подлинная европеизация России происходит там, где ее и по сию пору не заметили историки: в глубине русской жизни, в провинции. Чехов — одновременно — и символ, и реальное достижение этого процесса. ‹…›

В жизни Чехова его хлопоты по установлению памятника Петру I в Таганроге имели символический смысл. Можно сказать, что «петербургский период русской истории» сменился «таганрогским»: русская провинция выходила на свет мировой культуры.

В Чехове интересен прежде всего этот русский провинциал. Войдя в столичную литературу, он занял в ней новое и независимое положение между сходящей на нет дворянской культурой и культурой интеллигентской, которая, собственно, была не культурой, а идеологией. Он сам остро сознавал свою чуждость как той, так и другой: например, как уже упоминалось, объяснял свое неумение написать роман недворянским происхождением; что касается интеллигентской субкультуры, — у Чехова сразу же выработалось сатирическое отношение к ней (один из примеров — рассказ 1886 года «Хорошие люди»). Совсем не случайным было тяготение Чехова к правой прессе (дружба с Сувориным). Очень выразительным было также тогдашнее толстовство Чехова, заостренное прежде всего антиинтеллигентски: вчерашний «мужик» (одно из чеховских самоопределений) искал себе соответствующую идеологию. ‹…›

Чехов, осторожный, как всякий выходец из низов, довольно скоро изменил <свою консервативно-антиинтеллигентскую> позицию: почувствовал, что нужно ладить с людьми, господствовавшими в тогдашней «серьезной» журналистике, <тон в которой задавали либералы, а из старых политических сил — народники. — М. У.].

Не нужно, однако, думать, что сближение Чехова с либеральной журналистикой объяснялось только такими тактическими соображениями. Отталкиваясь от интеллигенции в быту, не приемля ее антихудожественный житейский облик, он не мог не разделять ее идеалов. Чехов ценил в себе «университетского человека», защищал в письмах к Суворину материализм и повторял все ученые благоглупости того времени (вроде того, что вскрытие трупов души не обнаружило). В этом поклонении интеллигентским фетишам его провинциализм сказывался наихудшим образом.

Но провинциализм, мещанство Чехова имели и другое измерение. Это был резервуар его художественного творчества — и отнюдь не в сатирическом плане. Можно сказать, что лучшие вещи Чехова обязаны своим происхождением поэзии мещанского быта. То, что такая поэзия существует, нельзя оспаривать после Розанова, у которого она была осознана, провозглашена, подчеркнута. В Чехове, однако, ее не замечают и не сознают — как не замечал и не сознавал ее он сам.

Выразительнейший пример — с «Душечкой», восторженно оцененной Львом Толстым, который, в отличие от автора рассказа, не был связан интеллигентской идеологией; но самого Чехова не убедили толстовские восторги, он продолжал считать «Душечку» чуть ли не сатирой на «неразвитую» женщину.

Говоря о «мещанстве» Чехова, нельзя упускать из виду еще один специфический оттенок этого определения. Строго говоря, по-русски «мещанин» значит то же, что по-французски «буржуа» или по-немецки «бюргер». Чехов был в России провозвестником буржуазной культуры. Это было как раз то, чего ей недоставало ‹…›. Естественно, здесь термину «буржуазный» мы не даем никакого марксистского смысла, отнюдь не о «капитализме» мы говорим — а о городской, бюргерской культуре. Чехов был человеком такой культуры: деловой, мастеровитый человек, которому все удавалось. И может быть поэтому Чехов «негениален» — в идее, в генотипе своем: он, в отличие от буйных русских гениев (ибо гений и буйство две вещи нераздельные), — человек трезвый, владеющий собой, знающий свои границы. Дело не в размерах литературного таланта, — это был иной духовный тип, носитель иных ценностей, человек иной эпохи. ‹…›

В «Доме с мезонином» художник говорит, что нужны не аптечки и не библиотечки, а университеты. Чехов истово в это верил — в своей интеллигентской ипостаси. Этой веры он не уступил даже Толстому, который, как известно, в университетах обучался неуспешно. Это не мешало, однако, самому Чехову в деревне заниматься аптечками — и даже торговать селедкой. ‹…›

Гениальность Чехова и гибель русского европейца — явления одного порядка. Русская Европа — та самая, что была в Мелихове, — не удалась. Смерть Чехова была символическим событием, знаком русских судеб. Она значима не менее, чем гибель Пушкина или уход Льва Толстого. ‹…›

Тема Чехова — это тема незадающейся русской судьбы, высокой русской неудачи. Ибо гений, по словам философа, — это не дар, а путь, избираемый в отчаянных обстоятельствах. В этот контекст должно ввести жизнь и творчество Чехова [ПАРАМ. 259–261, 265, 266].

Изложенная точка зрения — одна из многих «общих» оценок короткой литературной жизни русского классика. Из безбрежной чехонианы можно выбрать еще сотни высказываний, развивающих, уточняющих или опровергающих концептуальные утверждения Бориса Парамонова. Например, в книге Елены Толстой «Поэтика раздражения. Чехов в конце 1880-х — начале 1890-х годов» буквально в каждой главе суммирование известных слагаемых ведет к непредсказуемому результату, <поражает> новизна и нестандартность предлагаемых прочтений. Е. Толстая тщательно и подробно освещает обстоятельства, сопутствовавшие замыслам и написанию основных произведений Чехова 1888–1895 годов, особое внимание уделяя взаимоотношениям писателя с редакциями влиятельных журналов («Новое время», «Северный вестник», «Русская мысль»), а также личным контактам и интимным эпизодам биографии. Вопрос поставлен ребром: как преодолеть давно осознанную в науке и в читательском восприятии двойственность 1890-х годов, которые представляются то временем Чехова (последнего классика, завершителя традиций великой русской литературы прошлого века), то — напротив — эпохой «предмодернизма» (увертюрой к Серебряному веку со всеми его неклассическими коннотациями в области религии, поэтики, политики)? Е. Толстую интересует не просто взаимная «подсветка» творческих манер Чехова и представителей раннего декаданса ‹…›, <она хочет> привлечь внимание не к их взаимному безразличию или, наоборот, к непримиримой полемике, но очертить контуры подспудного, ‹…› парадоксального их сотрудничества в противоречиво-едином процессе выработки новой художественной парадигмы. <Это> позволяет <ей> сформулировать весьма нестандартный тезис: знаменитая «авторская безучастность» Чехова, тщательно им соблюдаемая автономия в литературных спорах эпохи есть не что иное, как позднейший миф. Более того, по мысли Е. Толстой, отправным пунктом чеховского творчества было раздражение по поводу позиций и «направлений» литераторов-современников. «Раздражение и есть главный стимул всей его художественной деятельности», — декларирует автор.

Е. Толстая рисует портрет Чехова, то и дело бросающегося в крайности, поочередно удивляющего консерваторов и либералов. Его всегдашняя бесстрастность порождена вовсе не исходной установкой на сдержанную трезвость суждений и оценок, но проистекает как раз из обостренного желания любой ценой ввязаться в спор, поступить вопреки логике, а потом, в самом разгаре полемики, — еще раз изменить самому себе, перейти линию фронта, сжечь прежние кумиры и поклониться новым. Никто не признает своим — значит, все считают чужим, бесстрастным, холодным, медицински безжалостным, в лучшем случае — меланхолически-замкнутым. Знаменитая чеховская ирония лишается столь же знаменитой мягкости, она (ирония) не просто обнажает космические пустоты бессмыслицы (об этом уже вдоволь говорено со времен Льва Шестова), но и свидетельствует о личной идиосинкразии автора рассказов и пьес, изживающего собственные биографические коллизии за счет собеседников и литературных героев. Такой вот <у нее> Чехов [БАК].

Картина идейной борьбы в российском обществе эпохи Александра III в ретроспективе выглядят блеклой и скучной. Жесткая цензура придушила острую политическую полемику предыдущих десятилетий: правые получили полное право высказывать свои взгляды, в том числе русификаторские и махрово юдофобские, либералы и демократы — возможность огрызаться, и даже критиковать, но с большой оглядкой на «государево око» в лице цензора, который с корнем вырывал всякие ростки «излишнего» инакомыслия. Подмять под себя всю печать правым все же не удалось, либералы, народники и всякого рода прогрессисты по-прежнему верховодили в большинстве влиятельных газет, журналов и издательств. Правление было реакционно-деспотическим, но не тоталитарным. Например, Владимир Короленко, в 1881 г. отказавшийся от индивидуальной присяги на верность Александру III и проведший в тюрьме и ссылке в общей сложности 6 лет, в своих публицистических и литературных произведениях привлекал внимание общественности к самым острым, злободневным вопросам современности: цикл эссе «В голодный год» (1891–1892), «В холерный год» (1893). Популярность Короленко была огромна, и правительство было вынуждено считаться с его публицистическими выступлениями[157].

Под спудом государственного принуждения в многонациональном российском обществе билась горячая струя политической активности, шли процессы расслоения и консолидации по политическим убеждениям, формирование первых российских политических партий. Однако, не смотря на это, современники считали, что 80-е — 90-е были «годы глухие», когда «в сердцах людей царили сон и мгла». Литературный критик А. С. Волжский писал в «Очерках о Чехове» (1903):

Чехов выдвинулся в литературе в сумрачную эпоху идейного бездорожья, в самый разгар реакции 80-х годов, в тяжелые дни жизни русской интеллигенции; его драма «Иванов», как известно, вызвала горячий спор между двумя литературными поколениями: «отцами» — людьми 60-х и 70-х годов и «детьми» — «восьмидесятниками». Спор в о згорелся из-за го рдел ивого отказа «детей» от идейного наследства отцов во имя новых, «детских» слов. Это второй конфликт отцов и детей после борьбы людей освободительной эпохи с их отцами — людьми 40-х годов, второй — после тургеневских «отцов и детей». Дети 80-х годов вели шумную компанию против отцов [ВОЛЖ. Т. 1. С. 170].

Что же касается внутриполитического состояния государства Российского, то в нем имперский абсолютизм (самодержавие), опиравшийся землевладельческую аристократию, чиновничество, православную церковь и гражданское общество, выразителем интересов которого выступала все более и более набиравшая силу русская интеллигенция, находились в состоянии непримиримого идейного конфликта. Конфликт этот год за годом усугублялся и разрешился лишь с падением самодержавия в Февральскую революцию 1917 года.

Как положено для всех реакционных эпох, где властвует принцип «закручивания гаек», культурной жизни того времени не выражалась в ярких всплесках духовной активности, она ушла как бы «вглубь», — вследствие царившей в обществе мировоззренческой апатии, или, как полагает Борис Парамонов, чтобы «отстояться», осмыслить гигантский творческий взрыв предыдущих десятилетий. «Могучая кучка», русская национальная Консерватория, «Передвижники», «Великий русский роман» — все эти достижения принадлежат предшествующей эпохе. Под скипетром Александра-Миротворца русское культурное сообщество пожинало плоды прежних заделов. Новых ярких имен не появлялось, а прославившиеся в предшествовавшие годы знаменитости один за другим становились достоянием истории.

Гаршин, Надсон и Чехов, все трое, но каждый по-своему, изобличили и отразили в своем творчестве кризис общественного настроения 80-х гг., нравственные терзания, тревожные искания и тоскливые томления этой эпохи. Конфликт идеала и действительности у Гаршина и Надсона доведен до такой крайней степени напряженности и обостренности, как и у Чехова. Они мучаются той же безнадежной разобщенностью своих нравственных требований от жизни с самой жизнью, болеют тем же бессилием своего идеала над действительностью, в частности русской действительностью реакционного десятилетия. Теряясь перед страшной силой жизни, они не знают, как приступиться к ней, на что опереть свои идеальные стремления. Подобно Чехову, мучительно изнывают только, что «дальше так жить невозможно», а куда деваться со своим жгучим недовольством жизнью — не знают.

Молчать в бездействии позорном,

Есть хлеб, отравленный слезами нищеты,

Носить ярмо раба в смирении покорном. —

Так жить не можешь ты, так жить не хочешь ты.

Где-ж свет и где исход?.[158]

‹…› Надсона удручает «всесильная пошлость», царящая кругом. «Скучные дни пошлой прозы тоски и обмана», торжество «торгашества и тьмы», «борьбы и наживы» заставляли чуткого поэта чувствовать себя «в людном мире, как в глухой пустыни». «В этом мире под вечным ненастьем, в мире слез, в нищете и крови» Надсона угнетало и мучило бессилие его идеалов над неприветливой действительностью. «Весь мир, огромный мир, раскинутый кругом», представляется ему только тесной тюрьмой…

…Друг мой, напрасны святые порывы:

На жизненной сцене, залитой в крови

Довольно простора для рынка наживы,

И тесны для светлого храма любви!..

Бог Надсона, великий, чистый, сияющий своей правдой, как солнце, но такой же бессильный перед страшной силой жизни, такой же беспомощный перед лицом действительности, как и нравственный бог Чехова. Бог Надсона — только бог-добро, добро несомненное, но лишенное реальной силы, он не властен над действительностью; стихийное течение исторической жизни не слушается и не хочет слушаться его правды. ‹…›

<Однако>, будучи несомненно исторической, литературная работа Чехова в то же время по широте и смелости своего художественного синтеза поднимается до уровня истинно классического, условно говоря, вне-исторического творчества. <Уже только> в этом Чехов отличается от Надсона. Скорбная лирика Надсона, его нежно тоскующие, глубоко искренние песни о бессилии идеала над действительностью несравненно теснее срослись с недугом времени, чем страшная картина власти действительности Чехова. <Кроме того>, если Надсон ‹…› уязвлен столь же безусловным разладом своего нравственного бога и реального мира, то <ему> совершенно чужды те моменты успокоительного разрешения конфликта, которые порой посещают Чехова в его примиренном с действительностью оптимистическом пантеизме [ВОЛЖ. Т. 1. С. 272, 274 и 279].

Сам Чехов в письме к А. С. Суворину от 25 ноября 1892 г. (Мелихово) едко, с жестким сарказмом говорит о своем видении актуальной ситуации в искусстве этого времени:

В наших произведениях нет именно алкоголя, который бы пьянил и порабощал, ‹…›. Отчего нет? Оставляя в стороне «Палату № 6» и меня самого, будем говорить вообще, ибо это интересней. Будем говорить об общих причинах ‹…›, и давайте захватим целую эпоху. Скажите по совести, кто из моих сверстников, т. е. людей в возрасте 30–45 лет дал миру хотя одну каплю алкоголя? Разве Короленко, Надсон и все нынешние драматурги не лимонад? Разве картины Репина или Шишкина кружили Вам голову? Мило, талантливо, Вы восхищаетесь и в то же время никак не можете забыть, что Вам хочется курить. Наука и техника переживают теперь великое время, для нашего же брата это время рыхлое, кислое, скучное, сами мы кислы и скучны, умеем рождать только гуттаперчевых мальчиков ‹…›. Причины тут не в глупости нашей, не в бездарности и не в наглости, как думает Буренин, а в болезни, которая для художника хуже сифилиса и полового истощения. У нас нет «чего-то», это справедливо, и это значит, что поднимите подол нашей музе, и Вы увидите там плоское место. Вспомните, что писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и Вас зовут туда же, и Вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель, как у тени отца Гамлета, которая недаром приходила и тревожила воображение. У одних, смотря по калибру, цели ближайшие — крепостное право, освобождение родины, политика, красота или просто водка ‹…›, у других цели отдаленные — Бог, загробная жизнь, счастье человечества и т. п. Лучшие из них реальны и пишут жизнь такою, какая она есть, но оттого, что каждая строчка пропитана, как соком, сознанием цели, Вы, кроме жизни, какая есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет Вас. А мы? Мы! Мы пишем жизнь такою, какая она есть, а дальше — ни тпрру ни ну… Дальше хоть плетями нас стегайте. У нас нет ни ближайших, ни отдаленных целей, и в нашей душе хоть шаром покати. Политики у нас нет, в революцию мы не верим, бога нет, привидений не боимся, а я лично даже смерти и слепоты не боюсь. Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего не боится, тот не может быть художником. ‹…› Не знаю, что будет с нами через 10–20 лет, тогда, быть может, изменятся обстоятельства, но пока было бы опрометчиво ожидать от нас чего-нибудь действительно путного, независимо от того, талантливы мы или нет. Пишем мы машинально, только подчиняясь тому давно заведенному порядку, по которому одни служат, другие торгуют, третьи пишут… Вы и Григорович находите, что я умен. Да, я умен по крайней мере настолько, чтобы не скрывать от себя своей болезни и не лгать себе и не прикрывать своей пустоты чужими лоскутьями вроде идей 60-х годов и т. п. Я не брошусь, как Гаршин, в пролет лестницы, но и не стану обольщать себя надеждами на лучшее будущее. Не я виноват в своей болезни, и не мне лечить себя, ибо болезнь сия, надо полагать, имеет свои скрытые от нас хорошие цели и послана недаром… Недаром, недаром она с гусаром! [ЧПСП. Т. 5 С. 132–134].

В эту «тусклую» эпоху возникла даже своего рода новая традиция — «всенародное прощание» с почившими в Бозе властителями дум и звездами артистического мира. В последний путь торжественно проводили Ф. Достоевского, М. Мусоргского и А. Писемского (1881), И. Тургенева и П. Мельникова-Печерского (1883), А. Островского (1886), И. Крамского, А. Бородина, С. Надсона (1887), Н. Чернышевского и М. Салтыкова-Щедрина (1889), И. Гончарова (1891), П. Чайковского (1893), А. Рубинштейна (1894), Н. Лескова (1895).

Один из очевидцев похорон Щедрина писал Чехову:

Хоронили мы сегодня <2 мая> Салтыкова. Гроб несла молодежь на руках от квартиры до кладбища, а колесница была завалена цветами и венками. Всех венков было 140, много серебряных. Народу вообще было очень много, но меньше, чем на похоронах Некрасова, Тургенева и Достоевского. Похоронили Салтыкова за могилами Тургенева и Кавелина ‹…› народ стоял не только вокруг могилы, на решетках памятников вокруг, но даже лепился по карнизам, нишам и окнам церкви, возле которой вырыта была могила, и висел на деревьях. Покуда служили обедню, я с Сувориным гулял по кладбищу, сидели мы с ним на камнях какой-то могилы и философствовали, вспоминали Вас. Когда стали опускать гроб в могилу, нам уж невозможно было протискаться сквозь густую толпу народа и потому мы ничего не могли расслышать из тех речей, что говорились на могиле. С самого утра и до конца похорон шел дождь, так что вся эта толпа стояла под зонтиками. Разъехались мы с кладбища в половине третьего, а приехали туда в 10 часов утра. Молодежь во время речей вела себя немного несдержанно: речи прерывались возгласами «браво» и даже аплодисментами [ЧПСП. Т. 3. С. 213].

Другой пример грандиозного «всенародного прощания» — похороны С. Я. Надсона, самого яркого лирика и выразителя умонастроений своей эпохи

После того как 19 (31) января 1887 г. поэт скончался от туберкулеза легких в Ялте, тело его было перевезено в Петербург для торжественного погребения. По дороге, в Одессе, куда гроб прибыл на пароходе «Пушкин», его встречала толпа молодёжи и представители прессы. На вокзале в Петербурге толпа, состоявшая также преимущественно из молодёжи, была еще больше и в ней, помимо газетчиков, находилось также много известных литераторов. На следующий день, 4 (16) февраля, молодёжь несла гроб Надсона на руках до Волкова кладбища, где останки поэта были погребены неподалеку от могил Добролюбова и Белинского[159]. Антон Чехов высоко ценил Надсона-поэта, в письме к Н. Ф. Лейкину от 26 января 1887 г. (Москва) он прямо заявляет:

Надсон — поэт гораздо больший, чем все современные поэты, взятые вместе и посыпанные богами Лиодора Иваныча[160]. Из всей молодежи, начавшей писать на моих глазах, только и можно отметить трех: Гаршина, Короленко и Надсона[161] [ЧРСП. Т. 2. С. 20–21.].

Интересная биографическая подробность: Семен Надсон служил в одном полку с Иваном Леонтьевым, будущим писателем И. Щегловым, добрым знакомым Антона Чехова с 1887 г. Щеглова и Чехова связывали литературные отношения и долголетняя переписка [НОВИКОВА][162]. В мемуарах одного из свидетелей времени приводится рассказ Леонтьева о том, как летом 1882 г. он и Надсон, вместе жили на съемной даче в Павловске. Однажды И. Л. Леонтьев по какому-то поводу сделал откровенно антисемитские высказывание. В ответ его приятель привстал с постели, бледный, как мертвец, и с лихорадочно горячими глазами. «„Вы хотели знать тайну моей жизни? — произнес Надсон сдавленным голосом. — Извольте, я еврей“. И устремил на меня растерянный взгляд, ожидая увидеть выражение ужаса». Леонтьев поспешил, однако, тут же утешить встревоженного поэта. «Вы похожи на еврея так, как я на англичанина ‹…› — парировал он, — мать ваша русская, воспитывались вы и выросли совершенно русским человеком» [БЕРДНИКОВ].

Надсону, глубоко верующему православному христианину принадлежит первое в русской литературе декларативно юдофильское стихотворение:

Я рос тебе чужим, отверженный народ,

И не тебе я пел в минуты вдохновенья.

Твоих преданий мир, твоей печали гнет

Мне чужд, как и твои ученья.

И если б ты, как встарь, был счастлив и силен,

И если б не был ты унижен целым светом —

Иным стремлением согрет и увлечен,

Я б не пришел к тебе с приветом.

Но в наши дни, когда под бременем скорбей

Ты гнешь чело свое и тщетно ждешь спасенья,

В те дни, когда одно название «еврей»

В устах толпы звучит как символ отверженья,

Когда твои враги, как стая жадных псов,

На части рвут тебя, ругаясь над тобою, —

Дай скромно встать и мне в ряды твоих бойцов,

Народ, обиженный судьбою[163]

По иронии судьбы первый и единственный стихотворный сборник Надсона был издан в 1885 г. по почину критика-юдофоба В. П. Буренина, на средства консерватора-охранителя А. С. Суворина.

В истории русской литературы Владимир Буренин остался как самый «кусучий», беспардонный и вместе с тем проницательный и точный в своих оценках критик. Известна пародия на него поэта-сатирика XIX в. Дмитрия Минаева:

По мостовой бежит собака,

За ней Буренин что есть сил.

Городовой смотри, однако,

Чтоб он ее не укусил.

Книга «Стихотворения С. Надсона» (СПб., Типография А. С. Суворина, 1885 г.) имела огромный всероссийский успех, была удостоена Пушкинской премии Академии наук (1886) и выдержала затем множество переизданий[164]. По свидетельству дружившего с Надсоном писателя Ясинского, поэта тяготил то обстоятельство, что его книга была издана А. С. Сувориным. Он якобы неприязненно относился к правоконсервативной линии его газеты «Новое время» и к ее ведущему литературному критику В. П. Буренину [БЕРДНИКОВ].

И. И. Ясинский, проживавший в Киеве в 1886–1887 гг. и тесно общавшийся там с Надсоном (они оба печатались на страницах «Зари» и встречались в литературных кружках), ‹…› передает выразительную беседу, которая послужила толчком к газетному выступлению Надсона против Буренина. Надсон говорил своим собеседникам: «…я бы хотел от всей души, чтобы Буренин ругал меня! Вы не поверите, как меня тяготит, что он молчит обо мне, а по временам даже отзывается с некоторой похвалой о моих стихотворениях». Один из участников беседы возразил ему: «Ведь, кажется же, Суворин издал вашу книгу, и я слыхал в Петербурге, что это было сделано по совету Буренина». Ответ Надсона был весьма выразителен. «Может быть. Да, да, это ужасно, — нервно заметил Надсон. — Все равно книга моя пошла бы. Наконец, что же из этого, Суворин издатель и он имел выгоду на моей книге, — ведь книга разошлась. Скажите, пожалуйста, разве я должен быть благодарен издателю за то, что он нажился на мне? ‹…› Я бы дорого дал, чтобы Буренин, наконец, стал моим врагом». На это Ясинский заметил: «Так что ж, это легко сделать. Вам стоит только в своих критических статейках сказать несколько слов по адресу Буренина». Надсон ответил: «Я так и сделаю. Да, да, я сейчас же что-нибудь напишу! У меня уже рука чешется».

Возможно, Ясинский беллетризировал ситуацию и вольно изложил эту беседу, но настроение Надсона передано тут, судя по всему, верно [РЕЙТБЛАТ].

Буренин являлся одним из самых влиятельных литературных критиков своего времени (в этом качестве он просуществовал вплоть до 1917 г.), и при этом, как отмечалось выше, одиозным, скандальным, не стесняющимся в выражениях.

Отзыв Буренина мог обеспечить литератору успех или сломать ему литературную карьеру. Надсон спровоцировал его нападки, обрушившись с рядом очень обидных обвинений. ‹…› Скорее всего, с учетом его книжного идеализма, он видел себя рыцарем на белом коне, поражающим дракона-Буренина. Но, так или иначе, это был ‹…› для него ‹…› глубоко символический жест, имевший важное биографическое значение [РЕЙТБЛАТ].

Резкий ответ Буренина последовал незамедлительно, а после присуждения Пушкинской премии смертельно больной Надсон стал предметом многочисленных, зачастую справедливых, но выраженных в грубо издевательской форме критических нападок с его стороны в суворинском «Новом времени». Последовавшая вскоре смерь Надсона прервала «диалог» поэта и критика, и в ее свете полемика стала восприниматься иначе. Резюмируем. Надсон сам ввязался в борьбу и вел ее почти теми же приемами, что и Буренин, но менее успешно. Для Буренина эта борьба носила не столько личный, сколько принципиальный характер [РЕЙТБЛАТ].

В глазах же зачитывавшегося лирикой Надсона российского общества Буренин навсегда остался «гнусным Зоилом», своими клеветническими нападками ускорившего кончину великого поэта[165]. Голос «русской совести» — Владимир Короленко писал по этому поводу:

Того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни разу во всей русской печати. Никто, в своё время читавший эти статьи, не может ни забыть, ни простить их.

Сам же критик объяснял сложившуюся тогда ситуацию следующим образом:

Я не только никогда не нападал «яростно» на Надсона в моих критических заметках, но относился к нему благожелательно до тех пор, пока он не начал ломаться и позировать, корча гения. ‹…› я едва ли не раньше других критиков указал на него читателям. Я хлопотал о первом издании книжки его стихов (они были изданы А. С. Сувориным), и, когда эта книжка вышла, я дал о ней в «Новом времени» ‹…› достаточно одобрительный отзыв. Мне говорили, что Надсон был не особенно доволен моим отзывом и претендовал на меня за то, что я, указав на «гражданский» характер его стихов, назвал его «Плещеевым семидесятых годов». Конечно, для тщеславного поэтика это показалось обидой; я должен был назвать его по меньшей мере Пушкиным или Лермонтовым. Ведь это спокон веку так бывает, что господа поэты, беллетристы и драматурги обижаются, если критика их не поставит рядом с Байронами, Пушкиными, Толстыми, Шекспирами. Но во всяком случае сравнение Надсона с Плещеевым не может быть названо «яростною нападкою», так как Плещеев в то время был уже почтенным поэтом, а Надсон начинающим и подражающим Плещееву, у которого он прямо-таки занял весь банальный арсенал «гражданских» выражений, вроде «гнетущего зла», «тупой силы», «царящей тьмы» и т. п. Кроме критического, в общем одобрительного, разбора первого издания книги стихотворений Надсона я написал еще две-три насмешливые пародии на его чисто гимназическое посвящение своей поэзии каким-то умершим девам, которых он «любил», и тому подобные пошлости его интимных и гражданских стишков. Надсон, разжигаемый окружающими его еврейчиками и перезрелыми психопатками, необдуманно бросился в раздражительную полемику. Полемику эту он вел в одной киевской еврейской газетке[166] и воображал, что он то «поражает» меня, то «засыпает цветами» своей поэзии. Я посмеялся над этими детскими претензиями полемизирующего стихотворца, помнится, всего только один раз. Вот и вся история моих «яростных нападок», превращенная в уголовную легенду досужими сплетнями и клеветами перезревших психопаток и бездарных критиков из бурсаков и жидов [РЕЙТБЛАТ].

Сегодня становится очевидным, что причина длительной ожесточенной кампании либеральной прессы в конфликте «Надсон — Буренин» и, как ее результат, пригвождение к позорному столбу «критика-Зоила» была не в Надсоне, которого пытались как бы канонизировать подобным образом. Дело было в Буренине, который очень хорошо подходил на роль гонителя. Анонимный некрологист отмечал, что его критика «создавала вокруг критикуемого имени ореол мученичества и гонимости». Поскольку Буренин слишком многим «насолил», то его пытались «прищучить», используя для этого подобный экстраординарный повод [РЕЙТБЛАТ].

Интересно, что «еврейского контекста» в конфликте «Надсон — Буренин» историки литературы не усматривают. Несмотря юдофобскую по окраске тональность высказываний Буренина, лично сам поэт не им, ни превозносившими его до небес народниками, не воспринимался «как еврей»[167]. Надсон дружил с нововременцами-антисемитами И. Л. Леонтьевым-Щегловым и М. О. Меньшиковым[168], и в начале пути пользовался симпатией Буренина, который, действительно, сделал его имя известным широкой публике. Тем не менее, судя по приведенному выше высказыванию Ивана Гончарова в письме к К. Р., причислившего Надсона сонму «космополито-жидов», его имя в публичном пространстве все же ассоциировалось с еврейством. По этой, видимо, причине русско-еврейские литераторы того времени активно подогревали антибуренинскую и антисуворинскую компанию. Подтверждением этому в частности является письмо Антона Чехова брату Александру от 19 или 20 февраля 1887 г. (Москва) с юдофобским «а ля Буренин» выпадом в их адрес:

…студенчество и публика страшно возмущены и негодуют. Общественное мнение оскорблено и убийством Надсона, и кражей из издания Литературного фонда[169] и другими злодеяниями Суворина. Галдят всюду и возводят на Суворина небылицы. Говорят, например, что он сделал донос на одного издателя, к<ото>рый якобы выпустил Пушкина за 2 дня до срока. Меня чуть ли не обливают презрением за сотрудничество в «Новом времени». Но никто так не шипит, как фармачевты, цестные еврейчики и прочая шволочь [ЧПСП. Т. 2. С. 32].

Заступничество молодого Антона Чехова за А. С. Суворина и неприязнь к организаторам антибуренинской компании, которую он выказывает, связаны, по всей видимости, с его статусом автора «Нового времени», где его брат Александра числился штатным сотрудником. Напомним, что петербургск<ое> «Новое время», где Чехов стал печататься в начале 1886 г. по приглашению ее хозяина и редактора А. С. Суворина, ‹…› было серьезной и влиятельной газетой, ее читали и интеллигенция, и правительственные круги. Приглашение в «Новое время» Чехов принял как призыв отнестись ответственно к своему таланту. Здесь Чехов начинает печатать серьезные рассказы — сразу же из числа его шедевров. Если в юмористических журнальчиках он печатался под смешными псевдонимами, то тут он начинает печататься под собственным именем, и быстро оказывается замеченным Д. В. Григоровичем и другими видными писателями. Именно на этой почве он вскоре становится одной из первых фигур русской литературы. Было «Новое время» откровенно юдофобской газетой совсем в ином стиле, чем дешевые юмористические листки. Специальной, целенаправленной антиеврейской пропаганде систематически посвящались здесь и малые корреспонденции и подвальные статьи. Юдофобия здесь занимает постоянное место наряду с политикой и экономикой, литературными и театральными обзорами, экскурсами в историю земства и военную историю, переводными романами и рассказами из русской жизни. Согретый вниманием и дружбой Суворина, человека незаурядного, самородного, выходца из низов и творца своей фортуны, Чехов как бы и не замечает здесь куда более свирепой формы того жидоедства, за которое он отчитал Билибина <см. выше его письмо от 4 апреля 1886 г. >. И это несмотря на то, что к тому времени, возмущенные травлей евреев в России, в их защиту уже выступили Владимир Соловьев, Лев Толстой, Николай Лесков. Только в результате длительной истории нарастающих трений с деспотичным Сувориным, более десяти лет спустя, ‹…› он вступает в прямой конфликт с издателем «Нового времени». Но в 1886 г. Чехов чувствует себя в «Новом времени» отлично, <но при этом> хорошо сознает репутацию Суворина, не может не замечать, что сотрудничество с ним вызывает недоброжелательство в некоторых кругах, а особенно — еврейских, и это его раздражает и, в свою очередь, усиливает двойственность его реакций [СЕНДЕРОВИЧ. С. 348].

Чехов не был лично знаком с Надсоном и, скорее всего, не знал всю подноготную его отношений с Бурениным и А. С. Сувориным. Из его писем можно заключить, что он разделял общественную точку зрения касательно «клеветника» Буренина, которая выражалась, например, в такой вот форме:

В один злополучный день бедному поэту случайно попался № одной газеты с фельетоном, автор которого обвинял умирающего в притворстве с целью вымогательства денег, писал о поэте, «который притворяется калекой, недужным, чтоб жить за счет друзей». Этого не выдержал несчастный больной… у него открылось сильнейшее кровоизлияние, и нервный паралич отнял всю левую половину (Мачтет Г. Семен Яковлевич Надсон // Русские ведомости. 1887. 8 февр.) [ЧПСП. Т. 2. С. 32].

В письме к Н. А. Лейкину 8 февраля 1887 г. (Москва) Чехов заметил:

Да, Надсона, пожалуй, раздули, но так и следовало: во-первых, он… был лучшим современным поэтом, и, во-вторых, он был оклеветан. Протестовать же клевете можно было только преувеличенными похвалами [ЧПСП. Т. 2. С. 26, 27].

Таким образом, несмотря на некоторые колебания в оценке общественной реакции на критику Надсона Бурениным, Чехов, несмотря на сотрудничество с «Новым временем» и дружбу с его издателем А. С. Сувориным, явно держал сторону Надсона.

Что касается лично Владимира Буренина, то в те годы он был среди тех, кто приветствовал приход Чехова в «Новое время». Чехов поначалу был с ним в дружеских отношениях. Однако ему, человеку, благоговеющему перед научным прогрессом, не нравился антипозитивистский настрой газеты, ни ее нападки на «культуру». Да и травлю Бурениным Надсона он не одобрял. Об этом свидетельствует его письмо к брату Александру от 7 или 8 сентября 1887 г. (Москва), в котором он настойчиво рекомендует ему занять умеренно-критическую позицию по отношению к главной линии газеты:

Ты для «Нов<ого> времени» нужен. Будешь еще нужнее, если не будешь скрывать от Суворина, что тебе многое в его «Нов<ом> времени» не нравится. Нужна партия для противовеса, партия молодая, свежая и независимая ‹…›. Я думаю, что будь в редакции два-три свежих человечка, умеющих громко называть чепуху чепухой, г. Эльпе[170] не дерзнул бы уничтожать Дарвина, а Буренин долбить Надсона. Я при всяком свидании говорю с Сувориным откровенно и думаю, что эта откровенность не бесполезна. «Мне не нравится!» — этого уж достаточно, чтобы заявить о своей самостоятельности, а стало быть, и полезности. Сиди в редакции и напирай на то, чтобы нововременцы повежливее обходились с наукой, чтобы они не клепали понапрасну на культуру; нельзя ведь отрицать культуру только потому, что дамы носят турнюр и любят оперетку. Коли будешь ежедневно долбить, то твое долбление станет потребностью гг. суворинцев и войдет в колею; главное, чтобы не казаться безличным. Это главное [ЧПСП. Т. 2. С. 115–116].

Позиция абсолютной личной независимости в выказывании своей точки зрения являлась тем краеугольным камнем, на котором строилось сотрудничество Чехова с «Новым временем». Примечательно, что сам А. С. Суворин, человек исключительно упрямый, когда дело касалось отстаивания своих идейных приоритетов, ценил идейную неангажированность Чехова и его чувство личной независимости. В его бумагах сохранился черновик его письма ‹…›, относящийся, судя по почерку, к концу 80-х годов. ‹…› Суворин писал: «Чехов очень независимый писатель и очень независимый человек, совсем не из того числа людей, которые подают кому-нибудь галоши ‹…› Я мог бы фактами из его литературной жизни доказать, какой это прямой, хороший и независимый человек» [ЧПСП. Т. 2. С. 116].

Если отношения Чехова с Сувориным-старшим оставались дружескими вплоть до конца жизни писателя, то с остальными нововременцами, в первую очередь с Виктором Бурениным они очень быстро испортились и даже стали враждебными: уже в 1891 г. Буренин отнес Чехова к писателям, «которые не доходят ни до чего, кроме среднего сочинительства» («Новое время», 11 января 1891); нападки со стороны сотрудника той же газеты сильно огорчили Чехова и содействовали тяжелому состоянию духа; по этому поводу он писал Марии Павловне Чеховой: «Меня окружает густая атмосфера злого чувства…» (14 января 1881 г. Позднее Буренин писал с издевкой: «Великий он у нас теперь писатель, „глава“» («Новее время», 27 апреля 1901)[171] [СЕНДЕРОВИЧ. С. 348].

СОНЕТ

Красные собаки желтой ненависти

Грызутся с белыми собаками розовой любви,

А беззаботные гуси людского равнодушия

Смотрят на это и глупо гогочут: «га-га».

Моя ультрамариновая фея с морковными кудрями!

Разве ты не поняла еще

Своим лазурно-кристальным сердцем,

Отчего грызутся в моей душе

Красные собаки желтой ненависти

С белыми собаками розовой любви?

Отчего беззаботные гуси людского равнодушия

Смотрят на это, вытягивая свои шеи,

Отчего они глупо гогочут свое «га-га» —

Разве ты не поняла, не поняла еще?[172]

20 октября 1894 года, не дожив и до 50 лет, в Ливадии — любимом своем уголке в Крыму, скончался император Александр III.

На престол вступил 26-летний наследник Александра III Николай, которому было суждено стать последним русским императором. Умирая, Александр III завещал сыну охранять самодержавие — «историческую индивидуальность России». Он был убежден, что если «рухнет самодержавие, не дай бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц». Кроме того, Александр писал сыну:

В политике внешней держись независимой позиции. Помни, у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн… Будь тверд и мужественен, не проявляй никогда слабости… укрепляй семью, потому что она основа всякого государства.

Но этого оказалось мало для того, чтобы править Россией. Старший сын Александра III, он больше десяти лет был цесаревичем, наследником престола. Но когда отец умер, выяснилось, что Николай не готов править Россией, он страшится своей участи. И это видели все окружающие. Великий князь Александр Михайлович (Сандро) вспоминал день смерти Александра и вступления Николая на престол:

«Смерть императора Александра III окончательно решила судьбу России. Каждый в толпе присутствовавших при кончине Александра III родственников, врачей, придворных и прислуги, собравшихся вокруг его бездыханного тела, сознавал, что наша страна потеряла в лице государя ту опору, которая препятствовала России свалиться в пропасть. Никто не понимал этого лучше самого Ники. В эту минуту в первый и последний раз в моей жизни я увидел слезы на его голубых глазах… Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что сделался императором и это страшное бремя власти давило его. „Сандро, что я буду делать! — патетически воскликнул он. — Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!“ Помочь ему? Мне, который в вопросах государственного управления знал еще меньше, чем он!..»

Природа не дала Николаю важных для государя свойств, которыми обладал его покойный отец. Самое главное, у Николая не было «ума сердца» — политического чутья, предвидения и той внутренней силы, которую чувствуют окружающие и подчиняются ей. Впрочем, Николай и сам чувствовал свою слабость, беспомощность перед судьбой. Он даже предвидел свой горький удел: «Я подвергнусь тяжелым испытаниям, но не увижу награды на земле». Николай считал себя вечным неудачником: «Мне ничего не удается в моих начинаниях. У меня нет удачи»… К тому же он не только оказался не подготовлен к правлению, но и не любил государственные дела, которые были для него мукой, тяжкой ношей: «День отдыха для меня — ни докладов, ни приемов никаких… Много читал — опять наслали ворохи бумаг…» (из дневника). В нем не было отцовской страстности, увлеченности делом. Он говорил: «Я… стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией». При этом иметь с ним дело было чрезвычайно трудно. Николай был скрытен, злопамятен. Витте называл его «византийцем», умевшим привлечь человека своей доверительностью, а потом обмануть. Один острослов так писал о царе: «Не лжет, но и правды не говорит». ‹…›

Придя к власти, Николай показал, что не отступит ни на йоту от курса, избранного отцом, и не вернется на путь, некогда проложенный его дедом, Александром II. Об этом он заявил в январе 1895 года на торжественном приеме депутаций от разных сословий и городов, приехавших поздравить его с бракосочетанием. Он предостерег присутствующих против «бессмысленных мечтаний об участии представителей земства в делах внутреннего управления… Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

В общем-то, он до конца придерживался таких взглядов, хотя, в отличие от отца, у него не было ни возможности, ни способностей охранять эти начала «твердо и неуклонно» [АНИСИМОВ].

Эта точка зрения разделяется и английским историком Робертом Сервисом автором книги «Последний из царей. Николай Второй и русская революция» (Robert Service. The Last of the Tsars. Nicolas II and the Russian Revolution. L.: Pan Books, 2017):

Это был скромный, заурядный, ничем не примечательный и глубоко верующий человек. Эта его посредственность, приемлемая в частной жизни, превращается в порок, когда речь заходит о его государственной деятельности, его причастности к сфере высокой политики. Николай не обладал талантом государственного деятеля. Хуже всего, что у него не было интереса к политике и государственным делам. ‹…› Политические убеждения Николая Второго были намного правее и консервативнее убеждений многих правоверных монархистов, стремившихся модернизировать Россию. Во власти или вне ее, он был национал-экстремистом, вводящим в заблуждение воздыхателем по прошлому, и злобным антисемитом… Его широко распространенный образ безупречного монарха выглядит крайне неубедительно [ГОЛИЦ].

По словам Сергея Львовича Толстого, который видел Чехова перед его отъездом в Баденвейлер, где он вскоре скончался, тот следующим образом отозвался о царе Николае II:

Одни говорят, что он малоумный, другие — что он идиот. Я его видел несколько раз: он просто гвардейский поручик[173].

В первое десятилетие своего правления Николай II, находясь под сильным влиянием Константина Победоносцева и кн. Мещерского, старался неукоснительно придерживаться в управлении страной консервативно-охранительского курса своего отца, проводя политику жестких мер и ограничений как в отношении любых либерально-демократических устремлений, так и в отношении еврейского меньшинства. С другой стороны, Николай II, был слабым самодержцем, неспособным выдерживать до конца жесткую линию, находившимся постоянно под влиянием различных, подчас весьма экзотических, персонажей из своего окружения. Есть сведения, что именно в николаевский период расцветает практика МВД и III Жандармского управления по специальной организации и провоцированию еврейских погромов.

Именно в этот период (1903 г.) широкое распространение получили «Протоколы сионских мудрецов», вышедшие из под пера царской охранки. ‹…› Характерно, что в 1903 г., прочитав Протоколы, Николай всерьез поверил в их подлинность. Лишь в конце I-й русской революции, когда в правительстве всерьез обсуждалось их использование в целях политической борьбы с левыми революционными партиями, в руководстве которых было много евреев, премьер-министр ‹…› доложил императору, что речь идет о фальшивке. Николай приказал не использовать Протоколы в целях политической борьбы и написал на проекте решения: «Оставьте Протоколы. Нельзя делать чистое дело грязными методами».

Так или иначе, но в период правления Николая II по стране вновь прокатилась волна погромов. В апреле 1903 произошел самый вызывающий и получивший широкий международный резонанс погром в Кишиневе, в ходе которого было убито 49 человек. <«Домов разгромлено было около 1350…. всех еврейских лавок разгромлено около 500»>. Погром был спровоцирован черносотенцами во главе с Крушеваном и фактически поддержан местным генерал-губернатором, к которому незадолго до вакханалии обратились с просьбой о защите представители еврейской общины[174]. На деле губернатор защищал погромщиков и создал им все условия для насилия и грабежа [ЭНГЕЛЬ].

Александр Солженицын, однако, опровергает такого рода точку зрения. В «Двести лет вместе» он утверждает, что все обвинения царского правительства в организации погрома — безосновательны, что «вершители общественного мнения» увидели на первом плане — как ударить по царской власти? И они прибегли к разжигательным преувеличениям… кишиневским погромом воспользовались <либеральные демократы и революционеры всех направлений — М. У.>, чтобы нарицательно и навсегда заклеймить Россию… ‹…›

В этой борьбе со стороны либерально-радикальных, а тем более революционных кругов был жадно желаем любой факт (или выдумка), кладущий пятно на правительство, — и не считалось предосудительным никакое преувеличение, искажение, подтасовка — лишь бы только сильней уязвить правительство. Для российских радикалов такой погром был — счастливый случай в борьбе! ‹…›

Сразу же после Февральской революции Чрезвычайная Следственная комиссия Временного правительства, а еще более и еще усерднее специальная «Комиссия для исследования истории погромов», с участием авторитетных исследователей, как С. Дубнов, Г. Красный-Адмони, — не нашла ни в Петербурге, ни в Кишиневе <никакого документа, подтверждавшего бы причастность правительства организации Кишеневского погрома — М. У.> Да после 1917 года ‹…› не открылся ни один свидетель или мемуарист… В августе 1917 на Московском Государственном Совещании председатель Чрезвычайной Следственной комиссии публично заявил, что «скоро представит документы Департамента полиции об организации еврейских погромов», — но ни скоро, ни нескоро, ни его Комиссия, ни потом большевики никогда ни одного такого документа не представили… ‹…›

Погром этот лег деготным пятном на всю российскую историю, на мировые представления о России в целом, — и черное зарево его предвозвестило и ускорило все близкие сотрясения нашей страны [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 321–338].

Для оказания помощи жертвам Кишиневского погрома еврейской общественностью было задумано издание сборника «Hilf» («Помощь»), в котором должны были быть напечатаны переведенные на еврейский язык (идиш) специально присланные для этой цели произведения известных русских писателей: гр. Л. Н. Толстого, Максима Горького, Короленко, Чехова, Элизы Оржешко и др. На приглашение принять участие в сборнике гр. Л. Н. Толстой ответил: «Я буду очень рад содействовать успеху вашего издания и постараюсь написать что-нибудь подходящее» (1903, № 169, 4 июля). Сборник «Hilf» был выпущен издательством «Фолксбилдунг» («Народное образование») в Варшаве в 1903 г. В нем напечатан перевод рассказа Чехова «Тяжелые люди» [ЧПСП. Т. 11. С. 227].

При подготовке материалов для сборника к Чехову с просьбой дать какую-нибудь свою вещь обратился Шолом-Алейхем. Он писал:

На днях я получил от гр. Л. Н. Толстого «Три сказки» спец<иально> для нашего изд<ания> «Hilf», написанные в пользу кишиневских евреев, и «сказки» эти мною уже переведены на евр<ейский> жаргон и отправлены в редакцию сборника. Я уполномочен редакцией еще раз обратиться к Вам с просьбой, не найдете ли Вы возможным уделить нам какую-нибудь новенькую вещицу? (Хотя бы копию с того, что предназначено для ближайшей книги журнала.

Примечательно (sic!), что Антон Чехов — литератор, манифестирующий свою аполитичность, и к тому же человек тяжело больной, в данном случае не уклонился от участия в акции поддержки евреев. В своем ответе С. Н. Рабиновичу (Шолом-Алейхему) от 19 июня 1903 г. (Наро-Фоминское) он писал:

Многоуважаемый

Соломон Наумович!

Я теперь вообще не пишу или пишу очень мало, так что обещание дать могу только условно: напишу рассказ с удовольствием, если не помешает болезнь. Что касается моих уже напечатанных рассказов, то они в полном Вашем распоряжении, и перевод их на еврейский язык и напечатание в сборнике в пользу пострадавших в Кишиневе евреев не доставит мне ничего, кроме сердечного удовольствия.

С искренним уважением и преданностью.

А. Чехов.

С. Н. Рабиновичу (Шолом-Алейхему), 6 сентября 1903 г. (Ялта).

Милостивый государь

Соломон Наумович!

Вот уже два месяца, как я живу в Ялте, из Ялты я уже писал Вам (в ответ на Ваше письмо), между тем Ваше последнее письмо было послано в Наро-Фоминское. Я теперь ничего не пишу, у меня нет ни одной строки, которую я мог бы предложить Вам. Простите пожалуйста. Если позволит здоровье, то в начале ноября я буду в Москве, тогда благоволите прислать мне Вашу повесть, с указанием, в каком именно журнале Вы желали бы ее напечатать[175]. Пока же я в Ялте (говорю по опыту), сделать я могу очень немного. Желаю Вам всего хорошего. Искренно Вас уважающий А. Чехов [ЧПСП. Т. 11. С. 247].

Глава V. «Самый большой талант в современной русской беллетристике»: «бытие-в-себе» и евреи в «бытие-для-себя»[176]

Все громко и строго судили

Отчизны несчастной порядки.

«В России, — промолвил профессор, —

Права либеральные шатки».

В. П. Буренин

Судя по скандальной истории «Надсон и Буренин», в «умиротворенной» под скипетром Александра III России общественные страсти продолжали кипеть, но вот продуктивность культурного процесса в сравнении с предыдущей эпохой была низкой. В 80-х — 90-х годах на литературной сцене воссияла лишь одна звезда, в недалеком будущем ставшая новым классиком русской литературы Антоном Павловичем Чеховым. В своем первом критическом очерке «Рассказы г. Чехова» («Новое время». 1887. № 4157) Виктор Буренин писал:

….произведения Чехова вообще чужды всяких приходско-журнальных тенденций и в большинстве обнаруживают вполне свободное отношение автора к делу искусства, в большинстве руководствуются только одним направлением: тем, какого требует художественная правда и художественное созерцание и наблюдение действительности. ‹…› Не знаю, может быть я очень ошибаюсь, но мне кажется, что вместо всех виляний, смущений и придирок, опасений и недобрых пророчеств, приходско-журнальной критике следовало бы ограничиться именно только восклицанием: «и так хорошо». Действительно, о будущем гадать довольно трудно: пойдет ли г. Чехов вперед, даст ли он нечто очень крупное и сильное со временем, или остановится в своем развитии, — кто может это сказать?

Не прошло и трех лет со дня сакраментального вопроса Буренина, а в литературной критике исчезла и тень сомнения насчет будущего молодого писателя, всем стало ясно, что Антон Чехов — звезда первой величины. Это мнение твердо держалось вплоть до преждевременной кончины писателя.

Тезис о том, что Чехов — самое крупное литературное явление своей эпохи, без труда проверяется просмотром списка тогдашних писателей из его поколения. Здесь, конечно, надо иметь в виду, <что> Чехов был в собственных глазах репрезентативной фигурой по отношению к новой стадии в развитии русской литературы, которая началась в 80-е гг. 19-го века. В эту пору совершился переход от дворянской литературы к литературе третьего сословия, иначе говоря, переход от классического века русского романа, просторного и уютного, как дворянское гнездо, к веку господства малой повествовательной формы, рассказа. Можно быть как угодно далеким от социологического толкования истории литературы и тем не менее нельзя не признать, что каким-то образом случилось так, что в начале 80-ых гг. импозантная аристократическая традиция русского романа исчерпалась и новая литература непретенциозной короткой прозы стала доминирующей. Место Тургеневых, Толстых, Достоевских, Гончаровых заняли Лейкины, Билибины, Потапенки, Альбовы, среди них и Чехов. Это было заметно современникам. Они заговорили об упадке литературы. Но Чехов не принял идеологического угла зрения. Писатель А. Серебров (Тихонов) вспоминает:

— Никаких декадентов нет и не было, — безжалостно доконал меня Чехов. — Откуда вы их взяли… Во Франции — Мопассан, а у нас — я стали писать маленькие рассказы, вот и все новое направление в литературе.

И все же роман оставался в сознании литераторов новой эпохи символом высокого литературного престижа. Чехов, автор сотен пестрых рассказов, в течение всей своей жизни испытывал своеобразный комплекс неполноценности — так сказать, комплекс безроманности. Многочисленные его письма свидетельствуют о намерении написать роман. Был момент, когда он даже сообщал своим корреспондентам, что он пишет роман. Затем он осознал, что написать роман неспособен. Тому же Сереброву он говорил:

— Нашему брату — мещанам, разнолюду — роман уже не под силу… Вот скворешники строить, на это мы горазды. ‹…› Роман — это целый дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в нем свободно…

‹…›

Не без основания Чехов рассматривал себя как чемпиона целой новой породы писателей короткой прозы. Он настаивал на этом. Получив знак высочайшего литературного отличия, Пушкинскую премию Академии, он писал Суворину 10 октября 1888 г.:

«Еще раз повторяю: газетные беллетристы второго и третьего сорта должны воздвигнуть мне памятник или по крайней мере поднести серебряный портсигар; я проложил для них дорогу в толстые журналы, к лаврам и сердцам порядочных людей. Пока это моя единственная заслуга, все же, что я написал и за что мне дали премию все же, что я написал и за что мне дали премию, не проживет в памяти людей и десяти лет» [СЕНДЕРОВИЧ. С. 397–399]

Чехов, как мы знаем, ошибся: хотя романа он и не осилил, но все, что им было написано — тогда и после, имеет своего читателя и по сей день.

Вторым и последним гением русской культуры эпохи реакции и застоя является живописец-пейзажист Исаак Ильич Левитан. Судьбе угодно было распорядиться, чтобы Чехов и Левитан сдружились, а их дружба, вместившая в себя и солидный груз взаимных обид, стала сюжетом большого рассказа, в котором как в «Скрипке Ротшильда» еврейская и русская ноты будут звучать, перебивая и сливаясь друг с другом, от начала и до конца.

Возвращаясь к обсуждению «еврейского вопроса» в Российской империи, отметим, что с начала 90-х гг. непрерывно крепчало отчуждение между царизмом и гражданским обществом. В частности, политика государственного антисемитизма, которую проводили Александр III и Николай II, не встречала, как им хотелось бы, «заединой» и безоговорочной общественной поддержки. Государство проповедовало консерватизм, традиционализм и антисемитизм, гражданское общество в массе своей, напротив, превозносило прогресс, либеральные ценности и веротерпимость. На русской культурно-общественной сцене уже в конце 80-х годов евреи больше не являлись чем-то из ряда вон, пугающим и необычным, как в 60-х — 70-х годах. К ним в целом уже привыкли: на них шипели, их кусали — в основном правые охранители типа Суворина, Буренина и иже с ними, но без них уже никакой серьезный культурный проект не обходился[177]. В массе своей это были, конечно, ассимилированные, принявшие христианское вероисповедание, выходцы из состоятельных еврейских семей или потомки кантонистов, как, например, друг Чехова писатель Игнатий Потапенко[178]. Чехов, по-видимому, эту ситуацию принимал как данность и от сотрудничества с евреями-литераторами не уклонялся, скорее, наоборот — был вполне укоренен в их среде (Е. З. Коновицер, Я. А. Фейгин, Н. Е. Эфрос, Л. Я. Гуревич, А. Р. Кугель[179]… — см. ниже). Кроме того на Чехова, естественно, оказывало влияние изменение общественного климата в Российской империи по отношению к евреям:

Острота еврейского вопроса в России ‹…› вызвала интерес у русской интеллигенции и к собственно еврейской культуре. ‹…› Наиболее активный интерес ‹…›, безусловно, проявлял В. В. Стасов, один из идеологов передвижнического движения. Он выступал с искусствоведческими статьями на страницах «Еврейской библиотеки» и «Восхода», совместно с Д. Г. Гинцбургом выпустил иллюстрированное издание «Еврейский орнамент». Интерес Стасова к еврейскому народному искусству во многом определялся его неприятием культурного универсализма и единообразия в искусстве, а также его позицией относительно идей о неспособности или способности того или иного народа к тем или иным видам художественного творчества. Стасов стремился развенчать убогие антисемитские предрассудки и, возможно, именно это заставило его интересоваться молодыми талантливыми евреями, принимать участие в устройстве их судьбы, знакомить их с представителями русской интеллигенции. Своей деятельностью он стремился доказать, вопреки нараставшему русскому шовинизму, духовную полноценность и творческую состоятельность целого народа.

Стасов первый выделил еврейскую тему в искусстве ‹…› и обратил внимание еврейской интеллигенции на необходимость собирать национальное наследие, создавать национальный стиль в искусстве [ЗЕМЦОВА].

С другой стороны, в разбуженном от вековой спячки Хаскалой и великими реформами многомиллионной еврейской массе то же шли сложные и противоречивые процессы обретения своей идентичности в условиях Нового времени. У евреев, естественно, были свои национальные интересы и свои идеологи, которые эти интересы выражали. С 60-х годов XIX в. начался бурный расцвет еврейской литературы и прессы на идиш, иврите, а к началу 90-х годов — и на русском языке. В еврейском русскоязычном журнале «Восход»[180], например, охотно печатались и русские литераторы либерально-демократической ориентации. Создавались общественные организации — от благотворительных до культурных, ставившие целью распространение просвещения между евреями, изучение еврейской истории, традиций и т. п. С середины 80-х годов в России стало формироваться сионистское движение, во многом как реакция на погромную волну начала 1880-х годов.

Русско-еврейские писатели и художники, вышедшие на российскую культурную сцену, стремились, образно говоря, «переписать еврея» [САФРАН], т. е. кардинально изменить представление русского общества, воспитанного на антисемитских стереотипах, о евреях как народе в целом, рассказать о его культурных традициях, религии и обычаях. При этом:

Изнутри, в русско-еврейской литературе, проблема вхождения еврейства в русскую культуру освещалась с большой долей саморефлексии. [ПОРТНОВА. С. 207].

Однако большого интереса к еврейской проблематике русский читатель не выказывал. И лишь дебют Семена Юшкевича, опубликовавшего в 1897 г. в журнале «Русское богатство» рассказ «Портной» — зарисовки «из быта» еврейской Одессы, имел такой успех, что и русская, и еврейская пресса стали наперебой предлагать Юшкевичу страницы своих изданий: журналы «Восход», «Новое время», «Мир Божий», «Журнал для всех», «Образование». Важную роль в продвижении писателя сыграл М. Горький, пригласивший его участвовать в сборниках товарищества «Знание». Вышедшее в 1904 году первое собрание его рассказов разошлось за год в количестве шести тысяч экземпляров. Сочинения в семи томах (1903–1908), а затем и полное собрание сочинений в четырнадцати томах (1914–1918) пользовались неизменным успехом.

‹…›

Острое социальное звучание произведений Юшкевича навлекло на него обвинения в потворстве юдофобии, в очернении еврейского народа и в подыгрывании антиеврейским настроениям в высших политических сферах. По мнению театрального критика А. Кугеля, пьеса «Король» была разрешена к постановке только потому, что ее отрицательные герои носили еврейские имена. Обвинения либеральной критики, еврейской или русской, не подлежали обжалованию. Достаточно было назвать во всеуслышание пьесу «Деньги» (1908) «безусловно юдофобской», чтобы ни один театр не осмелился ее поставить. «Комедию любви», предложенную к постановке в Суворинский театр Литературно-художественного общества, автор вынужден был в последнюю минуту снять из-за разыгравшейся в прессе бури. Юшкевича ругали за то, что он печатался в изданиях, отличившихся юдофобией (в том же «Новом времени» А. Суворина), что отдавал свои пьесы не тем театрам, например Александринскому, «пропитанному антисемитизмом», и т. д.

‹…› отзывы и рецензии <на прозу Юшкевича> писали В. Короленко, В. Вересаев, Ю. Айхенвальд, и др. [ПОРТНОВА (II)].

Благосклонно отнесся в начале пути к Юшкевичу и будущий юдофоб-теоретик Василий Розанов, который, обратив внимание на его «длинный беллетристический очерк» «Евреи», писал:

Мы порадовались самой этой теме. Не нужно, чтобы окраины наши и вообще другие народности проходились молча русскою литературою: это-де задача их местных литератур, литератур на других языках. Нет, это не так. Уже раз они вошли в Россию, как в «родину», то пусть найдут себе пусть даже и не горячее, но все же «родное место», и прежде всего, конечно, в литературе. Короленко в рассказе «В дурном обществе» показал нам уголки Волыни и Подолии. Максим Горький тоже расширил этнографию русской литературы, введя сюда быт, лирику, голоса южных портовых городов и рыболовных промыслов. Все это нужно, все это «пожалуйте». «Пожалуйте» и евреи г. С. Юшкевича (Розанов В. Литературные новинки (Чехов. «Вишневый сад») // Новое время. 1904. № 10. С. 161).

Антон Чехов, внимательно следивший за всеми новинками на русской литературной сцене, то же отметил появление в русской литературе С. Юшкевича. Прочитав две книги петербургского издательства «Знание», опекаемого Максимом Горьким, — «Рассказы» С. Гусева-Оренбургского и первый том сочинений С. Юшкевича, включавший рассказы «Распад», «Невинные», «Портной», «Убийца», «Кабатчик», «Гейман» и «Ита Гейне» 5 июня 1903 г. (Нао-Фоминск) он написал В. Вересаеву (Смидовичу):

Я читал на днях книжки Юшкевича и Гусева-Оренбургского. По-моему, Юшкевич и умен и талантлив, из него может выйти большой толк, только местами и очень часто он производит впечатление точно перевод с иностранного; таких писателей, как он, у нас еще не было. Гусев будет пожиже, но тоже талантлив, хотя и наскучает скоро своим пьяным дьяконом. У него почти в каждом рассказе по пьяному дьякону [ЧПСП. Т. 11. С. 218–219].

В качестве исторического комментария отметим, что уже в 1920-е годы, и Юшкевич — бытописатель русского еврейства, и Гусев-Оренбургский — глубокий знаток жизни русского провинциального духовенства, покинув после Революции Россию, оказались как писатели и на родине, и в Русском зарубежье в густой тени забвения.

В литературном процесс, где язык считался священной коровой, ибо нес в себе все сакральное и потаенное, что вмещало в себя понятие «русская духовность», русско-еврейские литераторы в массе своей воспринимались их русскими коллегами как свое рода носители «вербальной нечистоты». Антон Павлович Чехов в этом отношении не является исключением[181]. По прошествии добрых 20-и лет литературный критик Михаил Гершензон в письме своему другу и оппоненту Василию Розанову выказывал мысль, что всякое усилие духа идет на пользу людям, каково бы оно ни было по содержанию или по форме: благочестивое или еретическое, национальное или нет, если только оно истинно-духовно; постольку же идет на пользу русскому народу всякое честное писательство еврея, латыша или грузина на русском языке. Больше того: я думаю, что такая инородная примесь именно «улучшает качество металла», потому что еврей или латыш, воспринимая мир по особенному — по-еврейски или по-латышски, — поворачивает вещи к обществу такой стороной, с какой оно само не привыкло их видеть. Вот почему, сознавая себя евреем, я, тем не менее, позволяю себе писать по-русски о русских вещах [ПЕРЕПИСКА РОЗ-ГЕРШ. С. 228].

Однако, судя по его чеховскому эпистолярию, где можно встретить немало, саркастических, недружелюбных замечаний на счет аккультурированных евреев, он подобной точки зрения не разделял. В 70-е — 80-е годы он готов был, по всей видимости, отчасти (sic!) принять непримиримо охранительскую — от евреев, политику своего литературного окружения (Суворин, Лейкин, Билибин, Щеглов, Буренин и др.). Затем его взгляды смягчились, стали более либеральными, хотя критики еврейского происхождения по-прежнему раздражали его своим специфически типом мышления — по крайней мере, так ему казалось. Отметим, что Чехов не жаловал критиков вообще, но наличие еврейского происхождения давало писателю дополнительный повод излить на их головы свое раздражение, особенно, когда он был нездоров:

Он писать не умеет и вообще бездарен, как все крещёные шмули[182].

Не люблю, когда жидки треплют моё имя. Это портит нервы[183].

Не печатай, пожалуйста, опровержений в газетах. Это не дело беллетристов. Ведь опровергать газетчиков всё равно, что дергать чёрта за хвост или стараться перекричать злую бабу. И шмули, особенно одесские, нарочно будут задирать тебя, чтобы ты только присылал им опровержения[184].

В Петербурге рецензиями занимаются одни только сытые евреи неврастеники, ни одного нет настоящего, чистого человека[185].

О Толстом пишут, как старухи о юродивом, всякий елейный вздор, напрасно он разговаривает с этими шмулями[186].

В литературной карьере А. П. Чехова историки литературы выделяют целый ряд «поворотных моментов», совпадающих, по мнению Елены Толстой, с периодами присущих его личности духовных кризисов.

Период первый — 1886–1887 годы, когда Чехова как бы «призывают» в большую литературу; это время относительной солидарности с нововременскими культурными позициями и первых атак на радикальную литературу. ‹…› Второй — это 1888–1889 годы, когда он балансирует между либеральным «Северным вестником» и «Новым времени», в обоих изданиях настаивает на своей независимости. Это время исследования новой русской духовности, созвучной исканиям «Северного вестника», время отождествление с группой новой интеллигенции, культурно, а не политически ориентированной. Такое отождествление навлекает на Чехова гнев как охранительного, так и радикального литературного истеблишмента: независимость оцениваются «как равнодушие»; новая эстетика почти не воспринимается — читателю мешает ощущение раздражающий фрагментарности, а также подчеркнутой нелицеприятности по отношению к враждующим социокультурным позициям. ‹…› Третий кризис — 1892–1893 годы, когда Чехов «меняет вехи»: он возвращается в «Новое время», но вскоре отдаляется от него, покидает ‹…› «Северный вестник», сотрудничество в котором становится для него по разным — литературным, социальным и личным причинам неудобным, и переходит в авторитетную «левую» «Русскую мысль», хотя незадолго до этого резко осуждал художественную не чуткость и грубую тенденциозность её редакции. На этом «сломе» пишутся наиболее пронзительные и художественно чуткие вещи. ‹…› Это — эпоха отмежевывания от новой интеллигенции, пренебрежения ее метафизикой и искусством ‹…›. Выход из затруднения ‹…› годы лирического оттаивания ‹…› обращение к теме искусства, которое оказывается в центре внимания: решение вполне пророческое, потому что в наступающем веке выяснится. Что искусство все более обращается к самому себе и наконец остается чуть ли не единственным своим содержанием. «Чайка»[187] становится программой для еще не родившегося русского модернизма ‹…› После «Чайки» динамика развития меняется: полемика с соперничающими культурными лагерями отходит в прошлое. Она сменяется отрицанием более тотальным, в котором появляются черты метафизического отрицания. Чехов достигает полной художественной зрелости. ‹…› определяется его статус — главного писателя последнего классика. Писателя принимает наконец научившийся понимать его поэтику читатель: «чеховская тоска» к концу века вливается в обще освободительное, духовно-политическое движение и придает ему мироотрицательный характер. Его, популяризованного и упрощенного интерпретацией МХТ, принимает и низовая интеллигенция. Чехов становится основателем литературной нормы. Отрицательная поэтика оказывается нормативной [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 11–12].

На этом последнем этапе своей литературной карьеры, когда внешневидовой облик Чехова приобретает исключительное благообразие, из его эпистолярия навсегда исчезают «жиды», на коих в свои задиристо-полемично-агрессивные годы он периодически выливал свое раздражение[188].

Можно полагать, что в личном плане Чехову в общении с евреями были неприятны или казались странными некоторые типичные для этого народа, имеющего свой язык, религию и особый уклад быта, эмоциональные реакции и манеры поведения. Они-то и становились мишенью для его саркастической иронии. А по его признанию в письме к А. С. Киселеву, 11 мая 1892 (Мелихово):

…мы не можем жить, если возле нет мишени, куда бы мы пускали свои юмористические стрелы. Не можем не судачить [ЧПСП. Т. 5. С. 60–61].

Но при всем этом все же одну черту в евреях Чехов несомненно ценил ‹…› — это их ум, интеллект. Наблюдательный читатель писем Чехова в череде прозвищ О. Л. Книппер отметил, надеюсь, такое: «моя замечательная умница, славная жидовочка». Соседство слов знаменательное. Но в эпистолярии Чехова есть и более убедительное, хотя опять же шутейное свидетельство. 3 января 1902 года он писал жене из Ялты: «Я, можно сказать, ничего не пишу, ровнехонько ничего! Не огорчайся, все успеется. Ведь я написал уже 11 томов, шутка сказать. …Я не пишу, но зато столько читаю, что скоро стану умным, как самый умный жид» [БАРЗАС].

Вот, например, несколько любопытных этнографических зарисовок из в письме к родным от 14–17 мая 1890 г. (село Красный Яр — Томск) во время путешествия по Сибири по дороге на Сахалин. Упомянуты в них помимо русских и чужеродцы: поляки, татары и евреи, они же жиды. Первые два народа описываются с выраженной теплотой и симпатией, евреи — отстраненно, хотя и уважительными комментариями в отношении их деловитости и нравственности и вкусной еды:

Пьешь чай и разговариваешь с бабами, которые здесь толковы, чадолюбивы, сердобольны, трудолюбивы и свободнее, чем в Европе; мужья не бранят и не бьют их, потому что они так же высоки, и сильны, и умны, как их повелители; они, когда мужей нет дома, ямщикуют; любят каламбурить. Детей не держат в строгости; их балуют. Дети спят на мягком, сколько угодно, пьют чай и едят вместе с мужиками и бранятся, когда те любовно подсмеиваются над ними. Дифтерита нет. Царит здесь черная оспа, но странно, она здесь не так заразительна, как в других местах: двое-трое заболеют, умрут — и конец эпидемии. Больниц и врачей нет. Лечат фельдшера. Кровопускание и кровососные банки в грандиозных, зверских размерах. Я по дороге осматривал одного еврея, больного раком печени. Еврей истощен, еле дышит, но это не помешало фельдшеру поставить ему 12 кровососных банок. Кстати об евреях. Здесь они пашут, ямщикуют, держат перевозы, торгуют и называются крестьянами, потому что они в самом деле и de jure и de facto крестьяне. Пользуются они всеобщим уважением, и, по словам заседателя, нередко их выбирают в старосты. Я видел жида, высокого и тонкого, который брезгливо морщился и плевал, когда заседатель рассказывал скабрезные анекдоты; чистоплотная душа; его жена сварила прекрасную уху. Жена того жида, что болен раком, угощала меня щучьей икрой и вкуснейшим белым хлебом. О жидовской эксплоатации не слышно.

Кстати уж и о поляках. Попадаются ссыльные, присланные сюда из Польши в 1864 г. Хорошие, гостеприимные и деликатнейшие люди. Одни живут очень богато, другие очень бедно и служат писарями на станциях. Первые после амнистии уезжали к себе на родину, но скоро вернулись назад в Сибирь — здесь богаче, вторые мечтают о родине, хотя уже стары и больны. В Ишиме один богатый пан Залесский, у которого дочь похожа на Сашу Киселеву, угостил меня за 1 рубль отличным обедом и дал мне комнату выспаться; он держит кабак, окулачился до мозга костей, дерет со всех, но все-таки пан чувствуется и в манерах, и в столе, во всем. Он не едет на родину из жадности, из жадности терпит снег в Николин день; когда он умрет, дочка его, родившаяся в Ишиме, останется здесь навсегда — и пойдут таким образом множиться по Сибири черные глаза и нежные черты! Эти случайные примеси крови нужны, ибо в Сибири народ некрасив. Брюнетов совсем нет. Быть может, и про татар написать вам? Извольте. Их здесь немного. Люди хорошие. В Казанской губ<ернии> о них хорошо говорят даже священники, а в Сибири они «лучше русских» — так сказал мне заседатель при русских, которые подтвердили это молчанием. Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землей [ЧПСП. Т. 4. С. 78–91].

Для сравнения приведем отрывок из этого же письма со сравнительной характеристикой русских (кацапов) и украинцев (хохлов):

От Тюмени до Томска ни почтовые, ни вольные ямщики не помнят, чтобы у проезжающего украли что-нибудь; когда идешь на станцию, вещи оставляешь на дворе; на вопрос, не украдут ли, отвечают улыбкой. О грабежах и убийствах по дороге не принято даже говорить. Мне кажется, потеряй я свои деньги на станции или в возке, нашедший ямщик непременно возвратил бы мне их и не хвастался бы этим. Вообще народ здесь хороший, добрый и с прекрасными традициями. Комнаты у них убраны просто, но чисто, с претензией на роскошь; постели мягкие, всё пуховики и большие подушки, полы выкрашены или устланы самоделковыми холщовыми коврами. Это объясняется, конечно, зажиточностью, тем, что семья имеет надел из 16 десятин чернозема и что на этом черноземе растет хорошая пшеница (пшеничная мука стоит здесь 30 коп. за пуд). Но не всё можно объяснить зажиточностью и сытостью, нужно уделить кое-что и манере жить. Когда ночью входишь в комнату, в которой спят, то нос не чувствует ни спирали, ни русского духа. Правда, одна старуха, подавая мне чайную ложку, вытерла ее о задницу, но зато вас не посадят пить чай без скатерти, при вас не отрыгивают, не ищут в голове; когда подают воду или молоко, не держат пальцы в стакане, посуда чистая, квас прозрачен, как пиво, — вообще чистоплотность, о которой наши хохлы могут только мечтать, а ведь хохлы куда чистоплотнее кацапов! Хлеб пекут здесь превкуснейший; я в первые дни объедался им. Вкусны и пироги, и блины, и оладьи, и калачи, напоминающие хохлацкие ноздреватые бублики. Блины тонки… Зато всё остальное не по европейскому желудку. Например, всюду меня потчевали «утячьей похлебкой» Это совсем гадость: мутная жидкость, в которой плавают кусочки дикой утки и неварёный лук; утиные желудки не совсем очищены от содержимого и потому, попадая в рот, заставляют думать, что рот и rectum[189] поменялись местами. Я раз попросил сварить суп из мяса и изжарить окуней. Суп мне подали пресоленый, грязный, с заскорузлыми кусочками кожи вместо мяса, а окуни с чешуей. Варят здесь щи из солонины; ее же и жарят. Сейчас мне подавали жареную солонину: преотвратительно; пожевал и бросил. Чай здесь пьют кирпичный. Это настой из шалфея и тараканов — так по вкусу, а по цвету — не чай, а матрасинское вино. Кстати сказать, я взял с собою из Екатеринбурга ¼ ф<унта> чаю, 5 ф<унтов> сахару и 3 лимона. Чаю не хватило, а купить негде. В паршивых городках даже чиновники пьют кирпичный чай и самые лучшие магазины не держат чая дороже 1 р. 50 к. за фунт. Пришлось пить шалфей.

Речевые обороты приведенного письма свидетельствуют, что в интимной переписке уничижительные этнонимы очень часто используются Чеховым отнюдь не в оскорбительном смысле, а для усиления скептически-ироничной оценки описываемых им наблюдений.

В раздражении или для усиления своего скептического отношения к кому- или чему-либо Чехов о многих из представителей российского многонационального сообщества говорит до обидного грубо, включая и свой собственный, горячо любимый — в Идее и Духе, русский народ. Вот, например, высказывание в письме Чеховым из Сибири от 13 июня 1890 г. (Лествинечная) по дороге на Сахалин:

Население питается одной только черемшой. Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали. За маленький белый хлебец содрали 16 коп. Купил я гречневой крупы и кусочек копченой свинины, велел сварить размазню; невкусно, но делать нечего, надо есть. Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдается отсутствием привоза… а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно [ЧПСП. Т. 4. С. 113–115].

Характеристик же евреев, как народа в целом, таких, например, как татар — «хороший, работящий народ». «Люди хорошие». ‹…›, а в Сибири они «лучше русских» — у Чехова не встретишь. На иронию, раздраженно-оскорбительное зубоскальство: «чесноки», «шмули», «жиды» и т. п., наталкиваешься сплошь да рядом, особенно в письмах, где это все — прямое личное высказывание, а не элементы художественного текста. За этим стоит, на наш взгляд, ментальная оппозиция «свой — чужой»: с одной стороны, евреи ему люди сызмальства близкие, порой задушевно — как Левитан, например; с другой — все же инородцы, не такие, как «мы», с горькой, если раскусишь «изюминкой». Одним словом: не принять нельзя и отринуть невозможно, как, впрочем, и многое что другое в жизни русского человека. Остается — дистанцироваться, но и в этой ситуации возникают проблемы. Чехов, по его неоднократным заявлениям, человек неверующий и сторонящихся идеологизирующих «направлений», был, однако, очень чуток к вопросам морально-этического порядка. Вот, например, выдержка из его письма от 10 или 11 октября 1888 г. (Москва) поэту А. Н. Плещееву:

Неужели и в последнем рассказе не видно «направления»? Вы как-то говорили мне, что в моих рассказах отсутствует протестующий элемент, что в них нет симпатий и антипатий… Но разве в рассказе от начала до конца я не протестую против лжи? Разве это не направление? Нет?

Именно в морально-этическом плане, из чувства справедливости в отношении униженных и оскорбленных, Антон Чехов, в пику своему задушевному другу, декларативному юдофобу А. С. Суворину, высказывался в защиту евреев.

В какой-то степени здесь, возможно, сказывалось влияние идей Льва Толстого.

Отношения Чехова со Львом Толстым — большая сложная тема, далеко выходящая за рамки настоящей книги. Отметим лишь, что между этими двумя гениями русской литературы существовали не только взаимная симпатия, но и восхищение литературным дарованием друг друга. Для таких острых и беспощадных критиков в отношении своих современников-литераторов, коими они были, этот можно считать из ряда вон выходящим феноменом, о чем доказательно свидетельствую все, без исключения, воспоминания свидетелей времени. Апофеозом восторженного отношения Льва Толстого к собрату писателю является следующее его — эгоцентриста, глубоко убежденного в непревзойденности своего литературного дарования, высказывание:

…Я повторяю, что новые формы создал Чехов и, отбрасывая всякую ложную скромность, утверждаю, что по технике он, Чехов, гораздо выше меня!.. Это единственный в своем роде писатель… [БОГАЕВСКАЯ].

Чехов писал М. О. Меньшикову 28 февраля 1900 г. (Ялта): я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на литературу возлагаются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шаршавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться [ЧПСП. Т. 9. С. 29–31]

В письме А. С. Суворину от 27 марта 1894 г. Антон Чехов рассказывает о длительном периоде влияния на него этических взглядов Льва Толстого:

Во мне течет мужицкая кровь, и меня не удивишь мужицкими добродетелями. Я с детства уверовал в прогресс и не мог не уверовать, так как разница между временем, когда меня драли, и временем, когда перестали драть, была страшная. Я любил умных людей, нервность, вежливость, остроумие, а к тому, что люди ковыряли мозоли и что их портянки издавали удушливый запах, я относился так же безразлично, как к тому, что барышни по утрам ходят в папильотках. Но толстовская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6–7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода [ЧПСП. Т. 5. С. 283].

Однако, стремясь по своему обыкновению защитить свою индивидуальность от постороннего влияния, Чехов быстро дистанцировался от духовной «опеки» Толстого. И хотя учение «Великого Льва» как-то влияло на него в этическом плане, в целом его мировоззрение мало изменилось. Он как был, так и до конца своих дней оставался прогресситом — в смысле веры в науку и убежденности, что настоящее, в общем и целом, «превосходит прошлое, а будущее, не случись какой-нибудь катастрофы, будет превосходить настоящее» [КОНСПОН-ФС].

Итак, как уже отмечалось, на своем профессиональном поле — в области русской литературы, ставшей к тому времени «великой», Чехов всегда выступал как «охранитель», ревностно защищая русскую идентичность от чужеродных примесей.

Его позиция в поддержку всех гражданских прав для евреев при сохранении «психологической» их сегрегации: это именно «асемитизм»[190], о котором через четверть века заговорит Жаботинский [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 97].

Для сравнения с чеховской позицией приведем «программное», стилистически вполне выдержанное в национал-социалистической тональности, высказывание нововременца Виктора Буренина о том вреде, что наносят евреи литературе и искусству:

Как только где-либо жиды втирались в литературу — они везде её портили, везде вливали в неё массу пошлых и подлых, кабачных, биржевых, ростовщических слов и выражений, не говоря уже о пошлых и подлых идеях и воззрениях на всё: на искусство, на мораль, на патриотизм, на поэзию, наконец, даже на любовь. ‹…› у нас понемножку начинается уже ‹…› развращение жидами и печати политической, и беллетристики, и поэзии. Жид, за какое бы дело он не взялся — сейчас же вносит в это дело полной бессердечие, дух шарлатанств, дух купли-продажи. В искусстве жидовская влияние всего хуже, всего тлетворнее: для жида нет искусства, для него есть только ремесло. Напрасно говорят, что в искусстве бывали гении из евреев. Это неправда: бывали только виртуозы, а отнюдь не гении [БУРЕНИН. С. 70].

В «Скрипке Ротшильда» из двух главных персонажей — еврея и русского, Ротшильд и есть «виртуоз» — по сравнению с «гением» Бронзой; обвинение его в заунывности звучит эхом буренинских обвинений еврейской поэзии в «плаксивости» [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 98].

Однако, Чехов, как всегда, весьма неопределен в расстановки акцентов, и если взглянуть с другой стороны, то становится очевидным, что в его мировидении русская муза — от Некрасова, Плещеева и Надсона, до ранних символистов — Соллогуба и Блока, исходила слезами отнюдь не от «нашествия кашерных блюд на стол русской литературы», как иронизировал Жаботинский, а по той лишь простой причине, что:

Все на этом свете пропадало и будет пропадать! ‹…› Думая о пропащей, убыточной жизни, он заиграл, сам не зная что, но вышло жалобно и трогательно, и слезы потекли у него по щекам. И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка («Скрипка Ротшильда»).

Для Чехова буренинская позиция всегда была слишком агрессивной, хотя, в охранительском смысле, в интенции, так сказать, — вполне обоснованной. «Конечно, — говорит герой чеховского рассказа „Перекати-поле“ (1887), некто Исаак, новокрещенный Александр Иванович, — без фанатизма нельзя, потому что каждый народ бережет свою народность…» Но фанатизма Чехов не переносил, как, впрочем, и любой другой формы ожесточенности людей друг против друга. Один из героев «Скрипки Ротшильда» — Яков, когда пришел его последний час вдруг задумался:

Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бранился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается, для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида? Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу.

И уже по одной только причине «громадной пользы», — а Чехов, как известно, был прагматик! — не склонен он отрицать за евреем право являть себя художественным гением на русской почве. Это явствует из чеховской позиции в полемике об Антокольском и того восхищения, что он непременно выказывал по отношению к искусству Левитана (см. ниже в Гл. VII.). Потому, наверное, конец «Скрипки Ротшильда» звучит как своего рода отповедь и бурененской злобе и своим собственным охранительским опасениям: Ротшильд играет на скрипке Якова его — русскую (sic!), мелодию, но у него выходит нечто такое унылое и скорбное, что слушатели плачут, и сам он под конец закатывает глаза и говорит: «Ваххх!..» И эта новая песня так понравилась в городе, что Ротшильда приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники и заставляют играть ее по десяти раз.

Ну а если от художественной прозы перейти к сухим фактам жизни, то нельзя не отметить, что во всей славной плеяде гениальных скрипачей, коими Россия, благодаря Леопольду Ауэру, одарила мировые концертные залы, не найдется, увы, ни одного русского имени[191].

В конце 1880-х годов, находясь на идеологической границе раздела между национал-охранительской линией «Нового времени» и национал-прогрессистской «Северного вестника», Чехов предпочитает огранивать себя некими метафизическими абстракциями типа понятия «абсолютной свободы». Он пишет, например, А. Н. Плещееву 9 апреля 1889 г. (Москва): цель моя — убить сразу двух зайцев: правдиво нарисовать жизнь и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняется от нормы. Норма мне неизвестна, как неизвестна никому из нас. Все мы знаем, что такое бесчестный поступок, но что такое честь — мы не знаем. Буду держаться той рамки, которая ближе сердцу и уже испытана людями посильнее и умнее меня. Рамка эта — абсолютная свобода человека[192], свобода от насилия, от предрассудков, невежества, чёрта, свобода от страстей и проч. [ЧПСП. Т. 3. С. 185–187].

В своих представлениях касательно евреев «вообще» Чехов не мог, естественно, не опираться на культурные стереотипы, созданные его предшественниками, например, выражение «Таял как жид перед червонцем» из письма В. В. Билибину от 4 апреля 1886 г. (Москва), явно ведет свое происхождение от гоголевского «Тараса Бульбы»:

Бульба высыпал из кожаного гамана две тысячи червонных, — а остальные — как ворочусь.

Жид тотчас схватил полотенце и накрыл им червонцы.

— Ай, славная монета! Ай, добрая монета! — говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. — Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот же час в реку, да и утонул там после таких славных червонцев [ГОГОЛЬ. Гл. Х].

Вот другой, причем явно провокативный пример использования Чеховым еврейского стереотипа:

В рассказе «На пути» (1888), герои которого находятся на жизненном распутье, в ситуации несостоявшегося выбора, Чехов ‹…› прибегает к малороссийскому материалу. В этом рассказе снова время действия — Рождество, а место действия — русско-украинское пограничье. И мальчишки на постоялом дворе исполняют самую странную и нетипичную колядку, которую Чехов мог выбрать из святочного репертуара:

Гей ты, хлопчик маненький,

Бери ножик тоненький,

Убьем, убьем жида,

Прискорбного сына…

<Поскольку> речь идет о художественном произведении, ‹…› следовательно, функции у этой колядки — художественные. ‹…› Чехов избирает именно украинскую обрядовую песню, ‹…› потому, что в русских колядках нет религиозного приурочения, <а> в украинские проникли христианские мотивы и персонажи. ‹…› Писатель изобразил человека-скитальца, вызывающего ассоциации с «вечным жидом» Агасфером. Лихарев, герой рассказа, за свою жизнь испытал обольщения и разочарования целых поколений: страсть к наукам, нигилизм, народничество, славянофильство, толстовство и т. д. ‹…›

С одной стороны, такая концентрация разнообразных и часто антагонистических идей — это отличительная черта второй половины русского XIX столетия, но с другой — напоминает о вечно живущем «прискорбном сыне» [ЛАРИОНОВА. С. 212–214],

— он же «вечный жид», чье скитание по белому свету есть результат как ошибочного «личного выбора», так и душевной черствости, неспособности к состраданию — т. е. стереотипно негативных черт обобщенного образа «еврея» в христианском фольклоре. Отметим также, что агрессивно-юдофобский текст колядки не мог не ассоциироваться у современников с погромными антиеврейскими настроениями типичными для Малороссии и юго-востока Российской империи.

Но все же, как отмечалось, Чехову в его новаторской прозе пришлось подвергнуть все привычные в русском обществе стереотипы тотальной дискредитации (осмеяние, пародирование, непонимание и т. д.) [SZUBIN. С. 149–150], в результате чего положительный персонах у него стал почти неразличим среди образов, исполненных не благородными идеями и идеалами, а всегда чем-то неопределенным и сомнительным. При этом, если среди русских образы типа «положительный герой» у него все же встречаются — доктор Дымов («Попрыгунья»), доктор Астров («Дядя Ваня»), например, то среди еврейских персонажей их нет, еврейские фигуры, изредка попадающиеся в «Степи», «Перекати-поле», «Иванове», написаны с обычным для этого художника правдивым безразличием [ЖАБОТ].

В этом собственно и состоит основной упрек Чехову со стороны современных ему еврейских литературных критиков. В последствие появились и другие критические замечания, касающиеся чеховского «видения» инородцев в окружающем его социуме.

Встреча разных культур очень волновало Чехова. Водевильные герои часто называются искаженными на русский манер французскими именами: подполковник тре Требьен, хозяйка пансиона madame Жевузем, клоун Генри Пуркуа. Каждый должен жить в собственном культурном пространстве. Коверканье французского языка в произведениях Чехова ‹…› <это> — проявление «традиционно русского высокомерия, которое всегда за границей своего мира видит, прежде всего, персонаж, а уж потом человека». Так или иначе, писатель не терпел вторжение инородца в русское культурное пространство, в том числе в форме заимствования имени, ‹…› <хотя> открыто ‹…› не высказывался против смены имен при крещении ‹…›. Но сами крещения вызывали у писателя реакцию самую непримиримую[193].

<Поэтому> не стоит удивляться ни преувеличению количество евреев, участвующих, по ‹…› мнению <Чехова>, в русском литературном процессе, ни резкой оценки их деятельности: <«Наши критики — почти все евреи, ‹…› видящие в русском человеке не более, ни менее, как скучного инородца»>.

‹…› Многообразие еврейских знакомств и встреч, роман Чехова с Е. Эфрос, не повлияли на восприятие писателем инородцами-еврея. ‹…› Ни профессиональные качества, ни конфессиональные различия не играли для писателя решающей роли. Реальные примеры самоотверженных докторов-евреев, земских врачей астровского типа, также не могли перевесить этого синдрома. С вероломным вхождением <еврея> в русский мир Чехов не мог согласиться в принципе.

‹…› Мнение Чехова ‹…› — <это> не только неспособность взглянуть на национальную ситуацию иначе, чем с позиции гегемонии русской культуры, что понятно, но ‹…›, может быть, и некоторая ментальная недостаточность, которая проступала у русского интеллигента разночинного происхождение. Непрерывная война с жизнью и собственным «рабством» не только отнимала силы, но лишала широты[194]. Еврей был не единственным, кого Чехов не согласен был принять вместе с его культурный неповторимостью. Инородец должен был соответствовать устойчивый модели, вперёд выступает эстетическая реакция: «Мне противны: игривый еврей, радикальный хохол и пьяный немец»[195]. В печати этого Чехов <однако> заявить не мог.

‹…› Чехов, тонкий барометр времени, проговаривался о главном: евреи как племя, община, нация не органичны в организме русского общества. Значит большой художник из их среды мог возникнуть только в случае отказа от национальной идентификации [PORTNOVA. С. 204–208].

Такая точка зрения, отметим, базировалась в XIX в. начале ХХ в. на отношении к литературному тексту как к чему-то сакральному, ибо и русские писатели критические реалисты, например, Иван Тургенев и шедшее им на смену «племя младое, незнакомое» — символисты, полагали, что:

язык — воплощение народного духа; вот почему падение русского языка и литературы есть в то же время падение русского духа. Это воистину самое тяжкое бедствие, какое может поразить великую страну. Я употребляю слово бедствие вовсе не для метафоры, а вполне искренне и точно. В самом деле, от первого до последнего, от малого до великого, — для всех нас падение русского сознания, русской литературы, может быть, и менее заметное, но нисколько не менее действительное и страшное бедствие, чем война, болезни и голод [МЕРЕЖ (I). С. 523–524].

Такая точка зрения превалировала не только в русском, но и в западноевропейском культурном сознании вплоть до Второй мировой войны.

В научном чеховедении существует также мнение, что:

Иностранные антропонимы у Чехова (или антропонимы, идентифицируемые нами как национальные) играют двоякую роль. Первое — они, будучи, как и все антропонимы, «элементарным сигналом жанровой обусловленности, различимой в контексте традиции», определяют национальность литературного персонажа и связанный с ней весь комплекс эстетических и этических отношений в духе традиции позднего реализма. Второе — подчиняясь игровому началу, антропонимы теряют связь с национальным элементом, и подвергаются художественной коннотации, становясь «значащими», <и, в свою очередь>, могут быть семантически мотивированными и немотивированными. В послед нем случае они представляют собой имена, выражающие «эмоциональное отношение автора к обозначаемым ими объектам».

‹…› В рассказе Поцелуй (1887) солдат-денщик, неправильно выговаривая немецкую фамилию фон Раббек, произносит Фонтрябкин, русифицируя и соответственно делая ее смешной, к тому же и понятной. ‹…› В рассказе Дама с собачкой (1898) этот прием повторен: русский швейцар (привратник) скорее всего по неграмотности превращает немецкую фамилию фон Дидериц в Дрыдыриц. Здесь актуальным становится сема дыры, которую можно реализовать во всем тексте: дыра по значению ноль, пустое место, и к нулю, то есть к полному уничтожению сводит герой Чехова своего главного антагониста — мужа Анны Сергеевны, что прекрасно совпадает с художественными задачами дискредитации мужа-«лакея».

‹…›

В мире Чехова мы сталкиваемся с тотальной дискредитацией (осмеяние, пародирование, непонимание, нулевая коммуникация и т. д.) персонажа. Положительный персонаж оттеснен на периферию художественного мира. Это связано с понятием стереотипа, которое ‹…› «в глубине признается единственной реальность». Сталкивая Польские фамилии в прозе Антона Чехова друг с другом стереотипы и обнажая стереотип в бытовом или ментальном событии, Чехов не подвергает сомнению саму идею стереотипности. Так, стереотипному, именно «обывательскому» поведению поляка Ивана Казимировича Ляшкевского (злоязычие, надменность) и немца Франца Степаныча Финкса в рассказе Обыватели (1887) противопоставлено стереотипное поведение русского (лень), которому даже лень отвечать на обидные оскорбления: «Лайдаки, пся крев! Цоб их дьябли везли!» (VI, 192). Комизм заключается в том, что, обругав русского, он затем ругает и ушедшего немца, своего «союзника», не замечая при этом, что сам живет в такой же закоснелости и ничегонеделании (не в состоянии и пружины поменять в своем диване).

В данном рассказе фамилия служит идентификации и типизации (и стереотипизации) персонажа: если герой поляк, то и фамилия должна быть польской, а польская фамилия должна содержать в себе «польский» корень. Вот и получилась фамилия типа Ляшкевский (от лях). [SZUBIN. С. 149–150].

Возвращаясь к нелицеприятным высказываниям Чехова касательно евреев, еще раз напомним об их сугубо приватном характере (sic!) и о том, что:

«Высшие» уровни мышления художника сложно соотносятся с «низшими», ежедневными реакциями российского человека, рождённого в определенное время и определенный средой [PORTNOVA. С. 202],

Другими словами, наталкиваясь на отдельные саркастические или явно не дружественные замечания писателя о евреях, надо учитывать психофизический портрет Чехова, тип его личности. Игнатий Потапенко, хорошо знавший Чехова, писал:

…я считаю нужным сказать в самом начале и думаю, что у него не было ни одного друга, — но товарищем в самом прекрасном значении этого слова. Было у нас много общей жизни, и, должно быть, в этом и ответ.

Его всегдашнее спокойствие, ровность, внешний холод какой-то, казавшейся непроницаемой, броней окружали его личность. Казалось, что этот человек тщательно бережет свою душу от постороннего глаза.

И потому я утверждаю, что у Чехова не было друзей. То обстоятельство, что после его смерти объявилось великое множество его друзей, я не склонен объяснять ни тщеславием, ни самозванством. Я уверен, что эти люди вполне искренне считали себя его друзьями и по своему настроению таковыми и были, то есть они любили его настоящей дружеской любовью и готовы были открыть перед ним всю душу. Может быть, и открывали, и наверно так, — у него было то неотразимое обаяние, которое каждую душу заставляло отдаваться ему, — потому-то он и знал так хорошо тончайшие извилины человеческой души. Но он-то свою не раскрывал ни перед кем.

У Чехова же была такая душа. Все было в ней — и достоинства, и слабости. Если бы ей были свойственны только одни положительные качества, она была бы так же одностороння, как душа, состоящая из одних только пороков.

В действительности же в ней наряду с великодушием и скромностью жили и гордость, и тщеславие, рядом с справедливостью — пристрастие. Но он умел, как истинный мудрец, управлять своими слабостями, и оттого они у него приобретали характер достоинств.

Удивительная сдержанность, строгое отношение к высказываемым им мнениям, взвешивание каждого слова придавали какой-то особенный вес его словам, благодаря чему они приобретали характер приговора [ПОТАПЕНКО].

К этому можно добавить любопытное наблюдение современного литератора, размышляющего на тему «А. П. Чехов и „еврейский вопрос“»:

Некоторыми своими чертами автор «Иванова» весьма похож на тех, кого он именует «жидами» и «шмулями». Да и как иначе-то! Хотя бы по известному силлогизму: всякий еврей — человек, Чехов тоже, следственно Чехов — еврей (да и все мы с вами отчасти). И замашки у него вполне таковские, особенно в смысле денег. Вот, например, бросаются в глаза благие пожелания в конце его многих писем. Обыкновенно мы желаем близким и симпатичным нам людям того, что и сами не прочь иметь: здоровья, счастья на Новый год, успехов… А еще? Верно угадали: побольше денег. Несколько примеров из писем разных лет:

От души желаю им всего хорошего, и вместе с тем, кроме хорошего, желаю иметь им немаловажную кучу денег (М. М. Чехову, 9.6.1877); Имею счастье поздравить тебя с днем ангела и пожелаю тебе всего того, что может быть лучшего на земле; желаю тебе, во-первых, здоровья, во-вторых, кучу денег (М. М. Чехову, 4.11.1877); Будьте здоровы; желаю Вам хорошего аппетита, хорошего сна и побольше денег (А. Н. Плещееву, 6.3.1888); а пока позвольте пожелать Вам побольше денег (Я. Н. Полонскому, 25.3.1888); Желаю, чтобы проснувшись в одно прекрасное утро и заглянув к себе под подушку, Вы нашли там бумажник с 200 000 руб. (А. Н. Плещееву, 30.12.1888); Желаю Вам здоровья, покоя и 6 миллионов рублей (А. С. Суворину, 5.1.1891); Ну желаю Вам выиграть сто тысяч. Будьте здоровы (И. Л. Леоньтьеву-Щеглову, 15.12.1891); Желаю Вам всяких благ небесных и земных, паче же всего — денег и денег (К. А. Каратыгиной, 6.2.1894).

‹…› Чехов просил, чтоб и ему пожелали того же. Так в январе 1897-го суворинский сотрудник К. С. Тычинкин писал ему: «еще раз поздравляю Вас с наступлением Нового года и горячо, сердечно желаю Вам самого полного благополучия. Вы пишете — „пожелайте мне побольше денег!“ Хорошо, желаю и этого» [БАРЗАС].

Чехов, как человек внутренне очень ранимый и к тому же больной, был подвержен влиянию настроения, которое у него очень часто менялось, вызывая вспышки раздражения по самым разным поводам. Но, умея владеть собой, — на людях он всегда был в высшей степени корректен и доброжелателен, Чехов «выпускал пар» на письме, особенно в личной переписке, и здесь — на «низших уровнях», эмоциональные выплески порой вербализировались в форме пренебрежительного подшучивания, оскорбительных определений или прямого высмеивания даже весьма близких ему людей. Вот например, выдержки из писем, где в разное время упоминается близкий друг — Игнатий Потапенко[196]:

Что поделывает Потапенко? Где он? Поклон ему нижайший. — М. П. Чеховой, 29 сентября /11 октября 1894 г. (Милан); Я часто думаю: не собраться ли нам большой компанией и не поехать ли за границу? Это было бы и дешево, и весело. Я, Потапенко, Маша, Вы и т. д., и т. д. Как Вы думаете? — Н. М. Линтваревой, 1 (13) октября 1894 г. (Генуя); Потапенко жид и свинья. — 2 (14) октября 1894 г. (Ницца).

В том же духе поминает Чехов одного из досаждавших его евреев:

На такой же точно жёлтой бумаге, как у Вас, пишет ко мне один очень надоедливый шмуль[197], и его письма я читаю не тотчас же по получении, а погодя денька три; и ваше письмо я отложил в сторону, подумав, что это от шмуля. Такова одна из причин, почему я так долго медлил с ответом… — Е. М. Шавровой-Юст, 27 декабря 1899 г. (Ялта).

«Курьер» недавно подложил мне большую свинью. Он напечатал письмо шарлатана Мишеля Делиня, подлое письмо, в котором Делин старается доказать, какой негодяй и мерзавец Суворин, и в доказательство приводит моё мнение. Нужно знать Делина: что это за надутое ничтожество!

Это еврей Ашкинази, пишущий под псевдонимом — Michel Deline. <Он посещал> меня в Ницце. — М. П. Чеховой, 2 марта 1899 г. (Ялта).

В письме к сестре Чехов имеет в виду следующий прецедент. В петербургской газете «Курьер» 26 февраля было опубликовано открытое письмо издателю «Нового времени» А. С. Суворину сотрудника парижской газеты «Temps» Мишеля Делиня (Ашкинази). Отвечая на тенденциозное освещение процесса на Дрейфусом «Нового времени», Делинь писал: «Не мое отношение к делу Дрейфуса позорно, а Ваше. Сошлюсь на человека, которого Вы любите и уважаете, если Вы только можете кого любить и уважать. Сошлюсь на чуткого художника А. П. Чехова. Он был во Франции во время процесса Зола. Спросите его, что он думает о виновности Дрейфуса и о гнусных проделках защитников Эстергази. Спросите его, что он думает о Вашем отношении к этому делу и к еврейскому вопросу вообще. Не поздоровится ни Вам, ни „Новому времени“ от его мнения» [ЧПСП. Т. 8. С. 109].

Судя по всему, такого рода «публичность» была Чехову крайне неприятна.

Впрочем, юдофобские саркастические коннотации — как лексическая норма, отражение русской кондовой психологии, присутствуют в семейной переписке всех Чеховых. Вот, например, письмо брата Александра по поводу оказания ему протекции в журнале «Курьер», соиздателем которого был приятель и адвокат Антона Чехова Е. З. Коновицер:

Окажи, о академик без жалованья, братскую услугу. Отверзи ми двери сотрудничества в московском «Курьере». Перешли к Коновицерам, буде это удобно твоему дундучеству, прилагаемый рассказ. Я послал бы и сам, но они мине, как Седого, ни жнають и могуть пожнакомить моево рукопись з/подстольнаго корзина. А ежели Вы пошлете и шкажете, кто такова — Седой[198], тогда я въеду в «Курьер» ни через кухню, а чирез параднава дверь, как будто из банкирского контора.

Письмом от 18 февраля 1900 г. (Ялта) Антон Чехов переслал просьбу брата сестре Маше, сделав нижеследующую приписку:

Пожалуйста, возьми его рассказ и передай Фейгину или Коновицеру. Скажи им, что Александр за беллетристику получает 10–15 к. за строчку.

Будь здорова. У нас всё благополучно. Мать кланяется.

Твой Antoine [ЧПСП. Т. 9. С. 57].

При сопоставлении публичной и сугубо частной информации о личности Антона Павловича Чехова возникают два совершенно разных его образа: репрезентативный и интимный. В первом случае это компанейский, красивый, обходительный, даже, более того, притягательный к своей особе человек, умница и выдающийся писатель — см. его традиционные литературные портреты и [ЧВС]; во втором — желчный острослов, не брезгующий матерщиной и скабрезностями, расчетливый литературный зубр, циничный сексист и, к концу жизни, болезненный ипохондрик — см. [ЧПСП].

Добавим к вышесказанному, ибо это прочитывается из всего корпуса чеховской переписки, что евреи были постоянно имплицированны[199] в подсознании писателя — и как народ, и как отдельные его представители. Так, например, в письме из Ялты от 14 февраля 1900 г. он шутил поводу присланных Ольгой Книппер личных фотографий:

Другая тоже удачна, но тут Вы немножко похожи на евреечку, очень музыкальную особу, которая ходит в консерваторию и в то же время изучает на всякий случай тайно зубоврачебное искусство и имеет жениха в Могилёве [ЧПСП. Т. 9. С. 51].

Своих такс Чехов назвал Бром Исаевич («Бром») и Хина Марковна («Хина»). Или сокращённо: Исаич и Марковна. Он писал 16 (28) апреля 1898 г. сестре из Парижа:

Милая Маша, передай Хине Марковне, что я сегодня завтракал у Марка Матвеевича Антокольского [ЧПСП. Т. 7. С. 202].

Из воспоминаний Ивана Бунина о Чехове:

По берегам Черного моря работало много турок, кавказцев. Зная то недоброжелательство, смешанное с презрением, какое есть у нас к инородцам, он не упускал случая с восхищением сказать, какой это трудолюбивый, честный народ [БУНИН. С. 197].

«Недоброжелательство, смешанное с презрением», о котором, имея в виду «нас», т. е. русских, говорит Бунин, относятся к тому, что сегодня принято называть национальной ментальностью, т. е. выражают не столько индивидуальные установки личности, сколько внеличную сторону общественного сознания, будучи имплицированы в языке, ‹…› обычаях, традициях и верованиях [ГУРЕВИЧ А.Я.].

Добавим к этому, что татары, тем более крымские, в ту эпоху участия в каких-либо культурных и интеллектуальных сферах российской общественной жизни не принимали. Отсюда, скорее всего, и проистекает чеховское умиление на их счет: люди простые, бесхитростные, работящие. А вот славящиеся не только своим трудолюбием, но и интеллектом, немцы — народ, внесший огромный вклад в развитие русской науки, культуры и самой российской державности и, конечно же, во всем успешно конкурирующий с русскими, у Чехова, как видно из его письма А. С. Суворину от 24 или 25 ноября 1888 г. (Москва), вызывают неприязнь:

Напишите, чтобы деньги, затрачиваемые на колбасный Дерптский университет, где учатся бесполезные <разрядка моя — М. У.>немцы, министерство отдало бы на школы татарам, которые полезны для России. Я бы сам об этом написал, да не умею.

Тон «пренебрежительного подшучивания или даже прямого высмеивания», «недоброжелательство, смешанное с презрением» — все это, как правило, на уровне отдельных реплик, можно найти в переписке Чехова в отношении «инородных» разного происхождения (немчура, чухна, армяшки, хохлы), но евреи, как «раздражитель», здесь явно превалируют.

Бог создал меня из теплой крови и нервов, да-с! А органическая ткань, если она жизнеспособна, должна реагировать на всякое раздражение. И я реагирую! На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость — негодованием, на мерзость — отвращением. По-моему, это, собственно, и называется жизнью (А. П. Чехов «Палата № 6» [ЧПССиП. Т. 8. С. 96]).

Раздражение и сарказм, выказываемые Чеховом по адресу евреев в его личной переписке, — это все эмоции, рудименты, так сказать, национальной ментальности, но никак не антисемитские убеждения. Куда чаще — в том же эпистолярии, встречаем мы замечания Чехова, свидетельствующие о неприятии им антисемитизма, см., например, цитируемое ниже письмо А. А. Суворина-младшего («дофина») от 6 сентября 1888 г. в котором озвучено мнение Чехова, что к еврею «нужно относиться так же, как к любому русскому гражданину» [ЧПСП. Т. 1. С. 293].

Напомним также немаловажный исторический факт: еврейская общественность Российской империи всегда видела в «чутком художнике А. П. Чехове» своего союзника. Об этом в частности свидетельствует выдержка из письма М. Делиня (Ашкинази), приведенная выше в комментарии к его публикации в газете «Курьер» [ЧПСП. Т. 8. С. 109]. Да и сам либерально-демократический «Курьер», издававшийся двумя евреями, один из которых — Ефим Коновицер (см. ниже), дружил с Чеховым и видел в нем отнюдь не «нововременца», а вполне «своего» по духу человека. И хотя Чехов был возмущен беспардонностью журналиста Делиня: «Это уж чёрт знает что, бестактность небывалая», сделавшего циркулярным его сочувственное высказывание о Дрейфусе, не рассчитанное на огласку, оно все же принадлежало ему.

Примечательно, что когда дело касалось еврейских литературных проектов, не имеющих общественно-политического резонанса, как упомянутый выше, в Гл. IV сборник «Hilf», Чехов и в этих случаях также не уклонялся от сотрудничества с их зачинателями. Из письма переводчика А. В. Гурвича (Вильно, 1900), например, видно, что Чехов с большим сочувствием отнесся к предполагавшемуся изданию сборника в память еврейского поэта Михаила (Михеля) Гордона и обещал свое участие в нем [ЧПСП. Т. 1. С. 294].

Перейдем теперь к конкретным примерам, иллюстрирующим общение Антона Чехова с его еврейским окружением и его поведенческие реакции по отношению ко всему, что касалось резонансных событий, связанных с «еврейским вопросом».

Приспосабливаясь к «бытию-в-не себя», Чехов проявлял, по деликатному замечанию Алексея Плещеева[200], «душевную независимость», выражавшуюся в «доходящей до мелочности боязни», чтобы его не заподозрили в консерватизме или, не дай Бог, «не сочли за либерала». Поэтому он маневрировал, выбирая тональность, и акценты для своих высказываний с учетом мировоззренческих установок его адресатов. В этом отношении очень характерными являются чеховские письма весны 1990 года, касающиеся тогдашних студенческих беспорядков в Москве.

Письмо к Суворину от 9 марта 1890 г. (Москва), начинается с обоснования Чеховым своего решения о поездке на Сахалин, от которого, судя по всему, Суворин его отговаривал. За этим следует похвальное слово русским исследователям острова, завершающееся пафосным обвинением в адрес Российского государства и общества:

Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и всё это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно. Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив таким образом самую главную заповедь христианской цивилизации.

Затем Чехов переходит к политической повестке дня: рассказывает о студенческих волнениям в Москве. Здесь тон письма разительно меняется — с обличительного на саркастический:

У нас грандиозные студенческие беспорядки. Началось с Петровской академии, где начальство запретило водить на казенные квартиры девиц, подозревая в сих последних не одну только проституцию, но и политику. Из Академии перешло в университет, где теперь студиозы, окруженные тяжеловооруженными Гекторами и Ахиллами на конях и с пиками, требуют следующее:

1) Полная автономия университетов. 2) Полная свобода преподавания. 3) Свободный доступ в университеты без различия вероисповедания, национальности, пола и общ<ественного> положения. 4) Прием евреев в универс<итеты> без всяких ограничений и уравнение их в правах с прочими студентами. 5) Свобода сходок и признание студ<енческих> корпораций. 6) Учреждение универс<итетского> и студ<енческого> суда. 7) Уничтожение полицейской функции инспекции. 8) Понижение платы за учение.

Это скопировано мною с прокламации с кое-какими сокращениями. Думаю, что сыр-бор сильнее всего горит в толпе еврейчиков и того пола, который жаждет попасть в университет, будучи подготовлен к нему в 5 раз хуже, чем мужчина, а мужчина подготовлен скверно и учится в университете, за редкими исключениями, гнусно [ЧПСП. Т. 4. С. 31–34].

Как явствует из текста письма, Чехов жестко, без обиняков, высказывает презрительное неодобрение и в отношении студентов-протестантов, и молодых людей, чей доступ к высшему образованию был законодательно ограничен — еврейчиков и женщин, т. е. являет себя в глазах консерватора-охранителя Суворина как юдофоб и сексист.

Однако в письме от 17 марта 1890 г. (Москва) поэту-«шестидесятнику» А. М. Плещееву, Чехов рассуждает об этих событиях уже в добродушно-ироническом тоне, и с явно либеральных позиций. Тем не менее, и здесь «жидков» и «акушерок» он походя задевает:

Беспорядки у нас были грандиозные; я читал прокламации: в них ничего нет возмутительного, но редактированы они скверно и тем особенно плохи, что в них чувствуется не студент, а жидки и… акушерки. Должно быть, не студенты сочиняли. Начальство университетское вывешивает на стены и дает для подписи студентам бумаги, редактированные еще хуже. Так и шибает в нос департаментским сторожем Михеичем! Если и мой домохозяин будет сочинять такие же бумаги, то я начну искать для себя другую квартиру [ЧПСП. Т. 4. С. 40–41].

За глаза, в личной переписке, отпуская «шпильки» в адрес евреев, Чехов в повседневной жизни от них отнюдь не дистанцировался. Его еврейское окружение, судя по Адресной книжке (1893–1904) [ЧПССиП. Т. 17], было не очень большое, но отношения со многими входившими в него людьми он поддерживал весьма близкие. Здесь в первую очередь следует отметить трех сестер — Анну, Анастасию и Наталью Гольден, с которыми Александр, Николай и Антон сошлись в студенческие годы, и которые оставили в их жизни глубокий след.

<В начале 1880-х гг.> благодаря литературе чеховский круг общения стал намного шире. Его пригласили сотрудничать с журналом «Зритель», выходившим в Москве иногда раз в неделю, а иногда и чаще. Этот печатный орган на Страстном бульваре обеспечил работой ‹…› братьев Чеховых и стал для них своеобразным клубом: Александр служил здесь секретарем редакции, Коля подрабатывал иллюстратором, Антон регулярно поставлял юмористические рассказы ‹…›.

Лучшие свои работы Коля создал, будучи в «Зрителе», где его любили не только коллеги, но и секретарша Анна Ипатьева-Гольден, прожившая с ним семь лет в гражданском браке. ‹…› Анастасия Путята-Гольден, как и ее сестра Анна, работала в редакции секретаршей и сожительствовала с ‹…› редактором журналов «Свет и тени» и «Мирской толк». Только младшая из сестер, Наталья, была не замужем. Встретив Антона, она полюбила его на всю жизнь, в то время как его ответных чувств хватило лишь на два года. Анна и Анастасия были статными блондинками, которых недоброжелатели окрестили кличками «кувалда номер один» и «кувалда номер два». Наталья Гольден на них не походила — это была хрупкая девушка еврейской наружности с вьющимися темными волосами и носом с горбинкой. О происхождении сестер Гольден известно лишь то, что они были из семьи евреев-выкрестов. В начале восьмидесятых годов эти женщины с несколько скандальной репутацией накрепко привязали к себе и Антона, и Колю. Незамужняя Наталья Гольден возражений у <Павла Егоровича Чехова> не вызывала, равно как и то, что Антон иногда ночевал у нее дома. ‹…› Вскоре Антон и Наталья стали называть друг друга «Наташеву» и «Антошеву» [РЕЙФ. С. 124–125].

Уезжая из Москвы в Петербург Наталья Александровна, ставшая в последствие женой (с ноября 1888 г.) старшего брата Чехова — Александра Павловича, послала Антону игривое прощальное письмо, к коему приложила почтовые марки, явно, надеясь, на ответную переписку. Послание Натальи Гольден ярко высвечивает глубоко интимный характер ее отношений с адресатом:

Подлюга Антошеву,

насилу-то я дождалась давно желанного письма. Чувствую, что живется Вам весело-вольготно на Москве, и рада, и завидно. Слышала я, что Вы имели намерение побывать в Питере. Но! Но! сознайся. Вас удержала м-м Голубь? Эта лошадино-образная дама? ‹…› Замуж я еще не вышла, но, вероятно, скоро выйду и прошу Вас к себе на свадьбу. Если желаете, то можете взять с собой свою графиню Шеппинг, только Вам придется захватить свой матрац на пружинах, ибо здесь нет таких ужасных размеров женщин, а потому Вам с ней не на чем будет заниматься. Так как Вы уже превратились совершенно в беспутного человека (с моим отъездом), то едва ли Вы обойдетесь без. Я же не могу больше принадлежать Вам, так как нашла себе подходящего тигрика. Сегодня у вас бал, воображаю, как Вы отчаянно кокетничаете с Эфрос и Юношевой. Чья возьмет, это интересно! Правда ли, что у Эфрос нос увеличился на 2 дюйма, это ужасно жаль, она будет целовать Вас и какие у Вас будут дети, все это меня ужасно беспокоит. Слышала также, что Юношева пополнела в грудях, опять неприятность! Как она будет носиться в очаровательном вальсе особенно с таким страстным южанином, как Дмитрий Михайлович (sic!) Савельев, я боюсь за него. Судя по его письму, с ним творится что-то недоброе. Антошеву, если сами Вы окончательно погибли в нравственном отношении, то не губите Ваших товарищей, да еще женатых. Негодяй!

Не советую Вам жениться, Вы еще очень молоды, Вы, так сказать, дитя, да и невесты нет подходящей ‹…› Я рада, что Вы иногда вспоминаете мою особу, хотя и не думаю, чтобы это случалось с Вами часто. Вы пишете мне ерунду, а главное, что меня интересует (больше всего), Ваше здоровье, об этом ни слова. У Вас две болезни, влюбчивость и кровохарканье, первая не опасна, о второй прошу сообщать самым подробным образом, иначе я не буду вести с Вами переписку. Надеюсь, что это возможно. Итак, Антошеву, хотя Вы не забыли скелетика, но я верю, если приедете в Питер, то не забыл, если нет, то забыл. ‹…› Жду от Вас письма по возможности скоро. Пишите по магазинному адресу и заказным, я буду присылать марки, а то боюсь, что пропадать будут. Прощайте, Антошеву.

Ваша Наташа. Рада, что медицина улыбается, авось меньше будете писать и будете здоровее[201] [РЕЙФ. С. 172–173].

Все, кто обращается к теме «Чехов и евреи», в своих писаниях делают акцент на истории его несостоявшейся женитьбы на образованной еврейской девушке Дуне (Евдокии или Реве-Хаве, как ее величал Чехов) Эфрос, дочерью богатого и влиятельного московского адвоката Исаака Моисеевича Эфроса, потомственного почетного гражданина города Москвы. Дуня Эфрос была соученицей Маши Чеховой по Московским высшим женским курсам В. И. Герье и через нее познакомилась с Антоном Чеховым, в то время уже дипломированным лекарем и известным писателем. Стрела Амура попала, видимо, в сердце Дуни, в то время как сам Антон, судя по его письмам, если и собирался жениться, то явно не из-за пылкой любви — такого рода чувств он ни к кому в своей жизни не проявлял, а по расчету. О Евдокии Исааковне Эфрос (1861–1963):

Мало что известно, даже портрет в печати никогда не появлялся[202]. Более того, когда речь заходит об этой истории, то возникают провалы в переписке и непоправимо испорченные письма[203] — при том, что более поздняя чеховская переписка будет сохраняться очень бережно.

Как можно интерпретировать отношения между Чеховым и Эфрос? Явно она была очень привлекательна и несомненно бурно темпераментна, своевольна и независима — судя по поведению ее в приступе досады, описанном Чеховым, по частым ссорам и потому что она разошлась с Чеховым, то есть поступила так, как он не прочь был в последствии сам с ней поступить. ‹…› мы так и не знаем, было ли требование Чехова креститься[204] основной причиной разрыва или имелись и другие Ясно одно: она была неудобная невеста, отсюда и неполная готовность и неполная любовь.

‹…›

В тогдашних письмах Чехова на еще один потенциальный источник конфликта указывает сама двусмысленность чеховского тона: с одной стороны — как бы любование Дуниными экзотическими бурными выходками, с другой — агрессивные интонации. Сама его угроза развестись через год звучит не только как естественная кара за строптивость, но и одновременно как месть за еврейскую заносчивость; антисемитские словечки сопровождаются взрывами классового чувства: «богатая жидовочка». С самого начала налицо конфликт двух воль, сопровождаемый с его стороны классово-национальной недоброжелательностью; но все это на фоне сильнейшего притяжения, как в том письме, что кончается словом «fnis» [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 21–22].

Вот несколько фрагментов из писем Чехова на эту тему к его тогдашнему приятелю литератору, работнику редакции петербургского журнала «Осколки» Виктору Билибину, где освещается эта тема:

Вчера, провожая домой одну барышню, сделал ей предложение… Хочу из огня да в полымя. Благословите жениться. (18 января 1886 г., Москва).

Теперь о невесте и Гименее… Боюсь сказать лишнее, т. е. чепуху. Когда я говорю о женщинах, которые мне нравятся, то обыкновенно затягиваю беседу nec plus ultra[205], до геркулесовых столбов — черта, оставшаяся у меня еще со времен гимназии. Невесту Вашу поблагодарите за память и внимание и скажите ей, что женитьба моя, вероятно, — увы и ах! Цензура не пропускает… Моя она — еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие с его последствиями — ладно, не хватит — и не нужно… И к тому же мы уже поссорились… Завтра помиримся. но через неделю опять поссоримся. С досады, что ей мешает религия, она ломает у меня на столе карандаши и фотографии — это характерно… Злючка страшная… Что я с ней разведусь через один-два года после свадьбы — это несомненно… но… fnis[206] (1 февраля 1886 г., Москва).

Надо мной сейчас играет свадебная музыка… Какие-то ослы женятся и стучат ногами, как лошади… Не дадут мне спать…

О моей женитьбе пока еще ничего неизвестно… (14 февраля 1886 г., Москва).

Я еще не женат. С невестой разошелся окончательно. То есть она со мной разошлась. Но я револьвера еще не купил и дневника не пишу. Всё на свете превратно, коловратно, приблизительно и относительно (28 февраля 1886 г., Москва).

В марте 1887 года матримониальные отношения между Чеховым и Дуней Эфрос были окончательно порваны:

С невестой разошелся до nec plus ultra. Вчера виделся с ней ‹…› пожаловался ей на безденежье, а она рассказала, что ее брат-жидок нарисовал трехрублевку так идеально, что иллюзия получилась полная: горничная подняла и положила в карман. Вот и все. Больше я Вам не буду о ней писать (11 марта 1886, Москва) [ЧПСП. Т.1. С. 182–185, 189–191, 195–197, 203–206, 212–214].

В апреле 1886 г. Чехов едет в Петербург, где лично знакомится с «хорошим, честным человеком» — А. Сувориным и с редакцией «Нового времени». Но и в своих восторженных письмах из Петербурга он не забывает о Дуне:

«Будет еще письмо Дунечке, Сирусичке и прочим моим слабительным слабостям» (М. Чеховой, 25 апреля 1886 г.);

«Хотя у Эфрос и длинный нос, тем не менее остаюсь с почтением… Я купил Эфрос шоколаду» (М. Чеховой, 6 мая 1886 г.).

Вскоре после возвращения Чехова в Москву Дуня Эфрос уехала «на воды» — в Ессентуки и в Железноводск, после чего следует ее обмен письмами с Чеховым. Первой написала она:

«Многоуважаемый Антон Павлович. Вас, может быть, удивит мое письмо, но я не могу найти другого способа узнать о вас всех, что делается у вас, как живете. Три письма я отправила Вашей сестре и ни одного ответа. Чему это приписать, решительно не знаю. Не заставите ли Вы ее написать мне, или, может быть, сами не поленитесь написать мне…» (Е. Эфрос — Чехову, 15 июня 1886 г.).

Чехов «не поленился», но его письмо не сохранилось, однако из ответа Дуни можно представить, о чем в нем шла речь:

«Приношу Вам, Антон Павлович, искреннейшую благодарность за Ваше письмо и за то, что Вы так скоро написали мне… Я с Вами совершенно согласна, что у Вас веселее, чем здесь. У Вас есть Машенька или Яденька[207], над которой проделываются разные опыты и глупость которой заставляет всех смеяться над нею. Вы ставите различные феерии для потехи, здесь ничего подобного нет… О богатой невесте для Вас, Антон Павлович, я думала еще до получения Вашего письма. Есть здесь одна московская купеческая дочка, недурненькая, довольно полненькая (Ваш вкус) и довольно глупенькая (тоже достоинство). Жаждет вырваться из-под опеки маменьки, которая ее страшно стесняет. Она даже одно время выпила 1,5 ведра уксусу, чтобы быть бледной и испугать свою маменьку. Это она нам сама рассказала. Мне кажется, Вам понравится, денег очень много» (Е. Эфрос — Чехову, 27 июня 1886 г.).

В этом же письме Дуня сообщает Чехову о том, что она приедет в Бабкино 15 августа, а пока хотела бы продолжить переписку: «Я надеюсь, Антон Павлович, что Вы не будете жестоки и не захотите меня лишить удовольствия получать Ваши письма».

Ответ Чехова на эту просьбу неизвестен. ‹…› Известно лишь то, что примерно в это время он начал писать «Тину».

‹…›

Нравилась ли ему Дуня? Безусловно. При своем «длинном носе» она была красива нездешней красотой (говорю со слов Марии Павловны <Чеховой>, сказанных ею моей родственнице), очаровавшей его еще в таганрогской юности. И вообще, красота евреек была тогда в России притчей во языцех. ‹…› Не устоял и Чехов. Но в лице Дуни Эфрос он встретил женщину, неподвластную его собственным чарам, и особенно его убедило в этом ее последнее письмо, где она, вполне разобравшись, что ему нужно (главное — что, а не кто), спокойно (и вполне серьезно!) занялась подбором подходящих ему богатых невест, хотя всего лишь за полгода до этого сама ходила в его невестах. Прочитав это сильное и независимое письмо, Чехов посчитал себя полностью свободным от жалости к своей «слабительной слабости», поскольку эта слабость оказалась столь же сильной, как и он сам. Не исключено, что ему захотелось хоть чем-нибудь вывести ее из себя [ЯКОВЛЕВ Л. Гл. 2. С. 24–26].

Осенью того же года Дуня вышла замуж за адвоката Ефима Зиновьевича Коновицера, приятеля Чехова по Таганрогской гимназии.

Коновицеры были соседями Чехова по Мелихову; Е. Г. Коновицер, взяв в свои руки литературный отдел либерального «Курьера», в котором он был пайщиком, поднял его, печатал Фофанова, Горького, Андреева, привлек знаньевцев. Дуня стала переводчицей. Где-то с середины девяностых годов между семьями установились приятельские отношения[208] ‹…› [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 53].

В литературоведении существует устойчивое мнение, что Дуня Эфрос послужила прототипом Сусанны Моисеевны в чеховской повести «Тина». Эту концепцию подробно развивает Елена Толстая:

Именно в те мрачные дни Чехов работал над самой типично нововременской и всех своих вещей — ровно через месяц в «Новом времени» появляется рассказ «Тина». Во многих смыслах — это квинтэссенция нововременского духа, и несомненно его вина — перед Дуней Эфрос. 29 октября ‹…› Чехов написал Киселёвой: «Была сейчас Эфрос. Я озлил её, сказав, что еврейская молодежь гроша не стоит; обиделась и ушла». Чехов не искреннен: утром 29 октября Дуня Эфрос могла раскрыть свежий номер «Нового времени» и увидеть в нём антисемитский рассказ Чехова, в центре которого — молодая буржуазная, эмансипированная, распутная еврейка, описанная с холодной ненавистью, в портрет которой автор включил его черты.

Скорее всего, Эфрос примчалась в Чехову, в гневе потрясая газетой, чтобы выразить свой протест: из чеховского описания этой беседы ясно, что в ответ на упреки Эфрос в антисемитизме он заявил, что написал чистую правду, что еврейская молодежь действительно разлагается и т. п., в результате чего последовало ссора. ‹…›

Рассказ «Тина» произвел публичную сенсацию и был воспринят всеми и как антисемитский, и, вдобавок, как омерзительно грязный. ‹…› Киселёвой Чехов посылает «Тину», сопровождая её словами: «Беру на себя смелость поднести Вам печатную повесть о том, как известные литераторы умеют утилизовать знакомство с чесноком. <Посылаемый фельетон дал мне 115 рублей. Ну как после этого не тяготеть к еврейскому племени?>»[209].

‹…› Физические и психологические Сусанна несомненно представляет собой точный, натуралистический портрет — Чехов сам написал об этом: он подарил «Тину» актрисе Каратыгиной с пропиской: «С живой списано». ‹…› Но социальная дистанция между столичной курсисткой, дочерью респектабельного московского адвоката и провинциальный гетерой огромна и в описании провинции угадывается таганрогский колорит, как бы относящий эпизод к прошлому опыту Чехова. Получается, что Эфрос при всей вызывающей и оскорбительной похожести героини на неё самое, не могла ни принять рассказ на свой счёт, ни даже на него обидеться — это означало бы скомпрометировать себя. Ей оставалось лишь упрекать Чехова в антисемитизме обижаться на те уровни рассказа, которые были рассчитаны на широкого читателя [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 27–28].

Говоря про «знакомство с чесноком»[210], Чехов имеет в виду еврейство «вообще» и своих еврейских знакомых в частности, «Здешние барыни говорят, что у меня пахнет чесноком. Этой кухонной остротой исчерпывается все их остроумие», — замечает героиня <«Тины»>. Однако особый аромат — «густой до отвращения запах жасмина» — все равно оказывается одним из лейтмотивов образа Сусанны, сопровождая ее на всем пространстве рассказа. Собственно, можно заключить, что подобный отказ от стереотипов, оборачивающийся на деле их остранением и повторением на новом витке, составляет самую сущность метода работы Чехова с еврейской темой [ЭДЕЛЬШТЕЙН].

В научном чеховедении существует особый опыт чтения «Тины» — «вглубь». С такого рода прочтением рассказа читатель может познакомиться в Гл. VIII. на примерах интерпретационно-текстологических работ известных ученых-филологов — Е. Толстой и С. Сендеровича.

Дональд Рейфильд в «Жизни Чехова» весьма оригинальным образом комментирует историю несостоявшейся женитьбы Антона Чехова на Дуне Эфрос:

Мысли о женитьбе посещали Чехова довольно часто, однако, прежде чем он решится на этот шаг, пройдут долгие пятнадцать лет. Своим поведением он напоминает гоголевского Подколесина, который, увидев наконец долгожданную невесту, сбегает от нее, выпрыгнув в окно.

‹…›

Помолвка Чехова и Дуни Эфрос была тайной и краткой ‹…›. Дуня Эфрос продолжала оставаться другом семьи, хотя спустя два года поссорилась и с Машей.

‹…›

Национальность Дуни, несомненно, сыграла свою роль в сближении с ней Чехова, а потом и в разрыве. Как и многие уроженцы юга России, Антон восхищался евреями и испытывал к ним симпатию. Всегда принимая их сторону, он даже Билибина упрекал, что тот трижды употребил в письме слово «жид». Хотя сам нередко использовал это слово не только в нейтральном, но и в уничижительном смысле и считал евреев какой-то другой расой с совершенно неприемлемыми обычаями. Своих новых знакомых он делил на «евреев» и «неевреев», однако, судя по высказываниям и поведению, он скорее принадлежал к юдофилам[РЕЙФ. С. 180, 181, 183].

Приписываемые Рейфилдом Чехову чувства «восхищения» и «симпатии» к евреям вообще, как и характеристика «юдофил», не только являются плодами фантазии этого историка литературы, но и вступают в противоречие с его же собственным, корректным с точки зрения фактографии, утверждением, что писатель «считал евреев какой-то другой расой с совершенно неприемлемыми обычаями» (sic!).

Однако несомненным фактом является, что с теми из евреев, кто ему был симпатичен, Чехов поддерживал близкие дружеские отношения. Это относится и к супругам Коновицер. Бывшая невеста посещала Антона Павловича в Москве, Бабкино и Ялте. В Мелихово она с Марьеей Павловной строила сельскую школу, занималась благотворительностью.

Земляк Чехова Ефим Зиновьевич Коновицер был с ним более чем на дружеской ноге. К сожалению, в научном чеховедении тема их многолетних взаимоотношений в должной степени не раскрыта. Сохранилось 19-ть чеховских писем к «милому Ефиму Зиновьевичу», полных уважения, тепла и дружеского участия. Из них можно сделать заключение, что Коновицер оказывал множество личных услуг Чехову — и как издатель, и как адвокат. Со своей стороны, Чехов в трудную минуту тоже, как мог, старался помочь старому товарищу.

10 или 11 августа 1896 г. (Мелихово).

Многоуважаемый Ефим Зиновьевич, позвольте дать Вам поручение. Если Вы в самом деле приедете к нам во вторник, то не найдете ли Вы возможным привезти от Андреева 12 бутылок вина. Нам нужно: 8 (восемь) бутылок красного вина Деп<ре> уд<ельного> № 24, 1 бут<ылку> красного Токм<акова> и Молотк<ова> № 10, 2 бут<ылки> белого Деп<ре> удел<ьного> № 26 и, наконец, 1 бут<ылку> белого Токм<акова> и Мол<откова> № 1.

Если же раздумаете приехать во вторник, то завтра же велите Андрееву прислать нам оные вина багажом. Приказание это можете передать ему в телефон.

Как делишки? Нет ли чего-нибудь новенького по части красивых женщин? У нас в Мелихове чудесная погода, луна будет улыбаться весь вечер, и если бы Вы приехали, то было бы весьма мило с Вашей стороны. Кстати захватили бы бутылочку вина, сказав жене, что Вы берете это для роженицы.

Деньги на вино при сем прилагаю.

Ваш А. Чехов.

Вино стоит 7 р. 20 к., а на остальные 1 фу<нт> сыру швейца<рского>.

24 марта 1897 г. (Москва).

Милый Ефим Зиновьевич, мне хочется повидать Вас, но я нездоров; сижу дома безвыходно и плюю в рукомойник кровью.

Кстати есть дело.

Поклон Евдокии Исааковне и детям.

Ваш А. Чехов.

10 апреля 1897 г. (Москва).

Милый Ефим Зиновьевич, сегодня меня выпустили, и я уезжаю[211]. Низко кланяюсь и шлю самые лучшие пожелания Вам и Евдокии Исааковне.

Книжки доставит Вам О. П. Кундасова[212]. Будьте здоровы и благополучны.

Ваш А. Чехов.

Благодарю очень за Спасовича[213]. И Салтыков <Щедрин> интересен, но немного утомляет своей однообразной манерой.

19 (31) января 1898 г. (Ницца).

Дорогой Ефим Зиновьевич, 23го у Корша в бенефис Чарского пойдет пьеса моего брата Ал. Чехова (А. Седого) «Платон Андреевич». Будьте отцом благодетелем, исхлопочите, чтобы о сей пьесе было сказано 2–3 слова в «Курьере» и «Новостях дня». Брат дебютирует этой пьесой.

Я, как видите, всё еще в Ницце. Читаю «Курьер». Ничего не пишу, а лишь собираюсь писать. Где будете жить на даче? Как Ваше здоровье? Напишите.

Евдокии Исааковне и детям поклон и привет.

Ваш А. Чехов.

26 декабря 1898 г. (Ялта).

Дорогой Ефим Зиновьевич, поздравляю Вас и Евдокию Исааковну с новым годом, с новым счастьем, желаю Вам жить много лет в добром здравии и полнейшем благополучии. Спасибо Вам громадное за телеграмму и за письмо. Спасибо!!! Здесь было хорошо, но сегодня ветер, холодно; приходится сидеть дома и поглядывать равнодушными очами в окно и завидовать тем, кто в такую погоду не в Ялте. Моя пьеса не идет? Мне не везет в театре, ужасно не везет, роковым образом, и если бы я женился на актрисе, то у нас наверное бы родился орангутанг — так мне не везет!![214]

Будьте здоровы. Жму руку.

Ваш А. Чехов.

14 февраля 1899 г. (Ялта).

Дорогой Ефим Зиновьевич, пишу это Вам конфиденциально, или, как говорят министры, «совершенно доверительно». Как-то года 1½–2 назад Вы говорили мне, что «Курьер» был бы не прочь привлечь к сотрудничеству И. Я. Павловского (Яковлева). Теперь Павловский, насколько я могу понять, совсем разладил с «Новым временем» или близок к этому. Мне кажется, можно вступить с ним в переговоры. Это хороший старый корреспондент, связи у него в Париже солидные — и для «Курьера» он был бы довольно ценным приобретением. Вот его адрес: Monsieur I. Pavlovsky, 7 rue Gounod, Paris. Если нужно, то для переговоров он приедет в Москву[215].

Как Вы поживаете? Что у Вас нового? Тут в Ялте ничего нового, всё старо и всё скучно, особенно в дурную погоду. Вам, конечно, завидую. Поклонитесь Евдокии Исааковне и детям. Где Вы летом на даче? Не в Васькине? Я буду жить в Мелихове всё лето.

Крепко жму руку и желаю всего хорошего.

Ваш А. Чехов.

Этому письму предшествовало другое, написанное И. Я. Павловскому, в котором, что особобенно интересно в контексте нашей основной темы, Чехов дает очень лестную характеристику газете «Курьер» и ее издателям-евреям:

И. Я. Павловскому, 21 января 1899 г. (Ялта).

Дорогой Иван Яковлевич,

Вот что я скажу Вам насчет «Курьера». В этой газете я не заинтересован материально и не сотрудничаю в ней, — не сотрудничаю, потому что не хочу огорчать «Русские ведомости», которые видят в «Курьере» конкурента и которые переживают теперь тяжелое испытание. Но я могу поручиться, что «Курьер» совершенно порядочная, чистая газета; ее ведут и работают в ней хотя и не особенно талантливые, иногда даже наивные (с газетно-издательской точки зрения), но вполне порядочные, умные и доброжелательные люди[216]. О будущем газеты нельзя сказать ничего определенного, так как она может быть прихлопнута, как и всякая другая газета. Настоящее же недурно, подписчиков уже много, и пайщики взирают на будущее бодро, с упованием. О том, что было бы недурно пригласить Вас, говорил мне один из самых видных членов редакции, некий Коновицер, тот самый, которого Вы видели в Васькине (большой пруд), когда ехали ко мне в Мелихово. Он учился в таганрогск<ой> гимназии. Я думаю, что Ваше сотрудничество для «Курьера» было бы просто находкой. Вам же прежде, чем решаться, надо подумать, т. е. познакомиться и с газетой и с ее хозяевами, и столковаться с ними лично. Я напишу завтра Коновицеру (конечно, конфиденциально), он поговорит со своей редакцией, ответит мне; его ответ я пришлю Вам — и тогда приезжайте в Москву. Я напишу ему также, что до окончательного решения Вы желали бы писать корреспонденции под псевдонимом.

5 марта 1901 г. (Ялта).

Милый Ефим Зиновьевич, как это ни странно, но в настоящее время я могу располагать только восемью тысячами, из коих притом пять положены в банк на три года. Но всё же, мне кажется, это не решает вопроса, вероятно, можно сделать что-нибудь, чтобы газетный пай остался при Вас. Сколько Вы должны всего? Или сколько нужно Вам для того, чтобы окончательно разделаться с долгами?[217] Вы напишите мне, а я пока подумаю и, быть может, придумаю что-нибудь.

Как поживаете? Что нового? Я немножко похварывал, неделю, а теперь, кажется, ничего. Крепко жму Вам руку и низко кланяюсь. Итак, стало быть, я буду ждать ответа, а пока будьте здоровы и благополучны.

Ваш А. Чехов.

28 марта 1901 г. (Ялта).

Милый Ефим Зиновьевич, письмо Ваше, о котором Вы пишете, я получил, не отвечал же до сих пор, потому что со дня на день поджидаю приезда одной дамы, с которой хочу поговорить о Вас и которой Вы, как мне кажется, нужны. Она за границей, ее приезда ждут здесь, и, как только она приедет, в тот же день я предложу ей Ваши услуги (в качестве адвоката) и, быть может, что-нибудь выйдет. Она очень богата, миллионерша, и без адвоката, который руководил бы наследственными и всякими другими делами, в которые она залезла теперь по уши, — ей приходится и придется очень круто.

Итак, стало быть, ждите от меня письма. Вероятно, через неделю, или самое большее полторы недели, она будет уже здесь, в своем имении.

Крепко жму руку и желаю всего хорошего[218].

Ваш А. Чехов.

Ефим Коновицер ушел из жизни в 1916 году, а Дуня с детьми — сыном Николаем и дочерью Ольгой, после Революции эмигрировала во Францию и более четверти века жила в Париже. Со слов Николая Ефимовича Коновицера последние свои годы она провела в доме престарелых под Парижем, откуда была депортирована нацистами в концлагерь Треблинка, где в возрасте 82 лет и погибла в 1943 г. Ее сын Николай, посетив в 1956 г. Москву передал в Отдел рукописей РГБ несколько автографов А. П. Чехова. Он рассказывал тогда, что в детстве часто видел Чехова, который, между прочим, уговаривал его писать: «„Ты писать умеешь, ну так пиши!“ — А когда я его спрашивал, что писать — „что хочешь, а особенно все, что видишь, и когда ты будешь большой, ты станешь писателем, но пиши каждый день“» [ЧЕХОВ. С. 275–276].

Существует мнение, что для

Чехова история с Дуней Эфрос, видимо, была глубокой травмой, размеры которой выяснились не сразу: десять лет он тщательно избегал женитьбы — до появления в его жизни Ольги Книппер, сильной, независимой, блестящей брюнетки, воплотвший тот самый экзогамный вкус, который Чехов разделял со многими другими в своем поколении [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 53].

Доброжелательно-дружественная тональность присуща переписке Антона Чехова с другим его еврейским знакомым — земляком-журналистом А. Б. Тараховским. Будучи учеником 7-го класса Таганрогской Александровской мужской гимназии, Тараховский опубликовал в местной газете «Таганрогский вестник» ряд восторженных статей о гастролях труппы оперетты, за что был исключен из гимназии. После этого инцидента Тараховский в качестве корреспондента начал сотрудничать с «Таганрогским вестником». Один из его рассказов — «Горячее сердце», привлек внимание А. П. Чехова, и по его рекомендации был (под псевдонимом А. Даров) напечатан московским издательством «Посредник» (1894). Личное знакомство земляков состоялось позже, и с тех пор они находились в дружеских отношениях и переписке. В 1898 г., откликнувшись на предложение Чехова, Тараховский написал статью «Таганрог» (по поводу 200-летнего юбилея города), которая была опубликована в московской газете «Курьер» за подписью «А. Т.». В местных газетах «Таганрогский вестник» и «Приазовский край» Тараховский печатал острые критические заметки о работе городского самоуправления и общественных деятелей под псевдонимом «Шиллер из Таганрога». Заведуя Таганрогским отделением «Приазовского края» (выходившего в Ростове-на-Дону), он помещал в ней свои статьи под общим названием «Арабески». В начале XX века Тараховский имел небольшую типографию, одно время издавал свою газету «Приазовская речь». Он оставил воспоминания об А. П. Чехове («Приазовский край», 07.07.1904 и 2.07.1914; «Приазовская речь», 16.01.1910).

Приводимые ниже письма отчетливо иллюстрируют характер личных отношений между писателем и молодым журналистом.

В письме от 4 сентября 1900 г. Абрам Тараховский обратился к Чехову со следующей личной просьбой:

Я, жена и дети находимся в настоящее время в Балаклаве, куда нас послали для купанья и лечения виноградом. Произошло это следующим образом. 3 августа жена разрешилась от бремени девочкой, очень здоровой и крепкой. А через две недели девочка наша умерла ‹…› и это на всех нас, а на жену в особенности, произвело прямо убийственное впечатление. Все врачи советовали нам поскорее убраться на время из Таганрога, чтобы немного рассеять сильно потрясенную и физически и нравственно жену. Зная, что в Ялте мне нельзя жить как еврею, мы избрали Балаклаву и приехали сюда. Но здесь совсем ничего хорошего нет. Холодно, сыро, дожди, постоянный ветер. О купанье не может быть и речи, и кроме того полное неблагоустройство и скука. И мы решили уехать отсюда. Но куда? Вот почему я и решился, уважаемый Антон Павлович, беспокоить Вас. Не знаете ли Вы, как строго преследуется на Южном берегу Крыма (Ялта, Алушта, Гурзуф, Симеиз и пр.) приезд евреев для лечения, и нельзя ли как-нибудь устроить, чтобы я мог прожить там около месяца. Жена, как врач, имеет право жительства повсюду, следовательно, вопрос только обо мне. В Таганроге благодаря знакомству мне нередко удавалось это устраивать, но может быть в Ялте, особенно теперь, по случаю приезда государя, об этом нельзя и думать. Во всяком случае, я очень прошу Вас сообщить мне, как быть? Здесь ужасная тоска, а ехать обратно в Таганрог не хотелось бы. Мы здесь с 31 августа, и за все время не было ни одного теплого дня. ‹…› Прошу еще раз простить, что я беспокою Вас, но уж слишком несимпатична мне Балаклава, и если без особых затруднений Вам удалось бы исполнить мою просьбу, Вы оказали бы нам величайшую помощь.

В своем ответе Чехов сообщает следующее:

А. Б. Тараховскому, 6 сентября 1900 г. (Ялта).

Многоуважаемый Абрам Борисович!

Искренно сожалею, что, кажется, ничего не могу сделать для Вас. Живу я не в Ялте, а в уезде, с полицейским начальством незнаком, с исправником при встрече только кланяюсь… По наведенным мною справкам, евреям разрешается жить в Ялте только после продолжительных хлопот — это в обыкновенное время, в настоящее же время, когда в Ялте ждут царя и когда вся полиция занята и напряжена, и думать нельзя о каких-либо хлопотах. Я еще повидаюсь кое с кем и поговорю, и в случае если можно будет сделать что-нибудь, если можно будет выхлопотать для Вас право проживать не в Ялте, а в Алупке или Гурзуфе, то я буду телеграфировать Вам…

Здесь тоже холодно, дуют ветры жестокие. Лето отвратительное, вероятно, такое же точно, как в Балаклаве, только без дождей. Мне здесь мешают работать, я хотел было поехать в Балаклаву и засесть там; но если в этом странном городе, как Вы пишете, холодно и сыро и идут дожди, то придется отложить попечение… Да и уже, кстати сказать, поздно, уже осень, пора уезжать за границу.

Итак, если сделаю хотя что-нибудь, то буду телеграфировать обстоятельно. Из Балаклавы в Ялту можно добраться на пароходе «Тавель», очень хорошем, быстроходном; этот пароход ходит во всякую погоду.

Будьте здоровы. Прошу Вас поклониться Вашей жене и передать ей, что я искренно, от всей души сочувствую ее горю. Желаю здоровья.

Преданный А. Чехов.

В конечном итоге — после того, как на побережье установилась хорошая погода, ситуация, судя по письму А. Б. Тараховского от 10 сентября 1900 (Балаклава), разрешилась сама собой:

Простите, что обеспокоил Вас, и прекратите хлопоты, если уже начали. Я хорошо знаю, как неприятно вести с полицией переговоры на такую неприятную и щекотливую тему, и обратился к Вам с просьбой только потому, что первые дни в Балаклаве были ужасны. Я чувствовал себя здесь в какой-то мрачной, мокрой яме, но теперь стало довольно недурно, и я даже купаюсь в море. Дети начинают загорать и крепнуть. Они и жена принимают теплые морские ванны и едят виноград. Вообще кое-как устроились — здесь и выше [ЧПСП. Т. 9. С. 110].

В отношениях Чехова с Тараховским примечательным является то, что недолюбливая, казалось бы, журналистов еврейского происхождения, писатель протежировал Тараховского на этом поприще, более того, подговаривал его заниматься сочинением пьес и рассказов, что однозначно прочитывается из приводимых ниже писем.

15 февраля 1900 г. (Ялта) Чехов пишет Тараховскому, в ответ на его сообщение, что он возил жену в Харьков, где ей была сделана тяжелая операция:

Вы с женой пережили тяжелую передрягу, я сочувствую Вам всей душой, потому что знаю, что это значит, и желаю, чтобы теперь Ваше спокойствие не нарушалось так грубо, по крайней мере до тех пор, пока не наступит дряхлая старость. Страх потери, переживаемый неделями, месяцами, оставляет след в душе на всю жизнь. У Вас всё обошлось благополучно — и слава богу. Теперь, небось, Вы убедились, поняли, так сказать, всем существом, как еще беден и некультурен наш Таганрог, не имеющий своего хирурга, своей клиники — того, что в центральных губерниях имеет теперь почти каждый уездный городишко.

‹…› Пишите пьесу, только не для премий. Пишите не пьесу, а пьесы, и торопитесь, а то не напишете, так как с годами уходит и гибкость, особенно если нет в прошлом опыта, закрепляющего эту гибкость.

‹…› Я послал д-ру Гордону небольшую картинку для его приемной. Получил ли он? Справьтесь, пожалуйста[219].

Здесь уже весна, но она не чувствуется, так как Ялта надоела. В мае сюда приедет Художественный театр из Москвы. Вот приезжайте посмотреть, как у них идут «Одинокие» Гауптмана. Вы напишете 2–3 фельетона в «Пр<иазовский> кр<ай>» — и поездка Ваша окупится. Будет театр и в Харькове. Если поедете в Харьков, то надо заранее похлопотать насчет билетов. Пойдут и обе мои пьесы.

Будьте здоровы, кланяюсь Вам и Вашей жене и детям и радуюсь, что все обошлось благополучно. Жму руку.

Ваш А. Чехов.

В начале этого письма, которое со временем было утрачено, Чехов, судя по ответу Тараховского, выказал неудовольствие по поводу того, что в двух номерах «Приазовского края» (1899, № 319, 5 декабря и № 332, 19 декабря) журналист цитировал его письмо к нему от 26 ноября 1899 г., где шла речь о положении чахоточных больных, приезжавших в Ялту, и о переустройстве таганрогского театра. Отвечая на его упрек, Тараховский писал:

Добрейший Антон Павлович! Я положительно в отчаянии. Прошло уже пять дней со дня получения от Вас письма, а между тем до сего времени я не могу избавиться от мучительного чувства какой-то пришибленности, вызванного первыми строками его. Меня удручает и то, что я невольно так огорчил Вас, и то, что превратился в Ваших глазах в нарушителя литературной этики, т. е. в «газетчика» самого неряшливого. Все это ужасно тяжело и больно. Уверяю Вас, что напечатание извлечений из Вашего письма — есть только недоразумение. Самовольно я бы ни за что этого не сделал, так как оглашение частных писем и разговоров считаю делом в высшей степени предосудительным. Появление же в печати извлечений произошло следующим образом. Вы просили напечатать воззвание и извлечение из письма о чахоточных. Так я понял тогда Вашу просьбу. Оказывается, однако, что речь шла только о воззвании или извлечений из него, но не из письма. В чрезмерном усердии я просто напутал. Затем, перепечатка о перестройке театра также имеет свою «историю». Я просил Вас написать об аудитории и театрах несколько строк, которыми можно было бы воспользоваться для печати, зная, что Ваше мнение будет иметь значение при решении этих вопросов. Ответом на мою просьбу и было Ваше письмо, в котором я нашел просимые строки и воспользовался ими — как писал Вам ранее. Но и тут ошибся! Вы их совсем не предназначали для печати. Я убедительно прошу простить мою оплошность и верить, что не способен на оглашение частных писем и разговоров без согласия ‹…› Ради бога, простите. Огорчения, которые я доставил Вам, — есть только печальное для меня недоразумение, но совсем не следствие какой-нибудь неряшливости нравственной. Я рассчитываю на Ваше великодушие.

Вот еще одно письмо А. Б. Тараховскому — от 13 сентября 1898 г. (Москва), свидетельствующая о дружеском протекционизме со стороны Чехова в отношении молодого литератора-земляка:

Многоуважаемый Абрам Борисович, я послал Вам «Курьер» с Вашей статьей. Как видите, статья немножко пострижена — это из экономии места; показалось немножко тесно, и из статьи исключили имена и кое-что, что читателю мало интересно. Во всяком случае поздравляю Вас с дебютом. Мне кажется, что если бы Вы работали в столичных газетах, хотя бы мало-помалу, то Вы заняли бы позицию на журнальном рынке в течение двух и maximum трех лет. Надо только начать и потом не отставать, гнуть свою линию, несмотря ни на что. Я не принадлежу к редакции «Курьера», но знаком с редакцией — и говорил о Вас много, по крайней мере столько, что если Вы пришлете статью, то ее прочтут и отнесутся к ней доброжелательно.

‹…›

Желаю Вам всего хорошего. Отчего Вы не пишете рассказов?

Будьте здоровы.

Искренно Вас уважающий

А. Чехов.

В письме А. Б. Тараховскому от 10 ноября 1903 г. (Ялта), как практичный человек, подает своему адресату интересную в коммерческом отношении идею, полагая, видимо, что тот может, если «загорится», донести ее до сведения солидных инвесторов:

Отчего бы Таганрогу не выстроить собственную санаторию где-нибудь на берегу Миуса, подальше от Азовского моря? Ведь около Таганрога очень здорово, и к тому же устроиться можно не дорого. Вот наняли бы какую-нибудь усадьбу, а потом бы и свое что-нибудь построили.

Нового ничего нет, все благополучно. Мне, по обыкновению, нездоровится, но к этому я уже привык и не считаю этого особенным неблагополучием.

Крепко жму Вам руку и желаю всего хорошего.

Преданный А. Чехов.

Несколько слов следует сказать и о вышеупомянутом докторе Давиде Марковиче Гордоне, который по окончанию медицинского факультета Московского университета и стажировки в Германии приехал в Таганрог и стал компаньоном и помощником заведующего местной водолечебницей. Во многом благодаря его усилиям и энтузиазму это лечебное заведение приобрело большую популярность. Чехов, лечившегося весной 1899 г. в лечебнице у Гордона кумысом, сложились с врачом дружеские отношения. Чехов писал А. С. Суворину 14 ноября, 1899 г. (Ялта):

Итак, в Таганроге, кроме водолечебницы Гордона, будет и еще водопровод, трамвай и электрическое освещение. Боюсь все-таки, что электричество не затмит Гордона и он долго еще будет лучшим показателем Таганрогской культуры [ЧПСП. Т. 8. С. 289].

Можно сказать, что Чехов, как всегда, «зрил в корень»: если электростанцию в Таганроге запустили в эксплуатацию в 1909 г., то водопровод и трамвай появились в городе только в середине 1920-х и 1930-х гг. соответственно. А вот доктор Гордон и его водолечебница, единственным владельцем которой он стал в 1905 г., превратились вскоре в знаменитый на всю Россию санаторий. В нем лечили больных с заболеваниями нервной системы, болезнями обмена веществ, хронических больных, больных с застарелым сифилисом, ревматиков и др. Применялся самый широкий комплекс физио-терапевтических методов: солнечные ванны, массаж, водные процедуры, лечебная гимнастика, электрофорез кумысная и кефирная диеты. В 1920 г. дальновидный Гордон добровольно передал Советской власти свое лечебное заведение. В советское время он оставался главным врачом и директором этой лечебницы, которая после его кончины одно время называлась «Краевой физиотерапевтической санаторием им. Д. М. Гордона».

Из ялтинских знакомых евреев Чехов был весьма близок с Исааком Наумовичем Альтшуллером, земским врачом, крупным специалистом по туберкулезу. С 1898 г. И. Н. Альтшуллер жил в Ялте, лечил Чехова и Л. Н. Толстого. Он является автором воспоминаний о Чехове [ЛИТНАС. С. 681–702]. Известно 7 писем Чехова к И. Н. Альтшуллеру; 4 письма Альтшуллера к Чехову (1898–1904).

И. Н. Альтшуллеру, 26 июня 1899 г. (Москва).

Милый доктор, не писал я так долго, потому что мне казалось, что скоро я буду в Ялте и мы увидимся. Да и писать не о чем, говоря по правде. Жизнь проходит монотонно, неинтересно.

Приеду я в Ялту около 15 июля. Не нужно ли привезти Вам что-нибудь или исполнить в Москве поручение? Если нужно, то пишите поскорее по адресу: Москва, Мл. Дмитровка, д. Шешкова. Если для Вашей жены или для детей нужны какие-нибудь материи (например, сарпинки), то сестра могла бы выбрать и купить. Вообще не церемоньтесь, пожалуйста, и давайте поручения, какие Вам угодно. ‹…›

Ну, будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

В заключение данного раздела процитируем контрастный по тону и выражениям в сравнении с письмами, приведенными выше, и очень колоритный в описании национальных типов отрывок из письма Чеховым от 14–17 мая 1890 г. (Красный Яр — Томск):

Великолепная моя мамаша, превосходная Маша, сладкий Миша и все присные мои!

‹…› После чая сажусь писать вам это письмо, прерванное приездом заседателя. Заседатель — это густая смесь Ноздрева, Хлестакова и собаки. Пьяница, развратник, лгун, певец, анекдотист и при всем том добрый человек. Привез с собою большой сундук, набитый делами, кровать с матрасом, ружье и писаря. Писарь прекрасный, интеллигентный человек, протестующий либерал, учившийся в Петербурге, свободный, неизвестно как попавший в Сибирь, зараженный до мозга костей всеми болезнями и спивающийся по милости своего принципала, называющего его Колей. Посылает власть за наливкой. «Доктор! — вопит она. — Выпейте еще рюмку, в ноги поклонюсь!» Конечно, выпиваю. Трескает власть здорово, врет напропалую, сквернословит бесстыдно. Ложимся спать. Утром опять посылают за наливкой. Трескают наливку до 10 часов и наконец едут. Выкрест Илья Маркович, которого мужики боготворят здесь — так мне говорили, — дал мне лошадей до Томска.

Я, заседатель и писарь сели в одном возке. Заседатель всю дорогу врал, пил из горлышка, хвастал, что не берет взяток, восхищался природой и грозил кулаком встречным бродягам. Проехал 15 верст — стоп! Деревня Бровкино… Останавливаемся около жидовской лавочки и идем «отдыхать». Жид бежит за наливкой, а жидовка варит уху, о которой я уже писал. Заседатель распорядился, чтоб пришли сотский, десятский и дорожный подрядчик, и пьяный стал распекать их, нисколько не стесняясь моим присутствием. Он ругался, как татарин [ЧПСП. Т. 4. С. 78–91].

Итак, уже с 80-х годов XIX в. фигура «еврея» в русском культурном пространстве становилась фактом постоянного присутствия. Особенно доброжелательной по отношению евреям была атмосфера в изобразительном и музыкальном искусстве Российской империи[220].

Во многом через Стасова и его друга Репина происходило сближение молодой еврейской художественной интеллигенции с «властителями дум» интеллигенции русской. Стремление не столько к самовыражению, сколько к запечатлению жизни и национального быта именно российского еврейства было абсолютно естественным на начальном этапе развития еврейского искусства, что и обусловило интерес именно к нему у Репина[221]. Другим важным фактором была гражданская позиция Репина и его окружения по отношению к усиливавшемуся великодержавному шовинизму. Репин с юности был близок еврейской среде — ещё в студенческие годы завязалась его дружба с Антокольским, чьего маленького воспитанника Илью Гинцбурга он <потом> учил рисованию ‹…›. Благодаря Репину и Стасову еврейские художники и скульпторы не только знакомятся с Л. Н. Толстым, но и подолгу живут в его доме [ЗЕМЦОВА].

Как известно, каноны иудаизма строго запрещают еврею заниматься созданием трехмерных изображений людей и животных. В этой связи появление в конце XIX в. на русской художественной сцене выдающихся художников и скульпторов еврейского происхождения — один из удивительных феноменов еврейской эмансипации (sic!) в России. В первую очередь это утверждение касается Марка Антокольского, биографическая справка о котором приводится ниже — в виде статьи о нем, написанной его учеником, скульптором Ильей Гинзбургом для Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Отметим при этом интересную историческую подробность — первая подробная статья о Марке Антокольском принадлежит перу Ивана Тургенева, с которым скульптор познакомился в Париже. Она была опубликована в газете «Ст. — Петербургские ведомости» № 50 от 19 февраля 1871 г.

Вот что сообщает о Марке Антокольском «Еврейская энциклопедия» в статье, написанной его учеником академиком РАХ скульптором Ильей Гинцбургом.

Антокольский, Марк Матвеевич (А.) — первый скульптор-еврей, который благодаря своему выдающемуся таланту приобрел громкую известность и всемирную славу. Его дарование представляет исключительное явление в истории интеллектуальной жизни евреев: он первый опроверг старую легенду о том, что евреи не способны к скульптуре; вслед за ним появляется целая плеяда талантливых евреев, которые стали заниматься скульптурой с таким же успехом, как и другими искусствами. А. родился в Вильне в 1843 году (по некоторым источникам, в 1842 году). Его родители, люди необразованные и небогатые, обремененные большим семейством (7 человек детей), содержали торговлю, нечто вроде харчевни, на одной из главных улиц города (в 1906 году на доме, где родился А., была прибита мраморная доска). Детство А. было безотрадное: «Я не был балован никем, я был нелюбимый ребенок, мне доставалось от всех, кто хотел — бил меня, а ласкать меня никто не ласкал…» Единственно, кого А. любил — это была его мать; о ней он сохранил лучшую память. ‹…› Еще мальчиком А. самоучкой рисовал на столе и на стенах — «рисовал по ночам; моя страсть не была понятна родителям, и они не только ее не поощряли, но жестоко преследовали ее». ‹…› Первые работы А. обратили на себя внимание жены виленского генерал-губернатора ‹…›; она снабдила начинающего художника письмом в Петербург, и это содействовало <его> поступлению в Академию художеств ‹…› (в 1862 году). А. было тогда 21 г. ‹…›

Товарищами А. по академии были молодые таланты: Семирадский, Савицкий, Максимов, Ковалевский, Васнецов и Репин; с последним А. в особенности близко сошелся — они жили вместе несколько лет. Академия в то время придерживалась еще старых традиций прошлых веков. В учении царствовал ложноклассический метод. ‹…› большинство же молодых талантов сплачивается и под влиянием событий и идей 60-х годов стремится посвятить свои силы и способности служению народу. На место индифферентного, всенивелирующего академизма вырастает реализм на почве национализма и индивидуализма.

A. всецело примкнул к направлению молодых художников; его первые самостоятельные работы посвящены еврейской жизни, впечатления от которой еще были свежи в его памяти и близки его сердцу. В 1864 году он вырезал из дерева «Еврея-портного» (‹…› получил 2-ю серебряную медаль), в 1865 году из слоновой кости — «Скупого» (‹…› получил 1-ю серебр. медаль и стипендию) и «Мальчика, крадущего яблоки»; в 1868 г. из воска и дерева сделал эскиз «Спор о Талмуде» ‹…› и, наконец, в продолжение 6 лет (1863–1869) лепил из воска композицию «Нападение инквизиции на евреев» ‹…› и к ней — этюд-голову под названием «Натан Мудрый» ‹…›. Товарищи-художники приветствовали эту работу, как задуманную оригинально и своеобразно исполненную.

B. Стасов писал: «Из всего созданного А. не было у него задачи более великой, сильной и обширной: тут шла речь об угнетении, о несчастной участи целого племени, затоптанного и мучимого, и сверх того А. пробовал здесь и со стороны чисто художественной нечто совершенно новое и небывалое». Это новое, «небывалое» навлекло на А. гнев профессоров Академии; ‹…› <он> стал терпеть притеснения ‹…› и в 1868 г. уехал в Берлин; но там он вскоре еще более разочаровался в режиме академии и потому возвратился в Петербург, где продолжал работать над «Инквизицией». В 1871 г. «Инквизиция» была выставлена в академии и имела успех: ее заказала из терракоты вел<икая> кн<ягиня> Мария Николаевна. ‹…› Этой работой заканчивается у A. период исполнения еврейских сюжетов. Потом в разные годы А. задумывал еврейские типы и сцены ‹…›, но, кроме «Спинозы», ему не удалось исполнить эти сюжеты ‹…›. Тесное общение с товарищами-русскими, доброе, дружелюбное отношение образованных русских людей к таланту-еврею сделали то, что А. искренно полюбил то общество, среди которого он жил, учился и развивался; он основательно ознакомился с русской литературой, изучил русскую историю. В 1870 г. он начал лепить «Ивана Грозного» ‹…›. <П>реодолев всякие затруднения <он> в феврале 1871 г. закончил работу. Профессора отказались прийти смотреть ее. Тогда А. пригласил в мастерскую великую княгиню Марию Николаевну (в то время президента Академии). Придя в восторг от статуи, она сообщила об этом императору Александру II, который посетил мастерскую А., поздравил его с успехом и приобрел статую из бронзы для Эрмитажа за 8000 рублей. После этого Совет Академии присудил А. за «Ивана Грозного» высшую награду — звание академика (21 февраля). Статуя «Иван Грозный» показывалась публике сперва в мастерской художника, а потом в залах музея Академии и имела колоссальный успех; о ней заговорили все. В. В. Стасов и И. С. Тургенев первые написали восторженные отзывы о ней и предсказали ее автору великую будущность. «Я заснул бедным, встал богатым. Вчера был неизвестным, сегодня стал модным». В это время А. познакомился с лучшими представителями русского интеллигентного общества: Тургеневым, Кавелиным, Боткиным и др.; он бывал у <А. Н.> Серова, Пыпина, Стасова. Вскоре его имя стало известным и за границей. Кенсингтонский музей приобрел гипсовую копию с «Ивана Грозного» — честь, которой редко удостаиваются иностранные художники. Усиленные работы и прежние скверные условия жизни подорвали здоровье А., и он в апреле 1872 г. уехал в Италию, взяв с собою будущего скульптора, своего маленького ученика Гинцбурга, привезенного им в 1871 г. из Вильны.

Из Италии А. прислал в 1872 г. в Петербург статую Петра I, работу, полную мощи и энергии; но она не имела успеха (впоследствии, приобретенная императором Александром II, она была поставлена в Петергофе перед Монплезиром). В том же году А. лепил проекты статуй для Николаевского моста в Петербурге (Иоанн III и Ярослав Мудрый в особенности удачны). В 1872 году А. (женившись на красавице-еврейке, дочери виленского купца Апатова) уехал в Рим, где встретил много прежних товарищей (Репин, Васнецов, Поленов ‹…› и др.) и завел новые знакомства. ‹…› В 1874 г. А. стал лепить статую «Христа» и начал статую «Сократа». Жизнь в Риме не удовлетворяла А. Искусство современных итальянцев ему не нравилось ‹…›. В 1876 г. А. уехал в Париж, который так понравился ему, что он решил поселиться там. ‹…› Все свои работы А. привез в 1878 г. в Париж и выставил на Всемирной выставке, где ему была присуждена высшая награда, médaille d’honneur, и орден Почетного легиона. В Париже А. близко сошелся с художниками Боголюбовым, ‹…› Похитоновым <и др.>, часто видался с Тургеневым, с г-жами Виардо и Бларамберг, участвовал в образовании «Художественного кружка», во главе которого ‹…› находились Тургенев, Боголюбов и барон Г. О. Гинцбург. Вылепив в 1878 г. горельеф «Иоанн Креститель» и барельеф-портрет барона Марка Гинцбурга, а в 1879 г. статую «Мефистофеля», бюст И. С. Тургенева и др., А. отправил эти работы вместе со всеми прежними в Петербург, где выставил их в 1880 г. в Академии художеств. Среди художников и любителей выставка имела успех (Академия наградила А. званием профессора). Но реакционная печать, которая стала тогда приобретать особенную силу, отнеслась отрицательно к работе художника-еврея. Разочарованный А. возвратился в Париж и погрузился в работу. ‹…› А. много творил в это время, и каждый год делал по большой статуе. ‹…› Все эти работы А. показывал парижской публике в своей мастерской (в то время он был избран в члены-корреспонденты Парижской академии и награжден высшим орденом Почетного легиона). Везде, где А. выставлял свои работы, ему присуждали высшие награды (Мюнхен и Вена — золотые медали); его также выбрали почетным членом многих академий. ‹…› забыв свой неуспех 1880 г., а также нападки, которые позже сыпались на него, А. выставил свои вещи в Петербурге в 1893 г. Никогда в залах Академии не было выставляемо такого количества статуй русского скульптора; никогда скульптура так глубоко не затрагивала истории России. Но торжествующая человеконенавистническая печать встретила выставку А. площадною руганью. Время было тогда такое, что никто не осмеливался возражать, и один только В. В. Стасов заступился за художника.

Нападки, однако, угнетающим образом подействовали на больного А., и, уезжая из Петербурга, он напечатал в «Новостях» письмо «После выставки», которое заканчивается словами: «Многие годы уже люди известного лагеря издеваются над моими работами, глумятся надо мною, над моим племенем, клевещут и обвиняют меня при всяком удобном и неудобном случае в разных небылицах: я „нахал“, „трус“, „пролаза“, „гордец“, „рекламист“, получаю награды благодаря жидовским банкирам и т. д., и т. д. И при этом не замечают, что, обвиняя меня, обвиняют шесть академий разных стран, членом которых я имею честь состоять, и жюри двух международных выставок, почтивших меня наградами». ‹…› Вскоре <в Париже> он получил заказы, приятные и в художественном отношении: «Сестра милосердия» (для надгробного памятника в Болгарии), ‹…› статуя имп. Александра II (по заказу бар. Г. О. Гинцбурга), ‹…› статуя имп. Александра III (для постановки ее в залах Музея имп. Александра III) и, наконец, памятник имп. Екатерины II для гор. Вильны. Все новые работы свои А. выставил в 1900 г. на Парижской всемирной выставке и получил высшую награду (médaille d’honneur), и командорский крест Почетного легиона. В конце 90-х годов А. часто хворал; неприятности и усиленная работа в мастерской отдалили его от общества: он нигде не бывал, но поддерживал сношения с русскими друзьями. ‹…› заболев весною 1902 г.; у него обострилась старая болезнь желудка; он уехал лечиться во Франкфурт-на-М<айне>, но вскоре, перевезенный в <Бад->Гомбург, скончался в конце июня 1902 г. А. погребен в Петербурге на еврейском Преображенском кладбище.

А. много писал. Кроме своей автобиографии, А. писал художественные статьи в «С.-Петерб. ведомостях», «Новостях», «Неделе», «Искусстве и художеств. пром.». Незадолго до своей смерти он написал роман «Бен-Изак» — хроника из еврейской жизни (рукопись хранится в Имп. Публичной библиотеке). Кроме того, А. вел обширную переписку с друзьями; в письмах этих разбросаны глубокие, интересные суждения об искусстве вообще и о работах автора в частности. Письма эти, собранные В. В. Стасовым, изданы Вольфом в 1905 г. («М. М. Антокольский, его жизнь, творения, письма и статьи» под редакцией В. В. Стасова).

Как талант-самородок, А. выработал новые пути для выражения в скульптуре душевных движений. В России он был первым скульптором, который отказался от устарелого академизма; работая в духе времени, А. расширил задачи искусства. Как семит-деист, А. в творения свои вкладывал философские идеи: торжество духа и разума над силою и неблагодарность толпы к великим вождям мысли. Большинство его героев — жертвы тирании толпы (Христос связанный, Сократ отравленный, Мученица слепая, Спиноза всеми оставленный, Иоанн Креститель обезглавленный). Но идеи этих героев, их мысли торжествуют; они — вечны. В других героях А. выражает идею преданности людей сильной воли, людей ума к своей родине (Петр I, Ермак, Нестор и др.). Большинство других работ А. носит поэтический характер и отражает душевное состояние элегичной натуры автора. ‹…› Главным девизом А. во время работы были слова Б. Спинозы: «Я прохожу мимо зла человеческого, ибо оно мешает мне служить идее Бога». По отношению к критике работ своих А. часто повторял слова: «Я всех слушаю и никого не слушаюсь».

А. с детства был верующим евреем и остался таковым до конца своей жизни. Он никогда по субботам не работал; по праздникам он молился. Его вечно волновала горькая судьба евреев (письмо к Тургеневу и др. по поводу погромов). Он очень интересовался молодыми еврейскими художниками. Постоянно мечтал он о распространении среди русских евреев художественно-промышленного образования и старался основывать соответствующие общества. Мечтал он также о том, чтобы сгруппировать в Европе еврейских художников с тем, чтобы из них могла образоваться своя школа с особым обликом, настроением, стилем и строем.

А. был профессором петерб<ургской> Академии худ<ожеств> (1880), действительным членом Академии (1893 г.), членом-корреспондентом Парижской академии, почетным членом Венской, Берлинской, Лондонской и некоторых других академий, кавалером командорского ордена Почетного легиона и действ<ительным> ст<атским>советником[222] (получил в день юбилея 29 декабря 1896 г.).

С А. писали портреты И. И. Крамской (2 портрета), Репин (2 портрета), Васнецов; лепили: Васютинский, Мамонтов, Гинцбург[223] (бюст, статуэтка, горельеф). О работах А. много писалось в русской и иностранной печати (в особенности много статей появилось в 80-х и 90-х годах) [ЕЭБ-Э. Т. 2. С. 784–796].

Успех скульптора Марка Антокольского на русской культурно-художественной сцене в 1870-х гг., несомненно, является следствием либеральных реформ Александра II и той атмосферы терпимости и даже, в отдельных случаях, доброжелательного отношения к евреям, что царила при его Дворе[224]. Однако с приходом на царствование Александра III ситуация резко изменилась. Поскольку царь открыто декларировал свой антисемитизм, правая пресса использовала любой повод для поношения евреев, невзирая на лица. Под раздачу попал и Марк Антокольский — академик, мировая знаменитость, придворный скульптор Двора Его Величества.

Русская шовинистическая печать постоянно выступила с оскорбительными выпадами в адрес Антакольского — иудея, осмелившегося изображать героев русской истории, ее царей и даже самого Иисуса Христа. Особенно злобной была компания, организованная сотрудниками газеты «Новое время», во время грандиозной ретроспективной выставки скульптора, открытой 3 февраля 1893 года в залах Петербургской Академии Художеств. Илья Репин сообщал одному из своих корреспондентов:

Антокольского выставка превосходна, чудесные вещи, расставлены изящно, комфортабельно, а его Ермак — просто грандиозная вещь! И еще там много хорошего и восхитительного, особенно спящий амур на саркофаге[225].

Однако в суворинском «Новом времени» 10 февраля появилась статья постоянного обозревателя газеты Жителя (А. А. Дьякова) «Г. Антакольский», носящая глумливо-оскорбительный и выражено юдофобский характер. Возмущенный подобного рода выходкой Репин, состоявший, как и Чехов, в приятельских отношениях с А. С. Сувориным написал ему 14 февраля 1893 года гневное письмо:

Многоуважаемый Алексей Сергеевич,

только сегодня удосужился я, чтобы написать Вам это неприятное письмо. Мне полегчает, если я Вам напишу откровенно, что меня продолжает возмущать вот уже несколько дней. Как Вы могли допустить в Вашей газете такой бред сумасшедшего, как статья «Жителя» против Антокольского?! Антокольский — уже давно установившаяся репутация, европейское, всесветное имя, один из самых лучших, даже, отбросив скромность, лучший теперь скульптор…[226] Да что говорить про это — Вам все известно. При Вашей чуткости, талантливости, отзывчивости ко всему хорошему Вы не можете этого не признавать. Против критики я ничего не имею. Критика возможна даже над Сикстинской мадонной. Отчего же не критиковать Антакольского — сколько угодно.

Я с Вами готов говорить о многом, что меня не удовлетворяет в его некоторых вещах. Боже сохрани меня от невежества защищать непогрешимость репутаций… Но если пьяный из кабака начнет ругаться, лично, бестолково, неприлично, разве Вы станете его слушать?! Разве потерявший рассудок человек может требовать слова? и с такой всероссийской кафедры, как «Новое время»! На Вас лежит ответственность.

Вы же не можете не видеть, что «Житель» Ваш — совершенный профан в искусстве, и, сколько бы он ни нанизывал имен европейских скульпторов, пиша их фамилии иностранными литерами, он не может замаскировать этим своего невежества в этом предмете, и я уверен, — Вы это видите и чувствуете очень хорошо и — допускаете на страницы!

Ну кто же после этого станет верить Вашей критике искусства?! «Житель» произвел жалкое, гадкое впечатление. Эта взбесившаяся шавка, выпачканная вся в собственной гадкой пене, бросается на колоссальную статую Ермака и на бронзовое изваяние Христа; в поту, во прахе прыгает эта куцая гадина на вековечные изваяния, в кровь разбивает себе бешеную пасть и корчится от злости; визжит от бессилия укусить несокрушимое, вечное…

Пишу Вам это потому, что я Вас люблю и глубоко уважаю, Ваш всегдашний читатель и почитатель, и мне больно, когда Вы допускаете такие промахи. Ваша репутация слишком колоссальна, чтобы пачкаться в г<овне> «Жителя». Ваша газета имеет всесветное значение, чтобы быть без самоуважения.

Ваш преданный И. Репин

Не подумайте, что я делаюсь старой брюзгой и не выношу никакой правдивой резкости. Совсем нет. Талантливые строки Буренина я читаю с восхищением: там масса ума, едкости, остроумия и всегда почти знание предмета. А ведь «Житель» — это бездарность, посредственность и, главное, невежа в предмете искусства [РЕПИН].

Статья Жителя вызвала многочисленные отклики и полемику в печати. Отвечая Жителю, В. В. Стасов в частности писал:

совершенное исключение составляет г. Житель — Дьяков, который вылил на Антокольского целый ушат помоев и всякой нравственной мерзости. Главною виною нашего художника оказалось то, что он еврей. На эту тему сотрудник «Нового времени» написал все то, что можно ожидать от этой газеты и что обычно украшает ее постыдные страницы: тут ничего нет, кроме злости, ненависти, фанатизма и ограниченности…. Укус клопа не опасен, но вонь от него отвратительна («Новости и Биржевая газета», 1893, № 45, 16 февраля).

Антинововременске выпады Стасова вызвали появление в «Новом времени» «маленького письма» А. С. Суворина (№ 6108 от 1 марта) и статьи В. Буренина — «Антокольский и его пророки» (№ 6112 от 5 марта), также написанная в оскорбительном для Антокольского тоне.

Антон Чехов, будучи возмущенным несправедливыми нападками на Марка Антокольского, писал А. С. Суворину от 24 февраля 1893 г. (Мелихово):

Я не журналист: у меня физическое отвращение к брани, направленной к кому бы то ни было; говорю — физическое, потому что после чтения Протопопова, Жителя, Буренина и прочих судей человечества у меня всегда остается во рту вкус ржавчины и день мой бывает испорчен. Мне просто больно. Стасов обозвал Жителя клопом; но за что житель обругал Антокольского? Ведь это не критика, не мировоззрение, а ненависть, животная, ненасытная злоба. Зачем Скабичевский[227] ругается? Зачем этот тон, точно судят они не о художниках и писателях, а об арестантах? Я не могу и не могу.

Не желая, видимо, ссориться с близким ему человеком «из-за евреев», Чехов, при всем своем неодобрении позиции «Нового времени», делает акцент на царящую в отечественной журналистике атмосферу беспринципной озлобленности. При этом он сознательно и — даже с учетом его болезненной обидчивости на замечания рецензентов — явно несправедливо ставит на одну доску критические высказывания в свой адрес известного в те годы писателя и публициста М. А. Протопопова, выступавщего в журнале «Русская мысль»[228] с либерально-демократических позиций, и оскорбительные измышления суворинских нововременцев-охранителей Жителя и Буренина.

Протопопов напечатал две статьи о Чехове в 1892 г. в «Русской мысли» ‹…›. В февральской книжке, во второй главе третьего «Письма о литературе» он, проанализировав рассказ «Жена», делал вывод: «Повесть г. Чехова ‹…› не личная ошибка писателя, не обмолвка, — это некоторым образом знамение времени: равнодушие, вменяемое в достоинство, отсутствие определенных воззрений, поставляемое мудростью, беспринципность, возводимая в принцип, — это ли не характерные черты переживаемого нами момента?» (стр. 215). Второй раз Протопопов посвятил Чехову большую статью в шестой книжке того же журнала: «Жертва безвременья. (Повести г. Антона Чехова)». Признавая, что «значительный литературный талант г. Чехова не подлежит сомнению» (стр. 110), Протопопов, однако, писал: «это писатель ищущий и не нашедший, писатель без опоры и без цели. Талант его настолько энергичен и жизнеспособен, что неотступно требует для себя внешнего выражения. Повинуясь этому требованию, г. Чехов берется за перо и немедленно чувствует, что хотя ему и хочется говорить, но сказать, в сущности, нечего. Его совесть чутка, но она находится в пассивном состоянии. Г. Чехова коробит нравственно всякая ложь жизни, всякая фальшь в человеке, но противупоставить чужой неправде свою собственную правду он не может, потому что не обладает ею». Протопопов считал, что можно было бы возлагать надежды на то, что Чехов «подойдет поближе к страданиям человеческим, сознает долю своей ответственности за них…», если бы не «его самоуверенность, во-первых, и не безвременье, во-вторых, — то безвременье и безлюдство наше, среди которого воспитался г. Чехов» [ЧПСП. Т. 5. С. 175].

Однако в письме от 4 апреля 1893 года к брату Александру, являвшемся тогда штатным сотрудником «Нового времени», Чехов, однозначно отмежевывается от юдофобского мировоззрения ведущих публицистов этой газеты:

По убеждениям своим я стою за 7375 верст от Жителя и К*. Как публицисты они мне просто гадки, и это я заявлял тебе уже неоднократно [ЧПСП. Т. 5. С. 173–175].

Отметим в заключение, что все попытки влиять через А. С. Суворина на политику «Нового времени», что предпринимали Чехов, Репин и др. близкие ему люди, оказывались тщетными. А. С. Суворина — человек ангажированный русским правительством как проводник государственной идеологии, в публичной сфере неотступно придерживался агрессивной правоконсервативной политики.

Чехов, как порядочный человек, был, в первую очередь, возмущен несправедливостью, проявляемой правыми публицистами в отношении Антокольского: его объявляли выскочкой-инородцем, пролезшим на русскую культурную сцену за счет «еврейских банкиров», требовали, чтобы он прекратил изображать знаковые фигуры российской истории, и, будучи иудеем[229], не смел касаться святых православного пантеона.

Еще раньше, в 1888 году усилиями юдофобов — в этой кампании особенно отличился князь В. Мещерский и его журнал «Гражданин», опубликовавший «Письмо в редакцию» некоего «Г-на» о скульпторе М. М. Антокольском, в котором возглашалось, что образ Великой русской императрицы[230] не должен быть воплощен скульптором-иудеем. В защиту Антокольского поднял свой голос В. Стасов в статье «Читатель и редактор» («Новости», 1888, № 208, 30 июля). В ней Стасов ответил на помещенное в «Гражданине» (1888, № 203, 23 июля) анонимное «Письмо в редакцию» о скульпторе М. М. Антокольском. Буренин стал на точку зрения «Гражданина», возмущавшегося тем, что «жиду» Антокольскому заказан памятник Екатерине II.

По поводу этой полемики имел место интересный в контексте нашей темы обмен мнениями Чехова с А. А. Сувориным-младшим. Из их переписки, которая, к сожалению, дошла до нас лишь в отрывках, видно, что взгляды Чехова на «еврейский вопрос» в это время уже носили явно либеральный характер.

А. А. Суворин — А. П. Чехову, 15 августа 1888 (Москва).

О фельетоне Буренина отец сказал мне, когда прочитал его: «конечно фельетон написан хорошо, но он ругательный». На это я ему возразил: «пожалуй что так, но воображаю что такое Стасов „наворотил“ в „Новостях“ об Антокольском и Буренине. Ведь ты этого не читал, не читал и я, но прекрасно могу себе представить». Стасов не совсем юродивый. Юродивые никого не заставляют поклоняться своему делу, они были газетчиками-обличителями своего времени, несвободными от третьего предостережения в виде кутузка и палок, а Стасов готов бить дубиной в лоб всякого, у кого Антокольский сидит не на самой вершине Олимпа. Боги Стасова — это изломанные уродцы с обезьяньими руками и ногами, или он хочет насильственно (и эту насильственность он понимает) занять храмину русского искусства и зычно возглашать в ней хвалу им в роли первосвященника, несменяемого непременно. Кто из этих уродцев не захочет иметь Стасова своим первосвященником, тому Стасов не замедлит изменить, совершенно «как женушка». Стасову хочется не столько торжества своих идей, сколько торжества своей личности и это мне в нем глубоко противно и удары по этой личности (литературной конечно) я не могу осуждать не кривя душою. Пускай Стасов уже и старый человек. Притом идея фельетона Г-на: в делах искусства не должно быть места кумовству и протекциям, совершенно правильная[231].

В конечном итоге проект еще одного памятника Екатерине II для Петербурга работы Марка Антокольского был забракован императором Александром III[232].

Интересной особенностью позиции Чехова в полемике об Антокольском является то обстоятельство, что писателя, столь неприязненно относившегося к русско-еврейским литераторам, нисколько не волновало еврейское происхождение мастера, когда дело касалось художников или скульпторов[233]. Подтверждением этому является история создания памятника Петру I для Таганрога. Чехов, загоревшийся этим проектом в конце 90-х годов, уже являлся в это время не только всероссийской, но и мировой знаменитость. Он умело дистанцировался от какой-либо политической ангажированности, водил дружбу и с консерваторами, и с либералами, и с толстовцами, и с радикальными демократами (Горький, Короленко), и уже только по этой причине был всеми любим и привечаем. Казалось бы, ему ничего не стоило обратиться, например, к петербургскому скульптору-монументалисту Александру Опекушину, прославившемуся в России своими памятниками А. С. Пушкину в Москве (1880), Петербурге (1884) и Кишиневе (1885), М. Ю. Лермонтову в Пятигорске (1889), Александру II (у южной стены Кремля, 1898), Екатерины II (в здании Московской городской думы, 1896), а также грандиозный — его общая высота вместе с постаментом составляла почти 16 м., памятник генерал-губернатору Восточной Сибири Н. Н. Муравьеву-Амурскому в Хабаровске (1891). Александр Опекушин — ревностный православный христианин и монархист, был очень популярен в правоконсервативных кругах российской элиты и пользовался покровительством Александра III и др.

Он мог обратиться также и к молодому московскому скульптору Сергею Волнухину, который, не будучи в то время знаменитостью, явно запросил бы меньшую плату за свою работу.

Однако, при всей своей прагматичности, Чехов делает выбор в пользу русских скульпторов, живущих в Париже. Как явствует из его письма П. Ф. Иорданову от 21 апреля (3 мая) 1898 года (Париж), он выбирает двух европейских знаменитостей, и оба они — Бернштам и Антокольский, евреи:

Многоуважаемый Павел Федорович, кроме Антокольского в Париже проживает еще один русский скульптор, весьма известный, работы которого занимают видное место на выставках и в музеях. Это Бернштам (69 rue Douai, Paris). Он также занимался много Петром, сделал много интересного и между прочим занят теперь «Петром, встречающим Людовика XV» — это, вероятно, для музея Александра III в Петербурге. Я послал Вам три фотографии, из которых на одной Петр целует мальчика, Людовика XV.

Бернштам с радостью взялся бы за статую для Таганрога[234]. Он говорит, что 20 тысяч вполне достаточно, что это большие деньги; за работу он не возьмет ничего, довольствуется лишь одною честью. По его мнению, Петр должен быть молодым, каким он был, когда основывал Таганрог, и должен иметь размеры до 5–6 арш<ин>.

Завтра буду у Антокольского и возьму у него фотографию, которую он обещал.

Рассказывая о знакомстве Чехова с Леопольдом Берн штамом, отметим — как один из казусов в истории русско-еврейских культурных связей (sic!), что этом скульптор-еврей, большую часть жизни проведший в Париже, являлся исключительно востребованным в царской России. Он исполнил знаменитые бюсты Ф. М. Достоевского (по посмертной маске, 1881 г.), М. Е. Салтыкова-Щедрина (нач. 1880-х гг.; установлен в 1900 г. на могиле писателя), Д. И. Фонвизина, А. С. Пушкина и А. Н. Островского для фойе Александринского театра (нач. 1880-х гг.), памятник А. Г. Рубинштейну (установлен в 1902 г. в фойе Петербургской консерватории), А. С. Пушкину (1911 г.; ныне у Египетских ворот в г. Пушкин) и Петру I: «Петр I целует инфанта Людовика XV» (установлен в 1902 г. в Петергофском парке, не сохр.), «Петр I спасает утопающих в Лахте в 1724 г», «Петр I обучается в городе Саардаме в Голландии корабельному делу в 1697» («Царь-Плотник»; установлены в 1909 и 1910 гг. на Адмиралтейской набережной; сняты в 1918 г.; копия последнего установлена там же в 1996 г.).

Бернштам — «любимый скульптор государя императора Николая II», — см. [СЕВЕРЮХИН], портретировал как самого Государя, так и членов императорской семьи (1896). Последней работой, выполненной им для Ст. Петербурга, является бюст Александра III (установлен в 1914 г. в сквере Русского музея, снят в 1918 г.).

В конечном итоге выбор Чехова был сделан в пользу Марка Антокольского, о чем он сообщил из Парижа П. Ф. Иорданову 16 (28) апреля 1898 года:

Многоуважаемый Павел Федорович, сегодня я был у Антокольского и сделал, кажется, больше, чем нужно: во-первых, завтракал и дал слово, что приду завтракать еще послезавтра, и во-вторых, получил от Антокольского для нашего будущего музея «Последний вздох», овал из гипса, верх совершенства в художеств<енном> отношении. Голова и плечи распятого Христа, и чудесное выражение, которое меня глубоко растрогало. Этот подарок будет выслан малою скоростью. Упакуют здесь хорошо, и остается только пожелать, чтобы не разбили в таганрогской таможне.

Что касается Петра Вел<икого>, то я того же мнения, что и Вы. Это памятник, лучше которого не дал бы Таганрогу даже всесветный конкурс, и о лучшем даже мечтать нельзя. Около моря это будет и живописно, и величественно, и торжественно, не говоря уж о том, что статуя изображает настоящего Петра, и притом Великого, гениального, полного великих дум, сильного.

Дальнейшее излагаю по пунктам:

1) Эта статуя была куплена Александром III и в настоящее время стоит в Петергофе.

2) Антокольский говорит, что 20 тысяч достаточно. Гранитный пьедестал будет стоить около 5–6 тысяч приблизительно, бронза от 12 до 15 тыс. Ант<окольский> надеется, что всё обойдется даже дешевле 20 тыс.

3) Сколько возьмет сам Антокольский? По-видимому, ничего.

4) Статуя имеет 3¾ арш. Для Таганрога, как говорит Ант<окольский>, ее придется увеличить до 4 арш.; это для того, во-первых, чтобы не повторить петергофской статуи, и, во-вторых, для того, чтобы монумент был солиднее. Увеличение в объеме обойдется дороже на 3 тыс. (но в общем не дороже 12–15 тыс.).

5) Фотография будет выслана Вам на днях.

6) Адрес Антокольского: 71 avenue Marceau, Paris. Зовут его Марк Матвеевич.

7) Я пробуду в Париже еще 10 дней и, буде пожелаете, могу позавтракать у Ант<окольского> еще хоть пять раз, что при состоянии моего желудка (катар) не совсем легко. К Вашим услугам. Мой адрес: hôtel de Dijon, rue Caumartn, Paris. Для телеграмм: Paris hôtel Dijon Tchekhof.

‹…›

Желаю Вам всего хорошего и жму руку.

Ваш А. Чехов.

Интересно, что несколькими месяцами позднее — 26 декабря 1898 г. Чехов писал из Ялты П. Ф. Иорданову, желавшему иметь для таганрогской библиотеки его портрет:

…в Париже хотел лепить меня известн<ый> скульптор Бернштам — и я не дался. Теперь, когда буду в Париже, непременно попозирую у Бернштама и его работу пришлю в библиотеку.

«Попозировать» у Бернштама Чехов, к сожалению, не успел, а вот его друг — патентованный юдофоб Алексей Сергеевич Суворин, этой возможностью воспользовался. В 1891 г. Берштам в Париже выполнил в бронзе его бюст, который затем был установлении в нише надгробия на могиле Суворина (Никольское кладбище, СПб.).

Другим казусом русско-еврейских культурных отношений является тот факт, что столь нелюбезный сердцам «истинно русских» патриотов Марк Антакольский стал единственным в истории отечественного искусства скульптором, изваявшим прижизненные портреты двух последних представителей царствующего дома Романовых), императоров Александра III (1897–1899) и Николая II (1896), и их жен — императриц Марии Федоровны (1887) и Александры Федоровны (1896). Кроме того, в истории искусства он прославлен и как автор наибольшего числа изображений и памятников русским государям: Ярославу Мудрому (1889, майолика), Ивану IV Грозному (1871), Петру I (1872, памятники открыты в 1887 — Петергоф, 1909 и 1910 — СПб.; 1911 — Таганрог, 1914 — Архангельск, 1957 — Шлиссельбург), Екатерине II (1897, открыт в 1902 — Вильнюс), Александру II (1896, открыт в 1910 — Киев, и 2002 — СПб.).

Все это было, было, было,

Свершился дней круговорот.

Какая ложь, какая сила

Тебя, прошедшее, вернет?

‹…›

Но верю — не пройдет бесследно

Все, что так страстно я любил,

Весь трепет этой жизни бедной,

Весь этот непонятный пыл[235].

И действительно, проза Чехова сохранила для потомства всю духовную атмосферу 80-х — 90-х годов, как нечто непреходящее. Однако отнюдь не историзм делает Чехова-писателя столь востребованным в наше время, напротив, расхожее представление о Чехове как создателе энциклопедии русской жизни конца 19-го века ‹…› заслоняет истину более глубокого порядка. Вытесненным оказалось то обстоятельство, что Чехов — один из величайших лирических писателей в русской литературе ‹…›. <Имеется> в виду лиричность в прямом и точном значении этого понятия. Чехов — лирик в том смысле, в каком лириками являются Пушкин, Блок, Мандельштам — он интроспективный писатель, выразитель глубоких индивидуальных рефлексий. Чем зрелее становился Чехов, тем более именно глубокие личные проблемы определяли для него как выбор материала, так и способы его применения [СЕНДЕРОВИЧ. С. 386–387].

Таким образом, можно утверждать, что главное в творчестве Чехова — не бытописание, а экзистенциальная проблематика художественной личности, или, в терминах феноменологической онтологии, — «бытие-в-себе» и «бытие-для-себя». В этом контексте, как нам представляется, следует рассматривать и всю тему «Чехов и евреи».

Глава VI. Антон Чехов и А. С. Суворин, «Новое время» и «нововременцы»

Чехов и Суворин

Суворин очень любил Чехова, и Чехов охотно любил Суворина. Он не любил «Нового времени», но «старика Суворина» любил глубоко и сильно.

— Вы знаете, — говорил Чехов однажды после посещения его А. С. Сувориным, — Суворин сделал одну ошибку. Зачем он начал издавать газету?! Оставаться бы ему просто-напросто всю жизнь журналистом! Какой бы это был журналист!

Кто знает, быть может, г. Суворин и сам, подумав хорошенько о своей журнальной «карьере», пришел бы к такому же убеждению.

Какого первоклассного журналиста, быть может, задавил издатель, — увы! — «долженствующий» бояться за объявления, дрожать за розницу…

Быть может, это правда:

— Не будь «Нового времени», был бы Суворин [ДОРОШЕВИЧ].

Алексей Сергеевич Суворин, будучи «главою тогдашнего „Нового времени“, с его политически приспособляющимся индифферентизмом» [АМФИТЕАТРОВ], имел стойкую репутацию человека крайне правых убеждений: охранитель-монархист, юдофоб, член-основатель «Союза русского народа» и прочее. Он был фигурой весьма видной и самобытной. Характера был властного, взбалмошного, никогда не умел, а, по-видимому, и не желал, в силу своей избалованности, себя сдерживать. С окружающими бывал резок, а подчас и груб. Где нужно и где не нужно говорил каждому прямо в лицо, что думал, не стесняясь в выражениях. Смотрели на него до некоторой степени как на чудака, но все же скорее, пожалуй, любили его, а любили за доброту и отзывчивость, которыми, надо сказать правду, зачастую и злоупотребляли. Нашумит, накричит, бывало, помашет своей клюшкой, с которой почти не расставался, а потом размякнет — и исполнит то, чем только что возмущался.

Чаще всего подобные сцены происходили, когда к нему являлись за деньгами. Придет к нему актер, забравший авансом вперед за несколько месяцев, и просит опять, мотивируя какой-нибудь необходимостью. Вот старик и начнет возмущаться: «Это, собственно говоря, безобразие…», или «Это, собственно говоря, черт знает, что такое!..» — и все в таком роде, а в конце концов делает распоряжение — «выдать просимую сумму».

Суворин — типичный самородок ‹…›. Всего добился умом, сметливостью и несомненным крупным дарованием в области журналистики. В короткий срок он занял выдающееся положение в повседневной прессе и с течением времени создал собственную газету «Новое время».

‹…› Этим Суворин не ограничивается — он делается владельцем собственного издательства. Предприимчивость его идет дальше: для распространения книг своего издания он открывает во всех крупных городах свои книжные магазины. «Суворинское издательство», преследуя идею широкого распространения литературы, включая и научные труды, между прочим задалось целью популяризировать классику и стало выпускать отдельными брошюрами по сходной цене (десять-пятнадцать копеек за экземпляр) целый цикл классических произведений, объединенных названием «Дешевой библиотеки». Инициатива издания «Дешевой библиотеки» принадлежала Суворину — и это его несомненная заслуга.

А. С. Суворин был страстно предан театру и любил актеров. Долгое время он был театральным критиком и помещал в «Новом времени» свои отзывы о спектаклях, а также общие рассуждения о театре ‹…›.

‹…› Писал Суворин и пьесы. Ставились они и на казенной сцене. Большого значения не имели, хотя отличались сценичностью и благодарным актерским материалом. Его «Татьяна Репина» приобрела большую популярность и долго не сходила с репертуара.

‹…› Казалось бы, такой серьезный и деловитый человек, как Суворин, не нуждался в мелком тщеславии, но… «на всякого мудреца — довольно простоты!..» И он, оказывается, был подвержен этой слабости! Проявлялась в нем такая слабость весьма наивно и чисто по-детски. Так, например, он всегда норовил попасть на сцену в тот момент, когда в антракте поднимался занавес для выхода актеров на вызовы, и в такой обстановке будто случайно оказаться в поле зрения аплодирующей публики, — Алексей Сергеевич всегда был доволен, когда это случалось.

‹…› Суворинский театр долго не мог найти себя. Долго не определялось его лицо. Поначалу казалось, что он намеревается культивировать серьезный репертуар и ставить классические пьесы и интересные новинки как русского, так и западного театра. По крайней мере, за это говорили первые его постановки: «Гроза» Островского, «Власть тьмы» Толстого, «Ганнеле» Гауптмана.

Все приняли три постановки как программные и предполагали, что по такому пути пойдет и дальнейшее развитие театра. Но в результате бессистемного ведения дела театр вскоре сбился с намеченного пути и стал ставить что попало, ставить своих авторов — членов Литературно-художественного общества или даже членов самой дирекции. Каждый из них старался пристроить в свой театр свою пьесу, и репертуар постепенно начал засоряться всевозможными «Губернскими Клеопатрами» или «В горах Кавказа» ‹…› и прочей макулатурой.

Таким образом, мало-помалу Малый театр Суворина скатился до типичного <обывательского> театра, привлекая подобный же контингент зрителей, вкусам которого и старался потрафлять [ЮРЬЕВ. С. 58–63].

Хотя с ним «в то время отлично ладили люди ‹…› левы<х> взглядов», открыто выказывающие антиправительственные настроения, как, например, Лев Толстой, которого он боготворил, многие видных представителей литературно-художественного мира, и среди них, в первую очередь, конечно же, евреи, относились к нему неприязненно.

А. С. Суворин заприметил Антошу Чехонте в начале 1886 года с подачи своих сотрудников и Григоровича. Вняв их совету, он, как пишет И. Ясинский в «Романе моей жизни»:

Потребовал «Петербургскую газету», прочитал рассказ Чехонте и послал ему пригласительное письмо [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 340].

В феврале Суворин и Чехов встретились лично, явно понравились друг другу, и издатель предложил молодому автору печататься в его газете.

В апреле <1886 года> Антон Чехов снова встретился с Сувориным, и в этот раз их связала крепкая дружба[236], которую впоследствии разрушит расхождение во взглядах, поначалу вызывавшее взаимный интерес. Суворин сразу почувствовал в Чехове редкостный талант и душевную тонкость, а Чехов нашел в Суворине тактичного покровителя. На то, чтобы Суворин убедился в твердости чеховской натуры, а Чехов — в слабости суворинского характера, уйдет двенадцать долгих лет. А пока они были нужны друг другу: газета «Новое время» нуждалась в литературном гении, а Чехову надо было торить дорогу в петербургские писательские круги. В последующее десятилетие лишь с Сувориным Чехов был предельно откровенен — тот отвечал ему взаимностью и, несмотря на разницу в возрасте, был с Чеховым на равных.

У Суворина, солдатского сына, рожденного в российской глубинке (Бобровский уезд Воронежской губернии соседствовал с краями, откуда пошел чеховский род), с Чеховым было много общего — свой путь наверх он прокладывал сквозь тернии учительства и репортерства ‹…›. В конце шестидесятых годов он приобрел известность как либерал, а в конце семидесятых, числя себя другом Достоевского, устремился в политику, сделав свою газету самой читаемой, самой почитаемой и самой порицаемой за ее близость к правящим кругам, за национализм, а также за обширный раздел объявлений, в которых молодые безработные француженки «искали себе места».

При этом он сохранил независимость: у номинального редактора газеты, М. Федорова, всегда был наготове чемоданчик с вещами — на случай, если иной журналистский выпад Суворина будет чреват тюремным заключением. ‹…›

Натура у Алексея Сергеевича Суворина была сложная — человек большого ума, он был лишен остроумия; в своих передовицах высказывал верноподданнические, а в дневнике — анархистские взгляды. Его пороки были продолжением его же достоинств: антисемитский бред «Нового времени» совмещался с привязанностью к пожилой еврейке, учившей музыке суворинских детей и нашедшей приют в его доме. Даже злейшие из суворинских врагов говорили, что он боится лишь смерти и газеты-конкурента. Театральный критик А. Кугель вспоминал: «Когда он в своей меховой шапке, расстегнутой шубе и с крепкой палкой являлся с мороза за кулисы театра, мне почти каждый раз приходила в голову фигура Грозного царя Ивана Васильевича… Что-то лисье в нижней челюсти, в оскале рта и острое в линиях лба… ‹…› Мефистофель Антокольского… ‹…› Его сила, секрет его влияния и острота его взгляда были в том, что он, подобно одному из крупнейших политических и философских гениев, очень глубоко проникал в дурную сторону человеческой натуры ‹…› В том, как он угощал Чехова, как он глядел на него, как обволакивал его взглядом, было что-то напоминающее богатого содержателя, вывозящего в свет свою новую „штучку“».

‹…›

Суворин пережил четверых своих детей и любимого зятя. Он замкнулся в себе, его мучила бессонница. Он редко ложился спать, не дождавшись утреннего выпуска газеты, и ночи напролет просиживал в кабинете, довольствуясь чашкой кофе и порцией цыпленка. Или же одиноко бродил по проспектам и кладбищам Петербурга. Когда его семейная жизнь совсем расстроилась, он удалился в загородное поместье, оставив дела сыну Алексею, Дофину, который в результате и подорвал могущество его газетной империи.

‹…›

Чехов был не первым из выпускников таганрогской гимназии, которого Суворин взял под крыло, — его финансовый управляющий Алексей Коломнин покинул Таганрог десятью годами раньше Чехова и женился на суворинской дочери. Его брат, Петр Коломнин, заведовал типографией Суворина. Взяв под покровительство Антона, Суворин не раз предлагал работу Александру, Ване, Маше и Мише Чеховым. Вскоре в суворинском доме у Антона появилась собственная двухкомнатная квартира, а младшую дочь Настю, тогда еще девятилетнюю девочку, Суворин прочил Чехову в жены.

Сорок лет спустя Анна Ивановна Суворина вспоминала первый визит Антона Чехова в их дом: «У нас в квартире, вопреки обычаю, зал был предоставлен детям в их полное распоряжение. ‹…› в одном из его углов стояла большая клетка с всегда зеленою сосною, где жили и умножались до 50 канареек и чижей, зал был на солнце; птицы там заливались, дети, конечно, шумели, да еще надо добавить, что и собаки тоже принимали участие ‹…› Явился Чехов ‹…› прямо на „ярмарку“… ‹…› Улыбаясь познакомился со мною, со всеми детьми, — и мы сели с ним около клетки на диванчик. Он спросил у детей название всех собак, сказал, что сам очень любит собак, причем насмешил нас ‹…› Мы разговаривали довольно долго. ‹…› Чехов был высокого роста, тонкий, очень стройный, с темно-русыми волнистыми волосами, серыми, немного с поволокою чуть-чуть смеющимися глазами и с привлекательной улыбкою. Он говорил приятным мягким голосом и чуть-чуть улыбаясь, когда обращался к тому, с кем вел беседу. ‹…› Мы с Чеховым быстро подружились, никогда не ссорились, спорили же часто и чуть не до слез — я по крайней мере. Муж мой прямо обожал его, точно Антон Павлович околдовал его. Исполнить какое-нибудь желание его, не говоря о просьбе, для него было одно удовольствие».

Антон завоевал сердца суворинских детей (на какое-то время — даже Дофина), его слуги Василия Юлова и французской гувернантки Эмили Бижон [РЕЙФ. С. 199–202].

Среди политиков — от правых либералов до социал-демократов разной степени радикальности отношение к А. С. Суворину и его газете было крайне негативным. Как вспоминала Зинаида Гиппиус в своих мемуарах: «Газету все читают, а говорить о ней нельзя» [ГИППИУС (II). Т. 2. С. 143]. Владимир Ленин, например, в статье «Капитализм и печать» («Путь Правды» № 41 от 20 марта 1914 г.) с сарказмом разоблачал финансовые махинации владельца консервативно-охранительской проправительственной газеты и его сыновей, клеймя их почем зря:

Воры, публичные мужчины, продажные писатели, продажные газеты. Это — наша «большая пресса». Это — цвет «высшего» общества. Этих людей «все» знают, у них «везде» связи… Бесстыдная наглость крепостников, обнимающаяся впотьмах с бесстыдной продажностью буржуазии, вот она — «святая Русь»[237].

Впрочем и сам Суворин в свой частной, скрытой от посторонних глаз жизни, насчет правителей Российской империи, коим он столь ревностно служил, судя по записям в его дневнике, нисколько не обольщался. Вот, например, характерное высказывание на сей счет:

Чёрт знает, как нами управляют все. Посидишь этак, послушаешь, и так становится скверно, так скверно, что понимаешь все, самое гнусное, самое отвратительное, все эти заговоры и убийства [ДНЕВ-СУВ. С. 138].

Вот что написано о «Новом времени» в Еврейской энциклопедии (1912):

Новое Время — самая значительная из реакционно-антисемитских газет, орган влиятельных петербургских сфер. ‹…› Определенно антисемитскую линию «Н. Время» начинает вести с того момента, когда с театра военных действий <Балканская кампания Русско-турецкой войны (1877–1878) — М. У.> стали поступать донесения о хищничестве интендантов и поставщиков. Во главе поднятой по этому поводу антисемитской травли (об интендантах мало говорили, а поставщики «еврейского происхождения» явились как бы олицетворением всего русского еврейства) стало «Н. Время». Вскоре газета выдвинула и обвинение в ритуальном преступлении (1880) — сообщение газеты о краже евреем в Петербурге христианского ребенка оказалось, конечно, чистейшим вымыслом. Годы 1881–1882 были особенно тяжелы для органов либеральной прессы; гонениями со стороны цензурного ведомства они вынуждены были прекратить свое существование. Но для «Н. Времени» эпоха реакции оказалась благоприятной; газета не только перешла в лагерь реакции, но и стала ее столпом, красноречивым защитником всех ее начинаний. В либеральном лагере русской печати к «Н. Времени» с этих пор начинают относиться с нескрываемым презрением и гадливостью (Щедрин дал «Н. Времени» несколько обидных кличек). В еврейском вопросе «Н. Время» не знало границ для ненависти и недобросовестности. «Необходимо сделать евреям жизнь в России невыносимой» — такова программа, которую газета с неимоверной настойчивостью и энергией проводит более 30 лет. «По отношению к евреям все дозволено» — такова ее тактика за все это время. После одного из первых погромов 1881 г. (екатеринославского) в «Н. Времени» появилась статья, характер которой вполне определяется ее заглавием — «Бить или не бить?». Тридцать лет спустя, в сентябре 1911 г., газета недовольна правительством за принятие мер против ожидавшегося погрома (в Киеве — в связи с убийством П. А. Столыпина). Отнюдь не отличаясь постоянством в своих взглядах и убеждениях по всем вообще политическим вопросам, «Н. Время» в еврейском вопросе остается верным себе за все эти тридцать лет. Не было такого ограничения в сфере еврейских прав, которое «Н. Время» не приветствовало бы, и если оно выражало иногда неудовольствие, то лишь по поводу «недостаточной решительности» правительственных мероприятий. ‹…› В деле ограничения евреям доступа к образованию «Н. Времени» принадлежит в значительной мере инициатива. Предостерегающий вопль — «жид идет» — впервые раздался со столбцов «Н. Времени». Газета настаивала на принятии решительных мер против «захвата» евреями русской науки, литературы и искусства. И меры эти были приняты в виде установления «процентной нормы» для еврейских детей в общих учебных заведениях. Одновременно велась агитация против евреев-адвокатов, завершившаяся изданием постановлений об ограничении доступа в адвокатское сословие лицам «нехристианских исповеданий». Одной из излюбленных тем «Н. Времени» служило также «уклонение от воинской повинности». Ежегодно по поводу набора обязательно появляются статьи, устанавливающие якобы уклонение евреев от исполнения этой повинности. Меры, принимавшиеся правительством по этому поводу, как бы суровы они ни были, не удовлетворяли газету; необходимо было, по мнению газеты, издать закон о высылке из пределов России родственников уклонившегося еврея. Не было вообще такой стороны еврейской жизни, которая не подвергалась бы оклеветанию или по меньшей мере глумлению на столбцах «Н. Времени». Антокольскому Буренин посвятил ряд фельетонов, поразительных по своей ненависти к еврейскому таланту; он глумился над Минским, Фругом и др. (также над Надсоном, причисленному к евреям). В газете находили отклик обвинения против евреев, инсинуации и клеветы, которые появлялись в заграничных антисемитских листках, хотя бы самых подлых. Памятна в особенности кампания, которую вело «Н. Время» по делу Дрейфуса. «Многих порядочных людей интересовал вопрос, — писал в то время консервативный и в общем враждебно настроенный к евреям „Гражданин“, — какая причина побудила „Н. Время“ так явно недобросовестно обращаться с делом Дрейфуса по отношению к своим читателям. Чтобы газета, считающая себя большой, так бесцеремонно обращалась со своими читателями, чтобы из ненависти к Дрейфусу извращать известия, умышленно путать факты и подтасовывать сведения — это более чем удивительно и поневоле наводит на толки, не совсем лестные для газеты» («Гражданин», август, 1899 г.). ‹…› В последние годы (1908–1911) травля евреев «Н. Временем» достигает крайних пределов; не бывает почти номера без грубого выпада против евреев в том или ином отделе газеты; бывают номера, где чуть ли не все отделы посвящены евреям. Поддерживаемое некоторыми ретроградными органами, «Н. Время» не чувствует теперь себя столь одиноким, как в 80-е и 90-е года, и с большей развязностью заявляет требования от имени всего русского народа и русского общества. Если в дореволюционную эпоху агитация, главным образом, велась на почве обвинения евреев в экономической эксплуатации ими христианского населения, то ныне евреи объявляются опаснейшими врагами государства русского. «Евреев и социал-демократию необходимо взять в железо» — такова нынешняя формулировка старой программы «Н. Времени». Наиболее исступленным врагом еврейства из нововременских публицистов выступает теперь г-н Меньшиков. «Совершенно понимаю и разделяю симпатии В. С. Соловьева к этому богорождающему народу» ‹…›. «…Владимир Соловьев не мог не любить евреев, уже как поэт и мыслитель; слишком уже волшебна по продолжительности и судьбе история этого народа, слишком центральна его роль в жизни нашего духа, слишком трагичен удел…» — так писал Меньшиков в «Неделе». В «Н. Времени» Меньшиков обратился в самого ярого антисемита, и вместо Соловьева он ссылается на Лютостанского [ЕЭБ-Э. Т. 11. Стлб. 757–760].

Об А. С. Суворине — как личности, литераторе, издателе и общественном деятеле, существует достаточно обширная литература: [ДИНЕРШТЕЙН], [ТЕЛОХР], [МЕНЬЩИКОВА] и др. Оценочные мнения, высказываемые авторами работ об этом человеке — одной из самых влиятельных и колоритных фигур в истории русской культуры конца XIX — начала ХХ в., очень противоречивы и, главным образом в мировоззренческом отношении, поляризованы. Многолетняя дружба А. С. Суворина с А. П. Чеховым стала еще до Революции своего рода «темным пятном» чеховской биографии. В этом качестве она вошла и в самые первые его жизнеописания — книги Александра Измайлова «Чехов. 1860–1904» (1916) [ИЗМАЙЛОВ] и Юрия Соболева «Чехов — жизнь замечательных людей» (1934) [СОБОЛЕВ]. В последней, например, имеются такие главы: «Суворинская отрава», «За Суворина и против… „Нового времени“».

А. С. Суворин (родился в 1834 г., умер в 1912 г.) — журналист, книгоиздатель, беллетрист, драматург, редактор газеты «Новое время» — одного из самых продажных органов русской печати последней четверти XIX века — начал свою литературную деятельность еще в шестидесятых годах и сразу выдвинулся, как один из талантливейших публицистов. Он примыкал тогда к радикальному лагерю и его фельетоны, подписанные псевдонимом «Незнакомец», пользовались огромным успехом. Один из сборников его статей был даже сожжен по приговору царской цензуры. Он редактировал в семидесятых годах либеральную газету «С. Петербургские ведомости», а потом приобрел маленькую газету «Новое время», которую впоследствии превратил в боевой орган воинствующего великодержавного национализма. Эта газета, которую так метко назвал Салтыков-Щедрин «Чего изволите», выражала официальную программу правительства [СОБОЛЕВ].

Борьба против Суворина, за «нашего Чехова» велась советскими литературоведами жестко и бескомпромиссно. В их представление маститый журналист и издатель А. С. Суворин выступал как «ласковый враг» несколько наивного и неискушенного в политических интригах Антона Чехова:

Суворин был виртуозом искренней лжи. Он умел выставить напоказ, когда ему этого хотелось, ту сторону своей души, которая когда-то была связана с честным и передовым. Он умел представить дело так, что он, Суворин, — это одно, а сотрудники «Нового времени» — это нечто совсем иное и что внутренне он презирает эту грязную банду. Впрочем, последнее не было далеко от истины: он презирал и министров. У молодого Чехова Суворин сумел создать впечатление, что хотя он, Суворин, и предан своей газете, все же он далеко не целиком ответственен за нее и что если бы не «нововременцы», то он не допускал бы свою газету до многих ее неприличий и безобразий. Он делал вид человека, погруженного в свое писательство, в дела театра, созданного им. Правильно отмечает один из биографов, что «когда Чехов только начинал свое сотрудничество в „Новом времени“, то искренне думал, что Суворина нужно спасать от… „Нового времени“» (Юр. Соболев. Чехов. М., 1934, стр. 151).

К Чехову Суворин умел оборачиваться именно своей писательской стороной. Молодого Чехова очаровал «независимый» ум Суворина, блестящего собеседника, смелость, резкость, ироничность его суждений.

Мы знаем, что независимость была одним из устоев всего жизненного кодекса Чехова. В недовольстве либерального и народнического лагеря его сотрудничеством в «Новом времени» Чехов видел покушение на свою самостоятельность. Суворин ничего не требовал от него, не ставил ему никаких условий, не ограничивал его права печататься где угодно. Суворин тонко играл на его «струнке» — обостренном чувстве независимости, высмеивал «узкую партийность» либеральных журналов, «книжность» либеральных лидеров, их догматизм, даже их трусость, склонность к компромиссам с реакцией. И молодому Чехову казалось, что в самом деле, не все ли равно, где печататься, важно лишь, чтобы рассказы были честными, чтобы они служили прогрессу, а не реакции («я с детства уверовал в прогресс», писал он Суворину). И если честные рассказы печатаются в реакционной газете, тем хуже для этой газеты!

«Далось им „Новое время“! — говорил Чехов Лазареву-Грузинскому с досадой на тех, кто выражал недовольство его сотрудничеством в суворинском органе. — Ведь поймите же, тут может быть такой расчет. У газеты пятьдесят тысяч читателей, — я говорю не о „Новом времени“, а вообще о газете, — этим пятидесяти, сорока, тридцати тысячам гораздо полезнее прочитать пятьсот моих безвредных строк, чем те пятьсот вредных, которые будут итти в фельетоне, если своих я не дам. Ведь это же ясно! Поэтому я буду писать решительно в каждой газете, куда меня пригласят».

Существует легенда, тоже, к сожалению, пользующаяся распространением в наше время, легенда о том, что в период сотрудничества Чехова в суворинской газете у него было и нечто вроде идейной близости с Сувориным, хотя бы и кратковременной. Это столь же неосновательно, как и легенда об «отсутствии мировоззрения» у Чехова.

Опровержение одной из этих легенд одновременно является и опровержением другой, потому что как раз в отношениях Чехова с Сувориным, наряду с тогдашней аполитичностью Чехова, обнаруживалось и его прогрессивное, материалистическое мировоззрение, из которого Антон Павлович тогда еще не умел делать политические выводы.

Отношения между Сувориным и Антоном Павловичем носили своеобразный характер. Там, где речь шла об оценках отдельных явлений искусства, отдельных, более или менее «нейтральных» сторон жизни, они нередко сходились между собою в мнениях, и Чехов испытывал удовольствие от бесед и от переписки с Сувориным. Но как только оказывалось, что оценить то или другое явление невозможно, не затрагивая принципиальных, коренных вопросов мировоззрения, так немедленно обнаруживалось, что, в сущности, отношения между Сувориным и Чеховым — это отношения непрерывной полемики двух людей, занимающих резко противоположные идейные позиции.

‹…›

Казалось бы, много было данных у Суворина для глубокого влияния на Чехова. И иронический ум, и меткость, здравый смысл, деловитость суждений об искусстве, и блеск таланта, и «размах». Суворин протянул ему руку тогда, когда Чехов был еще «осколочником» и литературные знакомства его ограничивались Лейкиным и мелкой газетно-журнальной братией.

Но главное, что могло создать почву для глубоких влияний Суворина на Чехова, — это призрак пустоты, посещавший Чехова, его недовольство собой как писателем, его представление, что он занимается «вздором», трудность и, казалось, безнадежность поисков ясных целей и идеалов в эпохе «безвременья». Все это, при склонности Чехова к иронии, могло, казалось бы, привести его к скептицизму, к насмешке надо всем. А тут-то и ждала бы его суворинская опустошенность.

Суворин звал его к спокойно-скептическому отказу от поисков «несбыточного». Он играл и на трезвости ума Чехова. Разве не видно, что все поиски безнадежны, что «целей нет» и не может их быть? Разве не смешно дон-кихотство?

Да, суворинская опасность в жизни Чехова была серьезной, она сосредоточила в себе все яды эпохи.

Но и эту опасность Чехов откинул в своем непрерывном восхождении вперед. И «лейкинщина» и «суворинщина» остались далеко внизу, а чеховский гений поднимался все выше и выше [ЕРМИЛОВ].

Противоположной точки зрения придерживаются современные историки национал-патриотической ориентации, — см., например, [МАКАШИНА][238]. В целом они повторяют утверждения своих дореволюционных единомышленников, которые хором поют А. С. Суворину осанну. В их воспоминаниях [ТЕЛОХР] сей муж, считавший, что во всем «в первую очередь надо быть русским», предстает в ореоле великого труженика-патриота, который, как никто другой, знал беды и болезни России, а издававшаяся им газета «Новое время» — несокрушимой скалой, о которую «разбивались со злобным шипением грязные волны либеральной публицистики». Вот, например, выдержка из некролога Суворина, принадлежащая перу одного известного в 1910-х гг. правого публициста:

Без преувеличения можно сказать, что он первый создал в России большую «политическую газету», с которой, как с выражением общественного мнения, вскоре стали считаться не только в России, но и за границей.

Он сумел привлечь к себе все яркое, все талантливое, и многие из писателей, ныне подвизающихся в оппозиционном и даже в революционном лагере и считающих своей обязанностью при всяком удобном и неудобном случае ругать «суворннскую газету», именно в ней начали свою карьеру, были выдвинуты Сувориным, обласканы им. часто обеспечены. Может быть, не у одного «революционера» искренней затаенной скорбью сожмется сердце при известии о смерти «старика Суворина». Нужны ли имена?

Талантливые литературные силы, привлеченные в «Новое Время», — а больше всего, конечно, сам Суворин. — неутомимый организатор, редактор и писатель, — создали газете огромный круг читателей.

И этот успех не был создан угодничеством, стремлением подладиться под вкусы толпы. Наоборот, Суворин часто, очень часто шел против течения, никогда не кривя душой, чтобы попасть в тон «модным веяниям», каковы бы они ни были. Его «Маленькие письма» нередко шли вразрез с тем, что в ту минуту считалось непреложным. Это создавало ему массу врагов. Бывали случаи, когда на страницах враждебных ему газет, не могших простить ему блестящего успеха, раздавался откровенный призыв к «бойкоту» «Нового Времени». Печатались «коллективные» письма будто бы нововременских читателей, отрекавшихся от «Нового Времени» и клявшихся отныне читать только «Новости» Нотовича. Но «Новости» хирели и, зачахнув, тихо скончались, а «Новое Время» развивалось и крепло.

В безумном 1905 году, когда, как грибы, нарождались откровенно революционные газеты, когда общество почти поголовно было охвачено революционным бредом, старик Суворин не потерял головы, и только со страниц «Нового Времени» раздался спокойный, трезвый голос. В левом лагере были уверены: теперь «Новому Времени» — конец! Кто будет читать «Новое Время», когда есть «Товарищ». «Сын Отечества» и чуть не десяток других изданий, выходивших с печатавшимся крупными буквами девизом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Но и из этого кошмарного времени суворинская газета вышла невредимой и еще более укрепила свое положение.

Секрет этого постоянного успеха заключался не только в силе влияния литературного и организаторского таланта старика Суворина, но и, главным образом, в строго определенной национальной позиции, с которой никогда и ни при каких условиях не сходила его газета.

Суворин был просвещенный и терпимый человек. Не признавая узких партийных рамок, он называл свою газету «парламентом» и не стеснял сотрудников «направлением». Свобода мнений — было его девизом, и, правда, нередко на страницах «Нового Времени» встречались противоположные мнения, нередко возгоралась ожесточенная полемика между постоянными сотрудниками газеты. Но зато в национальном вопросе там никогда не было разногласий, и прежде всего всегда стояли интересы России и русских.

Это самоотверженное служение русскому народу, его национальным интересам проводилось с непреклонной прямолинейностью, и с этой позиции, как бессменный часовой, Суворин не отступал никогда. В деле воспитания русского национального самосознания покойный Суворин сыграл выдающуюся роль, — и эту роль со временем по заслугам оценит потомство.

Малый театр не зовут иначе, как «Суворинский»[239]. И так это и есть в действительности. Суворин вложил в него массу личной энергии и огромные средства и почти единолично создал театр, считающийся образцовым наравне с Императорской сценой.

Суворинский театр создал новую эру в театральном деле. Он широко открыл свои двери драматургам и артистическим силам, затиравшимся монопольной «казенной» дирекцией, у которой были свои любимчики, властвовавшие и театре. Многие драматурги, многие артисты, пользующиеся теперь огромной известностью, начинали свою карьеру у Суворина. Многие артисты императорских театров, не уживавшиеся в их душной казенной атмосфере, опять-таки уходили к Суворину и в его театре находили простор для своего творчества. В параллельных постановках Александрийского и Суворинского театров победа нередко оставалась за последним.

А. С. Суворин и сам был драматургом. Его «Татьяна Репина» обошла все театры и до сих пор не сходит с репертуара.

В кипучей неустанной работе А. С. Суворин дожил до глубокой старости. Три года тому назад он праздновал пятидесятилетие своей литературной деятельности и удостоился Высочайшей милости и признания его заслуг с высоты Престола. Как ни старалась тогда левая печать преуменьшить значение этого юбилея, он все-таки был крупным общественным фактом, и тысячи приветствий со всех концов России показали, что недаром прожил Суворин свою жизнь, что работа его встретила и сочувствие, и поддержку.

Дар твой высокий бесспорен,

Полон живой он любви —

Славься вовеки, Суворин,

Долгие годы живи!

Солнце взошло величаво —

Будемте солнце встречать!

Славься, шестая держава,

Слава Суворину, слава!

Славься им наша печать![240]

Василий Васильевич Розанов — вторая «звезда» русской литературы конца ХХ — начала ХХ в., вспыхнувшая, благодаря прозорливости А. С. Суворина в его газете, не мало сумняшись, представлял глубоко интимные, на семейном уровне отношения издателя «Нового времени» с А. П. Чеховым как дружбу «детского сердца» и ловкого, расчетливого хитреца:

Я хорошо знал Суворина, — Чехова вовсе не знал, но через суждения и отношения Суворина к Чехову и обратно могу судить и о Чехове.

Суть и разгадка взаимных их отношений в том, что Чехов был значительно спиритуалистичнее Суворина, развитее, образованнее его (не был в универс., т. е. Суворин) и вообще имел голову «более открытую всем ветрам», нежели Суворин, и до известной степени проникнутую большим количеством мыслей, большим числом точек зрения, чем как это было у Суворина.

Проще, сжатее — был умнее Суворина.

Но тут начинается страшное:

Он был хитрее Суворина. И хуже его сердцем. Гораздо.

Суворин был замечательно ясное сердце. Да: с 4 миллионами в кармане, с 3 домами, собственник типографии и самой бойкой книготорговли, он был «кадет в удаче», «талант, каких мало», «влюблен в родную Землю», и, среди всех актрис и актеров — сохранил почти детское сердце, глубоко доверчивое к людям, верящее в них, любящее их. ‹…›

Что-то было «щедрое в нем», — о, не в деньгах (хотя и в них)! Щедрое — во всем. Он был щедр на похвалу, щедр на любовь, щедр на помощь. И (удивительно!) — никогда не помнил зла.

Воистину «любимец Божий».

Чехов же, — не имея отнюдь его гения и размаха (практического, в делах), — был его тоньше, обдуманнее и, увы, ловчее… Этой горькою «ловкостью», которая так «не нужна» в могиле.

‹…›

И он, увы, нечистый сердцем, изогнулся, пригнулся к земле и сказал: «Не вижу Суворина. Не знаю. Не был у него. Ведь он…» ‹…›

Это предательство человека, столь его любившего (т. е. Суворин — Чехова), ужасно.

«Суворин и Чехов» (1915) [РОЗАНОВ (II)].

Что касается свидетелей времени, не зацикленных на «русском патриотизме» А. С. Суворина, то ими, вместе с литературной одаренностью, нюхом на молодые дарования и недюжинной деловой хватки этого «друга Престола», всегда отмечаются его цинизм, беспринципность и хитрость. Еще в 1909 г. один из свидетелей времени писал, что Суворину:

Приходилось выбирать: или значительно поступиться своими прогрессивными идеями, или сохранить издание. «Новое время» выбрало путь более практический: оно понизило свое отношение к прогрессу [СОКОЛОВ А.А.].

На этом пути Суворин-издатель извлекал из своей близости ко Двору и крупным правительственным чиновникам множество политических выгод для своей газеты. При этом как редактор, декларирующий терпимость к разномыслию, он умело сочетал «высокий штиль» — например чеховские рассказы и фельетоны, с «низким» — скандалезно-оскорбительными по форме статьями своих ведущих критиков (Буренин, Житель и др.), привлекая таким образом в ряды подписчиков «Нового времени» ориентированные на развлекательную «жареность» и «желтизну» читательские массы.

Русская интеллигенция, даже и не радикального оттенка, не говоря уже о передовых ее слоях, относилась к «Новому времени» с определенным и понятным предубеждением. Сотрудники суворинской газеты пользовались очень незавидной репутацией, но газета была в известных сферах влиятельной, выходила в небывалых, для того времени, тиражах, располагала огромными средствами, — наряду с изданием «Нового времени» Суворин прекрасно наладил большое книгоиздательское дело и организовал целую сеть книжных магазинов, в том числе и на всех железнодорожных станциях России.

Он хорошо платил своим сотрудникам и умел привлекать в газету талантливых людей. В «Новом времени» печатались известные писатели, убежденные <как, в частности, и А. П. Чехов — М. У.> в том, что они сохраняют свою «независимость» — им, очевидно, казалось, что их «чистая литература» — в фельетоне — непроницаемой стеной отгорожена от грязной политики газеты в целом [СОБОЛЕВ].

В силу вышеуказанного «предубеждения» в отношении А. С. Суворина крепкая дружба с ним Антона Чехова и его сотрудничество с «Новым временем» вызывали опасливо-неодобрительную реакцию со стороны представителей либерально-демократического лагеря, см. например [ИЗМАЙЛОВ], [МЕРЕЖКОВСКИЙ], [АМФИТЕАТРОВ и др. Одним из первых, кто напрямую высказал Чехову свое мнение на сей счет, был редактор «Северного вестника», маститый публицист и литературный критик народнического толка Николай Михайловский. Это свое высказывание он, как бы между прочим, озвучил в исключительно комплиментарном по тону письме-отзыве на повесть «Степь», которая печаталась в его журнале. Н. Михайловский увидел в Чехове силача, который идет по дороге, сам не зная куда и зачем, так — кости разминает, и, не сознавая своей огромной силы, просто не думая о ней, то росточек сорвет, то дерево с корнем вырвет. Все с одинаковой легкостью и разницы между этими действиями не чувствует. Сила Чехова — ясная, она злу не послужит, не может послужить, и Михайловский поражен чеховской неиспорченностью, потому что «не знал школы хуже», той, которую Чехов проходил в «Новом времени» и «Осколках» и пр.

Грязь к Чехову не пристала, но «школа сделала, однако, что могла — приучила к отрывочности и прогулке по дороге, незнамо куда и незнамо зачем». Михайловский уверен, что это должно пройти, и Чехов не только не послужит злу, а прямо послужит добру, тогда ему предстанет блестящая будущность.

‹…›

…надо прямо сказать, что Чехов, декларировавший о своей полной «беспартийности», и очень боявшийся тех, кто, читая между строк, причислял его к либералам, на самом деле исповедовал тогда совершенно определенные лозунги и разделял совершенно определенную идеологию. Лозунги — нововременские, идеология — суворинская.

Принимая приглашение Суворина, он великолепно понимал, какому риску подвергает он свою литературную репутацию, печатаясь в «Новом времени». Он пишет В. В. Билибину (Билибин Виктор Викторович. Сотрудник юмористических изданий, драматург и водевилист, секретарь «Осколков»): «Надо полагать, что после дебюта в „Новом времени“ меня едва ли пустят теперь во что-нибудь толстое». И через год, когда пошли слухи о том, что его книга представлена на Пушкинскую премию, он заявлял брату Александру, что премия не может быть ему дана, «уже по одному тому, что он работает в „Новом времени“»[241].

Но Суворин импонировал Чехову, а Чехов долгое время оставался для Суворина тем человеком, на которого он мог влиять и заражать своими убеждениями, тем более, что в его горячих, и как тогда казалось Чехову, искренних речах — не было заметно грубой «тенденции». Из всех литературных авторитетов, с которыми сталкивался молодой Чехов, Суворин был, конечно, самым значительным. До сих пор, до дебюта в «Новом времени», Чехов имел дело с Кичеевым, Уткиной, Лейкиным, Худяковым. Он хорошо знал цену этим людям и не уважал их. Да и что могли они ему дать, какие горизонты открыть, чем расширить его познания, воспитать вкус?

‹…›

…Суворин, за которым Чехов видел прежде всего редактора большой и влиятельной газеты, был блестящ, талантлив, умен, умел пленять и крепко держал в плену своей личной обаятельностью.

Мы легко проследим по чеховским письмам (К сожалению, письма самого Суворина к Чехову до сих пор не обнаружены, и вопрос о взаимоотношениях Суворина и Чехова может решаться только на материале чеховских писем) историю растущей и крепнущей дружбы между старым редактором и молодым писателем. Чехов уже в первом своем письме к Суворину начинает с благодарности за скорое напечатание рассказа — («Панихида») и восклицает: «Как освежающе и даже вдохновляюще подействовало на мое авторство любезное внимание такого опытного и талантливого человека, как вы, можете судить сами». И он был вполне искренен: ему было за что благодарить. «Работаю я уже шесть лет, но вы первый, — говорил он Суворину, — который не затруднились указанием и мотивировкой». Так завязывается близость с Сувориным. Ее зерно в естественном чувстве признательности молодого писателя к опытному литератору за полезное, а главное — мотивированное указание. <….> заочное знакомство вылилось в очень дружественные личные отношения <….>. У него, необыкновенно сдержанного в интимных признаниях, вырываются такие строки в письме к Суворину:

«Я страшно испорчен тем, что родился, вырос, учился и начал писать в среде, в которой деньги играют безобразно большую роль». И он говорит, что сперва радовался, чувствуя себя в «Новом времени», как в Калифорнии. Ведь он не получал раньше больше семи-восьми копеек со строки и потому «дал себе слово писать возможно чаще, чтобы получать больше. В этом ведь нет ничего дурного». Но когда ближе познакомился с Сувориным и тот стал для него своим человеком, его «мнительность стала на дыбы»: Чехов начал бояться, чтобы его отношения с Сувориным не были омрачены чьей-либо мыслью, что он нужен Чехову, как издатель, а не как человек.

Эти строки определенно указывают на то, что Чехов отделяет Суворина-издателя от Суворина-человека. Но он не замечает, что эта его приязнь к Суворину-собеседнику перерастает невольно в приязнь к Суворину-редактору.

Когда он начал печататься в «Северном вестнике», это дало повод некоторой части критики предположить, что Чехов «порвал с „Новым временем“». Чехов же спешит по этому поводу написать А. С. Суворину: «Мои доброжелатели критики радуются, что я ушел из „Нового времени“. Надо бы поэтому, пока радость их не охладилась, возможно скорее напечататься в „Новом времени“».

И как он восхищен Сувориным! Как старается заразить своим восхищением и родных, и друзей. <….> Чехов <….> поет в честь Суворина целый гимн:

«…Быть с Сувориным и молчать так же не легко, как сидеть у Палкина и не пить. Действительно, Суворин представляет из себя воплощенную чуткость. Это большой человек. В искусстве он изображает из себя то же самое, что сеттер в охоте на бекасов, то есть работает чертовским чутьем и всегда горит страстью. Он плохой теоретик, наук не проходил, многого не знает, во всем он самоучка — отсюда его чисто собачья неиспорченность и цельность, отсюда и самостоятельность взгляда. Будучи беден теориями, он поневоле должен был развить в себе то, чем богато наделила его природа, поневоле он развил свой инстинкт до размеров большого ума. Говорить с ним приятно. А когда поймешь его разговорный прием, его искренность, которой нет у большинства разговорщиков, то болтовня с ним становится почти наслаждением. Ваше Суворин-шмерц я отлично понимаю». (Из письма к И. Щеглову. 18 июля 1880 года) [СОБОЛЕВ].

В начале 1890-х годов на русскую литературную сцену выходят символисты. В Ст. — Петербурге Дмитрий Мережковский публикует программную литературно-критическую работу «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893), в Москве Валерий Брюсов выпускает в свет альманахи «Русские символисты» (1894–1895). Мережковский, позиционирующий себя ведущим теоретиком нового направления, утверждает, что в русской общественной мысли имеет место глубокий «кризис позитивного мировоззрения и морали» и вместе с ним народнической культурной традиции:

В России великое и плодотворное движение шестидесятых годов, благодаря особенностям русского народного темперамента, сопровождалось трезвостью утилитарной и позитивной, практической деловитой сухостью, отрицанием красоты и поэзии, т. е. высшего расцвета европейской освободительной культуры, наконец, презрением к величайшим вопросам жизни, т. е. к вопросам религии и христианской нравственности. Но развенчанная прозаическая, утилитарная свобода и утилитарная справедливость никогда не пленят сердца человеческого. После многих лет, как в молодые годы у Пушкина, у Белинского, у всех лучших русских людей, любовь к народу и общественная справедливость снова являются у Вл. Соловьева как идеал бесконечный и божественный, как святыня, как вдохновение, в ореоле красоты и поэзии.

Никакие позитивные выгоды, никакой утилитарный расчет, а только творческая вера во что-нибудь бесконечное и бессмертное может зажечь душу человеческую, создать героев, мучеников и пророков. А ведь и до сих пор не одна промышленность, военные снаряды, пар, машины и электричество двигают народами, но и бескорыстное самопожертвование избранников Духа Божия. XVIII век и его ограниченный скептицизм не правы. Нет! Людям нужна вера, нужен экстаз, нужно священное безумие героев и мучеников.

Только бесконечное мы можем любить бесконечной любовью, т. е. любить до самоотречения, до ненависти к собственной жизни, до смерти. А без этой любви земля превратится в ледяную глыбу, хотя бы лед и застыл по всем геометрическим законам утилитарной и позитивной механики.

Без веры в божественное начало мира нет на земле красоты, нет справедливости, нет поэзии, нет свободы! [МЕРЕЖ. С. 560].

Примечательно, что в этой статье Мережковский, приветствуя явление нового мыслителя грядущей эпохи русского модернизма — Акима Волынского, репрезентирует его в первую очередь как «еврея»:

Во всех трудах г. Волынского есть одна характерная черта — не русская, но глубоко симпатичная. В этом пламенном, несколько сухом, но возвышенном мистицизме поклонника великого еврейского философа, в неутолимой ненависти к пошлой стороне позитивизма, в этой национальной, так сказать, прирожденной способности к тончайшим метафизическим абстракциям — сразу чувствуется нравственный и философский темперамент семита. Более всего меня привлекает к таким семитическим темпераментам неподдельная чистота, наивность философского жара, пламенная и вместе с тем целомудренная страстность ума. Недаром еврейская национальность до сих пор носительница страшного и благодатного огня — тысячелетней жажды Бога. Сколько раз, погибая, оплодотворяла она своим огнем более спокойные арийские культуры, которым грозили бесплодием научный материализм и позитивная уравновешенность.

Среди грубого шутовства г. Буренина, среди банального народнического реализма г. Протопопова и г. Скабичевского, замечая в новом типе публициста-философа, г. Волынском, искру этого плодотворного мистического огня, я не могу не приветствовать ее с величайшей радостью [МЕРЕЖ. С. 534].

Однако, когда дело касается собственно литературной критики, пафос Мережковского — человека, никогда не выказывавшего юдофобских комплексов, обретает охранительскую антиеврейскую тональность, по форме выражения очень похожую на цитировавшиеся выше чеховские высказывания на сей счет:

Критик г. Волынский презирает простой, человеческий язык философа г. Волынского. Он даже притворяется русским патриотом, когда уж русского в нем нет ровно ничего. Он откапывает какие-то невероятные допотопные цветы красноречия, чудовищно-комические, от которых становится не смешно, а жутко на сердце читателей, как от тех предметов роскоши, некогда веселеньких и пленительных безделушек, которые через тысячелетия находят среди мертвых костей в гробах. Бог с ней, с легкой иронией, с беззаботным юмором г. Волынского! И эта зловещая карикатура на Спинозу своими мертвыми устами, своим деревянно-цветистым языком проповедует деревянно-мертвого талмудического Бога. ‹…› Пишет он статьи, проповедует Бога, громит материализм, даже проявляет попытки юмора, совсем как живой, и все-таки я ничему не доверяю и думаю: быть худу [МЕРЕЖ. С. 535].

В представлении Мережковского (как, Впрочем, и Акима Волынского) «натуральная школа», главенствующая в русской литературе с ее укорененностью в «быте» и «народности» отжила свое, оставив нам великое классическое наследие.

Аким Волынский — это тот человек, благодаря которому иерархия литературных имен, в которой мы воспитаны, начинается все-таки Пушкиным, далее следует Толстой, Достоевский, Чехов, а все остальное — фигуры второго ряда. ‹…› Нам нужно помнить, что эту иерархию утвердил, за это очень сильно пострадал биографически Аким Волынский наряду с Дмитрием Мережковским, вот такая парочка не разлей вода. Друг друга они вначале любили, потом ненавидели, всю жизнь любили и ненавидели. ‹…› А то, что сделали Аким Волынский и Дмитрий Мережковский (начиналось в конце 80-х годов 19 века, когда оба были совсем молодыми и нашли друг друга), сводилось к следующему: что главная ценность литературы — это великие этические и религиозные идеи, это великое искусство, а не непосредственное утилитарное служение каким-то сегодняшним нуждам, это вера, это высокое знание, за что пострадал Аким Волынский, потому что в отличие от Мережковского, он был неуживчивый, непопулярный, все время оставался непризнанным, гонимым, и так далее [ТОЛИ-ТОЛЕ].

Антон Чехов, замыкающий иерархический перечень классиков русской литературы (впоследствии к этому ряду были добавлены Горький и Бунин), был, по утверждению Мережковского, «мало восприимчив ко многим вопросам и течениям современной жизни». Однако этот недостаток являлся в глазах критика показателем духовного здоровья Чехова, который во всем остальном как писатель соответствовал эстетическим критериям новой литературной волны:

Чехов ‹…› откидывает все лишнее, всю беллетристическую шелуху, любезную критикам, возобновляет благородный лаконизм, пленительную простоту и краткость, которые делают прозу сжатой, как стихи. От тяжеловесных бытовых и этнографических очерков, от деловых бумаг позитивного романа он возвращается к форме идеального искусства, не к субъективно-лирической, как у Гаршина, а маленькой эпической поэме в прозе.

Некоторые люди как будто рождаются путешественниками. У Чехова есть эта жадность к новым впечатлениям, любопытство путешественников. Ум его трезвый и спокойный, может быть, для современного поэта даже слишком трезвый и спокойный. Но его спасает художественная чувствительность, неисчерпаемая, очаровательная, как у женщин и детей, и (к счастью для слишком здорового, равнодушного художника) можно сказать, болезненно утонченная. Он замечает неуловимое. На нервах поэта отзывается каждый трепет жизни, как малейшее прикосновение — на листьях нежного растения. И эта жадная впечатлительность вечно стремится к новому и неиспытанному, ищет никем не слышанных звуков, не виданных оттенков в самой будничной знакомой действительности. Чехову ‹…› не надо обширного полотна картины. В мимолетных настроениях, в микроскопических уголках, в атомах жизни поэт открывает целые миры, никем еще не исследованные. Ум художника спокоен, но нервы его так же чувствительны, как слишком напряженные струны, которые, при малейшем дуновении, издают слабый и пленительный звук.

Иногда взбираешься по скучной петербургской лестнице куда-нибудь на пятый этаж: чувствуешь себя раздраженным уродливыми и глупыми житейскими мелочами. И вдруг, на повороте, из приотворенных дверей чужой квартиры донесутся звуки фортепьяно. И Бог знает, почему именно в это мгновение, как никогда прежде, волны музыки сразу охватят душу. Все кругом озаряется как будто сильным и неожиданным светом, и понимаешь, что никаких, в сущности, огорчений, никаких житейских забот нет и не было, что все это призрак, а есть только одно в мире важное и необходимое, то, о чем случайно напомнили эти волны музыки, то, что во всякое мгновение может так легко и неожиданно освободить человеческое сердце от бремени жизни.

Так действуют маленькие поэмы Чехова. Поэтический порыв мгновенно налетает, охватывает душу, вырывает ее из жизни и так же мгновенно уносится. В неожиданности заключительного аккорда, в краткости — вся тайна не определимого никакими словами музыкального очарования. Читатель не успел опомниться. Он не может сказать, какая тут идея, насколько полезно или вредно это чувство. Но в душе остается свежесть. Словно в комнату внесли букет живых цветов, или только что вы видели улыбку на милом женском лице…

Этим разрушением условной беллетристической формы повести или романа, этой обнаженной простотой и сжатостью прозы, напоминающей стихи, любопытством к неизведанным впечатлениям, жадностью к новой красоте Чехов примыкает к современному поколению художников. ‹…› Чехов — один из верных последователей великого учителя Тургенева на пути к новому грядущему идеализму — он так же, как Тургенев, импрессионист [МЕРЕЖ. С. 553–554]

Чехов и Мережковский познакомились в 1890 г. и, судя по отдельным высказываниям в чеховских письмах друзьям, «восторженный и чистый душою Мережковский» был ему симпатичен:

А. П. Чехов — А. С. Суворину, 5 января 1891 г. (Москва):

Был у меня два раза поэт Мережковский. Очень умный человек.

А. П. Чехов — А. Н. Плещееву, 25 декабря 1891 г. (Москва):

Мережковский по-прежнему сидит в доме Мурузи[242] и путается в превыспренних исканиях и по-прежнему он симпатичен.

А. П. Чехов — С. П. Дягилеву, 12 июля 1903 г. (Ялта):

Быть редактором «Мира искусств» я не могу ‹…› Конечно, я не критик и, пожалуй, критический отдел редактировал бы неважно, но, с другой стороны, как бы это я ужился под одной крышей с Д. С. Мережковским, который верует определенно, верует учительски в то время, как я давно растерял свою веру и только с недоумением поглядываю на всякого интеллигентного верующего. Я уважаю Д. С. и ценю его, и как человека, и как литературного деятеля, но ведь воз-то мы если повезем, то в разные стороны[243].

Как видно из чеховского эпистолярия, писатель обсуждал с А. С. Сувориным личность Мережковского, в то время как для самого Мережковского — до большевистского Октябрьского переворота человека весьма левых политических взглядов (он и Гиппиус симпатизировали эсерам), фигура Суворина являлась символом реакции, ретроградства и духовного нигилизма, что им прямо декларируется в эссе «Чехов и Суворин» (1914), опубликованной в газете «Русское слово» 22 января 1914 года. Впрочем, в начале 90-х годов Гиппиус, «которой нравился Суворин», поспособствовала сближению с ним своего мужа.

Тогда же Чехов убеждает <Суворина> издать книгу стихов Мережковского. Суворин был невысокого мнения об этих стихах. ‹…› Однако он все же соглашается финансировать это издание, и «символы» Мереж ковского печатаются в типографии «Нового времени» в 1892 году [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 184].

Однако к концу 90-х годов отношения Мережковского с Сувориным, стойким противником модернизма во всех его художественных проявлениях, стали враждебными.

Поводом для создания эссе «Чехов и Суворин» (1914) стало знакомство Мережковского с письмами автора «Палаты № 6» к редактору «Нового времени». Письма Чехова открыли, что Суворин был для писателя одним из самых дорогих и любимых людей. Мережковский в названной работе продолжает борьбу за «живого», «бессмертного» Чехова, начатую в эссе «Брат человеческий». Он призывает отделить истинного Чехова не только от «чеховщины», но и от «суворинщины», под которой критик понимал «обывательщину», бездну русского нигилизма. По мнению Мережковского, именно нигилизмом, который является национальной русской болезнью, Суворин заразил ‹…› близкого ему Чехова ‹…›.

Диалогический контекст эссе «Чехов и Суворин» обогащается и творческим освоением в нем текста баллады Гете «Лесной царь» в переводе В. А. Жуковского. Диалог Мережковского с этим стихотворением, по сути, выполняет мифотворческую функцию, раскрывая подоплеку иррациональной, необъяснимой привязанности и даже, как представляется критику, «слепой» любви Чехова к Суворину.

‹…› «Строфы этой баллады как лейтмотив или аккомпанемент проходят через всю статью критика. Младенец погибает в руках отца, скачущего на коне сквозь ночной лес, оттого что страшный царь заворожил его своим гипнотическим взором. Лесной царь ‹…› — это Суворин».

‹…› Примечательно, что в работе Мережковского «Лесной царь» Суворин оборачивается русским «лешим», со всеми его характерными приметами, обозначенными в произведениях фольклора ‹…›. «Леший-Суворин» затягивает, «засасывает» Чехова в «плесень болотную», в «русские потемки», которые и символизируют в образной системе эссе Мережковского «безвременье 90-х годов» ‹…›. Он, подобно русскому лешему, способен «заукать», «загоготать на всю лесную дебрь». Мережковский в традиции стилистики русской сказки «озвучивает» реплику «лешей нечисти», с которой Суворин мог бы обратиться к Чехову: «— А, голубчик, попался! Узнал, кто я, — ну, и знай! А я тебя не выпущу!» [КОПТЕЛОВА. С. 131–132].

Мережковский в своем эссе выказывает прямо-таки панический ужас в отношении дружбы двух литераторов, поскольку в его понимание речь здесь идет не о взаимной душевной симпатии двух русских людей, а о некоей «метафизической необходимости»:

Суворин и Чехов — соединение противоестественное: самое грубое и самое нежное. Пусть в суворинских злых делах Чехов неповинен, как младенец; но вот черт с младенцем связался. Мы знали об этом, но не хотели знать, старались не видеть, закрывали глаза. Но увидели. И что нам с этим делать? Как быть? Принять как неизбежное? Соединить Суворина с Чеховым в вечности, так же как соединялись они во времени? Любишь кататься — люби саночки возить: чеховское катание, суворинские саночки?

Нет, страшно. И всего страшнее то, что эта связь не житейская, не случайная, не внешняя, а внутренняя, необходимая, метафизическая.

Обильно цитируя выдержки из чеховских писем Суворину, он всячески пытается выставить последнего в роли дьявола-искусителя:

«Ах, поскорей бы сделаться старичком и сидеть бы за большим! столом!» — вздыхает Чехов. Старичок — Суворин. Ах, поскорее! бы сделаться Сувориным!

Л. Толстой родил Чехова? Нет, не Толстой, а Суворин. От Толстого Чехов отрекается, выдает его с головой Суворину[244].

«Я читал „Послесловие“ („Крейцеровой сонаты“). Убейте меня, но это глупее и душнее, чем „Письма к губернаторше“ (Гоголя), которые я презираю. Черт бы побрал философию великих мира сего! Все великие мудрецы деспотичны, как генералы, и невежливы и неделикатны, как генералы, потому что уверены в безнаказанности. Диоген плевал в бороды, зная, что ему за это ничего не будет; Толстой ругает докторов мерзавцами и невежничает с великими вопросами, потому что он — тот же Диоген, которого в участок не поведешь и в газетах не выругаешь».

Толстой — невежда, варвар, деспот, а Суворин — человек свободный, просвещенный.

«Я вам завидую… Я бы хотел теперь ковров, камина, бронзы и ученых разговоров. Увы! Никогда я не буду толстовцем! В женщинах я, прежде всего, люблю красоту, а в истории человечества — культуру, выражающуюся в коврах, рессорных экипажах и остроте мысли».

Когда Розанов утверждает («Письма А. С. Суворина к В. В. Роза нову», 1913), что Суворин «ближе к Богу», чем Толстой, это неудивительно. Но когда почти то же делает Чехов, это более чем удивительно.

«Никого не хочу, кроме вас, ибо с вами только и можно говорить. Плещеева к черту!..» И Толстого к черту, — всех к черту, кроме Суворина.

Кто из них любит, и кто позволяет себя любить? Позволяет Суворин, любит Чехов. Ничего не нужно ему от любимого, — никакой корысти и выгоды. Суворин сам по себе хорош, обаятелен.

«Сотрудничество в „Новом времени“ не принесло мне как литератору ничего, кроме зла. Те отличные отношения, какие у меня существуют с Сувориным, могли бы существовать и помимо моего сотрудничества в его газете… Ах, как я завертелся!»

Завертелся, запутался, но ясно одно в этой путанице: любовь к Суворину. В самые трудные минуты прибегает к нему за помощью, кается ему, как отцу духовному, и верит, что он поддержит, спасет, распутает. Житейская помощь его сомнительна. Заграничная поездка с Сувориным втянула Чехова в долги. Он целые годы выплачивал их и все не мог выплатить. «Знаете, сударь? Ведь я вам еще должен 170 рублей! Вам лично, помимо газеты. К весне расплачусь». А сам сидит без гроша. «Надо в Питер ехать, а у меня даже на билет нет… Просто хоть караул кричи!»

Суворин готов простить долг, снять петлю с шеи друга. Но сам Чехов этого не хочет. Пишет фельетоны в «Новом времени», по 15-ти копеек за строчку, рядом с Бурениным, Бежецким, Жителем[245]. Работает как каторжный, а Суворин все-таки оказывается благодетелем. «В отношении денег и услуг вы такой джентельмен, каким я никогда не буду, потому что не сумею».

Чехов гордится Сувориным, как ученик — учителем, как сын — отцом. Однажды в редакции «Русских ведомостей» случилось ему заговорить о нем. «Памятуя о партийности, направлениях и т. п., я, признаться, ожидал некоторые натянутости, но вышло совсем не то… Они называли вас не Сувориным, а Алексеем Сергеевичем, говорили о вашей всегдашней искренности, доброте, отзывчивости и проч».

«Голубчик», обращенное к Суворину, не пустое слово в устах Чехова; это ласка, почти влюбленная.

Сам болен. «Кашляю неистово и стал худ, как копченая стерлядь». Но лечиться не хочет. Суворин здоров, как бык. А Чехов все-таки лечит его, лелеет, балует, кутает. «Одевайтесь возможно теплее, даже в комнате… Сквозняков избегайте… Ведите себя как парниковое растение… Блюдите, чтобы запоров не было». Говорят, Александр I собственноручно ставил промывательные своему «сердечному другу», Аракчееву; так и Чехов — Суворину.

Всегда недовольный собой как художником, утешается Сувориным. «Я люблю ваши рассказы, потому что в них есть что-то такое, чего ни у кого нет. Что-то умилительное».

Глаза у него зоркие, но стоит ему взглянуть на Суворина, чтобы ослепнуть, как слепнут влюбленные. «Какое великолепное вышло у вас „Маленькое письмо“. Горячо и красиво написано, и мысли все до одной верны». Вдохновляется творчеством его, хотел бы творить вместе. «Давайте напишемте два-три рассказа: я — начало, вы — конец». Только счастливому случаю обязаны мы тем, что не увидели помеси чеховской музы с суворинской.

В лице «голубчика», даже на глаза влюбленные, нет-нет — да и мелькнет что-то звериное, лешее. Так, по поводу «Маленького письма» о Вл. Соловьеве: «Неожиданно пахнуло на меня жестокостью… Это такая гордыня, что мне даже жутко стало…»

Но мелькнет, пропадет — и влюбленный еще влюбленнее. «Мне страстно хочется поговорить с вами. Душа у меня кипит. Никого не хочу, кроме вас».

О чем же он с ним говорит? О любви к России. «Как дурно мы понимаем патриотизм! Пьяный, истасканный забулдыга-муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний — нахальство и самомнение, вместо труда — лень и свинство, справедливости нет…» Говорить с Сувориным о любви к России — говорить о веревке в доме повешенного. Кто же этот «пьяный забулдыга-муж», как не он сам?

«Ах, как я люблю этот юмор! — пишет Суворин В. Розанову. — Все к черту, все трын-трава!.. Из кабака прямо в церковь, а из церкви прямо в кабак».

«Приедешь в Россию, — говаривал он тому же В. Розанову, — грязь, сор, вонь, неудобства. Поживешь недели две — махнешь рукой: ничего, — привыкнешь и не чувствуешь».

«Русь, как стоит, — пусть стоит!» Хотя бы свинья свиньей. Любовь к России — любовь к «Свинье-матушке».

И Чехов — туда же.

Какое-то наваждение, злая чара, колдовство проклятое, напоминающее сказку о «Лесном царе» [МЕРЕЖ (II)].

Из публицистов правого лагеря на защиту А. С. Суворина встал Василий Розанов, свято лелеющий память о своем благодетеле и по этой причине никогда не упускавший случая задеть его «злосердечного» друга — А. П. Чехова. 25 января в «Новом времени» было опубликовано его письмом в редакцию «А. С. Суворин и Д. С. Мережковский» [РОЗАНОВ (I)], где он писал:

В № 17 московской газеты «Русское Слово», в фельетоне «Суворин и Чехов», Д. С. Мережковский пишет следующее о 78-летнем и год всего умершем А. С. Суворине по поводу переписки А. С. Суворина с Чеховым.

<….>

По поводу этого я перед лицом всей России спрошу Мережковского, почему он упрашивал меня несколько раз доставить ему возможность увидеться с Сувориным, т. е. чтобы я Суворину «что-то поговорил» и расположил его в пользу Мережковского, вследствие чего Суворин согласился бы принять его. Я, зная из разговоров с Сувориным безнадежный взгляд его на умственные способности и литературный дар Мережковского, не решался заговорить с Сувориным на эту тему.

Но я не могу не передать ввиду непристойной выходки г. Мережковского слышанных мною в минувшем году слов П. П. Перцова[246]: «Когда появились (года три назад, т. е. Около 1910 года) первые мои статьи в „Новом Времени“, то Дмитрий Сергеевич (Мер.) сказал мне: „Вот и хорошо, Петр Петрович, что вы прошли в ʽНовое Время’, за вами и я пройду“».

Но никогда ни Суворину, ни Перцову, ни мне не приходило на ум, чтобы Мережковский был так низок. Просто это открывшаяся «Америка». Вся Россия рассудит, какого названия заслуживает писатель, стоявший если не в передней Суворина, то во всяком случае просившийся пройти через эту переднюю, но чего-то недополучивший или получивший, по его расценке, «мало», надеявшийся, даже мечтавший писать у Суворина (слова П. П. Перцова), но и этого не достигший: и получив «всего мало» теперь говорящий ругань в спину своего недостаточного благодетеля, и когда тот не может ему ответить [РОЗАНОВ].

По прошествии пяти месяцев в том же «Русском слове» была опубликована статья бывшего «новововременца» А. Амфитеатрова, уже твердо стоявшего в те годы на леворадикальном фланге, — «Антон Чехов и А. С. Суворин. Ответные мысли».

Вопрос об отношениях таких больших людей, как А. С. Суворин и А. П. Чехов, и их взаимовлиянии есть вопрос исторический. А исторические вопросы должны исторически же решаться. А для исторического разрешения этого исторического вопроса мы, современники обоих писателей, имеем еще слишком мало фактических данных, критически проверенного материала. Поэтому решительно все, что сейчас пишется о Суворине и Чехове, не выходит за пределы априорного импрессионизма. ‹…› Я равным образом не обещаю к освещению этих отношений ничего, кроме личных впечатлений, которые, быть может, имеют перед некоторыми другими лишь два преимущества. Являются: 1) впечатлениями человека, знавшего и любившего обоих писателей; 2) впечатлениями, потерявшими всякую страстность и личный интерес за давностью, отделившею меня от обоих писателей. С А. С. Сувориным я расстался 15 лет назад. ‹…› Чехов уже десять лет лежит в гробу, и после 1898 года я, кажется, уже его не встречал, хотя именно в этот период между нами окрепли очень хорошие отношения по письмам.

‹…› …Чеховым стараются бить по Суворину. Большая ненависть к последнему наводит многих на тенденцию рассматривать «суворинский период» Чехова как темное пятно в жизни и творчестве Антона Павловича. Суворина при этом изображают каким-то демоном-отравителем, который губил и вовсе погубил бы чеховский талант, если бы его не спасла либеральная Москва.

Чехов очень хорошо сделал, что сошелся с либеральною Москвою. Да и не мог он с нею в конце концов не сойтись. Это сближение было совсем не случайным и внезапным, но естественным, логическим, непременным. Но я прямо и категорически утверждаю, что для того, чтобы либеральная Москва приняла Чехова в свои объятья, ему не пришлось ни на йоту изменить прежнему себе. Либеральная Москва приняла его совершенно тем же, каков он был у Суворина.

‹…›

Существовала в последние годы и еще существует тенденция умалять значение Суворина в жизни Чехова и развитии его таланта. Эта тенденция, питаемая чисто политическими мотивами, писателем-реалистом принята быть не может. Это — выдуманное. Беспристрастный, объективный исследователь это отвергнет. Сквозь какую призму ни глядеть на роль Суворина в жизни Чехова — она прекрасна.

Совсем нет надобности ее преувеличивать, уверяя, будто Суворин создал Чехова. Это такая же неправда, как та, что Суворин Чехова погубил. Создавать Чеховых путем редакторского и издательского доброжелательства нельзя. ‹…› Нет никакого сомнения, что и без Суворина Чехов вырос бы в громадную литературную величину. Но нет также никакого сомнения, что Суворин, быстро угадав в Чехове орленка, преклонился пред ним со всем восторгом, на какой только способен был этот литературный энтузиаст. ‹…› Когда спорят о том, кто «открыл» Чехова, и стараются перебить эту честь у Суворина именами Григоровича и Плещеева, — мне смешно. Потому что уж если полную-то правду говорить, что никто из трех названных не открыл Чехова. ‹…› А. Д. Курепин, роль которого в начале чеховской карьеры еще слишком мало освещена и оценена, и Н. А. Лейкин, широчайше открывший ему свой журнал для практики маленького рассказа, в которой Антон Павлович выработал свою сжатую технику, сыграли как литературные крестные отцы Чехова роль уж никак не меньшую, чем Григорович и Плещеев. В особенности преувеличивается роль Григоровича.

Дело совсем не в том, кто именно, ознакомившись с рассказами Антоши Чехонте, крикнул о нем в уши Суворину слово: «Талант!» Подумаешь, мало подобных аттестаций о других слышал Суворин даже и от того же Григоровича и от людей, которым он верил побольше, чем Григоровичу. А в том дело, что Суворин, проверив коснувшийся его слуха отзыв, сразу уверовал в Чехова. Понял в нем великую надежду русской литературы, возлюбил его с страстностью превыше родственной и сделал все, что мог, для того, чтобы молодое дарование Чехова росло, цвело и давало зрелый плод в условиях спокойствия и независимости — шло бы, в полном смысле слова, своим путем. Влюбленный в Чехова, Суворин не требовал от Антона Павловича никаких компромиссов с «Новым временем». ‹…› Суворин бросил под ноги Чехову мостки, по которым молодой писатель перешел зыбкую трясину своих ученических лет, не нуждаясь для опоры ног ни в кочке справа, ни в кочке слева. ‹…› Суворин спас Чехова и от опасности истрепаться в безразличной мелкой работе, и от насильственной дрессировки своего таланта по трафарету тогдашних передовых толстожурнальных программ, и от озлобления экзаменующею диктатурою, создававшего нарочных реакционеров и притворных индифферентистов, которыми так богаты были именно 90-е годы ‹…›. Дал ему вырасти внепартийным и независимым.

‹…›

Нет, не было ни Чехова суворинского, ни Чехова либеральной Москвы, а был только Чехов сам по себе, перед которым Суворин благоговел с первого его серьезного выступления в литературе, а либеральная Москва пришла к тому же благоговению десять лет спустя, при условиях, нисколько не изменившихся. И в той заслуге, что гений Чехова мог спокойно развиться в такую победную самостоятельность, Суворину, конечно, принадлежит громадная часть, которая и останется незабвенной в истории русской литературы. И напрасно стараются ее умалить те, не столько критики, сколько политики, которым очень хотелось бы приобрести Чехова, но вычеркнуть из его жизни Суворина.

‹…›

Недавно где-то в газете мелькнули мне слова о разрыве Чехова с Сувориным. Когда произошел этот разрыв, если был он вообще, — я не знаю. Во всяком случае, не в 90-х годах, так как в 1897 году Чехов, приезжая в Петроград, останавливался у Суворина не только в его доме, но даже в его квартире. Он был окружен в этот приезд таким благоговейным вниманием[247], что один старый литератор, несколько злоязычный, на вопрос мой, будет ли он на очередном суворинском четверге, преязвительно ответил: — Право, не знаю-с, меня Антон Павлович не приглашал.

Суворин не выносил, чтобы о Чехове говорили дурно. Он ревниво относился к критическим отзывам о Чехове, страдал, когда не нравилась какая-нибудь чеховская вещь.

‹…›

На почве того благоговения, которым в душе Суворина были окружены имя и образ Чехова, решительно не могли расти какие-либо погубительные для последнего отравы, о которых в последнее время пошли намеки и экивоки. ‹…›

Вот теперь мы подходим к вопросу: влиял ли Суворин на Чехова?

Литературно влиял безусловно и не мог не влиять, как талантливый и широкообразованный старый писатель и одаренный превосходною справочного памятью, неутомимый разговорщик на литературные темы. Как тонкий ценитель художественного творчества, поразительно чуткий к образному слову. Как знаток русского языка и блестящий стилист. Это влияние я не только допускаю, но и знаю, что оно было.

‹…›

Менее всего мог влиять на склад и направление мыслей Чехова А. С. Суворин. Если бы мне сказали наоборот: Чехов на Суворина, — я понял бы. Даже думаю, что это и бывало не раз. ‹…› Чехов как социальный мыслитель не мог быть под влиянием Суворина совсем не потому, чтобы между ним, врачом-восьмидесятником, слегка либеральным москвичом-скептиком эпохи, разочарованной и в революции, и в реакции, и в консерваторах, и в либералах, и А. С. Сувориным, главою тогдашнего «Нового времени», с его политически приспособляющимся индифферентизмом, лежала в 80-х и 90-х годах уж такая непроходимая пропасть. С Сувориным в то время отлично ладили люди гораздо более левые, чем Чехов. А с последним сблизиться ему было тем легче, что их роднил общий и совершенно однородный демократизм типических писателей-разночинцев. Я познакомился с Сувориным лет на семь позже, чем Чехов, уже близко к половине 90-х годов, когда газета его уже стремилась в правительственный фарватер, и уже раздавался националистический девиз «Россия для русских», и вся сотрудническая молодежь в «Новом времени», с А. А. Сувориным <«дофином» — М. У.>во главе, состояла из «государственников». Однако я живо помню, как иной раз — и далеко не редко — в старике среди разговора вспыхивал вдруг ярким огнем радикал-шестидесятник и летели с его уст словечки и фразы не то что «либеральные», а, пожалуй, и анархические. Что он в душе был гораздо либеральнее многих молодых тогдашних «государственников» ‹…› я нисколько в том не сомневаюсь. Да и имел тому неоднократные доказательства. ‹…› Вообще, это оптический обман — сваливать на старика Суворина всю ответственность за реакционные струи в «Новом времени» 90-х годов. Молодая редакция шла по пути государственно-охранительной идеи шагом, и более последовательным в практике, и более повелительно формулированным в теории, чем нововременцы-старики.

Шестидесятная закваска, быть может, назло им самим, делала их скептиками в идеях, которыми самонадеянно дышало поколение, воспитанное реакционными 80-ми годами. То, что молодой редакции казалось непременною программою, скептикам-индифферентам старой представлялось не более как пробным опытом: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет. Это была и хорошая, и дурная сторона стариков. Хорошая потому, что препятствовала им доходить до абсурдов, до которых сгоряча, идя по прямой линий чисто умозрительной и притом априорной политики, договаривались сотрудники-восьмидесятники. Дурная потому, что поддерживала в них способность к импрессионистическим компромиссам, которые так удобно приспособляли каждую идею к обстоятельствам, что она не могла дойти ни до категорического торжества, ни до категорического крушения. Молодую редакцию «Нового времени» государственнический культ привел, в порядке весьма быстрой эволюции, в идейный тупик, откуда не было никакого выхода. Здесь оставалось: либо признать разумность тупика и застрять в нем, последовательно принимая всю логику торжествующей реакции и участвуя в ней (Сигма, Энгельгард[248]), либо признать ошибочною уже исходную точку направления, которое тебя в этот тупик привело, и резко и решительно повернуть в сторону противоположную (Потапенко и я в 1899 году, А. А. Суворин с редакцией «Руси»[249] в 1903-м). Старики, и во главе их сам А. С. Суворин, от подобных острых и тяжких переломов были застрахованы именно своим скептическим импрессионизмом, поразительно отзывчивым и зыбким и с широчайшею амплитудою. В ней преоригинально встречались и предобродушно уживались «увенчание здания» с анархизмом, религиозный идеализм с нигилизмом 60-х годов и воинствующий национализм с самым широким культурным космополитизмом. Трудно мне представить себе человека более русского, как в положительных, так и в отрицательных чертах характера, чем А. С. Суворин. А в то же время не много на своем веку встречал я и таких европейских людей, с его чисто западническим самообразованием, с любовью к западной культуре, к западным народам, западному искусству, с энтузиазмом к Франции, Италии.

…эта черта чрезвычайно связывала его с Чеховым, которого мы еще в «Будильник» дразнили «западником Чехонте». Потому что, при совершенной своей тогдашней невинности по части иностранных языков, он ‹…› в то же время умудрялся уже смолоду быть в самом деле типическим, насквозь западником в каждом произнесенном слове, в каждой написанной строке.

‹…›

Суворин частную свою жизнь прожил далеко не счастливцем. В прошлом его остались жестокие и тяжкие трагедии. Но у него был «счастливый характер», тот великорусский упругий и скользкий характер, который, по-моему, лучше всего выразил Щедрин в своем всевыносящем портном Гришке: — Я, ваше высокородие, человек легкий…

Поэтому пережитые трагедии не отняли от Суворина ни бодрости, ни живучести, ни радостного отношения к жизни. Способность наслаждаться сладкою привычкою к жизни, говорят, не изменила ему до самого последнего конца ‹…›. В жизни А. П. Чехова, бедной «внешними фактами», никаких трагедий не было. За исключением дурного здоровья, он был, можно сказать, счастливый человек. Но вот его-то характер был уж совсем не «счастливый». В противоположность Суворину, он ужасно глубоко зачерпывал жизнь даже в самых незначительных ее мелочах. Совсем не заботясь о том, совсем непроизвольно. Уж как он смолоду был весел, а смех его и тогда уже сам собою разрешался в трагедию. Либо вдруг развертывал из-под своих, как будто поверхностных, резвых форм картину такой пошлости, что вдруг становилось гадко, жутко, грустно и «за человека страшно».

‹…›

Суворин видел Чехова лишь настолько, насколько тот позволял проникать в себя. Вообще-то, этот разрешенный слой вряд ли был глубок. Чехов был не из тех, кто любит конфиденции. Но иногда он внезапно отворял храм души своей — именно перед Сувориным.

‹…›

Ни Суворин не был бесом-соблазнителем, ни Чехов — наивно соблазненным ангелом. Оба они и лучше, и хуже сложившихся их репутаций, в которые и справа и слева всякий охочий доброволец валит столько субъективной мифологии, сколько подскажет фантазия.

Суворин хотел добра Чехову и много сделал ему добра. Это — факт. Что же касается отрицательных черт, которые иные, с большими натяжками, невесть зачем изыскивают в Чехове, стремясь обобщить их как результат «суворинского влияния», то, повторяю, все это — неудачные опыты политической полемики, а не литературного и идейного исследования.

Когда я мысленно проверяю далеко позади оставшиеся образы двух писателей, которым посвящена эта статья, странное и неожиданное получается противоположение. В каких бы моментах ни вспоминался мне Суворин, — этот кипучий, газетный, злободневный человек, казалось бы, зубы съевший на житейской практике, неугомонный создатель громадных практических предприятий, необычайный умейник уживаться с нужными людьми, угадывать нужные моменты, и проч., и проч., — тем не менее он представляется мне в конце концов — и прежде всего, и после всего — типическим русским мечтателем. ‹…› И в этом-то было его смутное, беспокойное горе, и этим обусловливалось его неустойчивое метание от факта к факту, от взгляда к взгляду, от человека к человеку. Это был человек, сотканный из мечты, — искатель мечтою.

Совсем иное Чехов. Веселым ли юнцом, грустным ли больным в зрелых летах, он, великий изобразитель мечтателей, сам никогда не был мечтателем. Могущественный многодум, анализатор и систематик, он обладал умом исследователя, настолько точным и категорическим, что неумолимо строгая логическая работа превратила наконец его многодумье в собирательное однодумье. И однодумье это продиктовало для русского обывательского быта железные формулы, их же не прейдеши. Суворин хотел многого, но, по существу, не знал, чего он истинно хочет. ‹…› Чехов всегда изумительно тверд и ясно знает, чего он хочет, во что он верит, что может сказать, что должен сказать. В этом смысле перед ним неожиданностей нет и быть не может. Всякому факту он глядит прямо в глаза, исследует его, классифицирует, вводит его как новый препарат в коллекцию своей атомистической лаборатории впредь до теоретического обобщения. Отсюда — чеховская бесстрашная грусть: основная черта его творчества.

‹…›

Если принять знаменитое Павлово деление рода человеческого как познавательной жизни на два разряда: иудеев, которые чуда ищут, и эллинов, которые ищут мудрости, то Суворин и Чехов распределяются по этим полюсам совершенно твердо. Суворин, с его пылкою жадностью к новому явлению, новому факту, новому лицу, новой книге, весь пламеневший любопытством и смутными, редко самому ему внятными в полной мере ожиданиями, должен быть поставлен, конечно, на первый полюс. Хотя он и не весьма любил евреев (однако совсем не так сердито и убежденно, как повествуют враждебные легенды), но психический импрессионизм сближал его с мечтателями, по Павлу, иудейской категории: ищущими в жизни чуда, которое вот придет откуда-то извне и осветит жизнь. Чехов — весь на эллинском полюсе. Он знает, что чудес нет и не бывает, что о небе в алмазах могут мечтать Соня, Вершинин, Аня с Трофимовым, но не он, ищущий мудрости и находящий ее в ежеминутных печальных откровениях жизни о железнозаконном ее единообразии…

Суворин, хотя и воспитанник материалистов, шестидесятник, таил где-то на дне души мистическую жажду идеалистических и религиозных позывов, которых даже конфузился, когда они прорывались заметно для других. Он любил Достоевского и был, по существу, достоевец. Отсюда и его редкостная сантиментальность, с нервическою готовностью расплакаться, как дитя, от разговора, от зрелища, от чтения, от сильной эмоции восторга, жалости или негодования. Чехов, который, как никто другой в русской литературе, и знал, и умел выражать, что человек человеком начинается и кончается, что человек — весь в себе и «du bist doch immer, was du bist»[250], является самым чистым и безуклонным русским реалистом. Сантиментальности в нем не было ни капли, и уж вот-то именно — «суровый славянин, он слез не проливал». Он — антидостоевец. Как тип мыслителя-интеллигента, он тесно примыкает к Базарову. Как бытописатель — к Салтыкову. Как психолог и художник — к Мопассану, закончив и увенчав этим западным поворотом гоголевский период нашей литературы. Суворин — огромное воображение, чутье, инстинкт, эмоция[251] и «человек волны». Прежде всего — эхо. Чехов — великое знание, воля, система и сила. Прежде всего — голос [АМФИТЕАТРОВ].

А вот портрет А. С. Суворина, написанный в воспоминаниях русско-еврейского писателя и драматурга Осипа Дымова (Перельмана), чья пьеса «Голос крови» с треском провалилась на премьере в Суворинском театре — см. об этом [ДЫМОВ. Т. 1. С. 371–374]:

На одной из репетиций показалась импозантная фигура самого Суворина, владельца Малого театра и газеты Новое время. В ход репетиции он не вмешивался: высокий, уже отчасти сутулый от старости, богато, но несколько небрежно одетый, он ходил по театру, опершись на тяжёлый трость с кривой ручкой, ни с кем не заговаривая. Я видел издали его величественную бороду, типично суворовскую кислую мину, строгие, злые умные глаза, наполовину лживые, наполовину искренние. Беспокойными шагами, стуча тростью, этот властный самодур ходил по темным коридорам, поднимался на второй этаж, снова спускался, вновь шёл по тёмному театру, по-своему театру, как будто бы что-то искал и не мог найти.

‹…› Он хотел спрятаться от людей, старавшихся его обмануть и использовать, и от тех, кого он сам обманывал, использовал, ненавидел и презирал. Здесь, в полукруглых темных коридорах, Суворин, этот хитрый политик, бывший друг Достоевского, апологет и помощник царя и всей его клики, карьерист, антисемит, театрал, миллионер, сам себя сделавший «барином», — здесь он искал место, чтобы спрятаться от себя самого, от своих мыслей, от мира, от своих одиноких холодных лет…. Этот «старец» был уже уставшим от самого дня, от всей своей журналистской лжи, которая поедала его, уставшим от семьи, от сыновей которые отправляли ему жизнь.

‹…›

Боялись его, его самодурства, которое могло проявиться в любую минуту. Никогда нельзя было знать, что он скажет и как поведет себя в той или другой ситуации. Он сам того, по-видимому, не знал и мог позволить себе любую брань, мог нанести любую обиду, совершенно не обращая внимания на того, с кем говорит [ДЫМОВ. Т. 1. 363–364].

Однако в основе разногласий А. С. Суворина с А. П. Чеховым лежал не трудный характер «старика» — в общении с Чеховым он был всегда предельно корректен, доброжелателен и даже ласков, а, по большей части, пресловутый «еврейский вопрос». Это были расхождения на сугубо политической почве: Чехов выступал за предоставление евреям гражданских прав, Суворин и «нововременцы» — за их повсеместное ограничение и «выдавливание» евреев из российской культурно-общественной жизни. Другими причинами чеховского отчуждения от «нововременцев» были антинаучные и антидарвинистские статьи ее авторов в газете и их нападки на прогресс, а также разнузданное хамство Буренина — ведущего литературного критика газеты:

Буренин не критиковал. Он кусал. Дорошевича он называл Кабакевич. Иеронима Иеронимовича Ясинского — Ерундим Ерундимович; известного поэта Зима Бялика — Хам Бялик; Льва Львовича Толстого (сына Л<ьва> Н<иколаевича>) — Тигр Тигрович Соскин-Младенцев; Чехова — Апчхи… [ДЫМОВ. Т. 1. 633].

После возвращения с Сахалина нововременская атмосфера стала для Чехова трудно переносимой, о чем он поведал сестре в письме от 14 января 1891 г. (Петербург):

Меня окружает густая атмосфера злого чувства, крайне неопределенного и для меня непонятного. Меня кормят обедами и поют мне пошлые дифирамбы и в то же время готовы меня съесть. За что? Чёрт их знает. Если бы я застрелился, то доставил бы этим большое удовольствие девяти десятым своих друзей и почитателей. И как мелко выражают свое мелкое чувство! Буренин ругает меня в фельетоне, хотя нигде не принято ругать в газетах своих же сотрудников; Маслов (Бежецкий) не ходит к Сувориным обедать; Щеглов рассказывает все ходящие про меня сплетни и т. д. Всё это ужасно глупо и скучно. Не люди, а какая-то плесень [ЧПСП. Т.4. С. 161].

Неприязнь к Чехову со стороны Буренина и Ко была обусловлена его к тому времени заметным «полевением» [ТОЛСТАЯ Е. (II) С. 136], что выражалось в сотрудничестве с журналом «Северный вестник». К 1892 году, несмотря на неприязненные отношения с нововременцами, Чехов вновь сближается с Сувориным.

Они начинают строить планы сотрудничества. ‹…› по протекции Чехова Суворин издает книжку Мережковского, и тогда же, в 1892-м, затевается проект журнала, финансируемого Сувориным, с Мережковским в роли критика и Чеховым в качестве литературного редактора. ‹…› Мережковский чувствует себя неуютно в «Северном вестнике». Литературную критику в журнале Волынский оставляет себе, а Мережковского публикует как поэта (впоследствии и как прозаика). Мережковский чувствует, что ассоциация с экстремистом Волынским, вредит ему, и ищет альтернативу «Северному вестнику». Да и концептуально Волынский идет дальше, чем Мережковский, и это его раздражает [ТОЛСТАЯ Е. (II) С. 191].

Однако Чехова в это время все больше «отталкивала резкость полемического тона в журнале», которую главным образом выказывал в своих «Литературных заметках» главный идеолог новой редакции журнала Аким Волынский. Немалую роль в общем раздражении против «Северного вестника» играл и «чесночный дух» редакции журнала. 18 мая 1981 г. из Алексина Чехов писал на сей счет Суворину:

M-elle Гуревич и M-r Филоксера[252] ничего не сделают из «Сев<ерного> вестника»; они внесут в него дух еврея-философа, ими переведенного, но не внесут его мудрости и таланта; чесночным духом и ограничится дело [ЧПСП. Т.4. С. 231–233].

Дмитрий Мережковский, в недалеком будущем декларативный филосемит[253], также жалуется Чехову, что «Северный вестник — жидовское царство» [ТОЛСТАЯ Е. (II) С. 190].

В конечном итоге внутренние противоречия в троице зачинателей нового журнала возобладали над их антипатией к «чесноку», и из идеи нового журнала ничего не вышло. Однако с «Северным вестником» Чехов разошелся навсегда и стал печататься в оппозиционной ему, традиционалистской в эстетическом плане, либерально-народнической «Русской мысли» — журнале симпатичного ему В. Лаврова и нелюбезного его критика Н. Михайловского. Примечательно, что писатель покинул журнал, который делал все возможное, чтобы удержать его в числе своих авторов, со скандалом — на почве денежных расчетов. И хотя физически Чехов в это время чувствовал себя хорошо: «Чахотки у меня нет, и кровь горлом не шла уже давно», — конфликт с Л. Я. Гуревич спровоцировал у него раздражительный приступ юдофобии, что явствует из письма А. С. Суворину от 25 ноября 1893 г. (Мелихово):

Большая просьба!! Будьте добры тотчас же по прочтении сего письма телефонировать в контору, чтобы оттуда послали в редакцию «Северного вестника» 400 руб. и сказали бы, что это от Чехова. Так как там за конторкой сидит жид, который, как Вам известно, однажды обсчитал меня на 27 рублей, то не мешает взять расписку.

Дело в том, что в январе я взял в «Сев<ерном> вестнике» авансом 400 р. и почтенная редакция с января по сие время поедом ела меня за этот аванс, требуя повесть. Не помогали никакие оправдания, никакие резоны. Наконец я вышел из терпения и обратился к израильтянам с покорной просьбой — позволить мне возвратить им аванс. Сегодня я получил от Гуревич телеграмму. Просит немедленно выслать ей деньги, так как в субботу предстоит ей большой платеж.

А я, как нарочно, написал две повести. Теперь Гуревич скажет, что я нарочно не давал ей ничего, чтобы протянуть время. Ужасно недоверчивый народ [ЧПСП. Т.5. С. 249–250].

Таким вот образом выплескивалось у Чехова исконно-посконное — как и у его Иванова из одноименной пьесы, одного из несчетных Ивановых, составляющих фонд русской интеллигенции, <что пребывая> в дурном настроении, вполне способен обругать свою крещеную жену жидовкой. Но Чехов сам был во многих отношениях Ивановым, русским интеллигентом до мозга костей [ЖАБОТ], — и случилось ему испытать сильное раздражение из-за чрезмерной настойчивости Любови Яковлевны Гуревич[254] — дочери выкреста-отца и русской матери, и сразу на повестке дня появился нечестный жид и израильтяне, ужасно недоверчивый народ.

Итак, после разрыва с «Северным вестником» личные отношения между Сувориным и Чеховым окрепли и, пожалуй, вновь приобрели характер дружеской задушевности. Очередным поводом для их резкого охлаждения в конце 1890-х годов стали политические события — «Дело Дрейфуса» с проходившим в нем и красной нитью «еврейским вопросом». Об этом имеется примечательный фрагмент в воспоминаниях В. А. Поссе — хорошего знакомого А. П. Чехова, революционера-социалиста, редактора популярного литературно-политического журнала «Жизнь» (СПб., 1897–1901):

Когда мы с Горьким стали нападать на «Новое время», специально на Суворина и Меньшикова, косвенно упрекая Чехова, что он с ними не порывает связи, Чехов заметил, что не видит особенной разницы между направлением «Нового времени» и так называемых либеральных газет.

— Ну, а антисемитизм? А позиция «Нового времен» в «деле Дрейфуса»? Чехов согласился, что Суворин по отношению к делу Дрейфуса держал себя подло.

— Помню, — рассказывал при этом Чехов, — мы сидели в Париже в каком-то кафе на бульварах: Суворин, парижский корреспондент «Нового времени» Павловский и я. Это было время разгара борьбы вокруг «дела Дрейфуса». Павловский, как и я, был убежден в невиновности Дрейфуса. Мы доказывали Суворину, что упорствовать в обвинении заведомо невиновного только потому, что он еврей, как это делает «Новое врем», по меньшей степени, непристойно. Суворин защищался слабо, и, наконец, не выдержав наших нападок, встал и пошел от нас. Я посмотрел ему вслед и подумал: «Какая у него виноватая спина!»

Вероятно, в тот момент у Чехова тотчас сложился рассказ «Виноватая спина».

В. А. Поссе (Воспоминания о Чехове) [ЧВС].

Однако первый случай отторжения от семейства Суворина — на почве расхождения взглядов в «еврейском вопросе», возник у Чехова еще в самом начале вхождения Чехова в суворинский круг. Идейный конфликт возник со старшим из сыновей издателя — Алексеем Алексеевичем (Дофином). Поводом для его послужила агрессивная юдофобия Дофина, которую он в то время, как «истинно русский человек и патриот», манефистировал в «Новом времени».

Суворин-младший был личностью весьма незаурядной. Окончив курс на историко-филологическом факультете Ст. — Петербургского университета, он, помимо издательского дела, под псевдонимом Алексей Порошин писал статьи по вопросам внутренней и внешней политики, театра и искусства. Еще он увлекался изучением восточных методик самосовершенствования и безлекарственных методов оздоровления и считается пионером отечественной науки о лечебном голодании. Им было написано и опубликовано немало работ на эту актуальную и по сей день тему, из которых наибольшую известность получили: «Оздоровление голодом и пищей», «Лечение голоданием», «Практика голодания».

В начале 1900-х гг. на фоне всеобщего политического подъема в русском обществе в семействе Сувориных произошел раскол на идеологической почве. Суворин-отец и его старший сын Михаил Алексеевич остались верными «слугами Престола», сохранив и даже ужесточив свои охранительские, национал-консервативные убеждения, в то время как Алексей Суворин-младший «сменил вехи» и переметнулся в либерально-демократический лагерь. К этому времени он уже более 20 лет проработал в «Новом времени», исполняя обязанности ответственного редактора. И хотя у «дофина» с отцом не раз возникали серьезные разногласия и ссоры по поводу ведения дел в газете[255], в коих, судя по письмам, косвенно был замешан и Антон Чехов, окончательный разрыв между ними произошел лишь в 1903 году.

В феврале 1903 года А. А. Суворин приобрел права на издание его газеты «Гласность» и тогда же попросил Главное Управление по делам печати разрешить изменить название газеты «Гласность» на «Русь». Таким образом, в России появилась новая общественно-политическая и литературная газета лево-либерального направления, просуществовавшая до 1908 года. В 1905 году Алексей Суворин-младший купил дом на Мойке (№ 32), там же по его заказу по проекту архитектора П. М. Макарова был построен типографский флигель. Направление газеты «Русь», как и других изданий «дофина» — газеты «Молва», «Маленькой газеты» и юмористического журнала «Серый волк» — было, по сравнению с «Новым временем», столь вызывающе лево-конституционным и однозначно не юдофобским, что в общественных кругах поползли слухи, мол-де, старик Суворин решил в «смутное время» поиграть на два поля.

На самом же деле причиной появления новых изданий являлось изменение мировоззрения Дофина, в чем, видимо, немалую роль сыграл бывший «нововременец» (1892–1899) Александр Валентинович Амфитеатров, стоявший к тому времени уже на весьма «левых» позициях[256]. Вот что пишет на сей счет одна и свидетелей времени:

Амфитеатров <был> влиятельным сотрудником газеты «Русь», которую издавал в Петербурге Алексей Суворин сын хозяина «Нового времени». Родство с этим «одиозным органом», как чаще всего величали эту газету, было невыгодно для новой газеты, хотя она велась в другом духе и всецело поддерживала конституционные идеи. Амфитеатров, правая рука Алексея Суворина, старался втянуть сотрудников слева, имена и писания которых заставят забыть, что Суворин сын своего отца.

Характер у сына был иной, чем у отца. У него не было ни отцовской решительности, ни его чутья и таланта. Трудно было понять, в чем он разделял, в чем не разделял взглядов своего отца. Мысли у него были сумбурные, в политике он был человек невежественный. Он все расспрашивал меня, есть ли разница между с<оциал>-д<емократами> и с<оциалистами>-р<еволюционерами> и если есть, то в чем она состоит? Между тем обе партии уже занимали большое место в общественной жизни, открыто, и печатно, и устно, излагали свои программы, вели пропаганду, выступали на собраниях. А Суворин все еще не знал, кто они такие. Но это не мешало ему быть приятным, покладистым редактором. Это чего-нибудь да стоит [ТЫРКОВА-ВИЛЬЯМС. С. 372–374].

Во время Гражданской войны А. А. Суворин участвовал в 1-ом белогвардейском Кубанском походе и в 1919 г. выпустил книгу с резкой критикой Добровольческой армии, после чего был из нее изгнан и уехал в Югославию. Там, в Белграде, его сводный брат Михаил Алексеевич Суворин возобновил печатание газеты «Новое время», ставшей типичным профашистским изданием с традиционно выраженным антисемитским уклоном [ШУМИХИН]. Но А. А. Суворин, к тому времени уже придерживавшийся иных взглядов, в газете своего сводного брата, по всей видимости, не прижился.

В эмиграции А. А. Суворин материально очень нуждался. По ложному доносу издателя одной из своих книг о лечебном голодании[257], не желавшем платить авторский гонорар эмигранту, был посажен без суда и следствия в тюрьму. В тюрьме А. А. Суворин начал курс голодания, чтобы «помолодеть, обновить свои стареющие силы». На 35-м дне голодания ему была дана возможность защищать самого себя в суде. Он выиграл процесс, но продолжил свой курс голодания до 42 дней. Результаты были поразительными и получили широкую огласку, после чего А. А. Суворин развернул активную деятельность по пропаганде своего метода лечения голоданием. Он переписывался с десятью тысячами читателей, которые с помощью голода по его методике самостоятельно лечились от самых разнообразных заболеваний [МАЛАХОВ]. В середине 1930-х гг. А. А. Суворин поселился в Париже, где продолжал активно популяризовать свои теории. В 1936 г. он, в частности, выступал с публичными лекциями о лечении без лекарств. Умер А. А. Суворин, отравившись в номере одного из парижских отелей светильным газом.

Поначалу у Антона Чехова сложились очень хорошие отношения с Дофином, они вели переписку[258], а в конце июля 1888 года вместе отправились в путешествие на Кавказ. Однако Чехова все больше и больше стало раздражать жидоедство Суворина-младшего, которое он демонстрировал не только в газете — так сказать, по соображениям «идейного порядка», но и личной переписке, где им, в противовес Чехову, высказывается твердое мнение о необходимости ограничение «жидов» в гражданских правах. Ниже приводится два письма Дофина: одно, содержащее обвинения евреев в трудностях, с которыми под его чутким руководством сталкивается «Новое время», вкупе с прямым указание на «ожидовление» в родственном плане всех ведущих сотрудников суворинской газеты[259]; второе, в своей основной части, — которая и цитируется, посвященное взглядам Суворина-младшего на национальо-религиозную ситуацию в Российской империи и «еврейский вопрос» в частности.

Где-то в районе 20 августа 1888 г., находясь еще в Сумах:

Чехов послал Сувориным вырезку из «Новостей», 1888, № 223, 14 августа. В этом номере напечатаны «Письма в редакцию»: I. Открытое письмо В. П. Буренину Ф. Павленкова (Павленков защищал В. В. Стасова и обличал Буренина в передержках, которые он допустил в цитатах из стихотворений А. С. Пушкина). II. «Истинно русская газета (Стороннее заявление)», за подписью: Русский. Автор ставил вопрос о том, как это случилось, что «Новое время», присваивающее себе монополию «истинно русского» направления и ввиду этого систематически глумящееся над зловредным еврейским племенем, само сделалось жертвой «еврейской эксплуатации», тесно породнившись, в лице своих сотрудников, с тем же «позорным племенем» [ЧПСП. Т.2. С. 530].

А. А. Суворин ответил ему 25 августа 1888 г.:

За Вашу любезную присылку благодарю весьма и весьма, хотя с превосходной по своему остроумию и находчивости выходкой «Новостей» я познакомился еще дней пять назад, поздно ночью при свете спички прочитал обрывок 90-столбцового лапсердака[260] в одном из Алуштинских клозетов, — я только что вернулся с отцом из краткого объезда южного берега Крыма. Тогда признаюсь, возмутился я страшно и даже почувствовал оскорбление. Мерзавец (я так говорил себе) смеет врать, что воспитатель у моих братьев еврей, что жидовские качества так облюбованы в русской семье, что нанят даже жид специалист для преподавания их детям. Мои братья в руках воспитателя жида![261] ‹…›. Изо всего этого Вы можете видеть что в словах «Новостей» есть — иначе я бы так не сердился конечно — доля правды, и вот она. Зимой 1880–81 года учителем-репетитором у моих братьев был действительно еврей Левенсон (а не Розенблюм — из двух этих фамилий последняя, кажется, все-таки жидоватее.) Кто его рекомендовал нам, я уж не помню, но человек он оказался недурной и простой и мы с ним как-то примирились. Какого он был сорта Вы можете видеть из того, что я каждый день и иной раз до 5 часов утра спорил с ним об еврейском вопросе и не раздражался при том, так же как и он. Перед весной 1881 г. мои братья на уроке (он жил у нас, но к братьям заходил только на урок) рассказали ему какой-то еврейский анекдот, забыв или, может быть, даже не зная наверно, что он еврей. Левинсон пожаловался отцу, говорил ему о своем стесненном положении, не позволяющем ему отказаться от урока, просил что-то «сказать» братьям и когда нашел другой урок, то ушел от нас, но потом не раз бывал у меня и даже занял у Ал. Петр. <Коломнина>[262] 500 руб. на то, чтобы готовиться к диссертации не мыкаясь в погоне за куском хлеба. Извините за эти подробности, но из них и из всей этой истории Вы видите, чем дарит всякое сближение с этим народцем. В газете у нас пишут несколько лиц, если не прямые евреи, то «из евреев», и каждый из этих господ обошелся газете в крупную и непременно скандальную неприятность. Как бы ни нашумел русский, деяние его не примет той гласности и не будет иметь того специфически жидоватого дрянного оттенка, как истории рецензента «Нового времени» побитого оклеветанною им проституткой («дело Гомберга»), репортера, сообщившего об изъятии пробы с «обновленной» монеты, и устроившего миллионный гешефт приволжским евреям (Гольдштейн[263]), писателя, врущего на Тургенева и с улыбкой признающегося друзьям по ресторану, что он действительно наврал на Тургенева. Но что это конечно штука совсем невинная, да и что <там> еще наврет на него Павловский[264]. «Походы» Нотовича[265] на чужие деньги ‹…› я оставляю в стороне — их можно рассказывать только стихами. Буренин, Скальковский[266], Житель — конечно тоже не могут радоваться своему родству с жидами. Дочь Буренина, вышедшая за еврея с торопливостью и назойливостью довольно частой у очень молодых девушек, еще в первой своей беременности (а у евреев это значит очень скоро после свадьбы) была употреблена своим мужем как орудие в мошеннической проделке, в которой ‹…› супруг-еврей ‹…› хотел пошутить с именем моего отца и получить на этот 1000 р<у-блей>, что ему не удалось, но он не перестал бывать у нас. Теперь над ним ведется следствие сразу по пяти проделкам уголовно-мошеннического характера и в его полной виновности не сомневается даже сам Буренин, почему-то считающий его не за еврея, а за голландца. Сестра Скальковского за Бертенсоном[267] — женщина несчастная, брошенная мужем с тем грубым пренебрежением и наглостью, которая возмущает всякого, кто на улицах, в театре, всюду видит счастье, которым г. Бертенсон — откормленная еврейская фигурка — наслаждается так открыто. В раздорах Жителя с его еврейкой-женой судья один Бог, но они не увеличивают собою мира и счастья на земле. Еврейство Гея[268] — такой вздор, но кончаю — и без того конечно много. В этой выходке «Новостей» я вижу две специфически еврейские черты — в первых подпись — русский — каким премированным жидом надо быть, чтобы под этой нахальной и узколичной заметкой, даже не уверенной в истине своей клеветы, поставить подпись — Русский! Второе только один еврей, задержавшийся в пронырстве, может колоть другим глаза близостью со своим же братом — жидом, и рядом придавать особенный вес и значение собратьям, над которыми еще вчера сам старался потешиться, и рисковать тем, что в ответ ему этих самых людей назовут действительно проходимцами грязными и тяжелыми для газеты. Я пишу бранные слова, но не придаю им значения ругани, поэтому не возмутитесь ими, — это слова почти иносказательные. Вот Вам одно определение нововременца. Читали ли Вы «Русскую мысль». Там есть интересные для Вас полторы страницы.‹…› Сюда приехал Ал. Петр. (Коломнин), было суток двое специально денежных разговоров о постройке и расходах на петербургский дом и здешнюю дачу и к этим расходам я не могу прибавить еще и от себя несколько тысяч, подожду времени более ясного, тем более, что глядя на зиму, прямой думы и забыть об имении нет. Всего вам лучшего. Ваш А. Суворин.

А. А. Суворин — А. П. Чехову, 6 сентября 1888 (Москва:

Ваше письмо[269], уважаемый друг, я читал с невольным чувством смущения. Я не люблю читать брани и не люблю писать ее. Написав Вам о жидах несколько бранных тирад, я почувствовал желание извиниться перед Вами за них, но между губами и краями чаши большое расстояние и я ничего не написал. Получив теперь Ваше письмо с ответом, я в каждой строчке ожидал встретить отзвук того неприятного чувства, с которым брань читалась, но Вы оказали мне снисхождение — Аллах да возрастит Ваши будущие плантации подсолнуха! Относительно жидовской проблемы мои мнения такое: Россия опоздала со своим вынужденным объединением. Франция, Италия, Германия стоят перед нами как слитные народы, хотя в каждой из этих стран обезличилось в общую форму столько цветов, что весь солнечный спектр сливается в один белый цвет. Население этих стран внутренне перегорело и скипелось еще в то время, когда никто особенно не ценил и ни во что не ставил цвет своей крови. В Германии объединение совершилось не при Бисмарке, объединившем Германию только политически, а еще во времена Гете и Шиллера. Тогда еще Шваб и Славянин, жившие в границах немецкой земли, признали единую Фатерланд и общих поэтов — литературу. Сделалось это как то очень легко в порыве общего одушевления. У нас же то же самое движение началось столетием позже, как раз тогда, когда кругом все заговорили о правах каждой нации на отдельную жизнь. Из всех щелей полезли «нации». ТОЛЬКО москвич считает своим отечеством всю Россию, для южанина же его политическая родина — Малороссия, для чухонца — Финландия, армянина — Кавказ, для сибиряка — Сибирь, поляка — Польша и т. д. Тридцать лет у нас идет какая-то странная внутренняя усобица. Первое в стране место русских оспаривается всеми и мне кажется наше правительство теперь обязано приложить особые усилия к русификации страны, путем ли специальных мер или же постоянно являя себя хозяином страны: заботливым для всех и для всего, а поэтому нужным и благодетельным. Из жидов, по-моему, должен быть один выход: или делайся русским или поезжай в Америку. Относительно их я допускаю единственную только снисходительность — к их акценту и к висячим на подобие Семирамидиных садов косам, от которых они не успеют избавиться в первых поколениях. Я подвергал бы неумолимой каре тех наших администраторов, которые за деньги ли или по либеральным своим понятиям облегчают разные ограничения, положенные для евреев законом, ибо они-то и заставляют газеты говорить о жидах постоянно, растравляя этот вопрос из боязни что его, пожалуй, возьмут да и решат под шумом. Конечно, лучше если бы жидам не напоминали постоянно, что они жиды, если бы лучшие из них могли читать всякую русскую газету, не оскорбляясь за «своих», но кто виноват в этом. Что это за еврейская комиссия, которая существует десять лет и не может ни провести свои занятия к концу, ни уничтожиться?[270] Ее боятся закрыть, чтобы обойти необходимость прямо высказаться против жидовства, у нас предпочитают пользоваться относительно евреев завалить полузаконодательными, полуадминистративными мерами, а заметьте, всякий взрыв в печати против евреев возникает вследствие разных слухов именно об этой комиссии, председатель которой слывет за иудофила. Никогда бы я не допустил построения в Петербурге роскошной синагоги. Язычникам не позволят у нас построить великолепное капище на главной улице города и тем хотя внешним образом выказать силу и могущество секты, обожающей идола, которому воскуряется фимиам в этом капище… огнепоклонников без дальних разговоров турнули из Баку, а за что? Магометане не имеют ни одного минарета в Петербурге, и молятся на каких-то задворках конечно не по недостатку желания иметь свою большую и простую мечеть, и не по недостатку расположения жертвовать на нее. Евреи даже по закону поставляются на одну доску с магометанами — за переход из православия в протестантство или католичество — ссылка, за переход в иудейство или магометанство — каторга — отчего же им даются преимущества? Я не за православие оскорбляюсь конечно. Меня это возмущает как факт подкупа, преклонения русской высшей администрации перед денежным евреем и его богом. Впрочем, признаюсь и в том, что эта синагога кажется мне точно построенной на фундаменте русской церкви. Послаблений еврейству я не допускаю особенно для нашего времени — мы народ молодой и после 61-го года как будто растерявшийся… для еврея это жертва слишком легкая и бессильная. Затем — это мое верование, происхождение которого я, может быть, не сумею указать — мы стоим перед временем великих войн, когда нам потребуется вся крепость нашего национального духа, а 5,000,000 евреев разошедшихся по России, это право 5,000,000 бочек пороха подкаченных под Московский кремль. В этом сравнении доля правды есть.

Вы скажете вот мнение человека предвзятого и испуганного. Я готов признать это. В последние годы я чувствую, что понемногу становлюсь человеком предвзятым. Насколько сумею, буду избавляться от этой предвзятости, хотя она природой мне предуказана, мой отец часто бывает чрезвычайно нерешителен даже относительно мелочей — еще вчера вечером мы с ним целый час решали новой ширины сделать окна в зале нашей дачи — в 1.5 арш., или же в 1.75, или в 2 ар., не решили, пошли на самое место постройки, промеряли и прикидывали еще 1.5 ч. (буквально с 8 ч. вечера до половины десятого) и опять не решили — отец отложил на сегодня и сказал, что поговорит с Айвазовским — это за восемь лет ежедневных разговоров и совещаний с отцом приучило меня ненавидеть нерешительность и неопределенность, я на все желаю (невольно) решений крайних и быстрых, и потому по необходимости предвзятых. Впрочем и Ваше решение вопроса вовсе не решение Вы предлагаете только помнить о жиде, что он жид, и относиться к нему также как и ко всякому другому русскому гражданину. Первое со вторым не вяжется, а если Вы оставите только второе, то это будет не Ваше решение вопроса, а тех, кто даже не понимает трудности еврейского вопроса «выпустить евреев в Россию — вот и все». Но довольно, довольно о жидах и газетных темах. Я потому и Одиссею свою забросил, что когда писал ее, мне казалось что я пишу не письмо, а корреспонденцию. Лучше я Вам ее как-нибудь на словах расскажу[271].

Позже имели место конфликты, уже так сказать, «внутрисемейного» характера, связанные как с осуждением Чеховым нововременской клеветнической кампании против Антокольского — см. Гл. V, так и с его критикой там же журналистской активности Дофина:

Вы пишете мне и негодуете, что бранят Вашего сына, но ведь бранят не сына, а А. А. Суворина, журналиста, к<ото>рый написал «Палестину», пишет в «Нов<ом> вр<емени>», сам когда-то бранил Мартенса, говорил в Париже от имени русской печати и напечатал за своею подписью фельетон о своей поездке. Он самостоятельная величина и может сам за себя постоять. Из Вашего письма выходит так, как будто А<лексей> А<лексеевич> особняком стоит от «Нов<ого> врем<ени>» и несет кару за грехи, не будучи причастен к газетному делу.

Затем произошло столкновение Дофина, обиженного критической рецензией в «Русской мысли», с ее редактором Вуколом Лавровым, которого он ударил по лицу. Этому инциденту Суворин-старший находил всяческие оправдания[272], но Антона Чехова поступок Дофина крайне возмутил. Он писал сестре по этому поводу 11 марта 1893 г. (Мелихово):

Алексей Алексеевич Суворин дал пощечину Лаврову. И приезжал за этим. ‹…› Сукин сын, который бранится ежедневно и знаменит этим, ударил человека за то, что его побранили. Хороша справедливость! Гадко [ЧПСП. Т. 5. С. 185].

31 марта 1893 г. Александр Павлович пишет брату из Петербурга:

…мне сообщено стороною, что после твоего письма старику <А. С. Суворину> ни один Чехов терпим в редакции быть не может. Верю я этому охотно. Дофин зачеркивает и разбирает мои статьи и заметки ужасно. Рассказов моих также печатать не желает. Я не знаю содержания твоего письма старику Суворину, но знаю его последствия. Мих<аил> Алекс<еевич> и дофин оба вместе упрекают тебя в самой черной неблагодарности. Ты-де всем от первой нитки до последней, от денег и до славы обязан старику. Без него ты был бы нулем. Ты же в знак благодарности суешь свой нос в семейные дела и восстановляешь его против детей. Об этом у нас говорят в редакции громко, даже в моем присутствии [ЧПСП. Т. 5. С. 197–198].

Антон Чехов ответил брату 4 апреля 1893 г (Мелихово):

Я собирался писать <А. С.> Суворину, но не написал ни одной строки, и потому письмо мое, которое так возмутило дофина и его брата, есть чистейшая выдумка. Но раз идут разговоры, значит, так тому и быть: старое здание затрещало и должно рухнуть. Старика мне жалко, он написал мне покаянное письмо; с ним, вероятно, не придется рвать окончательно; что же касается редакции и дофинов, то какие бы то ни было отношения с ними мне совсем не улыбаются[273]. Я оравнодушел в последние годы и чувствую свою animam <душу, лат.> настолько свободной от забот суетного света, что мне решительно всё равно, что говорят и думают в редакции. К тому же по убеждениям своим я стою на 7375 верст от Жителя и К°. Как публицисты они мне просто гадки, и это я заявлял тебе уже неоднократно [ЧПСП. Т. 5. С. 197–198].

Как было сказано выше, ничем не омрачаемые с начала 90-х гг. дружеские отношения между А. С. Сувориным и Антоном Чеховым дали серьезную трещину из-за принципиальных разногласий по отношению к «делу Дрейфуса». Разрыва не произошло, но, судя по переписке, имело место резкое снижение градуса интимности и сердечного дружелюбия. В плане общественном современники даже поговаривали об окончательном разрыве с «Новым временем» и окончательном переходе Чехова в лагерь либеральных демократов. Советские чеховеды на сей счет высказывались однозначно и безапелляционно:

Дело Дрейфуса сыграло в жизни Чехова решающую роль. Во-первых, он окончательно и навсегда порывает с «Новым временем», что в сущности уже было сделано раньше, ибо после нескольких публицистических заметок, напечатанных в «Новом времени» еще в 1893 году, Чехов не дал суворинской газете ни одной строчки.

Во-вторых, во всей неприкрытости проявленная «Новым временем» гнусность не могла не повлиять и на личные отношения с Сувориным, последние нити близости с которым рвутся как раз после 1897–98 годов.

Выработав в себе определенное отношение к «Новому времени» и сняв с себя гнет воздействия Суворина, то есть перестав видеть в нем нравственный для себя авторитет, Чехов избавлялся и от всех последствий тех отрав, которыми заражала его суворинская идеология [СОБОЛЕВ].

На самом деле все было значительно сложнее и запутаннее. Алесей Сергеевич Суворин, как член-учредитель «Союза русского народа» и «Русского национального собрания» в начале 1900-х гг. официально вошел в состав охранительского объединения национал-патриотов, группировавшегося вокруг Престола, а его газета с приходом в нее таких ярких публицистов как М. О. Меньшиков и В. В. Розанов стала могучим рупором правоконсервативной идеологии. Чехов же, напротив, печатался в это время уже только в либерально-демократической прессе, близко сошелся с В. Короленко и Горьким, симпатизировал И. Д. Сытину и его достаточно «левой» газете «Русское слово». Т. е. в политическом плане полный разрыв был налицо. Однако в личном плане, несмотря ни на что, Суворин продолжал оставаться для Чехова близким человеком.

Вот как развивались основные события чеховско-суворинской «дрейфусианы»:

Капитан французского Генерального штаба еврей Альфред Дрейфус был судим в 1894 г. французским военным судом за шпионаж в пользу Германии и приговорен к вечной ссылке на Чертов остров во Французской Гвиане. Единственным доказательством вины Дрейфуса было перехваченное французской контрразведкой шпионское донесение («бордеро»), будто бы написанное его рукой. Этот первый процесс по «делу Дрейфуса» привлек внимание французской и мировой общественности вопиющими нарушениями закона, с которыми проводились следствие и суд. Серьезные подозрения вызывала также явно инспирированная французскими властями разнузданная антисемитская кампания, имевшая своей целью прикрыть судебные махинации. Внимания Чехова первый процесс по «делу Дрейфуса» ‹…› не привлек, несмотря на то что «Новое время» сразу же подключилось к антисемитской травле Дрейфуса и его защитников. События же тем временем развивались так: новый начальник французской контрразведки Ж. Пикар в 1896 г. обнаружил, что автором шпионского донесения был не Дрейфус, а представитель франко-австрийской аристократической семьи майор Эстергази. Пикар поставил об этом в известность Генеральный штаб, за что и был срочно отстранен от должности и командирован в Тунис. Об этом факте узнал сенатор О. Шерер-Кестнер и обратился к военному министру с требованием о пересмотре дела, о чем 18 (30) октября появилось сообщение в газете «Фигаро». Не получив официального ответа, Шерер-Кестнер опубликовал в газете письмо о невиновности Дрейфуса. Затем 4 (16) ноября открытое письмо военному министру опубликовал в «Фигаро» Матье Дрейфус, брат осужденного. В этом письме изменник Эстергази был назван по имени. К тому времени вышло второе издание брошюры Б. Лазара «Судебная ошибка. Правда о деле Дрейфуса».

Чехов выехал из России 1 сентября 1897 г. Он намеревался остановиться в Биаррице, но, побывав там и посетив Париж и Монте-Карло, обосновался в русском пансионе в Ницце. 4 (16) декабря 1897 г. он пишет из Ниццы издателю газеты «Русские ведомости» юристу В. Соболевскому: «Я целый день читаю газеты, изучаю дело Дрейфуса. По-моему, Дрейфус не виноват». ‹…›

Причиной довольно непродолжительной, но очень энергичной вспышки интереса Чехова к «делу Дрейфуса» была, по-видимому, активная позиция, занятая по отношению к этой правительственной провокации Эмилем Золя, за творчеством которого он уже много лет следил с интересом и, хоть и не всегда, с симпатией.

Однако Золя при всей его популярности во Франции и в мире не смог перестроить общественное сознание, и страна разделилась на два лагеря — дрейфусаров и антидрейфусаров. Колеблющихся было также немало, так как в обстановке инспирированной правительством псевдопатриотической, шовинистской и антисемитской истерии, подкреплявшейся сознательным обманом населения, определить, где ложь, а где правда, даже непредубежденным людям было трудно. Так, например, Альфонс Доде <известный своим антисимитскими настроениями — М. У.> говорил корреспонденту газеты «Ле Матин»:

«Все это дело меня смущает и сбивает с толку… Должно представить доказательства всей стране, которая измучена всеми этими гнусными рассказами. Лично я, впрочем, не верю в возможность таких доказательств. Десять офицеров на основании документов постановили приговор, а я один стану его оспаривать! Такою верою в свою непогрешимость я не обладаю. Никакого участия я в этом деле не принимал, но полагаю до сих пор, что вели его правильно».

Всегда готовая к антисемитским подвигам и «разоблачениям» суворинская газета с упоением цитировала известного французского критика Ф. Сарсе (до тех пор, конечно, пока он не перешел в лагерь убежденных дрейфусаров), говорившего по недомыслию в ноябре 1897 г., что «двенадцать офицеров не могли ошибиться» и что, «если он вздумает, несмотря на это, вступиться за Дрейфуса, то его станут подозревать, что он подкуплен евреями».

«Новое время», вероятно, поступало в пансион в Ниццу. Во всяком случае, в письмах Чехова чувствуется осведомленность о суворинских комментариях к «делу Дрейфуса ‹…›

‹…› …далеко не всем образованным и непредвзятым людям России, занимавшим активную общественную позицию, удалось быстро и правильно разобраться в ситуации. Даже великолепно владевший, в отличие от Чехова, французским языком Лев Толстой тоже не мог поверить в невиновность Дрейфуса и в январе 1898 г. говорил корреспонденту газеты „Камско-волжский край“:

„Мне, по моим убеждениям, очень противна эта жидофобия во Франции и ее современный шовинизм, крики за армию, и, признаюсь, я сочувствовал движению, которое, казалось, добивается оправдания невинно осужденного. Но вот вмешалась молодежь, студенты, всюду чуткие ко всему хорошему; они за правительство, и я начинаю сомневаться, и меня смущает — как бы правда не на их стороне“ [ЯКОВЛЕВ Л.].

Василий Немирович-Данченко сообщал Чехову 3 декабря 1897 г.:

В Париже дело Дрейфуса захватило меня совсем. Был я и в палате, и в сенате <на заседаниях, где правительство подтвердило „виновность“ Дрейфуса — М. У.> Жаль, что я не держал с Вами пари!»

Историк литературы Федор Батюшков писал Чехову 15 января 1898 г.:

Что касается истории с Zola <Золя>, то не думаете ли Вы, что в сочувствии к нему большую роль сыграло просто недовольство правительством, против которого он решился выступить? Конечно, было бы ужасным, если бы осудили невинного, но в этом что-то все меньше и меньше сомневаются. Я как Раз теперь сидел две недели в суде присяжных — ратовал неизменно за оправдание воришек. И вот присмотревшись к другим присяжным, думал — а все же никто из них не решился бы осудить невинного, как бы некоторые из них не щеголяли «строгостью». Думаю, что и в деле Дрейфуса должны были быть несомненные улики, вопреки моему приятелю Paul Meyer’y, который склонен обвинить Эстергази. Противны лишь безумные и бессмысленные уличные манифестации, но ведь дело Дрейфуса перейдет в историю — ужели его обвинители об этом могли не подумать и обречь себя на вечное бесславие? Что-то не верится.

В «Новом времени» будущий защитник русских евреев и социалист-революционер Александр Амфитеатров с апломбом, повторяя клевету на Золя и дрейфусаров, теоретически обосновывал необходимость государственного антисемитизма.

Чехов, дистанцируясь, по своему обыкновению, от политически инсинуаций, поначалу, как и Золя, считал, что в деле Дрейфуса была допущена элементарная судебная ошибка. Он посылает из Ниццы брату Александру брошюру Э. Золя «Дело Дрейфуса. Письма к юным» (Париж, 1897) и 4 (16) января 1898 г.) пишет А. С. Суворину из Ницы:

Дело Дрейфуса закипело и поехало, но еще не стало на рельсы. Зола, благородная душа, и я (принадлежащий к синдикату и получивший уже от евреев 100 франков) в восторге от его порыва.

За этой фразой стояли следующие события: 11 (23) января военный суд, вопреки фактам, под давлением Генерального штаба и военного министерства оправдал Эстергази чтобы снять вопрос о пересмотре дела Дрейфуса. Но уже 13 (25) января в газете «Аврора» было опубликовано письмо Золя к президенту Французской республики — «Я обвиняю!» В нем Золя прослеживал весь ход «дела Дрейфуса» с 1894 г. и поименно обвинял представителей верхушки военного министерства, Генерального штаба, военный суд как «злокозненную свору истинных преступников». Он писал, что:

Самоуправство горстки чинов, — стало возможным в обстановке, — когда одурманивают сознание простого люда и бедноты, потворствуют мракобесию и нетерпимости, пользуясь разгулом отвратительного антисемитизма. ‹…› Лишь теперь начинается настоящее дело Дрейфуса, ибо лишь теперь обозначились окончательно позиции противоборствующих сторон: с одной стороны, злодеи, всеми правдами и неправдами стремящиеся похоронить истину, с другой стороны, правдолюбцы, готовые отдать жизнь за торжество правосудия [ЯКОВЛЕВ Л.].

Вскоре после появления открытого письма Золя были предъявлены официальные обвинения в клевете на военное министерство, Генеральный штаб и военный суд, и он сам предстал перед судом присяжных. Письмо же его взорвало не только французское общество. Последовали обращения о пересмотре дела Дрейфуса, подписанные известными писателями, художниками, учеными Европы. Среди них — Метерлинк, Моне, Ренуар, Пруст [КУЗИЧЕВА].

Несмотря на это «Новое время» 3 (15) января 1898 г. объявило выступление Золя неподсудным «фактом психиатрии». А. С. Суворин в очередном «Маленьком письме» объяснял это его шаг тем, что «восстает самолюбие знаменитого писателя, задетого за живое, больно, чрезвычайно больно укушенное неуспехом», — из-за чего он прибег, мол, к «скандалу, как к средству шумному и весьма безопасному». Излюбленной темой французских и русских антисемитских газет и самого Суворина, было обсуждение клеветнического слуха о том, что защиту Дрейфуса финансируется некий международный еврейский «синдикат с центральной кассой, в которую плывут деньги ‹…› добровольные пожертвования и принудительный налог». В финале своего «Маленького письма» от 3 (15) января Суворин хвалил суд за то, что «еврейская плутократия и союзная ей французская поставлены на свое место. Это было необходимо сделать, ибо горе было бы государству, если б оно стало идти по указке этой „нечистой силы“» [КУЗИЧЕВА].

Суворин объявил всех тех, кто был убежден в невиновности Дрейфуса, «лакеями еврейской плутократии». Именно поэтому Чехов, явно, чтобы поддеть Суворина, в своем письме «отчитался» в получении «от евреев 100 франков». Вопросу о мнимом «синдикате» Золя посвятил одноименную статью («Фигаро», 1 декабря 1897 г.), в которой писал, что если и существует синдикат, то это «синдикат людей доброй воли, сторонников правды и справедливости».

Чехов, со своей стороны, предпочитал высказывать свои взгляды лишь в переписке с ограниченным кругом близких ему лиц. Так, 23 января (4 февраля) 1898 г. (Ницца) он писал Ф. Батюшкову:

У нас только и разговора, что о Зола и Дрейфусе. Громадное большинство интеллигенции на стороне Зола и верит в невиновность Дрейфуса. Зола вырос на целых три аршина: от его протестующих писем точно свежим ветром повеяло, и каждый француз почувствовал, что, слава Богу, есть еще справедливость на свете и что, если осудят невинного, есть кому вступиться. Французские газеты чрезвычайно интересны, а русские — хоть брось. «Новое время» просто отвратительно[274] [ЧПСП. Т. 7. С. 157–158].

В письме к младшему брату Михаилу и его жене Ольге Германовне Чехов от 22 февраля (6 марта) 1898 г. (Ницца) Антон Чехов подробно высказывает свой взгляд на ситуацию вокруг «дела Дрейфуса»:

Ты спрашиваешь, какого я мнения насчет Зола и его процесса. Я считаюсь прежде всего с очевидностью: на стороне Зола вся европейская интеллигенция и против него всё, что есть гадкого и сомнительного. Дело стоит так: представь, что университетская канцелярия по ошибке исключила одного студента вместо другого, ты начинаешь протестовать, а тебе кричат: — «вы оскорбляете науку!», хотя между унив<ерситетской> канцелярией и наукой только то одно общее, что и чиновники и профессора одинаково носят синие фраки; ты клянешься, уверяешь, обличаешь, тебе кричат: «доказательств!» — «Извольте, говоришь ты, пойдем в канцелярию и заглянем там в книги». — «Нельзя! Это канцелярская тайна!..» Вот и вертись тут. Психология франц<узского> правительства ясна. Как порядочная женщина, изменивши раз мужу, делает потом ряд грубых ошибок, становится жертвой наглого шантажа и в конце концов убивает себя — и всё для того, чтобы скрыть свою первую ошибку, так и франц<узское> правительство идет теперь напролом, зажмурив глаза, валяя направо и налево, лишь бы только не сознаться в ошибке.

«Нов<ое> время» ведет нелепую кампанию, зато большинство русских газет если и не за Зола, то против его преследователей. Кассация не поведет ни к чему, даже при благоприятном исходе. Вопрос решится сам собой, как-нибудь случайно, вследствие взрыва тех паров, которые скопляются во французских головах. Всё обойдется [ЧПСП. Т. 7. С. 173–174].

В эти же дни он делает последнюю попытку как-то вразумить Суворина и 6 (18) февраля 1898 г. пишет ему большое и откровенное письмо о своих взглядах на дело Дрейфуса и на ситуации, порожденные этим сфабрикованным французским правительством процессом. В основу своего письма Чехов, полностью солидаризируясь с Золя, кладет систему доводов, которые французский писатель выдвигал в своих статьях и брошюрах этих месяцев, дополняя и развивая ее:

Вы пишете, что Вам досадно на Зола, а здесь у всех такое чувство, как будто народился новый, лучший Зола. В этом своем процессе он, как в скипидаре, очистился от наносных сальных пятен и теперь засиял перед французами в своем настоящем блеске. Это чистота и нравственная высота, каких не подозревали. Вы проследите весь скандал с самого начала. Разжалование Дрейфуса, справедливо оно или нет, произвело на всех (в том числе, помню, и на Вас) тяжелое, унылое впечатление. Замечено было, что во время экзекуции Дрейфус вел себя как порядочный, хорошо дисциплинированный офицер, присутствовавшие же на экзекуции, например, журналисты, кричали ему: «Замолчи, Иуда!», т. е. вели себя дурно, непорядочно. Все вернулись с экзекуции неудовлетворенные, со смущенной совестью[275]. Особенно был не удовлетворен защитник Дрейфуса, ‹…› честный человек, который еще во время разбирательства дела чувствовал, что за кулисами творится что-то неладное, и затем эксперты, которые, чтобы убедить себя, что они не ошиблись, говорили только о Дрейфусе, о том, что он виноват, и все бродили по Парижу, бродили… Из экспертов один оказался сумасшедшим, автором чудовищно нелепой схемы, два чудаками. Волей-неволей пришлось заговорить о бюро справок при военном министерстве, этой военной консистории, занимавшейся ловлей шпионов и чтением чужих писем ‹…›. Как нарочно, обнаружился целый ряд грубых судебных ошибок. Убедились мало-помалу, что в самом деле Дрейфус был осужден на основании секретного документа, который не был показан ни подсудимому, ни его защитнику — и люди порядка увидели в этом коренное нарушение права ‹…›. Стали всячески угадывать содержание этого письма. Пошли небылицы. Дрейфус — офицер, насторожились военные; Дрейфус — еврей, насторожились евреи… Заговорили о милитаризме, о жидах. Такие глубоко неуважаемые люди, как Дрюмон, высоко подняли голову; заварилась мало-помалу каша на почве антисемитизма, на почве, от которой пахнет бойней. Когда в нас что-нибудь неладно, то мы ищем причин вне нас и скоро находим: «Это француз гадит, это жиды, это Вильгельм…» Капитал, жупел, масоны, синдикат, иезуиты — это призраки, но зато как они облегчают наше беспокойство! Они, конечно, дурной знак. Раз французы заговорили о жидах, о синдикате, то это значит, что они чувствуют себя неладно, что в них завелся червь, что они нуждаются в этих призраках, чтобы успокоить свою взбаламученную совесть[276]. Затем этот Эстергази, бреттер в тургеневском вкусе, нахал, давно уже подозрительный, не уважаемый товарищами человек, поразительное сходство его почерка с бордеро, письма улана, его угрозы, которых он почему-то не приводит в исполнение, наконец суд, совершенно таинственный, решивший странно, что бордеро написан почерком Эстергази, но не его рукой… И газ все накоплялся, стало чувствоваться сильное напряжение, удручающая духота. Драка в палате — явление чисто нервное, истерическое именно вследствие этого напряжения. И письмо Зола, и его процесс — явления того же порядка. Что вы хотите? Первыми должны были поднять тревогу лучшие люди, идущие впереди нации, — так и случилось. ‹…› И вот теперь его судят <Зола>. Да, Зола не Вольтер[277], и все мы не Вольтеры, но бывают в жизни такие стечения обстоятельств, когда упрек в том, что мы не Вольтеры, уместен менее всего. Вспомните Короленко, который защищал мултановских язычников и спас их от каторги. ‹…› Я знаком с делом по стенограф<ическому> отчету, это совсем не то, что в газетах, и Зола для меня ясен. Главное, он искренен, т. е. он строит свои суждения только на том, что видит, а не на призраках, как другие. И искренние люди могут ошибаться, это бесспорно, но такие ошибки приносят меньше зла, чем рассудительная неискренность, предубеждения или политические соображения. Пусть Дрейфус виноват, — и Зола все-таки прав, так как дело писателей не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание. Скажут: а политика? интересы государства? Но большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее. Обвинителей, прокуроров, жандармов и без них много, и во всяком случае роль Павла им больше к лицу, чем Савла. И какой бы ни был приговор, Зола все-таки будет испытывать живую радость после суда, старость его будет хорошая старость, и умрет он с покойной или по крайней мере облегченной совестью. У французов наболело, они хватаются за всякое слово утешения и за всякий здоровый упрек, идущие извне, вот почему здесь имело такой успех письмо Бьернстерна[278] и статья нашего Закревского[279] (которую прочли здесь в «Новостях»), и почему противна брань на Зола, т. е. то, что каждый день им подносит их малая пресса, которую они презирают. Как ни нервничает Зола, все-таки он представляет на суде французский здравый смысл, и французы за это любят его и гордятся им, хотя и аплодируют генералам, которые, в простоте души, пугают их то честью армии, то войной. Видите, какое длинное письмо.

У нас весна, такое настроение, как в Малороссии на Пасху: тепло, солнечно, звон, вспоминается прошлое. Приезжайте! [ЧПСП. Т. 7. С. 166–168].

В своем письме Чехов отнюдь не выступает в роли обвинителя, а почтительно и бережно по отношению к самолюбию близкого ему человека пытается объяснить ему свою позицию и убедить, что и его самого, и Золя, волнует не «еврейский вопрос» и не личность Дрейфуса, а справедливость и гражданские права.

Художнице Александре Хотяинцевой[280] он писал 9 (21) февраля 1898 г.

Вы спрашиваете меня, все ли я еще думаю, что Зола прав. А я Вас спрашиваю: неужели Вы обо мне такого дурного мнения, что могли усумниться хоть на минуту, что я не на стороне Зола? За один ноготь на его пальце я отдам всех, кто судит его теперь в ассизах, всех этих генералов и благородных свидетелей. Я читаю стенографический отчет и не нахожу, чтобы Зола был неправ, и не вижу, какие тут еще нужны preuves[281].

Письмо брату Александру от 23 февраля (7 марта) 1898 г. написано без обиняков в конкретно осудительном по отношению к суворинской газете, где он состоял сотрудником, тоне:

В деле Зола «Новое время» вело себя просто гнусно. По сему поводу мы со старцем обменялись письмами (впрочем, в тоне весьма умеренном), — и замолкли оба. Я не хочу писать и не хочу его писем, в которых он оправдывает бестактность своей газеты тем, что любит военных, — не хочу, потому что все это мне уже давно наскучило. Я тоже люблю военных, но я не позволил бы кактусам, будь у меня газета, в Приложении печатать роман Зола задаром, а в газете выливать на этого же Зола помои — и за что? за то, что никогда не было знакомо ни одному из кактусов, за благородный порыв и душевную чистоту. И как бы то ни было, ругать Зола, когда он под судом — это не литературно [ЧПСП. Т. 7. С. 174–175].

Активная позиция, занятая Сувориным в отношении «лакея еврейской плутократии» Золя, не мешала ему, пользуясь отсутствием франко-русской конвенции по авторскому праву, наживаться, печатая роман «Париж» «с продолжениями», и готовить его выпуск отдельной книгой. Столь циничная корысть и беспринципность старого друга, конечно, тоже болезненно задевала Чехова как глубоко порядочного человека.

Интересное свидетельство об ответе Суворина на комментируемое письмо находится в воспоминаниях М. М. Ковалевского: «Как горячо относился Чехов ко всякой несправедливости, вызываемой национальными или религиозными счетами, об этом можно судить по его отношению к делу Дрейфуса. ‹…› Серьезно познакомившись с ним, Чехов написал длинное письмо А. С. Суворину, жившему в это время в Париже <неточность: Суворин приехал в Париж позднее>. Письмо это, как можно судить из ответа, им полученного, произвело ожидаемое действие: уверенность Суворина в виновности Дрейфуса была поколеблена; но это обстоятельство нимало не отразилось на отношении „Нового времени“ к знаменитому процессу…» («Об А. П. Чехове» — «Биржевые ведомости», 1915, № 15185, 2 ноября, утренний вып.). О том же говорится в неопубликованных воспоминаниях Ковалевского: «Во время известного дела Дрейфуса он <Чехов> с жаром читал газеты и, убедившись в невинности „оклеветанного еврея“, писал не кому другому, как Суворину, горячие письма о том, что нечестно травить ни в чем неповинного человека. Суворин, как рассказывал мне Чехов, в ответ на одно из таких писем, написал ему: „Вы меня убедили“. „Никогда, однако, — прибавлял Чехов, — ’Новое время’ не обрушивалось с большей злобой на несчастного капитана, как в недели и месяцы, следовавшие за этим письмом“. „Чем же объяснить это?“ — спросил я. „Не чем другим, — ответил Чехов, — как крайней бесхарактерностью Суворина. Я не знаю человека более нерешительного и даже в делах, касающихся собственного семейства“» [ЧПСП. Т. 7. С. 167–168].

Возвращаясь из Ниццы в Россию, Чехов заехал в Париж, где по протекции своего старого таганрогского приятеля Ивана Павловского, находившегося в то время там в качестве корреспондента «Нового времени», встретился с Бернардом Лазаром — автором уже упоминавшейся брошюры, в которой был впервые обоснованно поднят вопрос о необходимости пересмотра дела Дрейфуса. Вот как отразилась эта встреча в его письме ‹…› П. Иорданову:

«Полный отчет по делу Зола купил и пришлю. Вчера я виделся с Бернард Лазаром, автором брошюры, которая послужила началом войны, и взял у него все, что есть интересного по дрейфусовой части — и тоже пришлю. Дело Дрейфуса, как обнаруживается мало-помалу, это крупное мошенничество. Изменник настоящий Эстергази, а документы фабриковались в Брюсселе; об этом было известно правительству, в том числе и Казимиру Перье, который с самого начала не верил в виновность Дрейфуса и теперь не верит»[282] (П. Иорданову, 21 апреля / 3 мая 1898 г.).

Бернард Лазар предложил превратить состоявшуюся у них беседу в интервью Чехова французской печати, и Чехов ее записал. Однако из этой затеи получилась какая-то путаница. Некоторую ясность в нее вносит отправленное за несколько дней до отъезда из Парижа письмо Чехова ‹…› И. Павловскому ‹…›:

«Прилагаю рукопись. Сам Bernard Lazare, как оказывается, не воспользовался нашим разговором и передал материал другому лицу, это же лицо написало нечто такое, с чем я не могу связать своего имени. Вначале еще ничего, но середина и конец совсем не то. Мы не говорили ни о Мелине, ни об антисемитизме, не говорили о том, что человеку свойственно ошибаться (стр. 4-я); план и цели нашей беседы были совсем иные. Вы помните, например, что я уклонился от ответа на вопрос о русском обществ<енном> мнении, ссылаясь на то, что я ничего не знаю, так как зиму прожил в Ницце; я высказал только свое личное мнение о том, что наше общество едва ли составило себе правильное суждение о деле Зола, так как оно не могло понять этого дела; это дело, говорил я, не в нравах нашего общества» (И. Павловскому, 28 апреля/10 мая 1898 г.).

‹…›

Не состоялось и другое публичное выступление Чехова — на встрече в парижском Обществе русских студентов. Приглашение студентов ему передал некий Е. Семенов (он же С. Коган), лично знакомый с Золя. Чехов в этот момент уже готовился к возвращению в Россию, и до его отъезда оставалось буквально несколько часов. «А вот у Зола я хотел бы быть, и все бросил бы и заехал к нему… Но — язык… Дурак дураком будешь», — будто бы сказал Семенову Чехов и стал расспрашивать, как себя чувствует сейчас Золя, и передал ему благодарность словами: «человека за человека благодарю». Когда Семенов рассказал об этом Золя, тот был тронут и тоже просил передать Чехову благодарность и привет.

Незадолго до отъезда Чехова в Париж приехал Суворин (20 апреля 1898 г.).

«Здесь Чехов. Все время со мной», — записывает Суворин в своем дневнике. Видимо, Чехов пытался как-то переориентировать Суворина в деле Дрейфуса, но вряд ли это ему удавалось. По своему обыкновению Суворин со всем соглашался, но наедине с собой становился тем, чем он был на самом деле:

«Вчера были выборы в палату депутатов. ‹…› Дрейфусарам не повезло. Смешно мне было говорить с де Роберти[283], который в „синдикате“, как он выражается. ‹…› …он хлопотал о том, чтоб попасть в свидетели по делу Золя. Он будет показывать, что Золя честный человек, точно для этого надо свидетельство де Роберти, и что Россия сочувствует Золя. Комедия! Я спросил его, видел ли он Золя? — „Видел“. — „Что же он говорил что-нибудь о Дрейфусе?“ — „Он говорил, что убежден в его невиновности“. — „Ну, а доказательства?“ — „Доказательств он не имеет“» (А. Суворин. Дневник, 27 апреля 1898 г.).

Вернувшись в Россию в мае 1898 г., Чехов продолжал следить уже не столько за деталями дела Дрейфуса — Золя, сколько за реакцией «Нового времени» на связанные с ним события. Клевета, травля, искажения информации о тех, кто продолжал борьбу за справедливость ‹…›, затеянная суворинской газетой пропаганда лживой книжонки Эстергази «Закулисная сторона дела Дрейфуса», возмущали Чехова до глубины души, и он писал в Петербург брату Александру, вероятно, надеясь, что его слова станут известны в редакции «Нового времени»:

«Поведение „Нового времени“ в деле Дрейфуса — Зола просто отвратительно и гнусно. Гадко читать» (Ал. Чехову, 30 июля 1898 г.). «„Новое время“ в деле Дрейфуса шлепается в лужу и все шлепается. Какой срам! Бррр!» (Ал. Чехову, 28 ноября 1898 г.).

В своих деловых письмах Суворину в этот период он уже дела Дрейфуса — Золя не касается. В беспринципности «старца» он убедился сам, да и письмо Павловского укрепило его в этом мнении:

«Удивительно странно ведет он себя в этом деле. Я был в Петербурге, когда пришло известие об аресте Анри (Эстергази). Суворин тогда делал мне комплименты, говорил, что я „победил“, и просил немедленно ехать в Париж и писать. Хотя я писал очень осторожно, ни одна строка не была помещена, и газета опять вернулась к пошлостям… Мне пришлось съездить в Швейцарию, и там я случайно попал в компанию русских заправских дипломатов и военных, которые рассказали мне такие подробности, которые окончательно разъяснили мне всю эту подлую махинацию и убедили в полной невиновности Дрейфуса. Я написал об этом Суворину и сказал, что он защищает несправедливое и грязное дело, к которому я руки прикладывать не стану. Он ответил мне, как отвечал Вам, совсем из другой оперы» (И. Павловский — Чехову, 3/15 октября 1898 г.). Чехов ответил: «Алексей Сергеевич тоже писал мне, что я „победил“ и проч. Вам нужно набраться терпения; по всей вероятности, придется пережить Вам еще немало сюрпризов» (И. Павловскому, 20 октября 1898 г.).

Суворин же, понимая, что игра, затеянная им вокруг дела Дрейфуса, проиграна, искал «достойные» пути отступления, и Чехов иронизирует по этому поводу: «Читали ли маленькое письмо Суворина о лютеранских влияниях? Итак, дело Дрейфуса и вся беда — от лютеран» (И. Павловскому, 3 декабря 1898 г.).

Эту иронию Чехова вызвали глубокомысленные рассуждения Суворина о том, что «лютеранство берет Дрейфуса не как знамя, а как предлог к агитации. К судьбе Дрейфуса оно равнодушно, но путей агитации оно надеется достигнуть возрождения и примирения с Германией» («Новое время», 20 ноября 1898 г.). ‹…› Сам же Чехов продолжал следить за событиями, связанными с делом Дрейфуса, иногда получая информацию из первых рук — из писем И. Павловского. Одно из таких писем, где Павловский писал о настроениях французской интеллигенции, Чехову очень понравилось:

«Время теперь в высшей степени интересное: все изуверы и шарлатаны навалились на республику. Здешнее правительство боится даже восстания парижского гарнизона. Правда, с другой стороны, лучшие люди страны, которые до сих пор не мешались в политику, выступили на сцену: ходят на сходки, пишут в газеты, не жалеют ни боков, ни карьеры, ни даже жизни. Д-р Ру[284], открывший антидифтерийную сыворотку, говорил недавно одному моему приятелю: „Это дело мешает мне работать, не дает спать. Если иезуиты и антисемиты вызовут истерию, мы выйдем на улицу, дадим себя убить, но не уступим; человечество не может идти назад“» (И. Павловский — Чехову, декабрь 1898 г.).

Мнение великого ученого и врача-подвижника Ру много значило для Чехова ‹…›. Взгляды его <на поведение Суворина и его газеты — М. У.> не меняются, и об этом в его письмах:

«И. Я. Павловский теперь не в духе. Говоря по секрету, он не ладит с „Нов<ым> временем“, которое на дело Дрейфуса смотрит иными глазами, чем он, и преспокойно переделывает его телеграммы» (П. Иорданову, 25 января 1899 г.);

«Как-никак, а в общем „Новое время“ производит отвратительное впечатление. Телеграмм из Парижа нельзя читать без омерзения, это не телеграммы, а чистейший подлог и мошенничество. А статьи себя восхваляющего Иванова! А доносы гнусного Петербуржца! А ястребиные налеты Амфитеатрова! Это не газета, а зверинец, это стая голодных, кусающих друг друга за хвосты шакалов, это черт знает что. Оле, пастыри Израилевы!» (Ал. Чехову, 5 февраля 1898 г.). ‹…›

В марте 1899 г. над Сувориным стали собираться тучи: за «своеобразное» освещение конфликта русского правительства с Петербургским университетом, начавшегося запрещением студенческого праздника 8 февраля и закончившегося «приемом после увольнения» всех студентов, а также вызвавшего стачки солидарности с ними по всей столице, против Суворина было возбуждено дело в писательском Суде чести, и «старец» очень переживал. «Этот месяц, прожитый мною, равняется годам. Никогда я так не волновался. Мне казалось, что все против меня, и что я гибну», — записывает он в дневнике 26 марта 1899 г.

Чехов сочувствовал его переживаниям и в связи с возникшей ситуацией написал ему последнее в своей жизни обстоятельное письмо, отражающее всю глубину понимания им особенностей русской общественно-политической жизни: «Ваше последнее письмо с оттиском (суд чести) мне вчера прислали из Лопасни. Решительно не понимаю, кому и для Чего понадобился этот суд чести и какая была надобность Вам соглашаться идти на суд, которого Вы не признаете, как неоднократно заявляли об этом печатно. Суд чести у литераторов, раз они не составляют такой обособленной корпорации, как, например, офицеры, присяжные поверенные, — это бессмыслица, нелепость; в азиатской стране, где нет свободы печати и свободы совести, где правительство и 9/10 общества смотрят на журналиста, как на врага, где живется так тесно и так скверно и мало надежды на лучшие времена, такие забавы, как обливание помоями друг друга, суд чести и т. п., ставят пишущих в смешное и жалкое положение зверьков, которые, попав в клетку, откусывают друг другу хвосты. Даже если стать на точку зрения „Союза“, допускающего суд, то чего хочет он, этот „Союз“? Чего? Судить Вас за то, что Вы печатно, совершенно гласно высказали свое мнение (какое бы оно ни было), — это рискованное дело, это покушение на свободу слова, это шаг к тому, чтобы сделать положение журналиста несносным, так как после суда над Вами уже ни один журналист не мог бы быть уверен, что он рано или поздно не попадет под этот странный суд. Дело не в студенческих беспорядках и не в Ваших письмах. Ваши письма могут быть предлогом к острой полемике, враждебным демонстрациям против Вас, ругательным письмам, но никак не к суду. Обвинительные пункты как бы умышленно скрывают главную причину скандала, они умышленно взваливают все на беспорядки и на Ваши письма, чтобы не говорить о главном. И зачем это, решительно не понимаю, теряюсь в догадках. Отчего, раз пришла нужда или охота воевать с Вами не на жизнь, а на смерть, отчего не валять начистоту? Общество (не интеллигенция только, а вообще русское общество) в последние годы было враждебно настроено к „Нов<ому> времени“. Составилось убеждение, что „Новое время“ получает субсидию от правительства и от французского генерального штаба. И „Нов<ое> время“ делало все возможное, чтобы поддержать эту незаслуженную репутацию, и трудно было понять, для чего оно это делало, во имя какого бога. ‹…› О Вас составилось такое мнение, будто Вы человек сильный у правительства, жестокий, неумолимый — и опять-таки „Новое время“ делало все, чтобы возможно дольше держалось в обществе такое предубеждение. Публика ставила „Новое время“ рядом с другими несимпатичными ей правительственными органами, она роптала, негодовала, предубеждение росло, составлялись легенды — и снежный ком вырос в целую лавину, которая покатилась и будет катиться, все увеличиваясь. И вот в обвинительных пунктах ни слова не говорится об этой лавине, хотя за нее-то именно и хотят судить Вас, и меня неприятно волнует такая неискренность» (А. Суворину, 24 апреля 1899 г.).

Это письмо показывает, почему Чехов не считал для себя возможным публично осудить Суворина. Однако появление в те же дни в журнале «Жизнь» «Открытого письма к А. С. Суворину» М. Горького, в составе которого в очередной раз было опубликовано злосчастное письмо Ашкинази со ссылкой на Чехова <см. выше в Гл. V>, на сей раз его протеста не вызвало, даже несмотря на совершенно безжалостную концовку горьковского послания:

«Не чувствуете ли Вы, старый журналист, что пришла для Вас пора возмездия за все, что Вы и Ваши бойкие молодцы напечатали на страницах „Нового времени“?»

Видимо, чтобы как-то смягчить Горького, Чехов писал ему: «Из Петербурга получаю тяжелые, вроде как бы покаянные письма…» (М. Горькому, 25 апреля 1899 г.).

Горький отвечал ему на это: «Мне думается, я понимаю то, что Вы переживаете, читая письма из Петербурга. Мне, знаете, все больше жаль старика — он, кажется, совершенно растерялся. А ведь у него есть возможность загладить — нет, — даже искупить все свои вольные и невольные ошибки. Это можно бы сделать с его талантом и умением писать — стоит только быть искренним, широко искренним, по-русски, во всю силу души! ‹…› Оставьте его самому себе — Вам беречь себя надо. Это все-таки — гнилое дерево, чем можете Вы помочь ему? Только добрым словом можно помочь таким людям, как он, но если ради доброго слова приходится насиловать себя — лучше молчать» (М. Горький — А. Чехову, май 1899 г.).

Наиболее полно описал Суд чести и его результаты в своем дневнике В. Короленко: «Суд чести Союза писателей постановил приговор по делу Суворина. Осудив „приемы“ его, признав, что он действовал без достаточного сознания нравственной ответственности, которая лежала на нем ввиду обстоятельств вопроса, что он взвалил всю вину на студентов, тогда как сам должен признать, что в деле есть и другие виновники, — Суд чести, однако, не счел возможным квалифицировать его поступок, как явно бесчестный, который мог бы быть поставлен наряду с такими поступками как шантаж и плагиат, — упоминаемые в ст. 30 Устава Союза. Определения писал я. Приговор единогласный ‹…›. Суворин… очень волновался и накануне прислал письмо ‹…›, в котором просил ускорить сообщение приговора, так как ему чрезвычайно тяжело ожидание. Приговор был готов и послан ему в тот же день. Многие ждали, что Суд чести осудит Суворина. „Если не за это одно, то за все вообще“. Мы строго держались в пределах только данного обвинения, и по совести я считаю приговор справедливым. В данном случае у Суворина не было бесчестных побуждений: он полагал, что исполняет задачу ментора. Но у него давно уже нравственная и циническая глухота и слепота, давно его перо грязно, слог распущен, мысль изъедена неискренней эквилибристикой… Амфитеатров, объявляя о новом курсе своем, написал: „Много значит, в каком органе пишешь“. Он хотел этим извинить свою недавнюю „манеру“, явно осужденную общественным мнением по адресу Суворина… Чехов рассказывал мне, что Суворин иногда рвал на себе волосы, читая собственную газету. Все эти приемы в „Маленьких письмах“ мы отметили и осудили».

Это решение суда не изменило ни позиции «Нового времени», ни характера и «приемов» самого Суворина.

«С Питером я не переписываюсь, к Марксу не обращаюсь, с Сувориным давно уже прекратил переписку (дело Дрейфуса)», — пишет Чехов сестре 3 декабря 1899 г.

Чехов ‹…› <,однако же,> не «прекратил» переписку с Сувориным, а лишь достаточно резко сократил ее. Впрочем, может быть, он и прав: с 1899 г. в письмах к Суворину больше не было его души, а письма, написанные без участия души, вроде бы не существуют, хотя формально они есть.

Дело Дрейфуса также закончилось в 1899 г., и остальные его перипетии Чехова не волновали: на этот раз он был безусловно уверен в конечной победе Добра и Справедливости. ‹…› …он лишь однажды вспомнит о «деле» Дрейфуса, когда к нему придет весть о странной смерти Золя:

«Сегодня мне грустно, умер Зола. Это так неожиданно и как будто некстати. Как писателя я мало любил его, но зато как человека в последние годы, когда шумело дело Дрейфуса, я оценил его высоко» (О. Книппер, 18 сентября 1902 г.) [ЯКОВЛЕВ Л.].

Напомним читателю, чем закончилось «дело Дрейфуса»: в 1899 г. приговор был сокращен до 10 лет, в 1900 г. президент Франции помиловал Дрейфуса и он вышел на свободу, а в 1906 г. был полностью оправдан по суду, восстановлен на службе и повышен в звании до майора. В 1-ю мировую войну Дрейфус дослужился до подполковника и в 1918 г. был награждён орденом Почетного легиона. Он умер 12 июля 1935 г. в Париже и был похоронен с национальными почестями [РОУАН. С. 123–133].

Дело «Дрейфуса» и последовавший за ним социальный конфликт (1896–1906) разделил всю Францию на дрейфусаров и антидрейфусаров, между которыми шла ожесточённая борьба. В противостоящих лагерях находились такие всеевропейские знаменитости, как писатели Эдмон Гонкур, Эдмон Ростан, Анатоль Франс, Марсель Пруст, художники Клод Моне, Камилло Писсаро, Поль Синьяк, актриса Сара Бернар — дрейфусары, и их коллеги писатели Жюль Верн, Моррис Баррес, Леон Доде, художники Эдгар Дега, Поль Сезанн, Анри Матисс — антидрейфусары. Различие во взглядах на дело Дрейфуса разводит вчерашних друзей и единомышленников, вносит раздор в семьи. Для одних Дрейфус — изменник, враг Франции, а его сторонники — евреи, иностранцы и люди, продавшиеся евреям, чтобы очернить честь французской армии; утверждать, что французский офицер (Фердинанд Эстергази) занимался таким грязным делом, как шпионаж, значит клеветать на французское офицерство. Для других Дрейфус — отчасти случайная жертва, на которую пало подозрение только потому, что он еврей и человек нелюбимый, отчасти — жертва злобы людей, действовавших сознательно, чтобы выгородить Эстергази и других. В результате политической встряски, инициированной этим делом, симпатии французского общества в целом резко сдвинулись влево, сделав очень влиятельных ранее националистов и клерикалов политическими меньшинствами. Немаловажным фактором в выборе позиции участников этого общественного конфликта являлась национальность Дрейфуса, — несмотря на то, что Франция стала первой европейской страной, официально признавшей равноправие евреев, в ней были очень сильны антисемитские настроения. По воспоминаниям идеолога сионизма Теодора Герцля, присутствуя на гражданской казни Дрейфуса в качестве корреспондента австрийской газеты и услышав, как толпа скандирует: «Смерть евреям!», именно тогда он всерьёз задумался об идее создания независимого еврейского государства в Палестине.

В мемуарной литературе сохранилось воспоминание об интересном, с точки зрения поляризации русского общества, историческом эпизоде, связанным с «делом Дрейфуса». Когда:

В конце концов защитники Дрейфуса… добились полной реабилитации безвинно оклеветанного капитана ‹…› к новому военному министру — генералу Андрэ, ставленнику дрейфусаров, явился в полной парадной форме русский военный агент Муравьев и заявил, что начавшиеся уже в армии репрессии против антидрейфусаров могут повлиять на дружественные отношения к Франции русской царской армии.

Коротка была беседа Муравьёва с генералом Андрэ, но ещё короче была и развязка: по требованию собственного посла князя Урусова Муравьёв был принуждён в тот же вечер навсегда покинуть свой пост и сломать свою служебную карьеру [ИГНАТЬЕВ А.А. С. 359].

Письма А. С. Суворина в эпоху «дела Дрейфуса» показывают, что «старик», когда дело касалось принципиальных для него политических вопросов, твердо держался выбранного им курса. В данном случае речь идет о теоретически обоснованной антисемитской линии, которую неукоснительно он проводил в своей газете. Сам Чехов, судя по его письму И. Я. Павловскому от 5 мая 1899 г. (Москва) прекрасно понимал:

Бойкотирование «Нового времен» продолжается; в редакции уныние. Но все это ни к чему, все бесполезно, так как «Новое время» продолжает гнуть свою линию и будет гнуть. Я недавно послал Суворину длинное письмо, в котором вполне искренно, без обиняков написал, в чем общество главным образом обвиняет нововременцев, писал про субсидию, которую якобы «НВ» получает от правительства и от генер. штаба французской армии, писал про каннибальцев и проч. Послал это письмо и теперь жалею, так как оно бесполезно, оно как бульканье камешка, падающего в воду [ЧПСП. Т.8. С. 167].

Никакие факты[285] и доводы кого бы то ни было, включая нежно любимого и глубоко уважаемого им Антона Чехова, нисколько не влияли на идеологическую линию, проводимую Сувориным в его газете, как ни влияли они на политику в «еврейском вопросе» его хозяев — верховных властителей Российской империи. Что касается смягчающих слов оправдания А. С. Суворина как человека, то они никакого отношения к сказанному не имеют. Да, в личной жизни «старик» мог вести себя вполне достойно: выказывать отзывчивость и широкодушие, любить старушку-еврейку, живущую испокон веков в его семействе, симпатизировать отдельным русско-еврейским интеллектуалам — Александру Кугелю, Осипу Дымову или Леопольду Берштаму, например, и в частной беседе соглашаться с проеврейскими аргументами своих оппонентов. Как и Чехов он был двулик и, судя по его дневникам — см. [ДНЕВ-СУВ] и [ДНЕВ-СУВ-2], и воспоминаниям современников, в личных отношениях с людьми выказывал себя совсем иным человеком в сравнение со своим публичным имиджем, который однозначно являл собой образ консерватора-охранителя, проповедника идей государственного антисемитизма. Конечно, для всей полноты картины личности этого умного, разностороннего и в психофизическом отношении исключительно сложного человека очень не хватает его собственных писем к А. П. Чехову, которые также могли бы пролить свет на непроясненные вопросы, касающиеся их многолетней дружбы. Известно, что переписка А. П. Чехова с А. С. Сувориным была одной из самых длительных и интересных. Сразу же после смерти Чехова Суворин добился возвращения своих писем (и, вероятно, уничтожил их). Возможно, что эта поспешность была вызвана тем, что Суворин прочел в появившемся в печати письме Чехова к А. Н. Плещееву следующие строки: «Ваши и Суворинские письма я берегу и завещаю их внукам. Пусть… читают и ведают дела давно минувшие» («Петербургский дневник театрала», 1904, 11 июля). В рукописном отделе ИРЛИ хранится экземпляр книги А. А. Измайлова «Чехов» (М., 1916), полученный М. П. Чеховой от автора для замечаний. На полях этой книги есть ее помета: «Письма Суворина были взяты из Архива А<нтона> П<авловича> сейчас же после его смерти посланным А. С. Суворина. Мотивировка: боязнь скомпрометировать старика политически, так как в письмах он был слишком либерален». Доктор И. Н. Альтшуллер сообщил в воспоминаниях: «…в своей интимной переписке с Чеховым Суворин бывал часто не Сувориным „Нового времен“. И о студенческих беспорядках, и даже о процессе Дрейфуса, и о многих других тогдашних явлениях русской жизни он в своих письмах писал так, что когда Чехов передавал их содержание или изредка читал некоторые отрывки из писем этих, то не верилось, что автором был Суворин. Вообще обнародование этих писем представило бы громадный общественный интерес. К сожалению, этого никогда не случится. Вскоре после смерти Чехова я раз срочно был вызван Марией Павловной, и она рассказала мне, что утром прямо с парохода явился к ней Суворин, специально для этого приехавший из Феодосии, и долго убеждал ее вернуть ему его переписку с Антоном Павловичем. Она этим уговорам поддалась, о чем потом очень жалела, а Суворин письма, конечно, уничтожил. Между прочим, Суворин аккуратно снабжал Чехова нелегальным „Освобождением“». (Об этом зашифрованно сообщалось в письмах.) ‹…› Письма А. С. Суворина, помимо их общественного интереса, вероятно, пролили бы свет на некоторые факты творческой биографии Чехова, на непонятные многим отношения его с Сувориным. Эти письма и беседы с ним, очевидно, и были причиной того, что Чехов так долго отделял Суворина от его газеты «Новое время». И. Л. Щеглов вспоминал беседу с Чеховым и Сувориным на затронутую Чеховым тему «о рутине и тенденциозности, заедающих современную русскую литературу и искусство»: «Со стороны нашу компанию смело можно было принять за московских студентов, слушающих профессора-шестидесятника <т. е. Суворина>, и меньше всего подумать… об издателе „Нового времени“» («Ежемесячные литературные приложения к „Ниве“», 1905, № 5). В. Г. Короленко записал в своем дневнике: «Чехов рассказывал мне, что Суворин иногда рвал на себе волосы, читая собственную газету» (Владимир Короленко. Дневник. Т. IV. <Полтава>. Гос. изд-во Украины, 1928, стр. 172) [ЧПСП. Т. 1. С. 292].

В бумагах А. С. Суворина сохранилось его письмо к В. М. Дорошевичу, написанное, вероятно, в 1904 г и очень искренне по тону. В этом письме Суворин дает скрупулезную характеристику своим личным отношениям с Чеховым.

«Очень Вам благодарен, что Вы сказали, что Чехов любил меня и что я любил Чехова. Я любил его как человека больше, чем как писателя. Он был мне родным по душе, по происхождению ‹…›. Чехов мне говорил, что я очень хорошо пишу либерально, но совсем плохо, когда пишу консервативно. Но я имею основание думать, что больше написал либерального, чем консервативного, да и когда писал консервативно, так для того, чтоб очистить место для либерального. На мое несчастье, я не дурак и не имел ни малейшего желания, чтоб меня слопали дураки и спасители отечества. Чехов со мной был чрезвычайно искренен, но он мне никогда не говорил, что без „Нового времени“ я был бы больше и что это моя ошибка издавать „Новое врем“. Ничуть не ошибка ‹…›. Я погиб бы без своей газеты, — и Некрасов, который тоже меня любил и подбивал на газету настойчиво, хорошо это понимал. Вы говорите, что Чехов мне обязан с деловой стороны. Это вздор. Я ему обязан, и он мне обязан, мы обязаны друг другу, потому что мы были родные по душе. Я давал ему свои знания литературные, особенно по иностранной литературе, свой опыт, иногда советы, а он „молодил“ мою душу, как я выражался. Этого никогда и ничем я не мог бы купить ‹…›. Чехов не осуждал политическую программу „Нового времени“, но сердито спорил со мной об евреях и о Дрейфусе и еще об одном человеке, очень близком к „Новому времени“. Во всяком случае, если „Новое время“ помогло Чехову стать на ноги, то значит хорошо, что „Новое время“ существовало ‹…› Я превосходно знаю его слабые стороны, но исправить этого не мог. Оно носит печать моей личности, а выше себя не прыгнешь. А если Чехов меня любил, то любил за что-нибудь серьезное, гораздо более серьезное, чем деньги»: [ЧПСП. Т. 2. С. 116].

В заключение нашей реконструкции отношений Антона Чехова с Алексеем Сувориным-старшим приведем отрывок из чеховского письма от 27 января 1899 г. (Ялта), написанного в связи с разрывом деловых отношений между ними:

У деловых людей есть поговорка: живи — дерись, расходись — мирись. Мы расходимся мирно, но жили тоже очень мирно, и, кажется, за всё время, пока печатались у Вас мои книжки, у нас не было ни одного недоразумения. А ведь большие дела делали. И по-настоящему то, что Вы меня издавали, и то, что я издавался у Вас, нам следовало бы ознаменовать чем-нибудь с обеих сторон [ЧПСП. Т.8. С. 51].

Глава VII. Чехов и Левитан

Вот это идеал пейзажиста — изощрить свою психику до того, чтобы слышать «трав прозябанье». Какое это великое счастье!

И. Левитан, из письма В. А. Гольцеву от 25 января 1897 г.[286]

Октябрь серебристо-ореховый.

Блеск заморозков оловянный.

Осенние сумерки Чехова,

Чайковского и Левитана.

Борис Пастернак. «Зима приближается»

История дружеских отношений Антона Павловича Чехова и Петра Ильича Чайковского выходит за рамки нашей книги, а вот дружба писателя с Исааком Левитаном имеет к ней непосредственное отношение, и уже только по этой причине ей необходимо уделить внимание. К этой дружбе всегда с большим пиететом относились в отечественном чеховедении. Акцентируется она и в работах историков искусства, посвященных Левитану: [АЛПАТ], [ФЕДОРОВ-ДАВ], [GREGORY]. Однако, как не странно, в целом тема «Антон Чехов и Исаак Левитан» остается terra incognita научного чеховедения. Более того, кроме изданной более полувека тому назад монографии [ФЕДОРОВ-ДАВ], не имеется ни одной современной научной биографии «великого русского художника», «певца русской природы» и прочая, прочая. Даже во всеохватной серии «Жизнь замечательных людей» можно найти лишь две книги о Левитане, опять-таки весьма древние — [ПАУСТОВСКИЙ] (1938) и [ПРОРОКОВА] (1960)[287]. Во всех означенных книгах отношения Левитана и Чехова рассмотрены поверхностно. К тому же, из повествования исключены были все «неудобные» аспекты, не проходившие через тогдашние идеологические фильтры. В первую очередь это касалось вопроса, в какой степени иудейство Левитана, влияло на восприятие его личности и его искусства современниками и в частности Чеховым. Этот вопрос обойден и в более поздних книгах Андрея Туркова «Левитан» [ТУРКОВ] (1974, 2011) и [ПОДОРОЛЬСКИЙ] (2013), где «особое место отведено описанию горячей дружбы Левитана и Чехова».

В новейшей американской книге Сержа Грегори «Антоша и Левиташа»: «Совместная жизнь и искусство Антона Чехова и Исаака Левитана» [GREGORY] (2015), также, к сожалению, не уделяется внимание анализу отношений этих двух разноплеменных русских гениев в контексте оппозиции «свой — чужой», психологически очень важной как для Чехова, так и Левитана.

Несомненно, к числу трудностей связанных с раскрытием означенной темы является почти полная утрата левитановского эпистолярия, который был уничтожен Адольфом Левитаном во исполнении воли младшего брата сразу же после его кончины.

После смерти Левитана в его столе нашли завещательную записку: «Письма все сжечь, не читая по моей смерти. Левитан».

Считалось, что родные исполнили это завещание и уничтожили все эпистолярное наследие художника.

‹…›

Предпринимая первое полное издание писем А. П. Чехова, его сестра собирала их у всех друзей, знакомых писателя. Обратилась она с подобной просьбой и к брату художника. Получила такой ответ:

«Посылаю Вам строчки моего брата, посылаю не для того, чтобы реабилитировать себя в чьих-либо глазах: я в этом не нуждаюсь, а только для того, чтобы это решение брата было известно всем. Пусть ничего не ждут. Судачить по поводу уничтоженной переписки не придется ни устно, ни печатно. Увы и ах! Написаны эти строчки братом на случай внезапной кончины и найдены мною в письменном столе уже после его смерти. Сожжены письма, как я уже и раньше передавал Вам, мною еще при жизни его по его приказу и на его глазах.

Сделано это мною охотно, так как я мысленно вполне одобрил его решение и сам бы поступил так же, даже и теперь».

‹…›

Адольф Левитан в свое время ничего не рассказал биографам о жизни брата. Он молчал, упорно, хладнокровно и стойко. На все обращения к нему отвечал отказом.

Старший брат на тридцать три года пережил младшего и провел последние годы в Ялте[288]. Примечательно, что к работе в петербургском юмористическом журнале «Осколки» Адольфа <и Исаака> привлек в конце 1885 года Антон Павлович Чехов, когда предложил издателю Н. А. Лейкину улучшить оформление еженедельника. Чехов, работавший в литературной редакции, пишет главному редактору: «Шлю Вам все, что успел выжать из своих мозговых полушарий, и даю отчет: Левитану заказ передан купно с наставлением». И уже 7 января 1886 года Лейкин высылает Чехову для Левитана темы рисунков. Адольф Левитан вместе с братом сотрудничали в издававшемся с 1882 года большом художественном журнале «Москва», в котором все иллюстрации были цветные. «Это была по тогдашнему времени довольно смелая и оригинальная затея, — пишет Михаил Чехов. — Были приглашены в качестве художников мой брат Николай, Н. Богатов, И. Левитан и другие ‹…› Некоторые рисунки в красках были положительно хороши». В редакциях юмористических журналов с Адольфом Левитаном знакомится в 80-х годах и Владимир Гиляровский. Братья Исаак и Адольф Левитаны вместе с Антоном и Николаем Чеховыми довольно часто бывали у В. А. Гиляровского, у которого на память от художников осталось немало их работ, «свыше пятнадцати портретов В. А. Гиляровского имеется сейчас в собрании его семьи. Они выполнены маслом, акварелью; есть среди них и карандашные рисунки и наброски». ‹…› Сам Гиляровский пишет в дневнике: «1883 год. Над подъездом дома на углу Знаменки и Арбатской площади две вывески: „Литография И. И. Кланга“ и „Иллюстрированный журнал `Москва`“… В кожаном кресле сидит… художник Николай Чехов… Между двумя Левитанами, так похожими друг на друга, высится фигура бородатого и волосатого богатыря в черном сюртуке. Это любимый, тогда еще профессор Училища живописи, художник Саврасов…» [СТРЕЛЬНИКОВА].

Исаак Левитан, в отличие от Марка Антокольского, был человеком не религиозным и иудейского Закона в быту не придерживался. Однако официально от своего исконного иудейства он никогда не отрекался[289]. Как и Чехов, в мировоззренческом плане, в вопросах Веры и Неверия Левитан, скорее всего, был агностиком и, вне всякого сомнения, — пантеистом, человеком, обожествляющим природу[290]:

…Но что же делать, я не могу быть хоть немного счастлив, покоен, ну, словом, не понимаю себя вне живописи. Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором — пускай! Они — благоразумие… Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения… (письмо А. П. Чехову от весны 1887 г.)

Что же касается русской общественности, то происхождение Левитана — «художника русской души», который «понял, как никто, нежную, прозрачную прелесть русской природы, ее грустное очарование», так или иначе, принималось ею во внимание. В ее либерально-демократических кругах преобладало мнение, высказанное историком искусства Александром Ростиславовым, в его очерке о художнике (1911)[291]:

Как бы в насмешку над национализмом именно еврейскому юноше открылась тайна самой сокровенной русской красоты.

В среде правых-охранителей, однако, имели место иные мнения на сей счет. Василий Розанов, например, публично призывал в отместку за убийство иудеем первого русского человека (Богров Столыпина[292] в Киеве) ответить распоряжением на другой же день выкинуть из русских музеев, из Музея Александра III, Эрмитажа, Академии Художеств все эти «chefs-dòuevre» разных Левитанов, Гинсбургов, Аронсонов, все эти павлиньи перья из иудейского хвоста. Да, — еще Рубинштейнов из Мариинской оперы и какого-то скульптора с «Ермаком», «Грозным» и уже, конечно, «Умирающего Спинозы». Как его? Забыл, к счастью имя (захлестнуло)[293] [РОЗАНОВ (III). С. 55].

Примечательно, что в многочисленных письмах к хорошим знакомым из числа художников, среди которых было немало глубоко верующих-православных — Михаил Нестеров и Василий Поленов[294], например, национально-религиозный вопрос, казалось бы для него всегда жгучий, Левитаном никогда не затрагивается [И.И.-ЛЕВИТ]. И лишь в отношениях с Чеховым — столь задушевных и интимно близких, Левитан не забывает о своей принадлежности к еврейскому народу. Судя по нескольким письмам, приводимым ниже, он при случае специально подчеркивал свое родовое начало. Можно полагать, что это являлось ответной реакцией на то, что, со своей стороны, Чехов часто, в той или иной форме, акцентировал в их общем дружеском кругу еврейство Левитана. Например, А. С. Лазарев-Грузинский пишет в своих воспоминаниях:

Мне Чехов говорил о Левитане: «Это еврей, который стоит пятерых русских» [ЧВС. С. 109].

Такого рода сопоставление, конечно, является вырванной из разговорного контекста гиперболой, призванной подчеркнуть превосходство искусства Левитана над творениями всех других русских пейзажистов, что, отметим, в то время уже было неоспоримой истиной[295]. Однако Чехов делает упор не на духовно-эстетических аспектах гениальной живописи своего друга, а на его еврействе, т. е. чужеродности (sic!). Его это поражает в искусстве Левитана больше всего.

Для сравнения приведем цитату из статьи А. Бенуа, который в 1903 г. писал:

Мало ли у нас было правдивых художников за последние 20 лет, мало ли непосредственных этюдов? Однако расстояние между Левитаном и другими огромное — целая незаполнимая пропасть. Левитан — истина, то, что именно нужно, то, что именно любишь, то, что дороже всего на свете. Все другие только подделывались под истину или оставались в пределах дилетантизма, любительства. И другие так же любили русскую природу, как Левитан ее любил. ‹…› Однако где те художники, которые без литературных комментариев (бывают такие «литературные комментарии» и в пейзаже), сразу, одним общим видом своих картин заставляли бы перечувствовать подобные, охватившие их среди природы, настроения? Во всей истории искусства их было очень немного, и Левитан стоит в ряду этих немногих одним из самых первых — настоящий поэт Божьей милостью [БЕНУА].

Очень скоро стало общепризнанным, вошло во все учебники и энциклопедии, что «Левитан — певец русской природы, глубоко национальный русский художник». Одним из первых художественных критиков, кто сформулировал подобного рода характеристику Левитана, был его современник и биограф Сергей Глаголь (С. С. Голоушев). В своей совместной с В. Грабарем монографии о художнике, вышедшей 13 лет спустя после его смерти, он, говоря о вкладе художника в русскую пейзажную живопись, писал:

Прежде всего, это была глубокая поэзия его картин, без малейшего оттенка той слащавости, к которой так быстро свелись поэтичные мотивы у передвижников … Левитан точно сдергивал со всей русской природы пелену, скрывавшую от нас ее красоту и, отраженная в магическом зеркале его творчества, эта природа вставала перед нами, как что-то новое и, вместе с тем, очень близкое нам, дорогое и родное … Эту поэзию, эту красоту простого деревенского пейзажа Левитан чувствовал удивительно и, несмотря на еврейское происхождение Левитана, его по праву можно назвать одним из самых настоящих русских художников, настоящим поэтом русского пейзажа [ГЛАГГРАБ][296].

И только сугубые националисты-охранители придерживались иного мнения. Василий Розанов, например, писал:

«У Левитана все красиво…

….Но где же русское безобразие?

И я понял, что он не русский и живопись его не русская». ‹…›

Да. И Левитан, и Гершензон[297] оба суть евреи, и только евреи. Индивидуально — евреи, сильные евреи. И трактовали русских и русское, как восхищенные иностранцы ‹…› [РОЗАНОВ (III). С. 75].

Вот и Антон Чехов, даже считая Левитана гением, и лучшим из лучших среди русских пейзажистов, видел в его духовной ауре прежде всего «сильного еврея». Чужеродность Левитана, несомненно, «цепляла» Чехова, что особенно бросается в глаза в чеховских письмах первых лет их общения.

Чехов и Левитан познакомились в 1879 г. через посредство Николая Павловича Чехова сотоварища Исаака Левитана и его брата Адольфа по МУЖВЗ. Левитаны встречались с Антоном Чеховым дешевых меблированных комнатах то на Сретенке, то на Тверской, куда Чехов приходил к брату готовиться к экзаменам в университет и где собиралась шумная, увлеченная искусством молодежь.

Зимой 1884–1885 гг. Антон Чехов бывал в театральных мастерских Частной оперы, где вместе с его братом писали декорации <Исаак> Левитан и будущий театральный художник МХТ Виктор Симов. Чехов, как вспоминает Симов: разглядывал декорации, охотно принимал участие в обмене мнений, высказывая меткие и ‹…› <Он развлекал художников> собственными рассказами, по большей части импровизациями, полными заразительного юмора, насыщенными огромной наблюдательностью и выраженными в форме необыкновенно образной. ‹…› Все мы надрывались от смеха, хохотали до колик, а Левитан (наиболее экспансивный) катался на животе и дрыгал ногами.

В. А. Симов. Из воспоминаний о Чехове [ЧВС].

Уже с начала 1880-х, как вспоминал В. А. Гиляровский, и до конца жизни «Левитан всегда был около Чеховых». Все были бедны и молоды, Левитану и Чехову едва исполнилось 19 лет (они родились в разные месяцы одного и того же 1860 года).

Настоящее их сближение и дружба начались в 1885-м, когда Исаак Ильич вновь, как и в предыдущее лето, обосновался для работы на этюдах под Звенигородом близ Саввинского монастыря, где по соседству, в имении Киселевых Бабкино, жила дружная семья Чеховых. Узнав, что в полутора верстах, за рекой живет Левитан, его тут же «переселили» к себе, и он включился в полную дурачества и веселья бабкинскую жизнь. «Люди в Бабкино собрались точно на подбор», — вспоминал М. П. Чехов. Владелец имения А. С. Киселев, племянник парижского посла и государя Молдавии графа П. Д. Киселева, был женат на дочери директора Императорских театров В. П. Бегичева. Их гостями были приезжавшие из Москвы актеры, музыканты, писатели. В Бабкине выписывали все толстые журналы, оживленно спорили о литературе и живописи, музицировали: вечерами здесь звучала музыка Бетховена, Листа и «только еще входившего в славу» П. И. Чайковского, «сильно занимавшего бабкинские умы». Гости и хозяева с наслаждением читали стихи. В это занятие с воодушевлением включался и <Исаак> Левитан, хорошо знавший поэзию. Его любимыми авторами были Е. А. Баратынский, Ф. И. Тютчев, И. С. Никитин, А. К. Толстой. У Киселевых рассказывались «удивительные» истории; некоторые из них впоследствии послужили сюжетами рассказов Антоши Чехонте. Бабкино сыграло исключительную роль в становлении и развитии таланта как писателя, так и живописца [ЧУРАК].

Из письма А. П. Чехова Н. А. Лейкину, 9 мая 1885 года:

Чувствую себя на эмпиреях и занимаюсь благоглупостями: ем, пью, сплю, ужу рыбу, был раз на охоте… Сегодня утром на жерлицу поймал налима, а третьего дня мой соохотник убил зайчиху. Со мной живет художник Левитан (не тот[298], а другой — пейзажист), ярый стрелок. Он-то и убил зайца. С беднягой творится что-то недоброе. Психоз какой-то начинается. Хотел на Святой с ним во Владим<ирскую> губ<ернию> съездить, проветрить его (он же и подбил меня), а прихожу к нему в назначенный для отъезда день, мне говорят, что он на Кавказ уехал… В конце апреля вернулся откуда-то, но не из Кавказа… Хотел вешаться… Взял я его с собой на дачу и теперь прогуливаю… Словно бы легче стало… [ЧПСП. Т. 1. С. 151–152].

В летние месяцы бабкинской жизни Антон Павлович сочинил десятки рассказов, Левитан создал множество натурных этюдов, которые легли в основу завершенных пейзажей. Молодой художник и начинающий писатель переживали пору «творческого половодья». Их развитие происходило почти параллельно. Чехов начал печататься в 1880-м; первые работы Левитана относятся к концу 1870-х. Картина «Осенний день. Сокольники» (1879), приобретенная П. М. Третьяковым в 1880 го ду, принесла юному пейзажисту первый успех и первое признание[299].

Ранние короткие рассказы Чехова с вглядыванием в типажи, характеры, повадки людей близки ранним работам Левитана: художник так же пристально изучает природу, всматривается в тончайшие тональные соотношения, в сложные взаимодействия цвета, освещения, воздушной среды. Он занят тем, чтобы выразить свойственный ему лиризм в создаваемом пейзаже, научиться передавать свои впечатления от природы в живом движении. У Левитана начала 1880-х много камерных, «коротких», как чеховские рассказы, картин и этюдов, одушевленных сердечным прикосновением к потаенной жизни природы: «Весной в лесу» (1882), «Первая зелень. Май» (1883), «Мостик. Саввинская слобода» (1884), «Речка Истра» (1885), «У церковной стены» (1885; все — ГТГ) и, наконец, начатая также в Бабкине «Березовая роща» (1885, ГТГ), которую художник завершил на Волге в 1889 году.

Как Чехов был требователен к каждому слову, стремясь к точности, краткости и выразительности, так и Левитан выверял и «уточнял» в этюдах свои первые впечатления. Этим свойством творческой индивидуальности объясняются неоднократные возвращения живописца к полюбившемуся мотиву и его повторения, звучащие всякий раз по-новому. Он повторяет «Первую зелень. Май», несколько раз пишет речку Истру с ее небыстрым течением и мягко всхолмленным подмосковным пейзажем. Первый вариант картины художник дарит Чехову, который никогда не расставался с ней. Эта работа и теперь висит в кабинете ялтинского дома писателя.

Когда Левитан заболел и вынужден был уехать в Москву, в письме Чехову он передавал «душевный поклон всем бабкинским жителям» и просил сказать, что не может дождаться минуты «увидеть опять это поэтичное Бабкино». Однако живописец не раз переживал здесь приступы меланхолии, впадал в тяжелую депрессию, которой был подвержен с ранней юности. Антон Павлович «прогуливал» друга и благотворно влиял на него спокойствием и гармонией своего характера. Чехову не раз приходилось «спасать» Левитана «от самого себя». По просьбе художника или его близких он приезжал к нему то во Владимирскую, то в Тверскую губернию и в самые критические минуты помогал обрести душевное спокойствие. Они вместе уходили на охоту, иногда по нескольку дней пропадая в лесу. Природа, которую любили и понимали оба, снимала у Левитана приступы давящей тоски, давала возможность полного единения с нею, находившего затем воплощение в пейзажах и выражение в чеховской прозе, достоинства которой живописец высоко ценил. Он видел в писателе близкого себе мастера словесного пейзажа. «Дорогой Антоша!.. я внимательно прочел еще раз твои „Пестрые рассказы“ и „В сумерках“, и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них — это верх совершенства, например, в рассказе „Счастье“ картины степи, курганов, овец поразительны», — писал он Чехову в июне 1891 года.

‹…›

Состояния и настроения Левитана, которыми он делился в письмах с Чеховым, служили, конечно, предметом их разговоров, схождений и несогласий и при частых встречах, начиная с первого бабкинского лета.

‹…›

Письма художника к Чехову часто наполнены юмором, написаны в весело-ироническом тоне: «Получили ли вальдшнепа? 1) Здоровы ли все? 2) Как рыба? 3) Каково миросозерцание? 4) Сколько строчек?» — спрашивает Левитан своего друга. «Как поживаешь, мой хороший? — обращается Исаак Ильич к Чехову. — Смертельно хочется тебя видеть. Может быть, соберешься к нам на несколько дней? Было бы крайне радостно видеть твою крокодилью физиономию», а одно из писем заканчивает словами: «Будь здоров и помни, что есть Левитан, который очень любит вас, подлых!»

‹…›

Навещая больного Чехова в Ялте в январе 1900 года, сам уже смертельно больной, Левитан поместил в каминную нишу в кабинете написанный здесь же во время разговора с другом небольшой пейзаж «Стога сена в лунную ночь». Пейзаж стал ответом художника на слова Чехова о том, как он тоскует по северной русской природе, как душевно тяжело ему живется среди вечнозеленых глянцевых растений, словно сделанных из жести, «и никакой от них радости». Он называл свою жизнь в Ялте «бессрочной ссылкой» и писал друзьям: «Без России нехорошо во всех смыслах». Левитан также безмерно любил среднерусскую природу и тосковал вдали от нее. Из первой ялтинской поездки он писал: «природа здесь только в начале поражает, а после становится ужасно скучно и очень хочется на север ‹…› я север люблю теперь больше, чем когда-либо, я только теперь понял его» [ЧУРАК].

По внешнему облику, и по характеру они являли собой совершенно противоположные типы людей: русоволосый, холодный, ироничный Чехов — сангвиник-интраверт, а пылкий и влюбчивый брюнет Левитан — холерик-экстраверт, временами впадающий в состояние черной меланхолии. Известно, что Чехов восхищался живописью Левитана, а тот — его прозой и драматургией, но что их связывало в интимно-личном плане, помимо шалостей и общих подруг, трудно сказать. Однако на лицо неопровержимый исторический факт — они были нежными, закадычными друзьями. Об этом в частности свидетельствуют письма Левитана Чехову, приводимые в конце этой главы.

Михаил Павлович Чехов в своих воспоминаниях о старшем брате «Вокруг Чехова» нарисовал очень выразительный портрет Левитана:

У Левитана было восхитительно благородное лицо, — я редко потом встречал такие выразительные глаза, такое на редкость художественное сочетание линий. У него был большой нос, но в общей гармонии черт лица это вовсе не замечалось. Женщины находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал. Для своей известной картины «Христос и грешница» художник Поленов взял за образец его лицо, и Левитан позировал ему для лица Христа. Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными глупостями, до выстрелов включительно. С первого же взгляда на заинтересовавшую его женщину он бросал все и мчался за ней в погоню, хотя бы она вовсе уезжала из Москвы. Ему ничего не стоило встать перед дамой на колени, где бы он ее ни встретил, будь то в аллее парка или в доме при людях. Одним женщинам это нравилось в нем, другие, боясь быть скомпрометированными, его остерегались, хотя втайне, сколько я знаю, питали к нему симпатию. Благодаря одному из его ухаживаний он был вызван на дуэль на симфоническом собрании, прямо на концерте, и тут же в антракте с волнением просил меня быть его секундантом. Один из таких же его романов чуть не поссорил его с моим братом Антоном навсегда [ЧМП].

Отличаясь ироническим складом ума, Антон Чехов имел обыкновение в письмах шутливо искажать фамилии своих адресатов и знакомых, включая — как акт самоиронии, — и себя самого.

Одни его подписи в письмах чего стоят: «А. Индейкин», «Твой Шиллер Шекспирович Гёте», «Ваш Акакий Тарантулов», «Ваш Antoine, он же Потемкин. Адрес: Таврида, спальня Екатерины», «Маньяк-хуторянин и Географ А. Чехов», «Известный интриган», «Твой Цынцынатус», «С почтением: Бокль», «Камергер А. Чехов», «Ваш Повсекакий Бумажкер», «Твой влюбленный в Книпшиц дуралей», «Твой кое-кака», et cetera.

‹…›

<Вот, например,> «Словар<ь>» прозвищ и кличек, которые щедро рассыпал Чехов изустно и в своих письмах:

Альтшуллер И. Н., врач в Ялте — «СТАРОПРОЙДОШЕНСКИЙ» (шутливый перевод фамилии с немецкого).

Баллас Е. Н., студент, поклонник Мизиновой — «БАРЦАЛ или БУЦЕФАЛ».

Вареников И. А., сосед Чеховых в Мелихове — «ВАТРУШКИН», «ГАЛУШКИН».

Дроздова М. Т., художница — «УДОДОВА».

Каратыгина К. А., актриса — «ПЕНЕЛОПА», «ЖУЖЕЛИЦА».

Киселев А. С., владелец имения Бабкино — «БАРИН», «БЛИНОЕДБАРИН».

Куманин Ф. А., редактор журнала «Артист», сопевший при разговоре — «САПЕГА».

Мизинова Л. С. — «ЛИКА». «МИЗЮКИНА», «МЕЛИТА», «КАНТАЛУПОЧКА» и др.

Попырнакова В. А., литератор — «ПУПОПУПЫРУшкИН»

Похлебина А. А., пианистка — «ВЕРМИШЕЛЕВА».

Семашко Мариан Ромуальдович, музыкант — «МАРМЕЛАД ФОРТЕПЬЯНЫ»

Стасов В. В., критик — «МАМАЙ ЭКСТАЗО», «которому природа дала редкую способность пьянеть даже от помоев».

Флексер (Волынский) А. Л., критик — «М-R Филоксера».

Франк, ялтинский знакомый, кто «не стоит франка» — «ЗИЛЬБЕРГРОШ».

Чехов П. В., отец — «ВИССАРИОН», «АЛЯТРЕМОНТАНА».

Чехова М. П., сестра — «МОСЬКА», «ЧЕЧЕВИЦА», «СИЯНИЕ», «МА-ПА».

<Семейство> Чеховых — «ДРУЗЬЯ МОИ ТУНГУСЫ».

Шаврова Е. М. прозаик с псевдонимами «Е. Шавров» и «Е. Шастунов» — «ЕЛИЗАВЕТ ВОРОБЕЙ» (восходит к «Мертвым душам» Н. В. Гоголя).

Шкафер В. П., поклонник Лики Мизиновой — «КУШЕТКЕР». И т. д. и т. п.

Ясно, что самые близкие и любимые Чеховым люди получали от него больше кличек. Это, прежде всего, старший брат Александр Павлович Чехов (1855–1913), писатель и журналист. Из писем к нему Чехова 1882–1899 гг. (можете сколько угодно говорить «м-ммда» и качать головой):

«Легкомысленный и посмеяния достойный брат»; «Скотина! Штаны! Детородный чиновник!»; «Филинюга, маленькая польза, взяточник, шантажист и все, что только пакостного может придумать ум мой!»; «Осел ты этакий»; «Ремешок от штанов»; «Ничтожество»; «Дубина! Хам! Штаны! Ум недоуменный и гугнивый»; «Ненастоящий Чехов!»; «Журнальный лилипут»; «Лжедраматург, которому мешают спать мои лавры»; «Алкоголизмус»; «Инфузория!»; «Литературный брандмайор!»; «Двуличновольнодумствующий Саш» «Завистник и интриган!»; «Пролетарий! Бедный брат! Честный труженик, эксплуатируемый богачами!» и так далее, далее…[БАРЗАС].

Не обходил Антон Чехов в молодые годы своим вниманием и столь колоритную фигуру, как Левитан. При этом он не столько игрался с его фамилией (ласковое «Левиташа» звучало в более поздние годы их общения), сколько подчеркивал чужеродность своего нового товарища. В письмах этого времени к общим друзьям — Федору Шехтелю[300], например (см. ниже), он имел обыкновение величать его — в дружески-шутливой форме, не иначе как «жидом».

Как реагировали вышеозначенные знакомые Антона Чехова на его шутки с их именами сказать трудно, по большому счету в приведенных выше переименованиях ничего оскорбительного нет. Впрочем, все люди разные, и кто-то мог, пожалуй, и обидеться. Но вот в случае Левитана с его болезненной чувствительностью, чрезмерной экзальтированностью в выражении своих чувств и вечно гнетущим в повседневном быту иудейством дело обстоит иначе. Напомним, что даже будучи учащимся МУЖВЗ, Исаак Левитан имел серьезные проблемы с правом на проживание в первопрестольной, откуда два раза — в 1879 и 1892 гг. — изгонялся властями как еврей. Только в 1893 г. (sic!), благодаря хлопотам влиятельных друзей, знаменитый к тому времени уже в России и Европе художник Исаак Левитан получил официальное право жить и работать в Москве.

В 1879 году полиция выселила Левитана из Москвы в дачную местность Салтыковку. Вышел царский указ, запрещавший евреям жить в «исконной русской столице». Левитану было в то время восемнадцать лет.

Лето в Салтыковке Левитан вспоминал потом как самое трудное в жизни. Стояла тяжелая жара. Почти каждый день небо обкладывали грозы, ворчал гром, шумел от ветра сухой бурьян под окнами, но не выпадало ни капли дождя.

‹…›

Ему хотелось увидеть женщину, певшую так звонко и печально, увидеть девушек, игравших в крокет, и гимназистов, загонявших с победными воплями деревянные шары к самому полотну железной дороги. Ему хотелось пить на балконе чай из чистых стаканов, трогать ложечкой ломтик лимона, долго ждать, пока стечет с той же ложечки прозрачная нить абрикосового варенья. Ему хотелось хохотать и дурачиться, играть в горелки, петь до полночи, носиться на гигантских шагах и слушать взволнованный шепот гимназистов о писателе Гаршине, написавшем рассказ «Четыре дня», запрещенный цензурой. Ему хотелось смотреть в глаза поющей женщины, — глаза поющих всегда полузакрыты и полны печальной прелести.

Но Левитан был беден, почти нищ. Клетчатый пиджак протерся вконец. Юноша вырос из него. Руки, измазанные масляной краской, торчали из рукавов, как птичьи лапы. Все лето Левитан ходил босиком. Куда было в таком наряде появляться перед веселыми дачниками!

И Левитан скрывался. Он брал лодку, заплывал на ней в тростники на дачном пруду и писал этюды, — в лодке ему никто не мешал.

Писать этюды в лесу или в полях было опаснее. Здесь можно было натолкнуться на яркий зонтик щеголихи, читающей в тени берез книжку Альбова, или на гувернантку, кудахчущую над выводком детей. А никто не умел презирать бедность так обидно, как гувернантки.

Левитан прятался от дачников, тосковал по ночной певунье и писал этюды. Он совсем забыл о том, что у себя, в Училище живописи и ваяния, Саврасов прочил ему славу Коро, а товарищи — братья Коровины и Николай Чехов — всякий раз затевали над его картинами споры о прелести настоящего русского пейзажа. Будущая слава Коро тонула без остатка в обиде на жизнь, на драные локти и протертые подметки.

‹…›

Этой же осенью Левитан написал «Осенний день в Сокольниках». Это была первая его картина, где серая и золотая осень, печальная, как тогдашняя русская жизнь, как жизнь самого Левитана, дышала с холста осторожной теплотой и щемила у зрителей сердце.

«Осенний день в Сокольниках» — единственный пейзаж Левитана, где присутствует человек, и то его написал Николай Чехов. После этого люди ни разу не появлялись на его полотнах. Их заменили леса и пажити, туманные разливы и нищие избы России, безгласные и одинокие, как был в то время безгласен и одинок человек.

Годы учения в Училище живописи и ваяния окончились. Левитан написал последнюю, дипломную работу — облачный день, поле, копны сжатого хлеба.

Саврасов мельком взглянул на картину и написал мелом на изнанке: «Большая серебряная медаль».

Преподаватели училища побаивались Саврасова. Вечно пьяный, задиристый, он вел себя с учениками, как с равными, а напившись, ниспровергал все, кричал о бесталанности большинства признанных художников и требовал на холстах воздуха, простора.

Неприязнь к Саврасову преподаватели переносили на его любимого ученика — Левитана. Кроме того, талантливый еврейский мальчик раздражал иных преподавателей. Еврей, по их мнению, не должен был касаться русского пейзажа, — это было делом коренных русских художников. Картина была признана недостойной медали. Левитан не получил звания художника, ему дали диплом учителя чистописания.

С этим жалким дипломом вышел в жизнь один из тончайших художников своего времени, будущий друг Чехова, первый и еще робкий певец русской природы.

На сарае в деревушке Максимовке, где летом жил Левитан, братья Чеховы повесили вывеску: «Ссудная касса купца Исаака Левитана».

Мечты о беззаботной жизни, наконец, сбылись. Левитан сдружился с художником Николаем Чеховым, подружился с чеховской семьей и прожил три лета рядом с нею. В то время Чеховы проводили каждое лето в селе Бабкино около Нового Иерусалима.

Семья Чеховых была талантливой, шумной и насмешливой. Дурачествам не было конца. Каждый пустяк, даже ловля карасей или прогулка в лес по грибы, разрастался в веселое событие. С утра за чайным столом уже начинались невероятные рассказы, выдумки, хохот. Он не затихал до позднего вечера. Каждая забавная человеческая черта или смешное слово подхватывались всеми и служили толчком для шуток и мистификаций.

Больше всех доставалось Левитану. Его постоянно обвиняли во всяческих смехотворных преступлениях и, наконец, устроили над ним суд. Антон Чехов, загримированный прокурором, произнес обвинительную речь. Слушатели падали со стульев от хохота. Николай Чехов изображал дурака-свидетеля. Он давал сбивчивые показания, путал, пугался и был похож на чеховского мужичка из рассказа «Злоумышленник», — того, что отвинтил от рельсов гайку, чтобы сделать грузило на шелеспера. Александр Чехов — защитник — пропел высокопарную актерскую речь.

Особенно попадало Левитану за его красивое арабское лицо. В своих письмах Чехов часто упоминал о красоте Левитана. «Я приеду к вам, красивый, как Левитан», — писал он. «Он был томный, как Левитан».

Но имя Левитана стало выразителем не только мужской красоты, но и особой прелести русского пейзажа. Чехов придумал слово «левитанистый» и употреблял его очень метко.

«Природа здесь гораздо левитанистее, чем у вас», — писал он в одном из писем. Даже картины Левитана различались, — одни были более левитанистыми, чем другие.

Вначале это казалось шуткой, но со временем стало ясно, что в этом веселом слове заключен точный смысл — оно выражало собою то особое обаяние пейзажа средней России, которое из всех тогдашних художников умел передавать на полотне один Левитан.

Иногда на лугу около бабкинского дома происходили странные вещи. На закате на луг выезжал на старом осле Левитан, одетый бедуином. Он слезал с осла, садился на корточки и начинал молиться на восток. Он подымал руки кверху, жалобно пел и кланялся в сторону Мекки. То был мусульманский намаз.

В кустах сидел Антон Чехов со старой берданкой, заряженной бумагой и тряпками. Он хищно целился в Левитана и спускал курок. Тучи дыма разлетались над лугом. В реке отчаянно квакали лягушки. Левитан с пронзительным воплем падал на землю, изображая убитого. Его клали на носилки, надевали на руки старые валенки и начинали обносить вокруг парка. Хор Чеховых пел на унылые похоронные распевы всякий вздор, приходивший в голову. Левитан трясся от смеха, потом не выдерживал, вскакивал и удирал в дом.

На рассвете Левитан уходил с Антоном Павловичем удить рыбу на Истру. Для рыбной ловли выбирали обрывистые берега, заросшие кустарником, тихие омуты, где цвели кувшинки и в теплой воде стаями ходили красноперки. Левитан шепотом читал стихи Тютчева. Чехов делал страшные глаза и ругался тоже шепотом, — у него клевало, а стихи пугали осторожную рыбу.

То, о чем Левитан мечтал еще в Салтыковке, случилось, — игры в горелки, сумерки, когда над зарослями деревенского сада висит тонкий месяц, яростные споры за вечерним чаем, улыбки и смущение молодых женщин, их ласковые слова, милые ссоры, дрожание звезд над рощами, крики птиц, скрип телег в ночных полях, близость талантливых друзей, близость заслуженной славы, ощущение легкости в теле и сердце.

Несмотря на жизнь, полную летней прелести, Левитан много работал. Стены его сарая — бывшего курятника — были сверху донизу завешаны этюдами. В них на первый взгляд не было ничего нового — те же знакомые всем извилистые дороги, что теряются за косогорами, перелески, дали, светлый месяц над околицами деревень, тропки, протоптанные лаптями среди полей, облака и ленивые реки.

Левитан был художником печального пейзажа. Пейзаж печален всегда, когда печален человек. Веками русская литература и живопись говорили о скучном небе, тощих полях, кособоких избах. «Россия, нищая Россия, мне избы черные твои, твои мне песни ветровые, как слезы первые любви».

Из рода в род человек смотрел на природу мутными от голода глазами. Она казалась ему такой же горькой, как его судьба, как краюха черного мокрого хлеба. Голодному даже блистающее небо тропиков покажется неприветливым.

Так вырабатывался устойчивый яд уныния. Он глушил все, лишал краски их света, игры, нарядности. Мягкая разнообразная природа России сотни лет была оклеветана, считалась слезливой и хмурой. Художники и писатели лгали на нее, не сознавая этого.

Левитан был выходцем из гетто, лишенного прав и будущего, выходцем из Западного края — страны местечек, чахоточных ремесленников, черных синагог, тесноты и скудности.

Бесправие преследовало Левитана всю жизнь. В 1892 году его вторично выселили из Москвы, несмотря на то, что он уже был художником со всероссийской славой. Ему пришлось скрываться во Владимирской губернии, пока друзья не добились отмены высылки.

Левитан был безрадостен, как безрадостна была история его народа, его предков. Он дурачился в Бабкине, увлекался девушками и красками, но где-то в глубине мозга жила мысль, что он парий, отверженный, сын расы, испытавшей унизительные гонения.

Иногда эта мысль целиком завладевала Левитаном. Тогда приходили приступы болезненной хандры. Она усиливалась от недовольства своими работами, от сознания, что рука не в силах передать в красках то, что давно уже создало его свободное воображение.

Когда приходила хандра, Левитан бежал от людей. Они казались ему врагами. Он становился груб, дерзок, нетерпим. Он со злобой соскабливал краски со своих картин, прятался, уходил с собакой Вестой на охоту, но не охотился, а без цели бродил по лесам. В такие дни одна только природа заменяла ему родного человека, — она утешала, проводила ветром по лбу, как материнской рукой. Ночью поля были безмолвны, — Левитан отдыхал такими ночами от человеческой глупости и любопытства.

Два раза во время припадка хандры Левитан стрелялся, но остался жив. Оба раза спасал его Чехов.

Хандра проходила. Левитан возвращался к людям, снова писал, любил, верил, запутывался в сложности человеческих отношений, пока его не настигал новый удар хандры [ПАУСТОВСКИЙ].

Вышеприведенный отрывок из повести Паустовского дает, в общих чертах — «импрессионистически», представление о личности Левитана и особенностях его бытования. Можно предполагать, что если бы чеховский друг-художник по случаю ознакомился с определением своей персоны как «жидоватый брюнет из высшего света»[301] или нижеприводимым письмом своего приятеля к их общему знакомому Федору Осиповичу Шехтелю, то, несомненно, несмотря на явно шутливый характер ксенонимических инвектив в его адрес, посчитал бы их для себя оскорбительными.

А. П. Чехов — Ф. О. Шехтелю, 8 июня 1886 г. (Бабкино):

Письмо Ваше получил. Ответ мой прост: Вы свой собственный враг… Во-первых, нельзя так легкомысленно относиться к гимнастике, и во-вторых, стыдно сидеть в душной Москве, когда есть возможность приехать в Бабкино… Житье в городе летом — это хуже педерастии и безнравственнее скотоложства. У нас великолепно: птицы поют, Левитан изображает чеченца, трава пахнет, Николай пьет… В природе столько воздуху и экспрессии, что нет сил описать… Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал жид Левитан, держащий в Бабкине ссудную кассу.

‹…›

Приезжайте не на неделю, а на две — на три. Каяться не будете, особливо если Вы не против житья по-свински, т. е. довольства исключительно только растительными процессами. Бросьте Вы Вашу архитектуру! Вы нам ужасно нужны. Дело в том, что мы (Киселев, Бегичев и мы) собираемся судить по всем правилам юриспруденции, с прокурорами и защитниками, купца Левитана, обвиняемого в a) уклонении от воинской повинности, b) в тайном винокурении (Николай пьет, очевидно, у него, ибо больше пить негде), c) в содержании тайной кассы ссуд, d) в безнравственности и проч. Приготовьте речь в качестве гражданского истца. Ваша комната убрана этюдами. Кровать давно уже ждет Вас.

Пишите, когда ждать Вас? Мы устроим Вам торжественную встречу.

Аптека у нас есть. Гимнастикой заниматься есть где. Купанье грандиозное. Рыба ловится плохо.

Жму руку. А. Чехов [ЧПСП. Т. 1. С. 248–249].

В контексте вышесказанного не могли — гипотетически! — не задевать Левитана такие вот «ксенонимические» реплики его друга, которые, конечно, предназначались для русских ушей, но, наверняка в той или иной форме, долетали и до него при их совместном времяпровождении:

«Кофе подают в молочничках. Много жидов» — это впечатление от Вены;

«Если иногда жиды или министры забирают в свои руки прессу, то почему не дозволить этого Моск университету?»;

«Будьте, голубчик, здоровы, толсты, веселы и покойны. „Влюбляйтесь, судите жидов, молитесь и кушайте побольше“»;

«Защищаться от сплетен — это все равно, что просить у жида взаймы: бесполезно»;

«Был я в Львове (Лемберге), галицийской столице, и купил здесь два тома Шевченки. Жидов здесь видимо-невидимо. Говорят по-русски»;

«Этот еврей не без таланта, но уж очень он самолюбив и зол. Зол, как богомолка, которой в толпе наступили на ногу» — это о земляке, журналисте и краеведе Александре Марковиче Гутмахере (псевдоним А. М. Гущин; 1864–1921), который прислал ему свою книгу «Таганрогские мотивы» (1894 г., Харьков). В нее вошли рассказы, стихотворения и статьи Гутмахера. Среди них две статьи, написанные в 1891 г.: «Н. Ф. Щербина» и «А. П. Чехов», под общим заглавием «Таганрогские таланты».

…пришлите мне через москов. магазин книжку Людвига Берне, холодного жидовского умника… — это, видимо, о книге «Из дневника» Л. Бёрне (Börne; наст. имя Иуда Лейб Барух; 1786–1837), немецкого публициста и писателя еврейского происхождения поборника эмансипации евреев[302].

«Липскеров уже не жид, а англичанин и живет около Красных ворот в роскошном палаццо, как герцог. Tempora mutantur (временя меняются), и никто не предполагал, что из нужника выйдет такой гений» — это об Абраме Яковлевиче Липскерове (1856–1910), редакторе-издателе газеты «Новости дня» (с 1883 г.) и журнала «Русский сатирический листок» (1882–1884 и 1886–1889);

«Не люблю, когда жидки зря треплют мое имя. Это портит нервы»[303].

В этом отношении показательна подпись Левитана под текстом его письма А. П. Чехову от 8 февраля 1897 г. (Москва):

Хотя я и, тем не менее, пишу тебе, и пишу следующее. На днях я чуть вновь не околел и, оправившись немного, теперь думаю устроить консилиум у себя, во главе с Остроумовым, и не дальше, как на днях. Не заехать ли тебе к Левитану и в качестве только порядочного человека, вообще, и, кстати, посоветовать, как все устроить.

Слышишь, аспид?

Твой Шмуль [ПИСЬМА-И. И. ЛЕВИТ].

«Шмуль» — ксенотип, презрительное обозначение еврея «вообще», нередко используемое Чеховым в переписке. Представляет собой распространенный в идишевской среде диалектический вариант еврейского мужского имени Шмуэль (Самуил). В переводе с древнееврейского оно означает «услышанный богом». То, что Исаак (уменьшительная форма — Ицик) Левитан подписался в своем выдержанном в иронико-комическом тоне письме этим именем — это явно намек на засоренность разговорной речи друга-писателя юдофобскими коннотациями. Впрочем, никаких конфликтов на почве юдонеприязни между Чеховым и Левитаном молва до нас не донесла. Единственная серьезная ссора, которая произошла между друзьями, имела любовно-романтическую подоплеку. Она произошла из-за чеховского рассказа «Попрыгунья», в котором Левитан узрел свой карикатурный портрет в образе главного героя — художника Рябовского, а в Попрыгунье — образ его интимной подруги художницы Софьи Петровны Кувшинниковой. Хороший знакомый А. П. Чехова писатель Александр Лазарев-Грузинский в своих воспоминаниях о нем пишет:

В восьмидесятых годах Чехов дружил в Москве с Софьей Петровной Кувшинниковой. Это была дама уже не первой молодости, лет около сорока, художница-дилетантка, работою которой руководил Левитан. Никакой художественной школы, как я слышал, она не кончила. Муж ее был полицейским врачом, кажется при Сущевской части. Раз в неделю на вечеринки Кувшинниковых собирались художники, литераторы, врачи, артисты. Часто бывали Чехов и Левитан[304]. Я не был знаком с Кувшинниковой, но о ней мне много рассказывали жанрист <Адольф> Левитан, брат знаменитого пейзажиста…

Когда в 1892 году в двух номерах «Севера» появился известный рассказ Чехова «Попрыгунья», в Москве заговорили, что Чехов героиню «Попрыгуньи» списал с Кувшинниковой, а любовь героини к художнику Рябовскому — это любовь Кувшинниковой к Левитану. Неосторожность или ошибка Чехова в сюжете «Попрыгуньи» несомненны: взяв в героини художницу-дилетантку, в друзья дома он взял художника, да еще пейзажиста. Но еще большую ошибку он сделал, дав в мужья героине врача. Положим, муж Кувшинниковой был не выдающийся врач, будущее светило науки, как муж «попрыгунь» а заурядный полицейский врач, все же в общем это увеличило сходство семьи «попрыгуньи» с семьей Кувшинниковой и дало лишний повод различным литературным и нелитературным Тартюфам вопить по адресу Чехова: «разбой! пожар!», а Кувшинниковой и Левитану — лишний повод к претензии на Чехова. Если бы Чехов сделал мужем «попрыгуньи» не врача, а ну хотя бы педагога или инженера, у Тартюфов не нашлось бы материала для воплей о «пасквиле», о котором вопили они весьма усердно.

Да, Чехов ошибся. Без этой ошибки история с «Попрыгуньей» была бы решительным вздором, потому что серьезный и вдумчивый Левитан совершенно не походил на ничтожного Рябовского, а пустельга-«попрыгунья» — на Кувшинникову, во всяком случае не бывшую пустельгой. Чехов любил Левитана и карикатурить его не стал бы. Мне Чехов ‹…› с какою-то почти нежностью рассказывал, что, уехав в Италию, Левитан так стосковался там по русской природе, что быстро вернулся назад. У Левитана была тонкая, художественная натура; кроме живописи, он страстно любил музыку, и я помню, как однажды, очутившись в Новом театре на «Гугенотах» с очень плохим составом исполнителей, он испытывал почти физическую боль при какофонии певцов (наши места были рядом) и бежал из театра задолго до окончания оперы.

Наиболее отрицательным типом в «Попрыгунье» является Рябовский, потому что у самой «попрыгуньи» все же бывают минуты раскаянья и добрых порывов души, но и Левитан, разожженный Тартюфами, кончил тем, что с год или года полтора подулся на Чехова, а затем старая дружба поставила крест на истории с «Попрыгуньей» и не прерывалась до смерти Левитана в течение шести или семи лет. Рассердилась на Чехова и Кувшинникова, вероятно под влиянием тех же Тартюфов, так как сорокалетней женщине — и притом не пустельге — узнавать себя в двадцатилетней пустельге не было особых резонов. Я не знаю, состоялось ли примирение между Чеховым и Кувшинниковой, но, конечно, утверждение кого-то из «историографов» случая с «Попрыгуньей», что от дома Кувшинниковой Чехову было «категорически отказано», — решительный вздор.

Характерно одно: московская сплетня, рассказывая о раздражении Кувшинниковой и Левитана, ни одним словом не поминала, как же на «Попрыгунью» реагировал муж? Из этого умолчания можно сделать вывод, что коллега Чехова по медицинскому факультету, как более уравновешенный человек, не придавал особого значения рассказу и смотрел на него не как на «пасквиль», а просто как на художественную вещь, как на одну из лучших миниатюр за последний период творчества Чехова.

А теперь два слова о «пасквиле». Пасквилем называется письменное или печатное произведение, заключающее в себе оглашение позорящих чью-либо честь обстоятельств. Какие же позорящие чью-либо честь обстоятельства оглашает Чехов в «Попрыгунье»?

Осип Дымов — чудеснейший человек, стоящий вне всякого упрека. Попрыгунья довела своим поведением и изменой мужа почти до самоубийства. Но ведь С. П. Кувшинникова мужа до самоубийства не доводила, во дни появления «Попрыгуньи» ее муж был жив и здоров, значит к ней это «оглашение» не могло относиться. Остается оглашение романа, но роман был известен всем знакомым, роман был решительно другого свойства, чем роман «попрыгуньи», и к трагическим результатам не привел. Такие романы имела добрая половина литературной и художественной Москвы. И в массе случаев мужья после разъезда не играли трагедии, а просто и мило ходили в гости к прежней жене и ее новому другу. Мог ли Чехов иметь что-либо против таких романов? Чехов был свободолюбив и никогда не выступал в роли цензора нравов. Но, в общем, все же нельзя отрицать в «Попрыгунье» какой-то неосторожности, какой-то литературной ошибки Чехова.

Софья Петровна Кувшинникова пережила и мужа, и Левитана, и Чехова, и своею красивою смертью доказала, что она — не пустельга. Об ее смерти мне рассказывал Адольф Левитан. Живя в глуши под Москвою, на даче, она заразилась, ухаживая за каким-то одиноким, брошенным заразным больным, и умерла в несколько дней.

Художницей она была слабой. Я побывал на посмертной выставке ее картин в Московском обществе любителей художеств; картин хватило на целую выставку, но успеха выставка не имела [ЧВС. С. 107–110].

Конфликт на почве уязвленного чеховской прозой самолюбия двух его друзей, вылившийся в скандал — экзальтированный Левитан, по слухам, даже собирался стреляться с Чеховым, через два года закончился полным примирением, к чему, по ее собственному утверждению приложила руку писательница Татьяна Щепкина-Куперник. Она писала в своих воспоминаниях о Чехове:

К слову сказать: часто замечала я, что писатели — в том числе и Чехов — иногда, заинтересовавшись каким-нибудь «типажем», дают его портрет, но ставят его в абсолютно вымышленную обстановку и условия, заставляют переживать воображенные писателем события… И очень часто бывает, — сила интуиции так велика, — что эти типажи потом попадают в аналогичные с героями рассказа условия.

‹…›

На почве такой интуиции произошла неприятная и много крови испортившая Чехову история у него с Левитаном. Левитан был большим другом Чехова. И вдруг между ними вспыхнула ссора, настоящая, серьезная — вспыхнула она из-за С. П. Кувшинниковой. Дело было так: Чехов написал один из лучших своих рассказов «Попрыгунья», на который, несомненно, его натолкнуло что-то из жизни С. П. Только писатель может понять, как преломляются и комбинируются впечатления от виденной и слышанной жизни в жизнь творчества.

С наивностью художника, берущего краски какие нужно и где только можно, Чехов взял только черточки из внешней обстановки С. П. — ее «русскую» столовую, отделанную серпами и полотенцами, ее молчаливого мужа, занимавшегося хозяйством и приглашавшего к ужину, ее дружбу с художниками. Он сделал свою героиню очаровательной блондинкой, а мужа ее талантливым молодым ученым. Но она узнала себя — и обиделась. А. П. писал по этому поводу одной из своих корреспонденток:

«Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама узнала себя в 20-летней героине моей „Попрыгуньи“, и меня вся Москва обвиняет в пасквиле.

Главная улика — внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор и живет она с художником…»[305]

Левитан, тоже «узнавший себя» в художнике, также обиделся, хотя в сущности уж для него-то ничего обидного не было и уж за одну несравненную талантливость рассказа надо было «простить автору все прегрешения». Но вступились друзья-приятели, пошли возмущения, негодования, разрасталась тяжелая история, и друзья больше года не виделись и не разговаривали, оба от этого в глубине души страдая.

А у С. П., несомненно, Чехов наступил на какое-то больное место: никто не знал, что в их отношениях с Левитаном уже есть трещина, которая и привела к полному разрыву — опять-таки года через два-три после написания рассказа…

Как раз в это время, когда бедная С. П. уже дочитала последние страницы своего романа, как говорил ее оригинальный муж, я зимой собралась в Мелихово и по дороге заехала к Левитану, обещавшему показать мне этюды, написанные им летом на Удомле, где мы вместе жили. У Левитана была красивая в коричневых тонах мастерская, отделанная для него Морозовым в особняке на одном из бульваров. Левитан встретил меня, похожий на веласкесовский портрет в своей бархатной блузе; я была нагружена разными покупками, как всегда когда ехала в Мелихово. Когда Левитан узнал, куда я еду, он стал по своей привычке длительно вздыхать и говорить, как тяжел ему этот глупый разрыв и как бы ему хотелось туда по-прежнему поехать.

— За чем же дело стало? — говорю с энергией и стремительностью молодости. — Раз хочется — так и надо ехать. Поедемте со мной сейчас!

— Как? Сейчас? Так вот и ехать?

— Так вот и ехать, только руки вымыть! (Он был весь в красках.)

— А вдруг это будет не кстати? Вдруг он не поймет?

— Беру на себя, что будет кстати! — безапелляционно решила я.

Левитан заволновался, зажегся — и вдруг решился. Бросил кисти, вымыл руки, и через несколько часов мы уже подъезжали к мелиховскому дому.

Всю дорогу Левитан волновался, протяжно вздыхал и с волнением говорил:

— Танечка, а вдруг (он очень приятно грассировал) мы глупость делаем?

Я его успокаивала, но его волнение заражало и меня, и у меня невольно стало сердце екать: а вдруг я подведу его под неприятную минуту? Хотя, с другой стороны, зная А. П., уверена была, что этого не будет.

И вот мы подъехали к дому, залаяли собаки, выбежала на крыльцо Маша, вышел закутанный А. П., в сумерках вгляделся — кто со мной? Маленькая пауза — потом крепкое рукопожатие… и заговорили о самых обыкновенных вещах, о дороге, о погоде — точно ничего и не случалось.

Это было началом возобновления дружеских отношений, не прерывавшихся уже до смерти Левитана, которого А. П. и навещал, и лечил [ЧВС. С. 247–249].

На следующее утро, пока Антон еще спал, работник Роман отвез Левитана на станцию. Лишь за завтраком Антон обнаружил его записку: «Сожалею, что не увижу тебя сегодня. Заглянешь ты ко мне? Я рад несказанно, что вновь здесь, у Чеховых. Вернулся к тому, что дорого и что на самом деле не переставало быть дорогим» [РЕЙФ. С. 463].

Чехов, будучи тонким психологом, не мог, конечно, обойти вниманием удивительную и, возможно, для него — как «русского, очень русского человека», непостижимую влюбленность Левитана в среднерусскую природу, и через нее тончайшее проникновение в духовный мир русского человека. А свидетельств этому было предостаточно. Например, появление на передвижной выставке 1891 года картины Левитана «Тихая обитель» стало незабываемым событием для всей интеллигентной Москвы. По воспоминаниям очевидцев люди приходили на выставку только для того, чтобы еще раз увидеть картину, говорившую что-то очень важное их сердцам, и благодарили художника за «блаженное настроение, сладкое душевное спокойствие, которое вызывал этот тихий уголок земли русской, изолированный от всего мира и всех лицемерных наших дел»[306]. Александр Бенуа писал в «Истории русской живописи XIX века» о «Тихой обители»:

Казалось, точно сняли ставни с окон, точно раскрыли их настежь, и струя свежего, душистого воздуха хлынула в спертое выставочное зало, где так гадко пахло от чрезмерного количества тулупов и смазных сапог. Что могло быть проще этой картины? Летнее утро. Студеная полная река плавно огибает лесистый мысок. Через нее перекинут жиденький мост на жердочках. Из-за берез противоположного берега алеют в холодных, розовых лучах, на совершенно светлом небе, купола и колокольня небольшого монастыря. Мотив поэтичный, милый, изящный, но, в сущности, избитый. Мало ли было написано и раньше монастырей при розовом утреннем или вечернем освещении? Мало ли прозрачных речек, березовых рощиц? Однако ясно было, что здесь Левитан сказал новое слово, запел новую чудную песнь, и эта песнь о давно знакомых вещах так по-новому очаровывала, что самые вещи казались невиданными, только что открытыми. Они прямо поражали своей нетронутой, свежей поэзией. И сразу стало ясно еще и то, что здесь не «случайно удавшийся этюдик», но картина мастера, и что отныне этот мастер должен быть одним из первых среди всех [БЕНУА].

В письме к сестре Маше Чехов тоже комментирует это событие:

Был я на передвижной выставке. Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина производит фурор. По выставке чичеронствовал мне Григорович, объясняя достоинства и недостатки всякой картины; от левитановского пейзажа он в восторге. <Яков> Полонский находит, что мост слишком длинен; Плещеев видит разлад между названием картины и ее содержанием: «Помилуйте, называет это тихою обителью, а тут всё жизнерадостно…» и т. д. Во всяком случае успех у Левитана не из обыкновенных [ЧПССП. Т. 4. С. 197].

Отзыв Чехова о выставке написан в присущей ему шутливо-иронической манере. Однако особого рода созвучность настроения «Тихой обители» с духовным миром русского человека его тогда настолько взволновала, что в повести «Три года» (1895) он от лица героини повествования, описал то удивительное эмоциональное состояние, которое, по всей видимости, пережил сам, при первой встрече этой картиной:

Юлия остановилась перед небольшим пейзажем и смотрела на него равнодушно. На переднем плане речка, через нее бревенчатый мостик, на том берегу тропинка, исчезающая в темной траве, поле, потом справа кусочек леса, около него костер: должно быть, ночное стерегут. А вдали догорает вечерняя заря.

Юлия вообразила, как она сама идет по мостику, потом тропинкой, всё дальше и дальше, а кругом тихо, кричат сонные дергачи, вдали мигает огонь. И почему-то вдруг ей стало казаться, что эти самые облачка, которые протянулись по красной части неба, и лес, и поле она видела уже давно и много раз, она почувствовала себя одинокой, и захотелось ей идти, идти и идти по тропинке; и там, где была вечерняя заря, покоилось отражение чего-то неземного, вечного. [ЧПССП. Т. 9. С. 65–66].

Осенью 1896 года у Левитана диагностировано тяжелое заболевание сердца. Обеспокоенный слухами о том, что «Левитан серьезно болен» (письмо Ф. О. Шехтелю от 18 декабря 1896 г.) Чехов, посетив 20–21 декабря Москву, заехал и к Левитану. После встречи с другом он записал в дневнике:

21 дек. У Левитана расширение аорты. Носит на груди глину. Превосходные этюды и страстная жажда жизни [ЧПССП. Т. 6. С. 255].

8 февраля 1897 г. Левитан писал Чехову:

На днях я чуть вновь не околел и, оправившись немного, теперь думаю устроить консилиум у себя, во главе с Остроумовым, и не дальше, как на днях.

15 февраля в дневнике Чехова появилась запись:

Вечером был у проф. Остроумова; говорит, что Левитану «не миновать смерти» [ЧПССП. Т. 17. С. 224].

4 марта Чехов посетил Левитана на дому и сам выслушивал его, о чем сообщал в письме от 7 марта Федору Шехтелю:

Я выслушивал Левитана: дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука тук-тук слышится пф-тук. Это называется в медицине — «шум с первым временем» [ЧПССП. Т. 6. С. 301].

К тому времени Чехов и сам был уже серьезно болен. После обострения туберкулезного процесса он с 25 марта по 10 апреля находился в клинике профессора Остроумова. Об этом он писал 2 апреля 1897 г. брату Александру

Дело вот в чем. С 1884 года начиная у меня почти каждую весну бывали кровохаркания. В этом году, когда ты попрекнул меня благословением святейшего синода, меня огорчило твое неверие — и вследствие этого, в присутствии г. Суворина, у меня пошла кровь. Попал в клиники. Здесь определили у меня верхушечный процесс, т. е. признали за мной право, буде пожелаю, именоваться инвалидом. Температура нормальная, потов ночных нет, слабости нет, но снятся архимандриты, будущее представляется весьма неопределенным и, хотя процесс зашел еще не особенно далеко, необходимо все-таки, не откладывая, написать завещание, чтобы ты не захватил моего имущества. В среду на Страстной меня выпустят, поеду в Мелихово, а что дальше — там видно будет. Приказали много есть. Значит, не папаше и мамаше кушать надо, а мне. Дома о моей болезни ничего не знают, а потому не проговорись в письмах по свойственной тебе злобе [ЧПСП. Т. 6. С. 323].

Когда Чехов, находясь в Ницце, узнал, что Левитан стал академиком, он саркастически заметил в письме к сестре от 16 (28) апреля 1898 г.:

Антокольский говорил между прочим, что Левитан получил звание академика. Значит, Левитану уже нельзя говорить ты [ЧПСП. Т. 7. С. 202]

Напомним, что сам Антон Чехов был выбран в почетные академики Петербургской академии наук лишь в 1900 году[307]. В письме от 7 февраля 1900 г. (полностью его текст см. ниже) Левитан иронизирует по этому поводу:

Хоть я и простой академик, но тем не менее я снисхожу к тебе, почетному, и протягиваю тебе руку. Бог с тобою.

Следует отметить, что традиционно в популярной литературе отношения Чехов — Левитан принято преподносить читателю в особом «умилительно-слащавом» освещении, как «святую, чистую и возвышенную дружбу». В действительности это была дружба двух творческих личностей, больных, амбициозных, самолюбивых и очень раздражительных. В ней сталкивались и взаимное притяжение, и обиды, и ревность, и многое другое из сферы человеческих эмоций, проявляющихся при близких отношениях между людьми.

Отзывы Левитана о чеховской прозе часто преломляются через призму его собственного мировидения как живописца-пейзажиста. Так, например, в июне 1891 г. он пишет:

Дорогой Антоша!

‹…› Я внимательно прочел еще раз твои «Пестрые рассказы» и «В сумерках», и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них — это верх совершенства, например, в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец поразительны.

Однако порой Левитан позволял себе, подразнивая Чехова, сравнивать его писателями-«второразрядниками», хотя в письмах третьим лицам никогда не отзывался о его прозе критически. Чехов же, при всем своем пиетете по отношению к живописи друга, под настроение мог его за глаза куснуть. Так, «заглянув» в мастерскую Левитана в середине января 1895 года, он писал затем 19 января А. С. Суворину:

Был я у Левитана в мастерской. Это лучший русский пейзажист, но, представьте, уже нет молодости. Пишет уже не молодо, а бравурно. Я думаю, что его истаскали бабы. Эти милые создания дают любовь, а берут у мужчины немного: только молодость. Пейзаж невозможно писать без пафоса, без восторга, а восторг невозможен, когда человек обожрался. Если бы я был художником-пейзажистом, то вел бы жизнь почти аскетическую: употреблял бы раз в год и ел бы раз в день [ЧПСП. Т. 6. С. 14–15].

Примечательно, что негативно отозваться о живописи Левитана Чехов позволил себе лишь один раз и только в письме к Суворину (sic!) — никому другому он ничего подобного никогда не говорил. Да и вообще, несмотря на «типовые пороки», присущие любой художественной среде, — зависть, злословие о товарищах по искусству, сплетни всякого рода и т. п., о Левитане ни в публичной критике, ни за глаза, никто плохо не отзывался. Александр Головин — сотоварищ Левитана по МУЖВЗ, будучи уже известным художником, членом объединения «Мир искусства», писал:

Основной чертой Левитана было изящество. Это был «изящный человек», у него была изящная душа. Каждая встреча с Левитаном оставляла какое-то благостное, светлое впечатление. Встретишься с ним, перекинешься хотя бы несколькими словами, и сразу делается как-то хорошо, «по себе» — столько было в нем благородной мягкости.

‹…› Левитан был одним из тех редких людей, которые не имеют врагов, — я не помню, чтобы кто-нибудь отрицательно отзывался о нем. К нему влеклись симпатии всех людей[308].

При всех житейских неурядицах, болезненном раздражении, депрессиях и мелких обидах на бытовой почве Чехов и Левитан по жизни были действительно близкими людьми. Это проявлялось и в их совместных молодецких шалостях, и в отношении к искусству, и в готовности прийти на помощь друг другу, в том числе и в денежных делах.

В первых числах сентября 1897 г. Чехов уезжает во Францию, сначала в Париж, затем в Бордо, Беариц, Байону, а из нее через Тулузу в Ниццу.

А. П. Чехов — М. П. Чеховой, 25 сентября (7 октября) 1897 г. (Ницца):

В Ницце тепло; очаровательное море, пальмы, эвкалипты, но вот беда: кусаются комары. Если здешний комар укусит, то потом три дня шишка. Мой адрес для писем: France, Nice, Pension Russe. Этот пансион содержит русская дама, кухарка у нее русская, и щи вчера подавали русские, зеленые. Мне хорошо за границей, домой не тянет; но если не буду работать, то скоро вернусь в свой флигель. Праздность опротивела. Да и деньги тают, как безе.

Кланяйся своим подругам и будь здорова. ‹…› Твой Antoine.

Как здоровье Левитана? Напиши, пожалуйста [ЧПСП. Т. 7. С. 57].

В Ницце, где ему все нравилось, Чехов прожил до мая 1898 года. Перед отъездом писателя из Москвы у него возникли сомнения: достанет ему денег на всю поездку Лика Мизинова убедила его обратиться к их общей знакомой О. П. Кун дасовой с просьбой найти заимодавца, готового одолжить ему 2000 рублей. Одним из тех, кто узнал о денежных затруднениях Чехова, был редактор журнала «Детский отдых» Яков Лазаревич Барсков. Желая заполучить писателя в качестве одного из авторов своего журнала, он предложил высылать ему деньги частями, по 300–500 рублей[309].

Левитан, узнавший каким-то образом, что Чехов стеснен в средствах, попросил своего опекуна — мецената-миллионера Сергея Морозова, одолжить Чехову 2000 рублей, после чего послал Чехову телеграмму — с просьбой сообщить свой точный адрес. Получив его, он сразу же, 21 сентября 1897 г., послал своему другу письмо:

Дорогой мой Чехов!

Сейчас подали мне твою телеграмму, и я успокоился. Завтра или послезавтра будут посланы тебе 2000 рублей. Эти деньги вот откуда: я сказал Сергею Тимофеевичу Морозову, что тебе теперь нужны деньги и что если он может, пусть одолжит тебе 2000 рублей. Он охотно согласился; об векселе он, конечно, ни слова не говорил, но я думаю, что тебе самому приятнее будет послать ему какой-либо документ; живет он: Кудринская Садовая, дом Крейц, С. Т. Морозов.

Милый, дорогой, убедительнейше прошу не беспокоиться денежными вопросами — все будет устроено, а ты сиди на юге и наверстывай свое здоровье. Голубчик, если не хочется, не работай ничего, не утомляй себя.

‹…› Все в один голос говорят, что климат Алжира чудеса делает с легочными болезнями. Поезжай туда и не тревожься ничем. Пробудь до лета, а если понравится, — и дольше. Очень вероятно, что я подъеду к тебе и сам; авось, вдвоем не соскучимся.

У нас теперь пакость — дождь, снег, холод. Хоть изредка, но пиши, где ты и как себя чувствуешь.

До свидания. Храни тебя Бог. Умоляю не тревожиться, все будет прекрасно.

Жму твою руку. Очень любящий тебя

Твой Левитан.

Поскольку темпераментный Левитан, желая потрафить другу, «морозовский заем» с ним не согласовал, Чехов, чье материальное положение оказалось на деле не столь критическим, как ему ранее казалось, получив деньги был и обескуражен, и раздосадован. Об этом свидетельствуют нижеприводимые письма:

И. И. Левитан — А. П. Чехову, 17 октября 1897 г. (Москва):

Антоний Премудрый!

Со дня на день собирался писать тебе, и как-то все не удавалось; а писать тебе, кроме того, что хотелось, и надо было. С чего ты выдумал, что деньги можешь послать обратно?!! Бог знает, что такое! Тебе надо их непременно оставить у себя, непременно, на всякий случай оставить. Морозову не к спеху.

‹…› Увлекся я работой. Муза стала вновь мне отдаваться, и чувствую себя по сему случаю отлично.

‹…› Как себя чувствуешь, интересно ли живется? ‹…›

Ну, будь здоров, постараемся быть живы. Да, вместо того, чтоб деньги держать до января, трать их теперь, и Морозову напиши теперь же. Это будет великолепно.

Твой Левитан.

Морозов живет: Кудринская Садовая, д. Крейц.

А. П. Чехов — Л. С. Мизиновой, 2 ноября 1897 г.(Ницца):

Милая Лика, Вы напрасно сердитесь. Вы писали мне, что скоро уезжаете из Москвы, и я не знал, где Вы. Ну-с, я всё еще в Ницце, никуда не собираюсь, ничего не жду и почти ничего не делаю. Погода обыкновенно бывает чудесной, летней, сегодня же лупит дождь и Ницца похожа на Петербург в конце августа.

‹…›

Как Вы поживаете? Что нового? Куда собираетесь и когда думаете покинуть Москву с ее скукой и юбилеями? ‹…› Кстати, кто теперь ухаживает за Вами?

Теперь то, что, надеюсь, останется между нами. Получил от Барскова длинное заказное письмо, за которым пришлось идти на почту пять верст. Он пишет, что купцы не дают денег, и бранит этих купцов, говорит о том, какой я хороший писатель, и обещает, буде я изъявлю согласие, изредка высылать мне на расходы свои собственные деньги. Лика, милая Лика, зачем я поддался Вашим убеждениям и написал тогда Кундасовой, Вы лишили меня моей Reinheit[310]; если бы не Ваши настоятельные требования, то уверяю, я ни за что не написал того письма, которое теперь желтым пятном лежит на моей гордости.

У меня, благодаря главным образом О<льге> П<етровн>е, может развиться мания преследования. Не успел очнуться от письма Барскова, как получил две тысячи рублей от левитановского Морозова. Я не просил этих денег, не хочу их и прошу у Левитана позволения возвратить их в такой, конечно, форме, чтобы никого не обидеть. Левитан не хочет этого. Но я все же отошлю их назад. Погожу 1/2 — 1 месяц и возвращу при благодарственном письме. Деньги у меня есть [ЧПСП. Т. 7. С. 92–93].

И. И. Левитан — А. П. Чехову, 28 декабря 1897 г. (Москва):

Дорогой Антоний! ‹…›

Что ты деньги отослал Морозову, что ж делать, дело твое, но жаль, что ты послал их, когда мог лично передать (я был уверен, что вы встретитесь с ним, ибо он уже недели две как в Ницце, Hotel Bristol). Жаль, очень жаль, что так случилось. Я предполагал, что он зайдет к тебе, а он, вероятно, из лишней деликатности, этого не сделал. Жаль, досадно.

Как себя чувствуешь, милый, дорогой Антон Павлович, думаешь ли ехать в Алжир? Когда я приеду к тебе, еще не знаю.

Прости, нервы до того раздражены, что не в состоянии писать. От души всякого счастья

Твой Левитан.

История с «морозовскими заёмном» имела продолжение. В ноябре 1898 года Мария Павловна, приехав из Ялты, навестила Левитана и рассказала ему о брате, о том, что он купил в Ялте участок земли и собирается строиться; возможно, обсуждалась стоимость постройки. 27 ноября 1898 года Левитан писал Чехову о сообщении, полученном им от Марии Павловны:

Она достаточно подробно рассказала о тебе, о твоих намерениях. Ты великолепно придумал зимовать в Ялте. ‹…› Послушай, если нужны деньги тебе, не сказать ли мне Морозову? Что ты думаешь об этом?

Левитан, горя желанием помочь, опять-таки предлагал Чехову воспользоваться доброхотством Сергея Морозова. Чехов на этот раз был не прочь прибегнуть к помощи мецената, но хотел просить об этом не напрямую, а через Левитана. Тот, однако, помятуя о предыдущем конфузе, считал, что Чехов должен действовать напрямую, без посредников:

И. И. Левитан — А. П. Чехову, 12 декабря 1898 г. (Москва):

Я думал и передумывал, дорогой Антон Павлович, как лучше, вернее устроить дело с Морозовым, и решительно остановился на том, чтобы ты сам написал ему несколько строк о своем займе. Это положительно лучше, ты сам в этом убедишься, когда пораздумаешь. ‹…›

А. П. Чехов — М. П. Чеховой, 17 декабря 1898 г. (Ялта):

Вся постройка на Аутке будет стоить тысяч десять, банк даст семь. В нужде можно будет заложить Кучукой[311]. Недели две назад Левитан предложил мне свои услуги — поговорить с С. Т. Морозовым, чтобы тот выслал мне взаймы денег. Меня соблазнило это предложение, я написал Левитану, что буду рад взять тысячи две с рассрочкой платежа; сегодня же Левитан пишет мне, что я сам должен обратиться к Морозову… Вообще вышла неловкая штука. Ничего не говори Левитану. Денег ни от него, ни от Морозова конечно я уже не возьму и надеюсь, что он больше уже не будет делать мне дружеских предложений. Извернусь сам и думаю, что уплачу все долги, кроме банковского, до наступления двадцатого столетия [ЧПСП. Т. 7. С. 368–370].

И. И. Левитан — А. П. Чехову, 8 января 1899 г. (Москва):

‹…› Ну, как же ты себя чувствуешь? Писал к Морозову? Родной мой, ей богу, я просто не могу говорить с Морозовым о займе, не могу, лопни глаза; самое простое, самому тебе сказать ему, и моментально все и будет сделано.

По-видимому, обостренное чувство личной независимости не позволяло Чехову обращаться за материальной или какой либо иной помощью к сильными мира сего. За исключением А. С. Суворина, которого считал своим другом, он предпочитал не быть никому из меценатов чем-то обязанным. Когда, например, Ольга Книппер, уже будучи его невестой, написала ему со слов своей матери, что: «великая княгиня[312] очень осведомлялась о тебе», — тем самым давая понять, что полезно было бы воспользоваться этим для организации личной встречи, Чехов ответил:

Что касается великой княгини, то передай ей, что быть у нее я не могу и никогда она меня не увидит; если же выйдет какой-нибудь скандал, например с паспортом, то я пошлю к ней тебя [ПЕРЕПИСКА: Чех-Книп. Т. 1. С. 175 и 178].

Ответ Чехова написан в шутливом ключе, неприемлимом, конечно, в случае, если приглашение было бы действительно сделано со стороны сиятельных особ. Однако представляется очевидным, что получить приглашение от Двора Его Величества — например, читать свои произведения членам царской семьи, Чехов не желал и если бы таковое поступило, постарался бы от него уклониться. В отличие от Чехова Левитан как художник нуждался и в помощи богатых покровителей — С. Морозов, например, предоставил ему бесплатно в постоянное пользование хорошо обустроенную мастерскую; и в протекции генерал-губернатора, благодаря которой он мог спокойно проживать в Москве. Нуждался он и в постоянной рекламе соей живописи: 1899 г., например, Левитан обратился к их с Чеховым общему хорошему знакомому — соиздателю газеты «Курьер» Е. З. Коновицеру, с таким вот письмом:

‹…›

сегодня его императорское высочество Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна посетили мою мастерскую на Покровском бульваре. Если найдете это интересным, — прошу тогда напечатать в Вашей газете [Левитан И.С. 103–106].

В целом же о характере отношений между Чеховым и Левитаном дают представление письма художника Антону Чехову, чудом уцелевшие из их обширного, по всей видимости, эпистолярия — см. ниже (приводятся по [МИР-ЛЕВ] и [ЛЕВИТАН И. (I) и (II))]. Особого комментария они не требуют. По форме здесь можно встретить и шуточно-ернические обращения, и деловые просьбы, и интимные откровения… В целом же — это по настоящему «задушевные» и доверительные письма, обращенные к очень близкому по жизни человеку. На дороге жизни, по которой оба художника шли рука об руку, в «облаке славы». Год за годом они душевно притирались друг к другу и постепенно все шероховатости и первоначальная отчужденность на почве инородства, стерлись, а душевная привязанность — окрепла.

19 мая 1885 г. (Максимовка):

Милейший медик!

Будьте добры, попросите у Марьи Владимировны какую-нибудь книгу для меня, но, конечно, «юридическую». Вы понимаете, что я думаю этим — нечто литературно-вокальное и абсолютное.

Поняли?

Получили ли вальдшнепа?

1) Здоровы ли все?

2) Как рыба?

3) Каково миросозерцание?

4) Сколько строчек?

Затем имею честь и т. д. Жду вас к себе.

Великий художник Павел Александрович Медведев.

Дан в Максимовке 19 мая 85 г.

Пишу на обрывке бумаги за неимением другой, а не по неуважению к Вам. Пред Вами я преклоняюсь и играю отступление.

23 июня 1885 г. (Москва):

Дорогой Антон Павлович!

Москва — ад, а люди в ней — черти!!! Лежу в постели пятый день. У меня катаральная лихорадка. по определению доктора Королевича (не Бовы), которая обещает продержать меня в постели еще неделю или две. Вообще, мне нескоро удастся урваться к Вам, и об этом я страшно горюю. Напишите мне, здоровы ли все у Вас и как Вы поживаете в Вашем милом Бабкине? Просьба моя к Вам: если можно, возьмите Весту к себе (она собака смирная) и держите ее у себя, — я буду гораздо покойнее. Нельзя ли, голубчик, это сделать? Вы много меня обяжете. Прилагаю два рубля, которые покорнейше прошу передать моей хозяйке.

Душевный поклон всем бабкинским жителям. Скажите им, что я не дождусь минуты увидеть опять это поэтичное Бабкино; об нем все мои мечты.

Крепко жму Вашу руку.

Преданный Вам И. Левитан.

P. S. Не пишу Вам сам письмо, так как я чрезвычайно слаб. Пишите мне по следующему адресу: Пречистенка, дом Лихачева, меблированные комнаты, № 14.

Июль 1885 г. (Москва):

В ответ на Вашу бесконечную доброту (?) посылаю Вам мою глубокую благодарность. Коробов был у меня, но уже застал меня почти здоровым, я даже работал. Теперь осталась от болезни только маленькая слабость.

Но, во всяком случае, ехать теперь в деревню бессмыслица: это отравить себя — Москва покажется в тысячу раз гаже, чем теперь, а я уже немного привык к ней. А в деревню хочется ужасно, невыразимо! ‹…› Но что над Бабкиным носятся крокодилы, в этом я вижу многое… и очень многое… Потом позвольте Вам сказать, что я не негодяй, не скотина и пр., а филантроп, пожалуй? и все же в деревню я не поеду ‹…›.

В Москве я пробуду еще недели полторы или две, если выдержу, конечно, а я в этом сомневаюсь; но, во всяком случае, я скоро увижу бабки<нских> милых жителей и, между прочим, Вашу гнусную физиономию. Напишите, здоровы ли у Вас все, как живете, поподробнее; здесь так скучно, одиноко.

Пишите!

Ваш И. Левитан.

24 марта 1886 г. (Ялта):

Дорогой Антон Павлович, черт возьми, как хорошо здесь! Представьте себе теперь яркую зелень, голубое небо, да еще какое небо! Вчера вечером я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море, и знаете ли что, — я заплакал, и заплакал навзрыд; вот где вечная красота и вот где человек чувствует свое полнейшее ничтожество! Да что значат слова, — это надо самому видеть, чтоб понять! Чувствую себя превосходно, как давно не чувствовал, и работается хорошо (уже написал семь этюдов и очень милых), и если так будет работаться, то я привезу целую выставку. Ну, как Вы живете, здоровы ли Ваши, скоро ли думаете ехать в деревню? Но, конечно, верх восторга было бы то, если б Вы сюда приехали, постарайтесь, это наверняка благодатно подействует на Вас. Пишите поподробнее.

Ваш Левитан. ‹…›

Пишу Вам на адрес Шехтеля, забыл ваш дом. Адрес: Ялта, библиотека Зибер.

29 апреля 1886 г. (Алупка):

Простите, дорогой Антон Павлович, что так давно не писал. Не писал Вам потому, что очень уже ленив я письма писать, да и вдобавок изо дня в день собирался переехать. Теперь я поселился в Алупке. Ялта мне чрезвычайно надоела, общества нет, т. е. знакомых, да и природа здесь только вначале поражает, а после становится ужасно скучно и очень хочется на север. Переехал я в Алупку затем, что мало сработал в Ялте, — и все-таки новое место, значит, и впечатлений новых авось хватит на некоторое время, а там непременно в Бабкино (видеть вашу гнусную физиономию).

Да, скажите, с чего Вы взяли, что я поехал с женщиной? Тараканство[313] здесь есть, но оно и было здесь до меня. Да потом, я вовсе не езжу на благородном животном таракании, оно у меня было рядом (а здесь, увы, нет)[314].

Ну как вообще живете? Много денег, а сидите в Москве! Скоро ли переедете в Бабкино? Ваши здоровы л<и> все? Нижайший поклон всем Вашим. Пишите.

Ваш И. Левитан.

Передайте Шехтелю, что пробуду я в Алупке недели еще полторы-две и очень рад буду, если он заедет. И пусть не беспокоится, — я север люблю теперь больше, чем когда-либо, я только теперь понял его… Вообще, поблагодарите его за его любезное письмо и попросите извинения, что не пишу ему отдельно; до безобразия здесь обленился!

Не забудьте написать содержание писем Григоровича, это меня крайне интересует[315]. Да и вообще, Вы такой талантливый, крокодил, а пишете пустяки! Черт вас возьми!

Писать надо: Алупка, телеграфная станция.

1880-е годы:

Ты, Антонио XIII, не сумлевайся на счет эфтого фрака; можешь сам его носить, ибо мне сказали, что талантливым людям, как я, неприлично одевать фрак бездарного писателя, компрометирует он.

Ты уж извини, а я матку-правду режу в глаза!

Прилагаю при сем мое глубокое презрение бездарным людям, свидетельство о нежелании видеть тебя и билет для входа на бал Марье Павловне.

10 марта 1890 г. (Париж):

Пишу тебе из Парижа, дорогой Антон, где мы уже три дня живем. Не поехали прямо в Италию, оттого что в Берлине мы узнали, что в Венеции, куда мы главным образом и хотели ехать, страшнейший холод, и мы поехали на Париж. Впечатлений чертова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, что несомненно должно было появиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека с здоровой головой и ясным мышлением представляется безумием. Например, здесь есть художник Пювис де Шовань, которому поклоняются и которого боготворят, а это такая мерзость, что трудно даже себе представить. Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа! Сам Париж крайне красивый, но черт его знает, — к нему надо привыкнуть, а то как-то дико все.

Женщины здесь сплошное недоумение — недоделанные или слишком переделанные, целыми веками тараканства[316].

Здесь громадный успех имеет Сара Бернар в Жанне д’Арк. Собираюсь посмотреть.

Впечатлений все-таки слишком много, а отсюда и большое утомление. Прости за каракули — устал. Следующей письмо я напишу из Италии, куда на днях едем, и тогда сообщу свой адрес, ибо следующая остановка будет большая. Передай сердечный мой привет всем твоим. Жму тебе руку.

Твой И. Левитан.

9 мая 1891 г. (с. Затишье):

Пишу тебе из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею — божественной Ликой![317]

Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать, но из любви к правде я не мог этого скрыть.

Поселились мы в Тверской губернии вблизи усадьбы Панафидина, дядя Лики, и, говоря по совести, выбрал я место не совсем удачно. В первый мой приезд сюда мне все показалось здесь очень милым, а теперь совершенно обратное, хожу и удивляюсь, как могло мне все это понравиться. Сплошной я психопат! Тебе, если только приедешь, будет занятно — чудная рыбная ловля и довольно милая наша компания, состоящая из Софьи Петровны <Кувшинниковой>, меня, Дружка и Весты-девственницы[318]. Напиши, как работает Марья Павловна. Напиши, почему вы очутились в Богимове и кто из вас очутился? Напиши, есть ли свободное помещение в Богимове, из чего оно состоит. Напиши… что хочешь, напиши, только не ругань, ибо я этого окончательно не люблю. Напиши мне, что я пропуделял, не взяв дачи в Богимове!..

Познакомились с Киселевым?

До свидания, наисердечнейший привет твоим.

Твой И. Левитан

Кто из ваших вздумает приехать к нам, — обрадует адски. Не ленись, приезжай и ты, половина расходов по пути мои. На, давись! Будь здоров и помни, что есть Левитан, который очень любит вас, подлых!

Ходил на тягу (28 мая!!!) и видел 10 штук вальдшнепов. Погода прескверная у нас. У вас?

Целую тебя в кончик носа и слышу запах дичи. Фу, как глупо, совсем по-твоему!

Дай руку, слышишь, как крепко жму я ее?

Ну, довольно, плевать.

1891 г. (Затишье):

Прости мне, мой гениальный Чехов, мое молчание. Написать мне письмо, хотя бы и очень дорогому человеку, ну? просто целый подвиг, а на подвиги я мало способен, разве только на любовные, на которые и ты также не дурак. Так ли говорю, мой друг? Каракули у меня ужасные, прости.

Как поживаешь, мой хороший? Смертельно хочется тебя видеть, а когда вырвусь, и не знаю — затеяны вкусные работы. Приехать я непременно приеду, а когда, не знаю. Мне говорила Лика, что сестра уехала; надолго? Как работала она, есть ли интересные этюды? Не сердись ты, ради бога, на мое безобразное царапанье и пиши мне; твоим письмам я чрезвычайно рад. Не будем считаться — тебе написать письмо ничего не стоит. Может быть, соберешься к нам на несколько дней? Было бы крайне радостно видеть твою крокодилью физиономию у нас в Затишье. Рыбная ловля превосходная у нас: окуни, щуки и всякая тварь водная!

Поклон, привет и всякую прелесть желаю твоим.

Твой Левитан VII Нибелунгов.

За глупость прости, сам чувствую, краснею!

Июнь 1891 г. (с. Затишье):

Дорогой Антоша!

Встревожило меня очень извещение о болезни Марьи Павловны. В каком положении она теперь? Что за болезнь и как ход ее? Пожалуйста, напиши. Передал я о болезни Марьи Павловны Лике, а она очень встревожилась, хотя и говорит, что будь что-нибудь серьезное в болезни Марьи Павловны, то ты не писал бы в таком игривом тоне. Говорит она же, что будь что-нибудь опасное, то Вы телеграфировали бы ей. Ради бога, извести, меня это крайне беспокоит. Как Вы упустили мангуса? Ведь это черт знает что такое! Просто похабно, везти из Цейлона зверя для того, чтоб он пропал в Калужской губернии!!! Флегма ты сплошная — писать о болезни Марьи Павловны и о пропаже мангуса хладнокровно, как будто бы так и следовало!

С переменой погоды стало здесь интересней, явились довольно интересные мотивы. В предыдущие мрачные дни, когда охотно сиделось дома, я внимательно прочел еще раз твои «Пестрые рассказы» и «В сумерках» и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них — это верх совершенства, например, в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец поразительны. Я вчера прочел этот рассказ вслух Софье Петровне <Кувшинниковой> и Лике <Мизиновой>, и они обе были в восторге.

#Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь! Вот где — настоящая добродетель!

Насчет Богимова, я думаю провести там время к осени. Но об этом еще впереди. Я приеду к Вам; и еще раз посмотрю.

Будь здоров, мой сердечный привет твоим. Немедленно напиши о здоровье Марии Павловны.

Твой Левитан.

4 мая 1895 г. (Горка):

Дорогой мой Антон Павлович!

Будь так добр, сделай все возможное в смысле содействия в цензуре моему доброму знакомому, доктору Льву Захаровичу Берчанскому[319], который написал несколько пьес, в которых нет ничего нецензурного в смысле подкапывания общественных или государственных начал (одну из пьес я читал), но тем не менее пьесы были не разрешены. Так вот, помоги ему в этом деле, если можешь, конечно, чем крайне обяжешь меня. Почему не приехал ко мне? Будь здоров. Жму твою талантливую длань. Мой привет твоим.

Сообщаю тебе на всякий случай (может вздумаешь приехать ко мне) мой адрес: по Рыбинско-Бологовской ж. д. станция Троица, имение Горка.

Еще раз прошу тебя, посодействуй.

Твой И. Левитан.

27 июля 1895 г. (Горка):

Вновь я захандрил и захандрил без меры и грани, захандрил до одури, до ужаса. Если б знал, как скверно у меня теперь на душе. Тоска и уныние пронизали меня. Что делать? С каждым днем у меня все меньше и меньше воли сопротивляться мрачному настроению. Надо куда-либо ехать, но я не могу, потому что решение в какую-либо сторону для меня невозможно, колеблюсь без конца. Меня надо везти, но кто возьмет это на себя? Несмотря на свое состояние, я все время наблюдаю себя, и ясно вижу, что я разваливаюсь вконец. И надоел же я себе, и как надоел!

Не знаю, почему, но те несколько дней, проведенных тобою у меня, были для меня самыми покойными днями за это лето.

Как ты, что делаешь? Здесь тебя почти полюбили и ждут, как обещал.

Может быть, я как-нибудь соберусь к тебе, а то лучше приезжай сюда. Передай привет сестре и старикам.

Твой Левитан[320]. ‹…›

9 августа 1895 г. (Горка):

Письмо твое я почему то только получил 8 и, таким образом, весь твой план приезда моего к тебе, затем обратно вместе на Горку и желание вернуться к 15-му домой оказался невозможным. К тому же, сверх ожидания, я начал работать и работало такой сюжет, который можно упустить. Я пишу цветущие лилии, которые уже к концу идут.

Очень хотел бы повидать сестру твою и твоих, лично поздравить с днем ангела? Марью Павловну, но не могу. После 15 катни ты ко мне. Не говоря уже обо мне, все горские с нетерпением ожидают тебя. Этакой крокодил, в 3 дня очаровал всех. Варя просила написать, что соскучились они все без тебя. Завидую адски.

Приезжай и погости подольше. Возьми работу с собой.

Привет мой всем твоим? Жму дружески руку.

Тебе преданный

И. Левитан.

3–15 июля 1896 г. (Финляндия, Сердоболь):

Видишь, мой дорогой Антон Павлович, куда занесла меня нелегкая! Вот уже 3 недели, как шляюсь по этой Чухляндии, меняя места в поисках за сильными мотивами, и в результате — ничего, кроме тоски в кубе. Бог его знает, отчего это, — или моя восприимчивость художественная иссякла, или природа здесь не тово. Охотнее верю в последнее, ибо поверив в первое, ничего не остается, или остается одно — убрать себя, выйти в тираж. Итак, природа виновата, и в самом деле, здесь нет природы, а какая-то импотенция! Тоскую я несказанно, тоскую до черта! Этакое несчастие — всюду берешь с собой себя же! Хоть бы один день пробыть в одиночестве!

Хотя, знаешь, смертельно скучно все! Все до гнусности одно и то же! Хоть бы деревья стали расти корнями кверху, или моего Афанасия выбрали в президенты какой-либо республики, государства. От тоски идиотские мысли лезут в голову, хотя, пожалуй, не очень идиотские, в жизни сплошь и рядом не такие еще прелести совершаются, а считаются не глупыми.

Бродил на днях по горам; скалы совершенно сглаженные, ни одной угловатой формы. Как известно, они сглажены ледниковым периодом, — значит, многими веками, тысячелетиями, и поневоле я задумался над этим. Века, смысл этого слова ведь просто трагичен; века — это есть нечто, в котором потонули миллиарды людей, и потонут еще, и еще, и без конца; какой ужас, какое горе! Мысль эта старая, и боязнь эта старая, но тем не менее у меня трещит череп от нее! Тщетность, ненужность всего очевидна!

Горе, тоска, тоска без конца.

Поеду скоро в Москву, домой, а там разве лучше будет?!!

Какая гадость, скажешь, возиться вечно с собой. Да, может быть, гадость, но будто можем выйти из себя, будто бы мы оказываем влияние на ход событий; мы в заколдованном кругу, мы — Дон-Кихоты, но в миллион раз несчастнее, ибо мы знаем, что боремся с мельницами, а он не знал…

Ну, не сердись, может, все это глупо, а скажи по совести, что не глупо?!!

Что ты, как ты работаешь, волочишься за кем? Она интересна? Фу, какая все скука!

Прощай, будь здоров и весел, если можешь, — я не могу. Видно, агасферовское проклятие тяготеет и надо мною, но так и должно быть — я тоже семит.

Привет твоим. Прощай.

Твой — какое бессмысленнее слово, нет, просто

Левитан.

P. S. Завтра еду в Валаам к монахам!

26 декабря 1896 г. (Москва):

Чувствую себя лучше немного, дорогой мой Антон Павлович, хотя при мысли о переезде по железной дороге мне делается неприятно, а главное, я не знаю, в каком положении здоровье Марии Павловны и не стесню ли я своим приездом. Сообщи об этом.

Мой привет всем твоим.

Любящий тебя Левитан.

5 мая 1897 г, (Курмайёра, Италия):

Дорогой мой Антон Павлович! Ты меня адски встревожил своим письмом. Что с тобой, неужели в самом деле болезнь легких?! Не ошибаются ли эскулапы, они все врут, не исключая даже и тебя. Как ты сам себя чувствуешь, или самому трудно себя проследить? Сделай все возможное, поезжай на кумыс, лето прекрасно в России, а на зиму поедем на юг, хоть даже в Nervi[321], вместе мы скучать не будем. Не нужно ли денег? ‹…› Я чувствую себя нехорошо. Болит грудь, а настроение духа? Ну, да об этом и говорить нечего — оно ужасно. Теперь я на третьем месте после Nervi. Сижу у окна и смотрю на Mont Blanc <Монблан>. Величаво до трепета. С вершины его — одно маленькое усилие и протянешь руку Богу (если удостоит!). Хотел было вступить в законный брак с «музой», да она, подлая, не хочет! Мне очень хотелось бы родить хоть на маленьком лоскутке холста Mont Blanc, да без музы ничего не выходит. Серьезно, пытался несколько раз писат — ни к черту! Через несколько дней еду в Наугейм, где буду лечить специально сердце. ‹…›

Июль 1897 г. (Успенское):

Дорогой мой Антон Павлович!

Ужасно хочется съездить к тебе, повидать тебя, твоих, но при мысли о поездке по такой жаре, да еще в вагоне, просто руки опускаются. Я всегда трудно выносил жару, а с тех пор как получил болезнь сердца, жара меня просто убивает. Как твое здоровье, как себя чувствуешь? работаешь ли? Сегодня, кажется, освящение школы у тебя? Знаменательный день! Какое ты хорошее дело сделал. Браз уже начал писать тебя? Морозов раньше вернулся в деревню, думая еще застать тебя у себя, и очень сожалел, что твой и след простыл. Он считает тебя, да, впрочем, и многие, первым в настоящее время, с чем я никак не могу и не хочу согласиться. По-моему, первый — Ежов, затем Михеев[322], а потом, пожалуй, и ты. Что, взял?!

Кланяйся твоим. Скажи Марье Павловне, что смертельно хочу ее видеть, да боюсь ехать по такому пеклу. Будь здоров и не забывай очень преданного тебе Левитана.

P. S. Стал я понемногу работать. Большею частью дня читаю для практики французские романы. Какие пошляки большинство из французских писателей! Интересны только некоторые стихотворения Виктора Гюго. Страшно красиво, хоть тоже не без ходульности.

Ну, до свидания. Крепко жму талантливою длань.

Лике <Мизиновой> привет, если увидишь ее.

И. И. Левитан — М. П. Чеховой, 29 июля 1897 (Успенское):

Хорошая моя Мария Павловна! Я писал как-то А. П., но ответа не получил, из чего заключаю, что его нет в деревне. Где он, а главное, как его здоровье? ‹…› Голубушка Мари, напишите обо всем этом. Какую дивную вещь написал А. П. — «Мужики». Это потрясающая вещь. Он достиг в этой вещи поразительной художественной компактности. Я от нее в восторге. Что Вы поделываете, дорогая моя славная девушка? Ужасно хочется Вас видеть, да так плох, что просто боюсь переезда к Вам, да по такой жаре вдобавок. Я немного поправился за границей, а все-таки слаб ужасно, и провести два часа в вагоне, да потом еще десять верст по плохой дороге — не под силу. Может быть, похолодней будет, решусь приехать к вам. Мало работаю — невероятно скоро устаю. Да, израсходовался я вконец, и нечем жить дальше! Должно быть, допел свою песню. Что ваши, здоровы ли? Мой привет им.

Искренне преданный Вам

Левитан.

29 мая 1898 г. (Bad Nauheim):

Крови больше нет? <Чехов жаловался на кровохарканье — М. У.> Не совокупляйся часто. Как хорошо приучить себя к отсутствию женщин. Только во сне их видеть много питательнее (я не говорю о поллюциях). ‹…› И если Лика у тебя, поцелуй ее в сахарные уста, отнюдь не больше[323].

31 мая 1898 г. (Bad Nauheim):

Как давно я не имел известий от тебя, дорогой Антон Павлович. Ты на что-либо сердишься? или просто писать не хотелось? Это я еще понимаю. Ну, Бог с тобой. Как себя чувствуешь? Ты, наверное, уже у себя в деревне? О тебе я последнее время знал от других. Слышал, что пребывание на юге принесло тебе огромную пользу, чему, конечно, более чем порадовался. Какую погоду застал в Москве?

Я перенес весною тиф; едва не околел. Теперь лечусь здесь, т. е. принимаю ванны и делаю гимнастику. Чувствую себя гораздо лучше. Тоскую здесь ужасно, не с кем слово сказать. Окружен англичанами, которых, кстати, куда ни приедешь в Европу, всюду бездна, как летом мух. Начинаю думать, что в Англии англичан нет, или уж всюду слишком много! Недели через две, вероятно, еду в Россию, куда смертельно хочется. Хоть и дикая страна, а люблю ее!

Как поживают твои? Как успехи Марьи Павловны?

Если тебе лень написать, пусть Марья Павловна черкнет несколько строк.

Дружески жму руку И. Левитан.

Германия, Bad Nauheim, Hotel du Nord, Levitan.

26 января 1898 г. (Москва):

Ах ты, полосатая гиена, — крокодил окаянный, леший без спины с одной ноздрей, квазимодо сплошной, уж не знаю, как тебя еще и обругать! Я страдаю глистами в сердце!!! Ах ты, Вельзевул поганый! Сам ты страдаешь этим, а не я, и всегда страдать будешь до конца дней своих! Не лелей надежды увидеть меня — я не хочу тебя видеть, противен ты мне, вот что.

Если и поеду в Ниццу, то, надеюсь, избегну встречи с тобой. Я и Морозова больше не пущу к тебе, а то и он заразится от тебя глистами в сердце, — страдай ты один!

А все-таки, не положить ли мне гнев на милость?! Где наше не пропадало, прощаю тебя, ты это мое великодушие помни.

Ехать еще на юг не могу теперь; вероятно, не ранее месяца, как мне удастся выбраться. Мне говорила Марья Павловна, что ты едешь на Корсику, долго ли пробудешь там? Я там тебя настигну ли?

Очень рад, что Морозов тебе понравился, он хороший, только слишком богат, вот что худо, для него в особенности. Как показался тебе доктор его? Пожалуйста, кланяйся им.

Большой переполох вызывает у нас статья Толстого о искусстве — и гениально и дико в одно и то же время. Читал ли ты ее?

Работы кончаю, говорят, что не дурно, а впрочем, черт их знает. Был на днях Третьяков, говорил о твоем портрете, он его видел, но предпочитает, чтоб Браз поехал к тебе, если тебе это удобно, и вновь попытался написать.

P. S. Будь здоров, и постараемся быть живы назло врагам.

Твой Левитан.

P. S. Читал ли ты что-нибудь д’Аннунцио? Дивный писатель; захлебываюсь, читая.

8 января 1899 г. (Москва):

Только что вернулся из театра, где давали «Чайку». Не имея возможности накануне взять билет — не зная, как мое сердце поведет себя, — я являлся в театр незадолго до спектакля и несколько раз не заставал ни одного места. Вчера решил во что бы то ни стало посмотреть «Чайку» и добыл у барышника за двойную цену кресло. Вероятно, тебе писали, как идет и поставлена твоя пьеса. Скажу одно: я только ее понял теперь. В чтении она была не особенно глубока для меня. Здесь же отлично, тщательно срепетованная, любовно поставленная, обработанная до мельчайших подробностей, она производит дивное впечатление. Как бы тебе сказать, я не совсем еще очухался, но сознаю одно: я пережил высокохудожественные минуты, смотря на «Чайку»… От нее веет той грустью, которой веет от жизни, когда всматриваешься в нее. Хорошо, очень хорошо! Публика, наша публика — публика театра Корша, Омон[324], и ту захватило, и она находится под давлением? настоящего произведения искусства. По адресу же режиссера можно только кучу благодарностей наговорить. Если есть некоторые шероховатости, то очень незначительные. Так на малой сцене не поставили бы. Пьеса твоя вызывает живейший интерес, это ясно.

Как твое здоровье?

Ничего у меня не выходит из моих намерений — думал поехать отдохнуть к тебе в Ялту, а пришлось заниматься разными делами. Устаю от школы. Устаю от работ, бросить которые в то же время не могу, как говорит твой Тригорин, ибо всякий художник — крепостной. Ну, как же ты себя чувствуешь? Писал к Морозову[325]? Родной мой, ей богу, я просто не могу говорить с Морозовым о займе, не могу, лопни глаза; самое простое, самому тебе сказать ему, и моментально все и будет сделано.

Бываю часто у твоих. Все бодры. Кстати, видел в театре m-me Немирович, просила сказать тебе, что она пятый раз смотрит «Чайку» и с все более и более захватывающим интересом. Видел и Ленского. Он тоже в восторге и от пьесы и от постановки. Каково? Это что-нибудь да значит!

Ну, будь здоров. Пошли тебе господь всего…

Твой Левитан.

11 января 1900 г. (Москва):

Добрался я благополучно, Антон Павлович, только лишь около Ай-Тодора покачало, знаешь, этак на совесть, но все обошлось без последствий. В вагоне я был все время в обществе ‹…› очень интересного князя Ливена[326]. Этот последний необыкновенно интересный и образованный господин. Это любопытный тип вообще. Думаю, что тебе крайне интересно будет поближе узнать его. Стоит.

На днях выберу время и справлюсь относительно иллюстраций к твоим рассказали. Краски для Средина[327] вышлю на днях.

Здесь холод адский и мерзость.

Перестал злиться? У, бука!

Привет матери твоей.

Марья Павловна выехала?

Всего лучшего.

Душевно твой

Левитан.

7 февраля 1900 г. (Москва):

Как себя чувствуешь, господин почетный академик?[328] ‹…› Хоть я и простой академик, но тем не менее я снисхожу к тебе, почетному, и протягиваю тебе руку. Бог с тобою.

Прилагаю вырезки из одного немецкого журнала — лечение туберкулеза; может быть, найдешь интересными.

Иллюстратора для тебя не нашел; решительно, при внимательном рассмотрении — никого нет. Пастернак занят. Врубель будет дик для тебя.

Пребывание мое в Крыму удивительно восстановило меня — до сих пор работаю этим зарядом. ‹…›

Познакомился с Андреевой[329], дивною исполнительницей Кетт в «Одиноких» — восхитительна и тебя ненавидит. Я безумно влюбился. Ну, голубчик, дружески жму Вашу талантливую длань, сумевшую испортить такую уйму бумаги! Целую Ваш гениальный лоб.

Величайший пейзажист во вселенной. Что, взял?

Твой Левитан.

Привет матери.

16 февраля 1900 г. (Москва):

Вчера, дорогой Антон Павлович, справлялся в школе живописи относительно просьбы Шаповалова. Не оказалось ни Венеры, ни бойца в просимом размере, а есть большие, в… Про картины Васильева скажу любителям. Сходи посмотри их и отпиши мне, все-таки, как там ни на есть, у тебя должен же быть немного развит художественный вкус; какой же ты был бы академик?!

Голубчик, ты тоскуешь в Ялте, но смертельная тоска и здесь. Только издалека все розово.

Сегодня еду в Питер, волнуюсь, как сукин сын, — мои ученики дебютируют на Передвижной. Больше чем за себя трепещу! Хоть и презираешь мнения большинства, а жутко, черт возьми!

На днях слышал о новом твоем рассказе в «Жизни» (еще сам не читал); говорят, что-то изумительное по достоинству. Неужели ты способен к созиданию таких произведений?! Был на днях у Маши и видел мою милую Книппер. Она мне больше и больше начинает нравиться, ибо замечаю должное охлаждение к почетному академику. В апреле думаю в Ялту приехать, но, конечно, не остановлюсь у буки-Чехова. Бог с ним.

Относительно благодарности за знакомство с тобою, о чем ты пишешь, то если цари купят теперь на Передвижной картину мою, то 10 фунтов икры считай за мной…

Последнее время не могу читать газеты, надоели с фамилией Чехова; куда ни взглянешь, — всюду А. Чехов. Опротивели газетчики!

Ну, будь здоров, это главное, и не тоскуй — бесплодно это. Набирайся сил на утеху человечеству. Каково сказано?

Привет матери. Дружески жму тебе руки. Очень любящий тебя

Левитан.

1 марта 1900 г. (Москва):

Дорогой Антон Павлович!

Нет ли у тебя экземпляра «Чайки» и «Дяди Вани»? Это нужно для одного переводчика твоего на немецкий язык (фамилию его забыл сейчас), который, между прочим, желает поставить обе эти пьесы в Мюнхене. Если нет, то укажи, где достать.

Как здоровье? Небось, у Вас разгар весны? Завидую.

Я только что вернулся из Питера с выставки. Устал, как сукин сын и ненавижу все, кроме тебя, конечно, и прелестной Книппер.

Жму твою длань. Привет матери.

Твой Левитан. ‹…›

Искусствовед Петр Гнедич[330] пишет в своих воспоминаних:

Один раз Чехов сказал мне: — Ах, были бы у меня деньги, купил бы я у Левитана его «Деревню», серенькую, жалконькую, затерянную, безобразную, но такой от нее веет невыразимой прелестью, что оторваться нельзя: всё бы на нее смотрел да смотрел. До такой изумительной простоты и ясности мотива, до которых дошел Левитан в последнее время, никто не доходил до него, да не знаю, дойдет ли кто и после [ЛЕВИТАН. И. С. 136].

Глава VIII. «Глубинный Чехов»: опыты интерпретации

В настоящей главе в качестве примеров интерпретации и «глубинного» литературоведческого прочтения Чехова представлены работы историков литературы Елены Толстой [ТОЛСТАЯ Е.] и Савелия Сендеровича [СЕНДЕРОВИЧ (I)] о рассказе «Тина», а в нижеследующем Приложении репрезентируется статья Генриетты Мондри — о рассказе «В усадьбе» [MONDRY (I)].

Чехов сознательно был направлен на уяснение жизни как смысла, но не на причинное объяснение, а на описание, экспликацию сущности явлений жизни. Иначе говоря, он был, прежде всего, феноменологом. Мы находим отраженной в содержании его художественных текстов обширный спектр субъективных значений мотива, тем не менее каждое появление мотива являет непосредственную и глубокую интерпретацию некоторых наблюдаемых писателем феноменов жизни [СЕНДЕРОВИЧ (I) С. 329–330]

Однако для рядового читателя расшифровать «обширный спектр субъективных значений мотива» явно не под силу, для герменевтического прочтения текстов ему нужны особого рода навыки ученого-текстолога. Более того, провокативная актуальность целого ряда чеховских текстов — эта, образно говоря, «активная поверхность», подчас закрывает и затрудняет проникновение вглубь, в те слои чеховского повествования, где сталкиваются и пересекаются самые разные субъективные значения его мотива. Например, иронические коннотации в адрес юдофобов у Чехова звучат неявно, завуалировано, а сарказм и гротеск в описаниях евреев — резко и отчетливо. По этой, в частности причине:

Позиция Чехова в «Тине» выглядит отчетливо полемической, совпадая с самыми крайними антисемитскими позициями [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 50].

Такой ее увидели современники — в большинстве своем, в первую очередь, конечно, читатели с «еврейской улицы», и среди них столь искушенные в литературной критике, как Владимир (Зеев) Жаботинский, отозвавшийся о «Тине» крайне неприязненно:

Это анекдот… настолько пошлый по сюжету, что и двух строк не хочется посвятить его передаче. Где это Чехову приснилось? Зачем это написалось? — Так. Прорвало Иванова, одного из несчетных Ивановых земли русской [ЖАБОТ].

Видный литератор, общественный и политический деятель либерально-демократического направления Константин Константинович Арсеньев[331] в рецензии на первое издание сборника «Рассказы» отнес «Тину» к рассказам, которые «не возвышаются над уровнем анекдота» («Вестник Европы», 1888, № 7, стр. 260).

Константин Петрович — незначительный поэт, но страстный критик-охранитель[332], подверг в реакционном «Русском вестника» критическому разбору рассказ «Тина», в котором, по его мнению, «г. Чехов распространяется за счет внешних подробностей». Изложив содержание рассказа, К. П. Медведский писал:

«Что же скажет читатель, пробежав рассказ? Очень мило, интересно и не без пикантности.

И мы согласны с этим отзывом. Но при чем тут тина? Что было неотразимо обаятельного и чарующего в еврейке? каким волшебством отрывала она мужей от жен и женихов от невест? Г-н Чехов ничего не разъясняет. ‹…› Итак, возникает целый ряд соображений, которые основываются на чрезвычайно скудном фактическом и психологическом материале. Они не помогают добраться до смысла рассказа, а только более и более запутывают любознательного читателя. Чем старательнее вникает он в смысл произведения, тем труднее ему ориентироваться. В конце концов, остается успокоиться на том заключении, что автор сам не знает внутренней подкладки происшествий, о которых рассказывает» (К. М-ский. Жертва безвременья. — «Русский вестник», 1896, № 8, стр. 279, 283–284).

В итоге своего рассмотрения автор рецензии отмечал, что Чехов чужд грубой тенденциозности, но, как приверженец будничных тем и настроений, «старается изображать жизнь как можно проще», что не всегда целесообразно. «Однако эта простота не помогла делу, и мы уже знаем, к какой неразрешимой загадке привел в данном случае читателя г. Чехов. Я думаю, он смешал простоту, иначе говоря, искренность отношения художника к жизни с несложностью житейских явлений, будто бы проистекающих всегда от действия очень нехитрых и очевидных факторов» (там же, стр. 292).

Были, конечно, среди современников Чехова и доброжелательно воспринявшие «Тину» читатели. Например, публицист, переводчик и комментатор античных авторов Платон Николаевич Краснов (1866–1924), в своей рецензии характеризовал ее как показательный для характеристики обрисованной Чеховым ужасающей пошлости общества <рассказ> и ставил ее в один ряд с такими шедеврами, как «Именины» и «Палата № 6»: «При чтении их сердце сжимается ужасом и холодом — до чего всё мелко, низко, пошло и как эта по шлость всё давит собою, охватывает, поглощает!» (П. Краснов. Осенние беллетристы. — «Труд», 1895, № 1, стр. 207).

Иван Бунин, «включил „Тину“ в перечень лучших, по его мнению, произведений Чехова». Да и сам автор впоследствии отнюдь не относил свое «скандалезное дитя» к «ошибкам молодости»:

В письме к И. Я. Павловскому от 5 декабря 1894 г. Чехов рекомендовал «Тину» в числе шести своих рассказов («Тина», «Поцелуй», «Дуэль», «Дома», «Страх», «Именины»), по его мнению, «наиболее подходящих для французского читателя» — «для Лангена» (издатель из Мюнхена), здесь и выше [ЧПССИП. Т. 5. С. 377–378].

Вплоть до наших дней рассказ «Тина», впервые опубликованный 29 октября 1886 года в газете «Новое время», остается предметом особо пристального внимания исследователей, касающихся темы «Чехов и евреи». Его деконструируют, анализируют отдельные части с разных точек зрения, в том числе и биографической — на предмет особого рода переживаний из-за несостоявшейся женитьбы на Дуне Эфрос; вскрывают различного рода уровни: поверхностный — рассчитанный на широкого читателя, охочего до еврейских анекдотов, особенно с антисемитским душком, и глубинные — интересующие литературных гурманов. Такого рода интерпретацию текста «Тины» предлагает в частности Елена Толстая.

Елена Толстая. «Корчма и будуар» [Толстая Е. С. 28–34, 36]

Рассказ «Тина» произвел публичную сенсацию и был воспринят всеми и как антисемитский, и, вдобавок, как омерзительно грязный. Героиня, Сусанна Моисеевна, наследница вино-водочной торговли, не хочет платить по векселю герою, поручику Сокольскому. Она сначала удивляет его разговорами о том, как не любит евреев, и всё еврейское, а любит русских и французов, как она ходит в церковь и т. д. Потом она внезапно выхватывает у него вексель, они начинают бороться, однако дело кончается тем, что Сокольский у неё остаётся. Его шокирует развратность Сусанны, ее вульгарная роскошь, но что-то в ней неудержимо его притягивает. Он понимает, что это гибель, и сам удивляется ее власти над собой.

Чехов начинает описание с запаха жасмина, похожего на запах тления, делая его лейтмотивом героини. И белизна лица её «почему-то» напоминает герою притворный жасминный запах. Запахов вообще в этом рассказе много: Сусанна жалуется, что соседки говорят, будто у неё пахнет чесноком, а это отец продушил дом лекарствами.

‹…›

В описании героини Чехов настоятельно проводит тему распада: Сусанна сама слишком бледна, и кончик длинного носа и ушей у неё, как восковые, и бледные десны — это бледная немочь; и нервная она, как индюшка, и балдахин над ее кроватью напоминает погребальный, и дом какой-то нежилой; она наследница умерших владельцев; всё указывает на смерть вымирание.

Но эта выморочная, нервная чудачка, последняя в роде, обладает непонятными силами и по-настоящему опасна. Пытаясь всё-таки вызволить пропавший вексель, герой посылает к Сусанне своего брата. Тот возвращается только ночью, сконфуженный — с ним произошло то же самое. Когда брат решается навестить её ещё раз, он обнаруживает полный дом гостей, весь цвет дворянства губернии, и в том числе самого героя, который вместо того, чтобы уехать, оказывается там — то есть засосан в «тину» уже всерьез.

В чём же загадка притягательности Сусанны? Герои сами приходят к выводу, что несмотря ни на что, она ярче, сильнее, интереснее всех вокруг. ‹…›

Физически и психологически Сусанна, несомненно, представляет собой точный, натуралистической портрет ‹…›. Более того, в высказываниях Сусанны о преимуществах русского языка при желании можно увидеть злую и похожую карикатуру на модную эмансипированную московскую еврейскую барышню, любительницу русской литературы с курсов в Герье. ‹…›

…Чехов при написании рассказа опирался на распространенное мнение антисемитского свойства; в первую очередь, рассказ проецируется на популярнейшее обвинение, что евреи спаивают русский народ: отвратительная, богатая, нечестная Сусанна — наследница винно-водочной торговли.

Это обвинение прочно вошло в русское сознание ещё в 1860–1870-е годы через народническую, антикапиталистическую литературу. В 1880-х его подхватывает антисемитская правая пресса, возглавляемая «Новым временем». ‹…›

В сущности, и главная идея рассказа — тайна притягательности героини — соответствует недавно тогда лансированному мнению, высказанного в 1880 году в «Новом времени» Сувориным в знаменитом фельетоне «Жид идет». Это идея о том, что евреи сильнее, живее и талантливее русских и поэтому их надо сдерживать, а то они уже проникли во все важные сферы русской жизни.

В чеховском отвращении к героине просматривается еще более консервативная идея, типа тех, что выражал князь В. П. Мещерский, ультрамонархический издатель националистической газеты «Гражданин», что евреям не надо давать ассимилироваться, что патриархальный и религиозный еврей представляет меньшую опасность, чем русифицированный космополит, потому что он менее социально мобилен и сфера его влияния традиционно ограничена.

Чехов и к своим новейшим, «с живых списанным» героям применяет извечные антисемитские стереотипы, тонко их зашифровывая. Очень важна тема денег: евреи любят деньги. Сусанна вся в векселях и не хочет по ним платить. Даже шкаф с векселями у неё не хочет открываться, жалобно скрипит. Затем, еврей — предатель. Сусанна обманом завлекает и губит. Здесь характерно её имя: библейская Сусанна — невольная соблазнительница. Библейская аллюзия скомкана и намеренно неточна, на самом деле героиня должна бы — по роли своей — быть Юдифью, завлекающей любовью врага своего народа, чтобы погубить его. Именно на обезличивающую связь Сусанны с её генеалогической линией указывает говорящая деталь: Сусанна сидит в дедовском кресле, её не видно в нём — виден только нос. ‹…› Эта гоголевская реминисценция вдруг внезапно и тревожно напоминает о маскулинности, скрытой под внешностью секс-бомбы.

Дальше это впечатление усиливается. Она одета в слишком просторный шлафрок, сидит, потонув в дедовском кресле — как бы наполняя собой мёртвые, традиционные, дедовские, шейлоковские формы и схемы. Она только «наследница», только звено в цепи «дедов», и по сути является их агентом. В конце рассказа герой в гостях у Сусанны, когда его замечает там шокированный брат, уже оживлённо разговаривает с каким-то старым евреем — через Сусанну он втянут в круг собственно еврейских интересов. И, наконец, бледная жасминная Сусанна, конечно мертва, хотя в качестве сексуального объекта она привлекательнее живых.

Это выход на один из центральных мифов европейской культуры — миф о любви к мертвецу, воскрешающий первобытные страхи и магические поверья; но мертвец, демон не имеет пола, он вступает в сексуальные отношения, притворяясь то мужчиной, то женщиной, и неизменно губит. Так отрицается женственность героини. Её называют «чертом», в мужском роде.

В рассказе пунктиром намечена готическая тема, подготавливающая такое «демоническое» истолкование героини: когда крышка шкапа поднимается, шкап гудит, и мелодия напоминает Эолову арфу, Сусанна говорит: «У меня здесь подземные ходы и потайные двери». В тексте это сигнал, что скоро сатанинская природа хозяйки выйдет наружу. Дьявольщины в рассказе очень много, сигнализируют о ней клички «ведьма», «царица Тамара», выражения типа «порывистость анафемская».

Но чуткий Чехов удивительно тонко нащупывает то отличие, которое делает инфернальную ростовщицу необходимой и желанной: её слабость и болезнь он компенсирует высоким жизненным тонусом. Эта тема жизни, «перехлестывающей через барьеры», проводится также на уровне интерьера: дом Сусанны — оранжерея, где свищут разнообразные птицы, то есть царство природы, «райский сад». (Несомненно, это деталь — птицы — ещё и эмблематична, в том смысле, в котором раскрытая клетка и вылетевшая птичка на картинах «маленьких голландцев» XVIII века означают разврат, распутство). Она носитель дионисийского начала: «Есть места, где трезвого тошнит, а у пьяного дух радуется», — говорится о ее доме. Её вторжение в повседневную жизнь освобождает, веселит, делает детьми — не зря согрешивши, братья наряжаются турками. Тема «турок» подключается к общему восточному колориту таких наименований героини, как «царица Тамара», библейских аллюзий и вакхической темы. Привлекают в ней «резкие переходы, переливы красок».

Но есть и еще один аспект: повышенная откровенность, обнажённость («наглость, цинизм», по выражению персонажа), которая страшно нравится, раскрепощает. Это как бы избыток человеческого, но запретного и низкого. Социально табуированная Сусанна нужна и необходима, и этот факт занимает и тревожит автора.

Изобилие мелких, точных натуралистических деталей, позволяет Чехову замаскировать символику и эмблематику, унаследованную от романтического письма. Прозаичность, «сегодняшность» происшествия отвлекает читателя от демонологической бутафории: это подчеркнуто в иллюзионных играх с текстами романсов, которые поются у Сусанны. Фраза «Не называй её небесной и у земли не отнимай» — явно иронический комментарий по поводу амбивалентной модальности рассказа. Это цитата из романса Н. Ф. Павлова (1834), воспевающего чувственную красоту. Последняя строфа его — ключевая для чеховского текста:

Она — не ангел-небожитель,

Но о любви ее моля,

Как помнить горнюю обитель,

Как знать, что — небо, что — земля?

С ней мир другой, но мир прелестный,

С ней гаснет вера в лучший край…

Не называй ее небесной

И у земли не отнимай!

Уравняв «еврейский соблазн» с «женским соблазном», Чехов забежал вперед в проблематику Отто Вейнингера[333] и расистских идеологов. В итоге рассказ как бы говорит, вторя Суворину: «они» — всегда одинаковы, и даже в сегодняшних, странных, новых формах «они» такие же, «они» по-прежнему жадны, безжалостны, опасны. В страхе перед «ними» в рассказе чувствуется и ощущение глубинное, иррациональное — безличности, страшной массовидности, мифичности и даже сверхъестественности силы, угадывающейся за героиней. Сусанна из вульгарной эротоманки переосмысливается в конце рассказа в демоническую губительницу именно потому, что её притяжение безлично, направлено не на одного, а на всех: на первого брата, и на второго, и на всех русских вообще, рассказ как бы говорит — «они против всех нас».

Опора на стереотипы сочетается с бойким и то ли архаичным, то ли новаторским парадоксализмом: «они» не хотят креститься, и это именно и страшно. Да, «они» вовсе не такие отсталые, «они» умные, культурные, тем хуже; «они» вот-вот нас перещеголяют.

Да «они» слабы, «они» вымирают (ведь весёлая, бойкая Сусанна у Чехова — на самом деле слаба, живость ее болезненная, это истерия, надрыв, нимфомания), но именно эта слабость оборачивается нервностью, повышенной энергией, куда нам против них.

В самом интересном для нас культурном смысле идейную нагрузку рассказа можно прочесть так: «чем „они“ культурнее, чем богаче, тем „они“ вульгарнее и отвратительнее. Вы думаете, вы другие, а вы такие же, только хуже».

Это прежде всего относится к языковым, религиозным и национальным притяжениям и отталкиваниям Сусанны.

Кажется, что для Чехова именно здесь находится психологическое объяснение феномена Сусанны, объяснение распада её личности, ведущего к превращению её в своего рода сексуальную мстительницу (Карлинский считает, что её сексуальная власть есть своего рода компенсация за унижение, за враждебность общества, она порабощает и губит как бы бескорыстно, в знак мести: поручик, герой рассказа, никогда уже не женится) [KARLINSKY. Р. 55].

В чём же заключается распад её личности? Видимо, в том, что Сусанна ненавидит женщин, ненавидит евреев и всё еврейское, а больше всего — ненавидит еврейских женщин, то есть, по сути дела, она отрицает часть самой себя. Здесь Чехов прибегает ещё к одной мифологеме: на стене у Сусанны висит олеография «Встреча Иакова с Исавом». Исав, продавший своё право первородства за чечевичную похлебку, мог появиться как символ отказа Сусанны от своего народа в жажде быть принятой как своя среди чужих. С другой стороны, тема встречи библейских братьев — аллюзия на развязку «Тины»; ведь один из братьев в рассказе также совершает нечто вроде предательства себя и отказа от своей судьбы ради сомнительных чар Сусанны, позволяя затянуть тебя в «тину» чужих интересов: тоже своего рода отказ от русско-дворянского первородства.

Думается, что Чехова как исследователя психики, внимательнейшего и очень современного, в образе Сусанны привлекает сам этот феномен самоотрицания, отталкивания от своего. Вспомним, что именно это является как бы лейтмотивам всего цикла его произведений на еврейскую тему, написанных в 1887–1888 годах: «Перекати поле», «Иванов» и, в особенности, «Степь». В повести «Степь» как нигде чувствуется, что отталкивание от своих этнических и религиозных корней, морально невероятно волнует Чехова. ‹…›

«Тина» была чуть ли не первым крупным произведением Чехова, углублённо изучающим современную женщину с психическими и сексуальными абберациями — своего рода «история болезни»; рассказ открывает чеховскую антифеминистическую тему. <Помимо всего вышесказанного> «Тина» <также> может считаться чеховским вкладом в нововременские выпады против французских и соответствующих им русских литературных нововведений, <где тон задавал Виктор Буренин>, писавший в одном из «Критических очерков» (1886) ‹…› по поводу рыночных устремлений новейшей литературы ‹…›:

— Где я слышал этот раздражающий и вместе с тем тяжелый запах, двойной экстракт тления и возбуждающих страстей? Что такое напоминает он мне? Альков кокотки, или поэзию новейших певцов болезненной порнографии ‹…›? Или вообще удушливый аромат нашего времени, которое, как известно, выражает последние судороги умирающего века, высший расцвет буржуазной идеи, ее гниение.

Семен Сендерович. «Рассказ Чехова „Тина“. Опыт чтения вглубь»

Майклу Финку

Чехов и евреи

В творчестве А. П. Чехова один рассказ пользуется репутацией юдофобского — это «Тина» 1886 года[334]. Самый факт юдофобии у Чехова всегда представлялся его читателям настолько озадачивающим, что в числе первых из них были такие, что сочли рассказ недостойным пера его автора[335], а современная критика более пытается объяснить его появление, чем понять его смысл[336]. Рассказ «Тина» 26-летнего Чехова появился в газете А. С. Суворина «Новое время» 29 октября 1886 г. В тот же день Чехов писал приятельнице, М. В. Киселевой: «Денег нет. ‹…› Мать и тетки умоляют меня жениться на купеческой дочке. Была сейчас Эфрос. Я озлил ее, сказав, что еврейская молодежь гроша не стоит; обиделась и ушла». Вероятно, что между появлением «Тины» и визитом Эфрос была прямая связь. Как бы там ни было, но связь между «Тиной» и Эфрос была отмечена исследователями[337] и тем самым была поставлена тема «Чехов и евреи», в которой неизбежно пресекаются вопросы толкования творчества писателя и понимания его личности. Такое соединение может вызывать возражение у тех, кто считает, что творчество должно интерпретироваться на своих собственных основаниях. Возражение резонное, если его принять с ограничениями. Прежде всего, никакое толкование текста не может быть герметическим, и язык как средство общения, и язык жизненных реалий требуют исторического комментария. Во-вторых, язык художественного произведения — не только общий, но и индивидуальный, приватный язык автора, и биографические документы — тоже ведь тексты — могут быть незаменимы для его уточнения. В-третьих, следует согласиться с Ницше и Шестовым, что при чтении художественного текста для нас самое ценное и глубокое — лицо автора, проступающее сквозь речь, сквозь образы, иначе говоря, что художественная литература — это искусство выражения. Если искусство выражает автора, то для чтения текста на языке автора уместно обращаться к документам, позволяющим понять его. Необходимое ограничение в этом отношении: биографический комментарий способен давать фон, необходимый для понимания художественного произведения, но не может служить посылкой для интерпретации — фон может быть и контрастным. Задача биографического комментария деликатная, но важная и даже необходимая, если рассматривать биографический комментарий как ближайшую часть комментария исторического.

Итак, обратимся к биографическому фону «Тины». Евдокия Исааковна Эфрос, подруга сестры Антона Павловича, Марии Павловны, и ее сокурсница по женским курсам Герье, согласно собственным письмам Чехова, была его невестой, в некотором неофициальном смысле этого слова, в течение 1886–1887 гг. Отец ее был одним из столпов еврейской общины России, богатым московским купцом, почетным гражданином города, где евреям, не принадлежавшим к первой и второй гильдии купечества, жить не разрешалось. Евдокия, или Дуня, Дуся, была умна, темпераментна и эксцентрична. Подобно Сусанне Моисеевне из чеховской «Тины» она была длинноноса — эту черту Чехов особо выделял и без устали подчеркивал: «Хотя у Эфрос и длинный нос, тем не менее остаюсь с почтением…» (М. П. Чеховой, 25 апреля 1886); «Ма-Па [то есть Мария Павловна — С. С.] видается с длинноносой Эфрос» (М. В. Киселевой, 21 сентября 1886); «Кланяйся Носу» (М. П. Чеховой, 11 апреля 1887); «…сегодня в первый раз после нашего приезда была Эфрос с носом, в новой шляпке» (М. В. Киселевой, 13 сентября 1887) и т. д. Обладала Евдокия Эфрос, по-видимому, и изящным телосложением, подобно Сусанне Моисеевне. Кажется, об этом свидетельствует то обстоятельство, что она поддразнивала Чехова пухлой купеческой дочкой: «Есть здесь одна московская купеческая дочка, недурненькая, довольно полненькая (Ваш вкус) и довольно глупенькая (тоже достоинство)» — писала Е. И. Эфрос Чехову из Бабкина 20 июня 1886. Сходна она с Сусанной Моисеевной и в других отношениях: она живала за границей, была эмансипирована, но при этом для нее важна была ее принадлежность к еврейству.

Темперамент Эфрос, по-видимому, давался Чехову нелегко. Они неоднократно ссорились. Но для расхождений были и другие причины, чем разница темпераментов. Чаще всего Чехов сообщает о своих отношениях с невестой приятелю своему В. В. Билибину, писателю, сотруднику «Осколков», который только что женился — Чехов обсуждает с ним свои как бы параллельные матримониальные планы.

Моя она — еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие с его последствиями — ладно, не хватит — и не нужно ‹…›. И к тому же мы уже поссорились ‹…› Завтра помиримся, ‹…› но через неделю опять поссоримся… С досады, что ей мешает религия, она ломает у меня на столе карандаши и фотографии — это характерно ‹…›. Злючка страшная… Что я через 1–2 года после свадьбы, это несомненно… (К В. В. Билибину от 1 февраля 1886).

Очевидное наигранное легкомыслие стиля этого письма не может устранить поразительной лихости, с которой Чехов подходит к проблеме религиозной принадлежности. Сводить проблему религиозного обращения к мужеству или, по импликации, малодушию — значит либо высокомерно принимать абсолютное превосходство своей религии, либо же принимать религиозную принадлежность в качестве внешнего, бытового обстоятельства. В устах человека с испытующим умом это высказывание имеет невольно садистический тон.

Этот же тон поддержан и в игровом предвкушении развода, если в каждой шутке заложена доля правды. Несомненна и замечательна здесь двойственность отношения, чувств.

Двойственный характер имеет и отношение Чехова к еврейству. Он вырос в среде мелкого купечества юга России, где юдофобия была само собой разумеющимся обстоятельством[338]. В годы студенчества в Московском университете Чехов приобщается к нормам европейского гуманизма, веротерпимости и космополитизма. Среди его друзей появляются евреи, а дружба с живописцем Исааком Левитаном становится важным обстоятельством его жизни. Провозглашенное им намерение жениться на еврейке не было вызовом обществу, но и не было таким уж обычным делом даже в его новой среде. Между тем, популярные юмористические журналы, вроде еженедельника «Осколки», где Чехов начал свою литературную деятельность, систематически культивировали на своих страницах юдофобию — этакую полудобродушную, традиционную, как бы само собой разумеющуюся, в качестве естественной черточки русской народной жизни, которой они охотно подыгрывали. Насмехаться над жидом было так же натурально, как над пьяницей, мошенником, скрягой-купцом. Это был тип, один из как бы вечных характеров юмористического мира. Спектр его интерпретаций, впрочем, мог существенно колебаться в зависимости от индивидуальности того или иного автора. Чехов, вслед за своим первым литературным ментором Н. А. Лейкиным, избегал такого юмора. Но другие сотрудники «Осколков» им не брезговали.

‹…›

Иначе обстояло дело в газетах и журналах высокого класса — здесь юдофобия была не в чести, но были исключения. К ним относилась петербургская газета «Новое время», где Чехов стал печататься в начале 1886 г. по приглашению ее хозяина и редактора А. С. Суворина, где появилась и «Тина» осенью того же года.

‹…›

…в письме к поэту и редактору А. Н. Плещееву <от 9 февраля 1888 г. (Москва)> о работе над «Степью» Чехов пишет:

В 1887 году я в дороге однажды заболел перитонитом (воспалением брюшины) и провел страдальческую ночь на постоялом дворе Моисея Моисеича. Жидок всю ночь напролет ставил мне горчичники и компрессы. ‹…›

В «Степи» еврейский постоялый двор составляет центральный момент путешествия. В глубине русской степи, вслед за «библейскими фигурами» пастухов появляется этот странный затонувший мир, в котором, как искаженные, карикатурные тени библейского мира, пляшут странные, жалкие и тем не менее величественные фигуры братьев-антиподов, Моисея и Соломона — один беден и почтителен к богатству, другой сжигает деньги из презрения к ним и добровольно выбирает гордую нищету. Здесь, на еврейском постоялом дворе, герой рассказа, мальчик Егорушка, получает в подарок «еврейский пряник», который, как он узнает позже, втрое дороже, чем те, что продаются в «великорусской лавке». Но к моменту этого открытия несъеденный пряник залежался и стал несъедобным, и мальчик скармливает его собакам[339].

Но возвратимся к Евдокии Эфрос. Подведя итог накопившимся наблюдениям о сходстве и отличиях Эфрос и Сусанны из «Тины», Е. Толстая приходит к довольно вероятному выводу, что рассказ явился своего рода местью за срыв в отношениях Чехова с Эфрос, который он приписывал ее характеру, и своего рода объяснением провала его жениховства[340]. Мы не станем заниматься уточнением этого объяснения; оно скорее всего ничего не объясняет в рассказе: рассказ не об этом. Но неоднозначную перекличку «Тины» с биографическим эпизодом отрицать трудно, и это обстоятельство поддерживает представление о Чехове как художнике лирическом, повествующем о себе, занятом выражением личного, внутреннего, а не бытописателе, как его представляли в течение столетия. Любая интерпретация в этом отношении неизбежно будет связана с представлением о глубокой чеховской двойственности, что по крайней мере выводит рассказ за рамки однозначного суворинско-юдофобского контекста. Еще основательнее необходимость интерпретировать рассказ из него самого.

Мой краткий обзор темы «Чехов и евреи» не имеет целью дать основание для интерпретации рассказа «Тина»; он вызван тем, что эта тема уже имеет место в чеховских штудиях и уже оставила свой след в изучении «Тины», и поэтому лучше дать ей независимое освещение. Моя задача заключается как раз в том, чтобы не попасть в ловушку интерпретации, пользующейся внешним контекстом как ключом. Лишив внешний контекст определяющих прав, мы все же не можем не принимать его во внимание. Литературное произведение

— не зеркало реальных обстоятельств, но они не безразличны для понимания текста: исторический комментария составляет необходимый вспомогательный компонент осмысления текста. Как представления о мире необходимы для понимания слов, хотя и не определяют содержания речи, так знание исторических обстоятельств, в том числе ситуации автора, полезно для понимания литературного произведения.

О языке Чехова и чеховской глубине

‹…›

В художественных текстах, в том числе чеховских, существенно не только то, о чем повествуется, но и то, что и как сказано. Редкостная особенность речи Чехова заключается в том, что она ненавязчива; он не щеголяет ею, а, наоборот, укрывает ее индивидуальные особенности в одежды общепринятой, расхожей речи, так что кажется, будто он занят подражанием жизни.

Подобно поэтической, речь Чехова супердетерминирована, то есть имеет дополнительные функции: помимо привычных прямых логико-грамматических функций, артикулирующих высказывание, и репрезентативных, описательных, представляющих видимые предметы и события, его речь мягко акцентирует некоторые элементы высказывания, которые в совокупности создают особый, символический уровень значений. Чеховский язык выдает себя в тех своих элементах, которые: 1) выделяются в повествовательной экономии как случайные, странные или выпадающие из поля подготовленных значений, кажутся мало обоснованными и гладко не вписываются в повествование; 2) находятся в связях друг с другом, превышающих логические функции и описательные задачи, как бы подмигивают друг другу через головы обычно ожидаемых назначений; 3) называют мотивы изобразительного искусства и тем самым вводят новый уровень репрезентации, активно вторгающийся в повествование и вливающий в него особый смысл. В этом плане каждое слово Чехова — событие в не меньшей мере, чем повествуемые происшествия. Следовать за этими событиями слова — в отличие от повествовательных назовем их речевыми событиями — можно только, выработав внимание к речи как таковой, в особенности к ее лексическому плану. Тогда как в обыденной речи мы воспринимаем смысл высказывания сквозь слова и можем даже не запомнить, в каких словах он был высказан, у художника смысл — особенный, главный — ткется неотрывно от слова, в самом событии слова.

Таково предварительное, необходимое, но не достаточное условие понимания Чехова. В тексте мы получаем лишь сигналы из смысловой глубины; вхождение же в глубину требует специальной установки, некоторого представления или интуиции глубины, которая бы направляла этот поиск. Постижения глубины не может быть без представления о глубине. Художественная, поэтическая глубина требует читательской компетенции. Понятие поэтической глубины не однозначно; существует множество модальностей глубины, ее внутренние формы разнообразны.

Объективным коррелятом читательской компетенции является культурная традиция — та, которая культивирует тип высказывания, обладающего глубиной. Культурная традиция и компетенция поддерживают друг друга. Так что за пониманием условий глубины в искусстве слова следует обратиться к истории культуры. Каждое поэтическое высказывание, взятое со стороны его внутренней формы, коренится в унаследованной поэтической культуре, в которой оно само себя помещает и которую свободно видоизменять. Следовательно, как бы ново и непредсказуемо художественное высказывание ни было, оно все же не беспрецедентно прежде всего в сфере морфологии смысловой установки. Догадки в этом отношении могут служить ориентирами для разведок на неисследованной территории.

Сложился обычай в поисках культурной традиции обращаться к ближайшему по времени литературному контексту, например, рассматривать Льва Толстого на фоне Пушкина, Достоевского на фоне Гоголя, Пушкина на фоне Романтизма и Ахматову на фоне акмеизма и Символизма. Таким образом могут быть доступны лишь относительно неглубокие характеристики творчества. Я предлагаю читать Чехова в более глубокой культурной перспективе.

Я нахожу, что постижение чеховской глубины становится возможным в свете библейской традиции, включающей традицию понимания библейских текстов. Я собираюсь обратить внимание на концепцию глубины текста, сформулированную в средневековой стратегии толкования текстов Священного Писания. В иудаизме, как и затем в христианстве, толкователям Писания была ясна неоднозначность библейских повествований, многоплановый характер их смысла, в связи с чем в обеих переплетающихся традициях была проделана классификация возможных типов понимания одного и того же текста, которые представлялись не взаимно исключающими, а одинаково необходимыми, хотя и разными по ценности, и, следовательно, по глубине.

Каким бы экстравагантным ни показалось такое намерение, оно позволит нам с вами, читатель, разглядеть глубину рассказа Чехова. Я беру концепцию, созданную для интерпретации священных текстов, не в порядке аналогии, а как прямую характеристику того типа повествования, который культивируется с библейских времен в рамках непрерывающейся традиции. Посвятив первый очерк своего «Мимесиса» Гомеру, Эрих Ауэрбах[341] (1946) описал противоположность гомеровского и библейского повествований. Он показал, что героев Гомера отличает ясность мотивировок их поступков, а многообразие их душевной жизни разложено в ряд временной последовательности, так что отдельные моменты не смешиваются, предстают однозначно понятными. Ауэрбах сопоставил это положение дел с библейским повествованием, где мы встречаем единовременно существующие слои сознания, накладывающиеся один на другой; в них поэтому есть скрытые смыслы и, соответственно, смысловая глубина. Эту особенность библейских текстов знали как древние еврейские интерпретаторы Писания, так и ранние отцы христианской церкви. И те и другие создали теории, усматривающие в библейских текстах разнообразие смысловых планов и, соответственно, планов интерпретации. Ауэрбах на языке нашего времени отчетливо объяснил, в чем тут суть и непреходящая сила.

На вопрос, ограничено ли значение концепций многопланового понимания текстов библейскими повествованиями, можно ответить с высокой степенью определенности. Европейская культура христианской эры не отделима от библейской традиции, и это в полной мере относится к европейской литературной традиции. Вероятно, история этой литературной традиции может быть описана как смена различных модальностей многопланового повествования.

К культурно-историческим соображениям добавляются антропологические. Экзегетические стратегии, созданные для интерпретации священных текстов, должны — одни в большей, другие в меньшей степени — соответствовать строю человеческого сознания, способного постигать глубинный, многоплановый смысл. Они должны представлять самым существенным образом характер самой этой способности, а не только ее предмета. Нам дано только то, что мы способны постигать. Библейские тексты могут быть доступны только сознанию, способному к их восприятию, обладающему соответствующим функциональным органом. Речь идет о способности понимать/сознавать/созерцать высказывания, обладающие многослойной и неоднозначной глубиной смысла. Эта способность не может быть ограничена определенными предметами, в данном случае священными. Она не может быть не востребована в искусстве и философии, когда дело доходит до предельных вопросов человеческого бытия, возникающих в рамках той же культурной традиции.

В историческом плане библейская традиция составляет одну из основ европейской культурной традиции, а в живой традиции всегда можно ожидать пробуждения ее исходных импульсов в самые неожиданные моменты. Проявившись в культуре интерпретации библейских текстов, фундаментальных для западной культурной традиции, установка на многослойный глубинный смысл не могла не преобразить другие области и жанры культуры, разрабатывающие углубленную и устремленную к пределам мысль. Ей естественно было проявиться в качестве творческой силы в тех областях культуры, которые выпадают из поля формального аналитического разума, — в философской и художественной. Поэтому неудивительным должно быть ее проявление в наиболее глубоких достижениях этих традиций, к которым я отношу творчество Чехова.

Среди стратегий библейской многоплановой экзегезы я выбираю одну, сформулированную в средневековом иудаизме. Я позволю себе, не входя в сопоставление различных экзегетических стратегий иудаизма и христианства, сообщить, что мое внимание остановилось на той из них, которая направлена на экспликацию смысловой глубины, тогда как другие более заняты различиями смысловых планов. Поэтическая справедливость моего выбора не имеет ничего общего с произвольным выбором; она обусловлена природой нашего предмета — повествовательным мышлением Чехова. Разумеется, Чехов не был знаком с экзегетической литературой и не мог быть под ее влиянием, речь идет о том, что он мыслил в русле библейской традиции, понимание которой дают нам средневековые экзегеты.

Попытка обоснования уместности идей библейской экзегезы для понимания автора из недавнего прошлого не должна затенять того главного в данный момент факта, что в поле моих поисков путей к пониманию чеховского рассказа, поисков, независимых от господствующих приемов интерпретации, в один прекрасный день сквозь туман попыток прорезались — как бы сами по себе — контуры архитектуры многослойного смысла, узнаваемые в категориях средневековой экзгезы, и тогда все встало на свои места. Все сложности и странности чеховского рассказа обнаружили план своей игры. Экзегетическая концепция, о которой идет речь, не служила в этом процессе инструментом толкования, она дала лишь возможность распознать архитектонику многослойного смысла чеховского повествования.

Подчеркиваю: я обращаюсь к терминам библейской экзегезы не в качестве средства анализа и не в качестве указания, где и как нужно искать ключи к пониманию текста, а в качестве независимого свидетельства о существовании некоторого фундаментального типа текста, обладающего глубинным смыслом. Она послужит нам побуждением не застревать на одном смысловом плане и предоставит параллель — образцовый опыт разметки смысловых слоев в многоплановом повествовании. Наш анализ не будет исходить из каких-либо, теоретических допущений, посылок и моделей, а следовать путем медленного и внимательного чтения; каждый шаг будет находить собственное, на месте обретенное основание, так что читатель может выверять обоснованность каждого шага.

Итак, мы обратимся к экзегетической, толковательной стратегии, которая зашифрована в слове םררפֿ(пардес), «райский сад»[342]. Оно является акронимом, каждая буква которого (в еврейском языке буквы обозначают только согласные звуки, следовательно, их здесь всего четыре: ПаРДеС) представляет начало слова, определяющего уровень текста в порядке их глубины: 1. пшат ’простое’; 2. Ремез ’намек’; 3. драш ’поучение’; 4. сод ’секрет’. Как мы увидим, эта парадигма смысловой стратификации поможет эксплицировать чеховское повестование, которое обладает многоплановостью смысловых процессов, нетотализуемых и все же обладающих единством и глубиной. Ни малейшей попытки проецировать нашу парадигму на чеховский текст сделано не будет. Наше исследование начинается и заканчивается в языке Чехова. Выбранная парадигма лишь позволяет разметить архетипические слои глубинного смыслостроения. Мы увидим, что основания для такого сближения дают нам неоднократные аллюзии чеховского повествования к библейскому.

1. Пшат, или простое, очевидное содержание текста.

Во всяком повествовании есть основополагающий план, который и следует назвать повествовательным. Повествовательный план оперирует характерами и событиями. Характеры раскрываются в событиях. Характеры и события — это фундаментальные понятия нарративного плана.

Рассказ Чехова «Тина» начинается объявлением «еврейской» темы:

В большой двор водочного завода «наследников M. E. Ротштейна», грациозно покачиваясь на седле, въехал молодой человек в белоснежном офицерском кителе. (5. 361).

Для русского читателя 19-го в. это безошибочный знак: со времен «Мнения» (1800) Г. Р. Державина[343] через все столетие проходит подогреваемая и народниками и консерваторами ассоциация еврея в России с винокуреньем, водочной торговлей и спаиванием русского народа. Отсылка к юдофобской формуле, имеющей в культуре само собой разумеющийся характер, не должно означать авторской точки зрения или повествовательской установки — этот смысл может быть введен как элемент изображаемой среды, и повествование не спешит с уточнением его принадлежности. Дальнейший текст первого абзаца скорее разыгрывает неопределенность:

Солнце беззаботно улыбалось на звездочках поручика, на белых стволах берез, на кучах битого стекла, разбросанных там и сям по двору. На всем лежала светлая, здоровая красота летнего дня, и ничто не мешало сочной молодой зелени весело трепетать и перемигиваться с ясным, голубым небом. Даже грязный, закопченный вид кирпичных сараев и душный запах сивушного масла не портили общего хорошего настроения. (5. 361)

Мотив здоровой красоты летнего дня то ли компенсирует мотив нехорошего места, то ли создает контраст к нему, то ли укрепляет общую амбивалентность атмосферы.

Поручик вручает визитную карточку горничной, узнает, что барышня принять его не может, но проявляет настойчивость, и его проводят в дом. Он проходит анфиладу комнат, прежде чем попадает в большую комнату, напоминающую оранжерею — полную растений и свободно летающих птиц. Необычность обстановки соответствует странность хозяйки и ее поведения. Хозяйка, Сусанна Моисеевна, принимает его в халате посреди неубранной спальни.

Поручик просит оплатить на неделю раньше векселя, выданные его кузену ее покойным отцом. Вместо ответа, она спрашивает его о том, для чего ему деньги. Узнав, что деньги нужны ему для женитьбы, она сообщает ему свои эксцентричные взгляды на этот предмет.

Она не представляет себе, «как это порядочный человек может жить с женщиной» — она «ни разу в жизни не видела ни одной сносной женщины» (5. 364). «Поссоритесь после свадьбы с женой и скажете: „Если б та пархатая жидовка не дала мне денег, так я, может быть, был бы теперь свободен, как птица!“» (5. 365). Поручик Сокольский озадачен. Сначала его реакции отрицательны: «Психопатка какая-то» (там же); «Бледная немочь… — подумал он. — Вероятно, нервна, как индюшка» (5. 366). Но ее эксцентричность и юмор захватывают его: «А она славная!» — подумал он… (5. 367). Эксцентричность Сусанны Моисеевны распространяется и на еврейскую тему. Она говорит ему, что она еврейка до мозга костей и любит «Шмулей и Янкелей», но ей противна «в семитической крови» страсть к наживе (там же). Наконец, она находит, что и тут женщины виноваты — в том, что евреев не любят. «Нет не евреи виноваты, а еврейские женщины! Они недалеки, жадны, без всякой поэзии, скучны…» (5. 368–369). Она претендует на то, что не похожа на еврейку (5. 368). Впрочем, она сомневается, не выдает ли ее акцент. Сокольский замечает: «Вы говорите чисто, но картавите» (там же), что звучит довольно неопределенно. И тут же она совершает нечто театрально-злодейски-«еврейское»: как только поручик показывает ей векселя, она выхватывает их у него и, несмотря на то, что он пытается с ней бороться, похищает их и прячет в складках своей одежды, что его обезоруживает[344]. С этого момента всякая возможность неопределенности снята. Прямое хищное, по сути преступное поведение Сусанны Моисеевны усугубляется тем, что она соблазняет поручика (самое соблазнение начинается в процессе борьбы за векселя, когда их тела сплелись), и он от сопротивления переходит к покорности и остается у нее на ночь.

Возвратившись на следующий день к двоюродному брату, помещику Крюкову, Сокольский со смущением рассказывает о происшествии.

— Но я сам не понимаю, как это случилось! — зашептал поручик, виновато мигая глазами. — Честное слово, не понимаю! Первый раз в жизни наскочил на такое чудовище! Не красотой берет, не умом, а этой, понимаешь, наглостью, цинизмом… (5. 372)

Крюков тотчас решает, что дела так не оставит и отправляется к Сусанне Моисеевне. Сутки его не было дома. Возвратившись, он признается кузену, что она соблазнила и его.

Через неделю после этого Сокольский заходит в кабинет кузена и просит одолжить верховую лошадь. Крюков понимает, куда Сокольский собирается, и вместо лошади предлагает ему те самые пять тысяч, которые нужны были для женитьбы, с тем, чтобы тот поехал прямо в полк. Поручик берет деньги и уезжает. Еще через неделю Крюков заскучал, семья стала его раздражать, и он велел заложить дрожки. Он едет к «тому черту», к «еврейке» (5. 376). Там он, к удивлению своему обнаруживает большое общество знакомых мужчин, все навеселе, и на его кивки они едва отвечают, «точно место, где они встретились, было непристойно» (5. 377). Крюкову не по себе: «„Есть места, — думал он, — где трезвого тошнит, а у пьяного дух радуется. Помню, в оперетку и к цыганам я ни разу трезвым не ездил. Вино делает человека добрее и мирит его с пороком…“» (там же). Слоняясь по дому, он забредает в кабинет Сусанны Моисеевны и видит там своего брата, поручика. «Он о чем-то тихо разговаривал с толстым, обрюзглым евреем, а увидев брата, вспыхнул и опустил глаза в альбом» (5. 378). «„Ну, что я могу сказать ему? Что? — думал Алексей Иванович. — Какой я для него судья, если и сам здесь?“» (там же). Ему остается только повернуться и уехать. Тьма вокруг еврейской темы сомкнулась. На этом рассказ заканчивается.

Как видим, развитие рассказа заключает в себе перелом. Сначала повествование развивается вокруг «еврейской» темы в ее классическом сочетании с темой нехорошо нажитых денег. В этой части оно имеет неопределенный, что касается повествовательской установки, характер. Тему «евреи и деньги» поднимает сама эксцентричная еврейка. Это обстоятельство как бы задерживает моральное суждение, хотя моральное измерение непременно присутствует в самой постановке еврейской темы в связи с деньгами. Но вот хищное поведение героини упраздняет неопределенность, теперь это уже не слова, а дела, и рассказ принимает откровенно морализирующий характер. Но теперь это уже рассказ не собственно на еврейскую тему, а об одной безнравственной и развратной женщине, еврейке. Изменяет ли вторая часть рассказа постановку еврейской темы в первой? — Это остается неясным. Во всяком случае не отменяет. Суждение, является ли тенденция рассказа юдофобской, остается затрудненным.

Одно несомненно: контекст «Нового времени» придавал рассказу довольно определенное звучание. Оно было ясно современникам Чехова и шокировало его прогрессивно настроенных знакомых.

Можно резонно возразить, что рассказ имеет право на существование, независимое от обстоятельств его появления. Тем не менее обращение к контексту неизбежно, если мы хотим в нем что-либо понять. Ни один смысловой акт не существует вне контекста. Вне знания, допустим, исторических реалий России 80-х гг. XIX в. рассказ даже элементарно не может быть прочитан: чтобы его понять хотя бы поверхностно, нужно знать классовую структуру русского общества той поры, иметь понятие о финансовых трансакциях и представлять себе положение евреев в России и отношение к ним общества. И вряд ли знанию контекста можно положить какие-то искусственные ограничения. И все же внешний контекст не является решающим фактором для понимания текста — подозрительная амбивалентность, сомнительность очевидного смысла любого высказывания остается его атмосферой.

2. Ремез, или намек, содержащийся в тексте, на иное, небуквальное значение.

Особые смысловые пласты возникают в художественном высказывании с выделением мотивов, которые обладают такой силой, что способны распространять свое влияние на все произведение, не подчиняя его себе целиком, но образуя в нем обширный смысловой слой, регистр, или аспект, относительно не зависимый от других аспектов.

Излюбленный способ введения такого смыслового пласта у Чехова — с помощью пиктографического мотива, то есть упоминанием картины или иконы. Чехов вводит пиктографический мотив так, что он служит символом, который в наглядной и концентрированной форме представляет некоторый смысловой аспект рассказа.

В рассказе есть деталь, которая, по моим наблюдениям, обычно не привлекает читательского внимания. Но как только мы обратим на нее внимание, она открывает новый смысловой регистр. После первой беседы поручика с Сусанной Моисеевной и перед драматической сценой похищения ею векселей поручик на несколько минут остается один в гостиной. Среди его наблюдений одно выделяется особо, потому что это сообщение о картине. Подан мотив как бы вскользь, между прочим, как и во всех подобных случаях у Чехова. Если вскоре у символистов символы будут подаваться в яркой подкраске и при вагнеровских фанфарных звуках, Чехов подает свои символы неприметно, иногда слегка подмигивает. Для того, кто привык к чеховской речи, настораживающий сигнал поступает несколько ранее: осматривая обстановку, поручик замечает «плохие олеографии в тяжелых рамах» (5. 366). Это еще только предупреждение — изобразительный мотив здесь нулевой по своему изобразительному содержанию, но это сигнал к введению особого регистра; его можно прочесть так: здесь вводится предмет изобразительного искусства. Важно заметить, что появляется этот ключевой сигнал в суждении о вкусе, то есть очень близко к моральному суждению. Роль сигнала — насторожить; и в самом деле, вскоре появляется следующий пиктографический мотив, на этот раз нагруженный смыслом: «Собственно еврейского в комнате не было почти ничего, кроме разве одной только большой картины, изображавшей встречу Иакова с Исавом» (там же).

Разумеется, картина, изображающая Иакова с Исавом еврейской является только номинально. Если под еврейским понимать принадлежность к традиционной культуре иудаизма, то пиктографические изображения библейских событий ей не свойственны. Лукавое определение мотива подается в замечательно непрямой форме: «Собственно еврейского в комнате не было почти ничего, кроме разве…».

Картина на библейскую тему — это предмет христианской культуры. Названный мотив разрабатывался европейской живописью со времен Возрождения, но интерес к нему был подготовлен его разработкой в течение веков в патристической литературе[345]. Библейская история повествует о том, как Иаков, младший сын праотца Исаака, купил за чечевичную похлебку право первородства у старшего, Исава. Исав был изгнан в пустыню, а Иаков стал патриархом еврейского народа, и его второе имя, Израиль, стало именем народа. Это, можно сказать, ядро еврейского национального нарратива оказалось радикально переосмыслено в христианской традиции. В христианской ничего, традиции Иаков и Исав — это символы, которые интерпретируются в качестве аллегории и в духе типологической экзегезы, то есть в качестве ветхозаветного пророчества о событиях христианской истории. Братья рассматриваются как символы Церкви и Синагоги (ecclesia et synagoga[346]), то есть христианства и иудаизма, а их история — как пророчество о победе младшей конфессиональной отрасли, христианства, над старшей, иудаизмом. Встреча Иакова с Исавом, таким образом, в качестве мотива христианской культуры — это встреча христианства и иудаизма после победы первого над вторым. Иаков при этом традиционно изображался смиренным пастухом и нередко — стройным красавцем, а Исав — могучим воином. Речь идет о библейском эпизоде встречи между братьями по возвращении Иакова в Ханаан из Месопотамии после многолетнего отсутствия. Иаков обычно изображался коленопреклоненным перед Исавом, за его спиной семья и слуги, а позади Исава его воины.

Для нас важно то, что мотив встречи Иакова с Исавом, введенный как бы между прочим, имеет со всей очевидностью прямое отношение к тому, что происходит в чеховском рассказе. По своей функции картина подобна музыкальным ключевым знакам; она задает символический, аллегорический план рассказа. Тема рассказа таким образом из области частных событий переходит в контекст широкого плана встречи христианства и иудаизма, становится новейшим эпизодом этой встречи[347].

Таким образом, одна, казалось бы, проходная и неприметная деталь на деле имеет большой смысл. Она проливает совершенно новый свет на еврейскую тему в рассказе. Она переводит его из бытового в культурно-исторический план. Она представляет христианскую точку зрения не только в ее исторической противоположности еврейской и смысловом переворачивании последней, но и возникает в пониженном, насмешливом тоне, когда картина названа еврейской.

Распознав смысл мотива встречи Иакова с Исавом, мы должны уяснить его роль в рассказе. В «Тине» встреча христианства с иудаизмом разработана в двух планах: в истории столкновения двоюродных братьев, поручика и помещика, с еврейкой, наследницей водочного предприятия, а также в разговорах на еврейскую тему, точнее, в высказываниях Сусанны Моисеевны. Заметим важное обстоятельство: эти два плана взаимно дополнительны по смыслу: первый план представляет еврейку глазами христиан, второй представляет еврейскую тему с точки зрения еврейки. Эти два плана относятся к двум различным смысловым уровням; первый — к уровню повествования, он в тексте не отрефлектирован, он весь в событии, а второй — дан прямым текстом, тем не менее проходит в форме обобщающих рассуждений о евреях с психологически неожиданной точки зрения самой еврейки и потому нуждается в отделении от первого и внимательном разборе.

Ни поручик Александр Григорьевич Сокольский, ни помещик Алексей Иванович Крюков не говорят о евреях — судьба сталкивает их с еврейкой, как и положено — в связи с денежными делами, и они принимают ее как таковую, не вдаваясь в рассуждения — совсем по Достоевскому: «весь народ наш смотрит на еврея ‹…› без всякой предвзятой ненависти»[348]. Так понимает себя образованный русский как представитель своего народа перед лицом еврея. Напротив, Сусанна Моисеевна обобщает, типизирует, говорит о евреях без какого-либо повода со стороны собеседника. Тема развивается между тем в известном, направлении: евреи и деньги: «Знаете, я еврейка до мозга костей, без памяти люблю Шмулей и Янкелей, но что мне противно в нашей семитической крови, так это страсть к наживе. Копят и сами не знают, для чего копят. Нужно жить и наслаждаться, а они боятся потратить лишнюю копейку. В этом отношении я больше похожа на гусара, чем на Шмуля. Не люблю, когда деньги долго лежат на одном месте». (5. 367–368)

Еврейской эту точку зрения никак не назовешь, как не назовешь еврейской картину, изображающую встречу Иакова и Исава. Тут необходимо было вложить в уста Сусанны Моисеевны заверение, что она еврейка до мозга костей, но не такая, как все евреи, чтобы оправдать в ее устах классическую юдофобскую идею о страсти евреев к накоплению. Так что «еврейский» взгляд оказывается тем же юдофобским — другой точки зрения на евреев в рассказе нет, точка зрения одна, она лишь разыграна в трех персонажах, Сусанна лишь подыгрывает гостю. Он смущен странной откровенностью еврейки, но не возражает ей по существу, в его мыслях она «еврейка».

То обстоятельство, что еврейство предстает в облике одной привлекательной и чудовищной женщины также нуждается в пристальном внимании. Сама Сусанна Моисеевна претендует на то, что она не такая, как все евреи, что скорее вызывает желание ей не поверить.

Она представляет себя также и не такой, как все женщины — она женоненавистница: «…я решительно не понимаю, как это порядочный человек может жить с женщиной? Живу я уже, слава тебе господи, 27 лет, но ни разу в жизни не видела ни одной сносной женщины. Все ломаки, безнравственные, лгуньи…» (5. 364)

Вскоре вместе с поручиком читатель обнаруживает, что такой именно предстает в рассказе сама Сусанна Моисеевна. За этим разговором следует сцена похищения векселей, после чего Сокольский думает о том, «что еврейка своим бесчестным поступком уронила себя в его глазах» (5. 370). Она и сама сообщает поручику, что в глазах других женщин, «порядочных», выглядит «ужасной женщиной» (5. 364).

Не менее примечательно соединение в ее устах ее женоненавистничества с традиционной юдофобией: «Вы, конечно, не любите евреев… не спорю, недостатков много, как и у всякой нации. Но разве евреи виноваты? Нет, не евреи виноваты, а еврейские женщины! Они недалеки, жадны, без всякой поэзии, скучны…» (5. 368–369)

И уж совсем неожиданно распространение юдофобской идеи на женщин вообще, без разбора: «В сущности, какая глупость вообще деньги! Какое ничтожество, а ведь как любят их женщины!» (5. 367).

Последних выводов мы не найдем, формально круг не замыкается, но все готово для того, чтобы он замкнулся. На поверку оказывается, что не в еврейских женщинах дело, а в том, что евреи и женщины — это одно и то же, иначе говоря, юдофобия и женофобия — одно и то же. Пожалуй, точнее было бы сказать: юдофобия — это форма женофобии.

Не в порядке объяснения рассказа, а для подтверждения того, что слияние юдофобии и мизогинии для Чехова не случайный поворот пера, а устойчивый мотив, обратимся снова к документам жизни Чехова. О чеховском амбивалентном отношении к юдофобии речь шла вначале; теперь пора привести свидетельства тех вспышек женофобии, которые возникали у него по временам. Ограничусь периодом, к которому относится «Тина». Речь идет опять-таки о понимании женщины как существа низшего.

11 марта 1886 г. Чехов писал В. В. Билибину: Вы как фельетонист подобны любовнику, к<ото>рому женщина говорит: «Ты нежно берешь… Грубее нужно!» (А propos: женщина та же курица — она любит, чтобы в оный момент ее били.) Вы именно нежно берете…

Если в этом письме Чехов разыгрывает лихой мужской разговор, стиль мачо, то существует и морализирующий, дидактический Чехов.

В марте 1886 г. Антон Павлович написал брату Николаю письмо с поучением о том, каким условиям должны удовлетворять «воспитанные люди». Среди них мы находим и такие:

7) Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой ‹…›

8) ‹…› Они стараются возможно укротить облагородить половой инстинкт ‹…›. Спать с бабой, дышать ей в рот [слышать вечно ее мочеиспускание] выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг — все это из-за чего! Воспитанные же в этом отношении не так кухонны. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот, [не звуки мочеиспускания] не ум, выражающийся в уменье надуть фальшивой беременностью и лгать без устали ‹…›. Им, собственно художникам, нужны свежесть, изящество, человечность, способность быть не [дыркой], а матерью…[349]

Материнство здесь не столько одно из свойств женщины, сколько единственное искупающее свойство — спасение для нее от нее самой, от ее низменных проявлений. Не станем утверждать, что этим исчерпывается чеховское понимание женщины — важно, что такой мотив у него не случаен. Много позднее, уже другой, смягчившийся Чехов зачастую называет в письмах свою жену, О. Л. Книппер, своей «собакой» и обещает побить ее. Нет спору, это ласковое и шутливое обращение, но его субстрат, похоже, имеет реликтовый характер, связанный с рассматриваемым периодом. Мотив женщин как существ низшего типа в чеховской переписке 1886 г. довольно близок к высказываниям Сусанны Моисеевны. Нужно также иметь в виду цельность, нерасчленимость смысловой перспективы рассказа на перспективы отдельных его героев — в «Тине» есть одна единственная точка зрения. Подчеркиваю, я не прокладываю причинно-следственных связей от жизни автора к художественному тексту, но лишь нахожу документальные свидетельства тому, что вывод, к которому я пришел, анализируя рассказ, — не искусственное построение, а характерный чеховский ход мысли. Оговариваюсь: обратный ход мысли — от понимания текста к пониманию автора — нам не заказан. Более того, он должен стимулировать нашу мысль.

Итак, перед нами своеобразная идеология: евреи и женщины обладают низменными, чудовищными свойствами («— Бабенка на твоих глазах творит черт знает что, уголовщину, делает подлость, а ты лезешь целоваться! — Но я сам не знаю, как это случилось!.. чудовище! Не красотой берет, не умом, а этой, понимаешь, наглостью, цинизмом»), они притягательны для низменных инстинктов и отталкивающи — с точки зрения разума и хорошего вкуса (вспомним подчеркнутость плохого вкуса в убранстве дома Сусанны Моисеевны).

Подлость — сила слабых, евреи — народ низкий своей женской подлостью. Юдофобия в этом контексте — форма женоненавистничества.

Нет, Чехов прямо так не говорит, он не ставит точек над i, он не замыкает круга, но все компоненты этой смысловой конфигурации налицо, и они достаточно отчетливы, такова непреложная представительная логика его рассказа. Если читатель найдет в этих идеях нечто, знакомое из другого источника, то для этого есть основания: это идеи, печально знаменитые в связи с другим именем — Отто Вайнингера. Не в косвенной форме, которая эти идеи только подразумевает, как у Чехова, а вполне отчетливо сформулированные, они получили известность после того, как Вайнингер в 1903 г. опубликовал свою книгу «Пол и характер», вслед за чем покончил жизнь самоубийством. Книга же выдержала множество переизданий и переводов[350]. Чехов опередил Вайнингера на семь лет. И кто знает — не исключено, что автор «Пола и характера» читал «Тину»[351].

Заметим, что, начав анализировать культурно заданную идеологию, относящуюся к теме столкновения христианства с иудаизмом, да еще и в форме культурно-исторической аллегории, обозначенной символикой встречи Иакова с Исавом, мы пришли к содержанию, имеющему личную значимость для автора и видимо, уходящему в подсознание. И все же именно дальнейшее рассмотрение «Тины» покажет, что рассказ Чехова глубже, или, если угодно, выше, чем созвучные определенному его плану жизненные реакции.

Отметим, что мотив, доминирующий в рассмотренном плане, взят из сакральной области иудео-христианского Писания. Таков же будет и следующий.

3. Драш, или поучение в виде фигурального смысла, скрытого поверхностью повествования.

Другую модальность выделения смыслового плана у Чехова представляет аллюзия к некоторой культурно заданной мифологеме или квази-мифологеме, так что она оказывается источником особого света, проливаемого на повествование.

Как бы глубоко ни уходила смысловая перспектива рассказа, открыто обозначенная символическим мотивом встречи Иакова с Исавом, за ней стоит другая, более глубокая, и нам теперь предстоит ее раскрыть. Прямо названный, и именно потому, что прямо назван, выделен, взят в раму в качестве пиктографического мотива, этот библейский мотив оставляет в тени другой мотив, также причастный к библейской сюжетике, не менее известный, но названный лишь косвенно, намеком и отнюдь не в репрезентативной форме, хотя и у него есть пиктографическая история, еще более знаменитая. Этот мотив замечателен как раз тем, что послужил излюбленной темой европейской живописи. Совместно оба мотива, таким образом, выделяются тем, что влекут за собой значительные культурные контексты. При этом неназванный находится в тени названного.

Неназванный мотив — опять-таки сюжет из еврейской священной истории: апокрифический сюжет о Сусанне. Он обозначен именем героини рассказа. Но имя, если и называет мотив, то это называние не имеет здесь обязательной силы: чтобы напоминать о своем первоносителе, имя должно сопровождаться либо прямой ссылкой на него (как это делает картина, изображающая встречу Иакова и Исава), либо параллелями в контексте, в котором имя появляется, Сусанна же Моисеевна — что угодно, только не подобие невинной красавицы. Поэтому мотив древнееврейской Сусанны остается в тени, покуда не будет извлечен специальным усилием. Это весьма чеховское искусство — прятать на виду и требовать от читателя усилия.

История Сусанны рассказана в апокрифическом приложении к библейской книге пророка Даниила. Она отсутствует в канонических изданиях Библии нового времени[352], но прочно вошла в обиход европейской культуры через живопись[353]. Самый исторический статус этой истории в качестве апокрифа, текста потаенного, «отреченной книги» примечателен в данном случае[354].

История эта повествует о том, как два старейшины, облеченные судебными полномочиями, однажды увидели Сусанну, молодую и добродетельную жену Иоакима, почтенного гражданина, гуляющей в собственном саду, и воспылали к ней страстью, и на следующий день пришли в сад и увидели ее в тот момент, когда она, решив искупаться, отослала служанок и разделась. Они подступили к ней с похотливыми требованиями и стали шантажировать ее тем, что, если она будет упорствовать, то они скажут, что застали ее прелюбодействующей. Когда на крик Сусанны сбежались слуги, старейшины обвинили ее в том, что она прелюбодействовала с молодым человеком, который вырвался и убежал. Ей угрожала смертная казнь. На следующий день, в собрании народа старцы выдвинули свои ложные обвинения.

Сусанна была очень нежна и красива лицом, которое она прикрывала. Старейшины велели ей открыть лицо, чтобы насытиться красотою ее. Она плакала, а они, вставши перед народом, наложили руки на голову ее в знак того, что опознали ее. Она же в слезах смотрела на небо, ибо сердце ее уповало на Господа. И сказали старцы: «Когда мы ходили по саду одни, вошла эта с двумя служанками и затворила двери сада и отослала служанок». Сусанну присудили к смертной казни. Когда ее вели на казнь, явился юноша Даниил и остановил процессию, сказав: «Неужто вы так глупы, сыны Израиля, что без проверки правдивости показаний готовы осудить дочь Израиля?». Он по отдельности спросил старейшин, под каким деревом они застали Сусанну с ее возлюбленным. Один назвал мастиковое дерево, другой — зеленый дуб. Сусанна была оправдана, а старейшины казнены[355].

Художники со времен Возрождения неоднократно обращались к этому богатому возможностями сюжету[356]. Три эпизода в особенности привлекали их внимание: 1. старейшины, нередко — заскорузлые старцы, похотливо подсматривают, как прекрасная обнаженная Сусанна купается; 2. те же старейшины шантажируют прекрасную обнаженную Сусанну, стоя прямо перед ней — в этом случае они полные сил старейшины, а вовсе не старцы; 3. Сусанна на площади перед народом выслушивает обвинения старейшин. В русской традиции все три сюжета известны как «Сусанна и старцы». Два первых эпизода давали отличный повод для изображения обнаженной натуры, и все три были превосходными драматическими сюжетами.

Картины на эти темы находятся во многих музеях мира и воспроизведены во множестве альбомов живописи. В петербургском Эрмитаже Чехов мог видеть «Сусанну и старцев», принадлежащую мастерской Рубенса, и другую — в исполнении русского художника П. В. Басина (1822)[357], где совсем не старые и могучие старцы подступают к испуганной обнаженной Сусанне. В 1880 г. покровитель и друг Чехова, А. С. Суворин, издал альбом «Библия в картинах знаменитых мастеров», часть первая которого, содержавшая репродукции картин на ветхозаветные темы, включала и воспроизведение гравюры Ш. Б. де Луальи по картине А. Куапеля (Antoine Coypel) «Сусанна перед народом»[358]. Здесь Сусанна была изображена в момент, когда два старейшины, изображенные совсем нестарыми, посреди народа указывают на прекрасную молодую женщину и обвиняют ее в разврате.

Итак, с именем Сусанны связан сюжет ложного обвинения в разврате молодой, прекрасной и добродетельной женщины людьми, занимающими почтенное положение в обществе. Причастность «Тины» к сюжету о Сусанне не очевидна ввиду несходства героинь. Это несходство даже активно препятствует тому, что может обнаружить более детальный взгляд, а именно, что в рассказе есть важнейшие составляющие апокрифической истории: молодая женщина, по имени Сусанна, обвиняемая в разврате двумя почтенными мужами, дворянами, офицером и помещиком, и даже странное подобие сада в комнате Сусанны Моисеевны получает объяснение:

Поручик прошел за ней пять-шесть больших, роскошно убранных комнат, коридор и в конце концов очутился в просторной квадратной комнате, где с первого же шага его поразило изобилие цветущих растений и сладковатый, густой до отвращения запах жасмина. Цветы шпалерами тянулись вдоль стен, заслоняя окна, свешивались с потолка, вились по углам, так что комната походила больше на оранжерею, чем на жилое помещение. (5. 362)

Экзотическая обстановка здесь двусмысленна. Во второй половине 19-го века большая комната, напоминающая оранжерею, полная растений и свободно летающих птиц соответствовала моде англомании эстетизма и декаданса. Мы ведь помним, что Сусанна Моисеевна живала за границей и была женщиной эмансипированной. Но Сусанна в саду — это напоминание о ветхозаветном апокрифе. Аллюзия затемнена тем, что у Чехова имеют место не все основные составляющие истории Сусанны: красноречивое исключение составляют добродетель и, соответственно, ложность обвинения. Сусанна Моисеевна порочна, и обвинение, падающее на нее, обосновано. Уединенный сад, в котором обитает невинность, оборачивается логовом декаданса, разврата. Мотив встречи Иакова с Исавом, победительного христианства с отвергнутым иудаизмом, бросая свой свет на повествование, усиливает это несходство и затемняет уместность мотива библейской Сусанны. Это затемнение действовало: как свидетельствуют отклики и более чем столетие критики, в истории восприятия чеховского рассказа ни разу не всплывала параллель историй двух Сусанн.

Но однажды усмотрев ее, уйти от нее уже нельзя. И тогда становится ясным, что рассказ Чехова переворачивает библейский сюжет, лишая его красоты, драматичности и морали — то есть как раз того, чем он всегда привлекал христианское искусство. Следующий шаг в уразумении параллели обнаруживает, что чеховское переворачивание совершает свое дело при одном замечательном, даже поразительном обстоятельстве: в рассказе перевернута и точка зрения — события переданы с позиции «старейшин», апокрифических злодеев, которые в рассказе предстают невинными жертвами. Смысловая перспектива рассказа, таким образом, амбивалентна: в ней ясно проступает и подрыв мифа о невинной и несправедливо обвиненной Сусанне и одновременно неусыпная саморефлексия относительно характера этого намерения.

Вскоре Чехов разыграет эту ситуацию с недвусмысленной ясностью в жизни. Впрочем, в литературной жизни. Привожу письмо Чехова к Суворину с шуточным предложением написать пьесу о Юдифи:

Давайте напишем трагедию «Олоферн» на мотив оперы «Юдифь», где заставим Юдифь влюбиться в Олоферна; хороший полководец погиб от жидовской хитрости… (15 ноября 1888).

Перед нами шутливое обнажение того же приема, которым Чехов пользуется в «Тине». По этому шуточному плану два старейшины — Чехов и Суворин — должны совершить акт лжесвидетельства по отношению к библейской героине, которая даже лишена своего библейского родословия — «на мотив оперы „Юдифь“»[359].

Это, разумеется, более чем шутка — тут глубокая ирония. Но обычная ли это ирония, подрывающая прямой смысл высказывания? Не находится ли перед нами нечто более амбивалентное — признание склонности разделить суворинскую тенденцию, несмотря на признание ее нечистоты?

Каков бы ни был ответ на этот вопрос, не станем ставить на этом точки, мы еще не исчерпали значения сюжета о Сусанне.

4. Сод, или сокровенный смысл.

Наиболее глубокий смысловой слой чеховского рассказа возникает в модальности, которая индуцирована даже не прямой аллюзией, а окольной, скажем, аллюзией второго порядка, то есть такой, которая не имеет прямого представительства в тексте, но таится в тени нормальной аллюзии. Примечательно, что в данном случае косвенный смыслообразующий мотив снова имеет пиктографический характер, но уже в менее номинальном, более глубоком роде.

Более глубокий и, пожалуй, самый мощный смысловой план «Тины» не назван даже намеком, он выражен в ви́дении, относится к зрительному плану. Он проясняется тогда, когда увидишь работу чеховского зрения на фоне той манеры, в какой история Сусанны увидена в живописи.

В изобразительной истории мотивов Сусанны излюбленным моментом является не драма ложного обвинения, а подглядывание старцев. Этот сюжет обладает замечательными феноменальными качествами, существенными для искусства живописи. Прекрасная женская нагота, поданная с точки зрения подсматривающих, представляет драму желания в действии, точнее, в ви́дении как действии, в стадии напряженного желания, проявляющегося во взглядах. Подглядывание — это взгляд, движимый желанием; он позволяет ввести в поле изображения наряду с предметом наблюдения — самого наблюдающего в позе, выражающей вожделение. Взгляд вожделения оказывается тематизирован — он передан живописцем герою. То, что наблюдающий здесь не тождествен самому живописцу и подсматривание происходит не с точки зрения художника — это важнейшее обстоятельство: оно дает автору моральную свободу, освобождает его от всякой ответственности. Наблюдаемое со стороны, тем выразительнее может быть изображено вожделение. Заметим, что в живописной трактовке мотива Сусанны и старцев старцы иногда неестественным образом сгибаются и наклоняют головы набок, то есть смотрят на молодую женщину снизу вверх. Это изобразительный жест — так получает пластический показ низменность взгляда старцев. Это отчетливо видно, например, в картине Тинторетто «Susanna e i vecchioni» (1557) в Kunsthistorisches Museum в Вене.

Поскольку акт наблюдения вообще находится в сердце художественного творчества живописца, изображение акта наблюдения представляет собой аналог или даже зримую рефлексию сути художественной деятельности. На память приходят автопортреты художников перед обнаженной моделью; в них нередко разыгран контраст между моделью во всей наготе и художником в полном одеянии; эти вожделения в действии, сцены неизменно передают атмосферу бесстрастного профессионального наблюдения. Тогда как в обычном nue желание скрыто, если вообще не аннулировано подчеркнуто возвышенной направленностью мысли художника, иконография Сусанны и старцев позволяет обнаружить желание во всей его неприкрытости и одновременно скрыть живую исходную инстанцию вожделеющего взгляда, так как он передан художником другому, персонажу. Зияние между обнаружением, выставлением напоказ и сокрытием является местом напряженного выразительного акцента. Так возникает атмосфера вуайеризма.

На этом фоне становится понятней путь, проделанный чеховским повествованием в «Тине». Текст «Тины» пронизан знаками вуайеризма, нам остается следовать за ними. Но нужно сразу же иметь в виду, что слово не должно повторять приемы изобразительного искусства; вуайеризм в чеховском повествовании не столько тематизирован, сколько символизирован, то есть выражен в целой сети малых мотивов, выделенных смежностью в смысловом поле видения: в стремлении увидеть, в перипетиях видения и не в последнюю очередь — в глазах, наблюдающего или скрывающегося. Мы сделаем решающий шаг в понимании рассказа только тогда, когда осознаем, что все его события протекают в густой атмосфере вуайеризма.

Первым проблематизирующим обстоятельством, которое должно привлечь наше внимание к наблюдательности, столь активной в рассказе, является то, что наблюдения, переданные в рассказе поручика, превосходят способности легкомысленного офицера; наблюдательность нисколько не меняется и с номинальным переходом к точке зрения его двоюродного брата, помещика; не меняется она и тогда, когда повествование переходит как бы прямо к повествователю, да и вся манера косвенной передачи впечатлений, когда они как бы принадлежат персонажам, — все это сходится к единству наблюдательской перспективы, которая психологически не привязана к какому-либо персонажу. В рассказе господствует единая вуайеристическая перспектива. Уже жадность глаза, детальность видения обстановки дома Сусанны мало согласуются с фигурой только что представленного нам молоденького и фатоватого поручика, и уж совсем не правдоподобно, что он мог распознать виды Ниццы и Рейна, определить безвкусицу обстановки и отличить плохие олеографии от хороших.

Только господство единой перспективы, превосходящей психологию отдельных персонажей, объясняет эти обстоятельства[360].

Вся развернутая в рассказе атмосфера настораживающей чуждости, экзотической странности, интригующей таинственности, заманчивой порочности, притягательной чудовищности и одуряющей эротичности — вся она предельно вуайеристична. Здесь на каждом шагу подсматривание чего-то недозволенного или неприличного. Движущую силу вуайеризма составляет эротическая заинтересованность, причем вожделеющий взгляд наталкивается на психологические препятствия. Последние могут быть материализованы в препятствиях физических, которые являются видимым воплощением препятствий внутренних. И притяжение и отвращение испытываются персонажем только формально: как мы видели, в рассказе нет альтернативы взгляду персонажа, здесь есть только одна господствующая, тотальная перспектива, разыгранная в героях. Так что и объекты, и субъекты в вуайеристической перспективе амбивалентны. Вместе с тем повествователь время от времени дает знаки того, что он смотрит на своих персонажей с легкой иронией, сверху вниз; тем самым он достигает своеобразного эффекта: ему как бы не подобает разделять их ви́дение — он снимает с себя ответственность за передаваемые впечатления.

В вуайеризме есть нечто фундаментально присущее ремеслу художника и позволяющее проникнуть в его психологию. Если художник смотрит на мир не с позиции всеведущего судьи, а с индивидуальной заинтересованной точки зрения, то он естественно осознает себя подсматривающим чужую жизнь. Предавшись выражению атмосферы вуайеризма, художник достигает раскрепощения, открывает шлюзы на пути глубинного выражения в художественном акте. Сознание осуществления того, что не дозволено, или не подобает, не только обостряет чувство свободы, которое вообще необходимо для достижения глубинного выражения, но и мобилизует, подключает эротическую энергию, дает ей в акте художественного творчества кратчайший путь возгонки. Такого рода сублимация — Через неподобающее — слишком ярко окрашена в эротические тона, чтобы не содержать своего рода эротической инверсии и даже перверсии. При этом растормаживаются очень архаичные слои сознания. Вспомним, что в «Тине» возникает атмосфера логова змея-похитителя — таково жилище Сусанны, а сама она — эротическое чудовище, сексуальный пожиратель. По мнению В. Я. Проппа, миф о змее-похитителе является наиболее архаичным в мифологиях мира, и он связан с архаичным амбивалентным переживанием тайны эроса[361]. Дом Сусанны Моисеевны — это локус вуайеризма.

Вуайеризм «Тины» не исключителен, он как тема или обстоятельство проходит через творчество Чехова в ряде рассказов. Таковы «Злой мальчик» (1883), «В море» (1883), «Ведьма» (1886), «Шуточка» (1886), «Агафья» (1886), если обратиться только к периоду создания «Тины» и ему предшествующему. В раннем «Злом мальчике» подглядывание младшего брата за свиданиями старшей сестры с ее возлюбленным сначала приносит ему взятки со стороны влюбленных, а когда они объявляют о своей помолвке и поцелуи престают быть запретным плодом, они дерут уши злому мальчику и испытывают наслаждение, какого не испытывали за все время влюбленности. Речь идет, таким образом, не только о подглядывании, но и той особой власти, которой обладает подглядывание — мальчику мстят за то, что он занял более сильное положение, чем занимает то, за чем он подглядывал. В другом раннем рассказе, «В море», тему составляет вуайеризм, взятый с точки зрения подглядывающих. Рассказ ведется от лица мальчика, работающего на пассажирском пароходе; он рассказывает о том, как, проделав дырку в переборке каюты, стал наблюдать вместе с отцом (!) жизнь новобрачных, а увидел, как молодой муж продал жену за деньги[362]. Любопытство сменяется глубоким отвращением и травмой. В «Ведьме» дьячок Савелий, которого жена не любит и не подпускает к себе, ночью из-под одеяла прислушивается к метели и в ужасе, в состоянии близком к истерике, наблюдает в щелку за женой — ему кажется, что ее сверхъестественные эротические чары вызывают метель и завлекают путника; затем он подглядывает, как она любовно наблюдает спящего гостя, принесенного дурной погодой, и думает: ведьма, она навлекла дурную погоду, чтобы заманить проезжего. В «Шуточке» герой-рассказчик как бы со стороны подглядывает за эффектом своих намеренно неясных любовных признаний в момент, когда героиня соглашается «съехать вниз» с ним на саночках; в последний раз он разыгрывает свою шуточку и вовсе замечательным образом: он произносит слова любви, подглядывая за женщиной, которую не видел уже годы, в щель в заборе.

Финал рассказа: обманывая ее, он обманул себя. В «Агафье» рассказчик случайно подсмотрел свидание пастуха Савки с замужней женщиной; она его страстно любит, а он, будучи своего рода художнической натурой, к ней равнодушен, циничен и жесток с нею. Во всех этих рассказах подглядывание сопряжено с эротической темой — это эротическое подглядывание. И наоборот, эротическая тема дается Чехову лучше всего, когда разрабатывается в вуайеристическом ключе.

И во всех этих случаях без исключения эротизм подорван, ущербен или вывернут; так, счастье влюбленных блекнет перед чувством мести за наслаждение полученное другим от подсматривания («Злой мальчик»); эротизм сопряжен с антиэротической реакцией отвращения («В море»), или с истерической реакцией («Ведьма»), или с садистическим вывихом, самообманом и утратой («Шуточка»), или с художническим жестоким безразличием («Агафья»). Это лишь выборочный обзор, он может быть продолжен. Не-амбивалентного, а тем более положительного, эротизма у Чехова вообще нет.

Важность этого обстоятельства повышается, если обратить внимание на то, что подглядывание у Чехова — это тема метапоэтическая[363]. Тем более интересна ее глубокая связь с амбивалентностью эроса. Феномен безэротичности художника разрабатывался Чеховым в целом ряде рассказов. Тут можно вспомнить и «Егеря» (1885), герой которого сам сравнивает себя с артистом; это сравнение провисло бы в воздухе, если бы не было объяснением амбивалентности его чувств: встретившись с женой, он дает ей вместо ласки, которой она жаждет, рубль. Вспомним и «Каштанку» (1887), где маленькая собачка попадает в артистический мир цирка, становится актрисой, обнаруживает талант, но страдает от безэротичности этого мира, в котором ее называют Теткой, видит эротические сны о прежней жизни и в конце концов, несмотря на артистический успех, сбегает к своему прежнему хозяину, в жестокий, но теплый, эротическими токами пронизанный мир[364]. Наиболее сильное выражение отношений между эротикой и вуайеризмом под знаком характерно чеховской амбивалентности мы находим в «Тине».

Экзотичность внешности героини, эксцентричная монструозность речей, исходящий от ее манер намек на отсутствие сдерживающих начал, обезоруживающий эротизм самой атмосферы, ее окружающей, — все это прежде всего обращено к глазу, совращает его в первую очередь, взывает к подсматриванию, прежде чем к действию. Вступивший в свои права вуайеризм в свою очередь обостряет все эти предчувствия. Ощущение господства неприличного, недозволенного, возбужденного и смятенного подсматривания — неизбежно отмечено напряжением: подглядывание не может быть свободным, ему требуется препятствие; даже то, что прямо предстоит глазу, если оно для него не предназначено, требует прикрывать его и смотреть как бы исподтишка. При этом наблюдаемая реальность распадается на хищно выхваченные отдельные предметы. Здесь торжество детали-символа-мотива. Главные события протекают на этом уровне.

Чехов сполна разыгрывает драму подглядывающего взора. Тогда как единая перспектива, господствующая в повествовании, подчиняет себе каждый отдельный взгляд и каждый отдельный его предмет, только легкая ирония повествователя и его снисходительная подача персонажей в отдельные моменты служит жестом защиты от того разгула вуайеризма, который царит в рассказе, слабой попыткой освободиться от ответственности за его эффекты. Но это удается лишь на мгновения, потому что, в отсутствие какой-либо иной перспективы наблюдения, единственная и нерасчленимая перспектива рассказа бесконечно амбивалентна. По своей сути повествовательная установка может быть охарактеризована как амальгама безудержного желания свободного выражения и неизбежной при этом защитной реакции.

Замечательно, как чеховское повествование последовательно выражает скрытую глубинную позицию. С самого начала проявляет себя пристрастие к постепенному и настойчивому преодолению препятствий между наблюдающим глазом и его эротическим предметом.

Сначала поручик хочет увидеть хозяйку дома, но его не впускают: горничная говорит ему, что «барышня принять его не может, так как чувствует себя не совсем здоровой» (5. 361). Проявив настойчивость и войдя в дом Сусанны Моисеевны, поручик не попадает, как обычно, в гостиную, а должен пройти «пять-шесть больших комнат» (5. 362) прежде, чем попадает в ту комнату, где находится хозяйка. Сама она — живое воплощение фигуры сокрытия: Как раз напротив входа, в большом стариковском кресле, откинувши голову назад в подушку, сидела женщина в дорогом китайском шлафроке и с укутанной головой. Из-за вязаного шерстяного платка виден был только бледный длинный нос с острым кончиком и маленькой горбинкой да один большой черный глаз.

Просторный шлафрок скрывал ее рост и формы… (Там же)[365]. Она показывает ему себя дразняще постепенно: «— Ого! — сказала еврейка, показывая и другой большой черный глаз» (5. 363).

Поручик не сразу осознает, что он видит то, что не принято видеть: «„Да никак я в спальне?“ — подумал он» (5. 362). И тут он начинает различать вещи, которые ему видеть не положено, которые от постороннего взгляда принято скрывать: В одном из углов комнаты, где зелень была гуще и выше, под розовым, точно погребальным балдахином, стояла кровать с измятой, еще не прибранной постелью. Тут же на двух креслах лежали кучки скомканного женского платья. Подолы и рукава, с помятыми кружевами и оборками, свешивались на ковер, по которому там и сям блестели тесемки, два-три окурка, бумажки от карамели… Из-под кровати глядели тупые и острые носы длинного ряда всевозможных туфель. И поручику казалось, что приторный жасминный запах идет не от цветов, а от постели и ряда туфель. (5. 363)

Смысловой вектор этого описания проявлен с полной определенностью. Поручик не просто видит интимную обстановку спальни — он видит гораздо больше. Постель измята, и женские одежды скомканы — они как бы еще хранят следы прикосновения к телу их хозяйки. Балдахин, постель, одежды, туфли — все это вместилища, символы не только интимного, но и собственно женского начала. Тон обостренной чувственности, смешанный со страхом (балдахин представляется «погребальным») и отвращением (неопрятность обстановки), пронизывающий это описание, достигает кульминации в заключительной фразе абзаца, передающей впечатление одуряющего запаха, как бы исходящего от всех перечисленных предметов. Эти предметы отражают интимное телесное бытие их хозяйки — они одновременно и сообщают об этом бытии и скрывают его, знаменуют заинтересованную проницательность наблюдающего взгляда и его подглядывающий, непрямой характер.

Подглядывание тем и отличается, что происходит не впрямую, а исподтишка, в косом взгляде, косвенной догадке через посредствующие предметы, либо сквозь щелку, или как бы сквозь щелку.

Подглядывание сквозь щелку сопряжено с суженным полем зрения, и здесь есть словесно-изобразительный аналог этого обстоятельства: мы видим не одежды, лежащие на креслах, а подолы и рукава, кружева и оборки, свешивающиеся с кресел на пол; мы видим не туфли, а тупые и острые носы длинного ряда туфель, выглядывающих из под кровати. Косвенное наблюдение, проецирование эротического объекта на смежные предметы, которые выступают как его заместители, превращают последние в фетиши[366]. В психологии давно известно, что фетиши создаются бессознательным желанием перед лицом психологического препятствия; в этом состоянии желание находит метонимические заместители эротического предмета. В нашем тексте субъектом активности является взгляд, и мы видели, что описание интимных предметов следует за сообщением о том, что их хозяйка скрыта от глаза, и скрыт прежде всего ее глаз. Вся субъективность, вся активность, вся эротическая энергия переданы глазу. Проницающий глаз, заинтересованный взгляд, акт видения — вот подлинный герой рассказа. Кому номинально принадлежит глаз и взгляд, совершенно не важно. В этих условиях поиски точек зрения героев — это наивная натурализация. Тут нужно не упустить важнейшее обстоятельство: целиком переданный глазу, эротизм возвышается, сублимируется. А взгляд приобретает аппетит к квазиреалистическим деталям[367]. Он становится описывающим взглядом, повествующим взглядом. Глаз в качестве эротического деятеля восприимчив, женствен. При этом он ненасытен, склонен к промискуитету. Он увлекает, соблазняет сознание, которому он принадлежит, подчиняет его себе до такой степени, что освобождает его от рациональных намерений и обязанностей, делает своим неоплатным должником и потому в рефлексии разума способен вызывать двойственные чувства. Совсем как Сусанна Моисеевна.

В нашем чтении рассказ Чехова предстал перед нами как обладающее глубиной, многоплановое повествование. Ни один план не может быть сведен к другому — они разнородны по своему смысловому строю, но каждый следующий, более глубокий план нуждается в предыдущих, чтобы оттолкнуться и развернуть свою особую перспективу, и вместе они составляют некоторое единство, особенное, не поддающееся логической тотализации.

Погрузившись в глубину непрозрачной «Тины», мы обнаружили, что рассказ имеет интроспективно-выразительный и метапоэтический характер. Героиня рассказа предстает перед нами как воплощение фигуры сокрытия в той ее особой разновидности, которую практиковал Чехов, — вуайеристической фигуры сокрытия. Ее функциональная формула может быть представлена так: развернутая в повествовательной форме антиэротическая тема скрывает остро эротические акты подглядывания и тем самым дает эротизму выражение, соответствующее его особому характеру: это эротизм художника. В этой фигуре интроспекция и метапоэтика выступают в неразрывном единстве.

Насколько тип Сусанны Моисеевны (или Евдокии Эфрос) находился в соответствии с глубинной душевной и художнической потребностью Чехова, свидетельствуют его дальнейшее творчество и жизнь, точнее, их переплетение. На Эфрос Чехов не женился. Герой его пьесы «Иванов», написанной всего через несколько месяцев после «Тины» (1887)[368], женатый на еврейке Саре, актрисе, говорит: Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. (9. 225–226)

Противопоставление евреек, психопаток и синих чулков — заурядному, серенькому откровенно самоиронично, лишает совет смысла и говорит о чем-то ином. О чем? Сам Чехов женился в конце жизни на женщине незаурядной, яркой, энергичной, актрисе. Была она, кстати, длинноносой и играла на сцене чеховскую Сару. В период жениховства он шутливо и с нежностью называл ее «жидовочкой» (см. письма к О. Л. Книппер от 14 декабря 1900 и 7 марта 1901), хотя была она немецкого происхождения. Как будто помимо воли, шутка повторялась, несмотря на то, что была не по вкусу адресату: «Это я только пошутил, сказавши, что Вы похожи на портрете на евреечку. Не сердитесь, драгоценная» — оправдывался Антон Павлович (14 февраля 1900) [СЕНДЕРОВИЧ (I) С. 342–383].

Сендерович С. Дополнительные размышления (из статьи «Вишневый сад» — последняя шутка Чехова)

Скептик скажет: А какое дело нормальному читателю до такого чтения? Не слишком ли далеко оно заходит? Вправе ли мы привлекать частные письма писателя, которые он не предназначал для читателя и никак не рассчитывал на то, что они ему могут быть известны?

Нужно ли заглядывать, так сказать, за текст? Не обязаны ли мы ограничиться самим текстом, не привнося ничего извне? — В том-то и дело, что читать художественный текст, не привнося внетекстового материала, попросту невозможно. Художественный текст в отличие, скажем, от научного изобилует пробелами, которые мы должны заполнять, обращаясь как к нашему личному опыту восприятия упоминаемых предметов, к нашим собственным ассоциациям и воображению, так и к нашим знаниям языка и стоящих за ним культурноисторических реалий; и если они недостаточны, то нужно обратиться к компетентным источникам, а иначе адекватного чтения не получится. Сегодня историческое расстояние настойчиво напоминает о том, что без понимания языка пушкинской эпохи и его культурных коннотаций чтение Пушкина бессмысленно. Чтобы понимать писателя, читатель должен располагать знаниями о его эпохе. Но можно ли остановиться на эпохе и сказать, что знания о самом писателе не нужны? Наверно даже скептик согласится, что знать кое-что и о писателе полезно для его понимания. Герой «Евгения Онегина» без его vis-à-vis, фигуры автора, окажется непонятным, и «Памятник» Пушкина вряд ли прозвучит. Тогда вопрос смещается к тому, где следует остановиться в этом отношении? Как дозировать допустимое внесение наших знаний об авторе в понимание его текстов? Можно ли сказать, что достаточно внешних биографических данных, а уж во внутреннюю жизнь писателя нечего лезть? Но границы между знанием интимного мира писателя и всеми остальными знаниями о нем и его эпохе на самом деле провести невозможно: как показал Р. О. Якобсон, один комплекс мыслей, чувств и образов связывает «Медный всадник», посвященный историософской проблеме, и «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем», стихотворение, посвященное глубоко интимным переживаниям. Мы так или иначе читаем за текстом; вопрос только в том, что мы проецируем в затекст — привычки, клише и банальности или знание писателя, его жизни, его эпохи.

«Нормальный читатель», на которого сошлется скептик, это не что иное, как идеализированная неадекватность. Вопрос о том, что важнее — то, о чем автор пишет с очевидностью, или то, что в его тексте неочевидно, — не корректен. Сегодня, кажется, никого не нужно убеждать что мир, представляемый художником — это мир художника, и, следовательно, он его центр. И все же глубинное чтение слишком часто наталкивается на недоверие. Это нормальная инерция: глубинное чтение не может не идти против привычного и упрощенного. Но таково дело читающего художественную литературу как вопрос, как задание, а не данное (на языке невельского кружка философов).

Что до читателя, то он вправе выбирать по своему вкусу, как далеко ему идти в своем чтении. Одному достаточно того, что писатель изобразил. Исполать ему! Другому важно понять, что же тот выразил в своем произведении, как отразился в нем сам писатель. Да ведь дело может обстоять и так, что последнее было и для самого писателя важнее. Словом, возможен читатель, которому хочется понять текст, созданный писателем, как реализацию его намерения. На такого читателя и рассчитано наше чтение [СЕНДЕРОВИЧ (I). С. 419–418].

Henrietta Mondry (University of Canterbury). Об одном крипто-еврее у А. Чехова

1

В этой работе речь пойдет о рассказе Чехова «В усадьбе» (1894), герой которого еще не был опознан критиками, занимающимися темой еврея у Чехова, как крипто-еврей[369].

Я хочу проследить, как складываются отношения между гостем и хозяевами, если гостем является архетипический Другой и Чужой русской культурной среде рубежа веков — в частности, еврей, или, точнее, в данном случае, крипто-еврей. Еврей, которого даже нельзя принять за еврея, именно поэтому-то он и может выступать в роли гостя, или быть приглашенным в гости на равных, а не для обозревания как объекта-диковинки. Когда хозяева не знают, что их желанный гость — еврей, когда сам автор-рассказчик шифрует гостя как еврея, которого может разгадать только самый чуткий читатель — каким может быть или еврей, или ярый антисемит с особым чутьем охотника. Сначала я расшифрую героя как еврея, затем покажу, почему герой подан как крипто-еврей. Цель моей работы — внести новое дополнение в установленный пантеон героев-евреев у Чехова. Последнее поможет пролить свет на проблему еврейских образов в русской классической литературе и ответить на неизбежный вопрос на тему об отношении Чехова к евреям. Ответ поможет снять с Чехова обвинение его современников-евреев в том, что он, наряду с другими классиками русской литературы, создал отрицательные или карикатурные образы евреев в своих произведениях[370].

Сюжет рассказа исключительно прост — хозяин дома, дворянин, отец двух девушек на выданьи, принимает у себя «В усадьбе» молодого юриста, человека приятной наружности, хорошей профессии, который нравится его дочерям. Сам хозяин мечтает видеть молодого человека в качестве зятя, и надеется поправить свои финансовые дела с помощью выгодного родства. Однако хозяин в своих разглагольствованиях неожиданно оскорбляет молодого человека, который поспешно ретируется и уходит с тем, чтобы уже никогда не вернуться. Рассказ кончается истерикой молодых девушек-дочерей, звуки которой доносятся до их отца, и дочери и отец понимают, что из-за злобной болтовни отца лишились возможности счастья, в случае одной из дочерей, и покоя, в случае самого отца. Сюжет, где гость — потенциальный жених, который, однако, убегает испуганный, с тем чтобы никогда не вернуться в усадьбу, сам по себе типичен для чеховских рассказов. Что интересно и уникально в данном случае — это не мотив нанесения оскорбления, а то, что составляет сущность оскорбления. Речь хозяина усадьбы состоит из злобных нападок на разночинную интеллигенцию, которая неожиданно характеризуется не как социальная группа, а как биологическая общность, наделенная врожденными характеристиками. Интересно и необычно здесь в развитии динамики отношений два момента: (а) нанесение оскорбления путем использования категорий биологических, таких, как генетическая наследственность и дегенерация, и, что более важно для моего аргумента, (б) реакция гостя на разглагольствования хозяина. Не всякий рецепиент отреагировал бы на болтовню хозяина таким резким образом, как гость Мейер в рассказе «В усадьбе». Мейер принял болтовню хозяина как личное оскорбление. Теперь мы попытаемся понять причину такой реакции.

2

Чехов представляет хозяина усадьбы и его гостя в самом начале рассказа, и описание героев подастся в обстановке вырисованной с подчеркнуто этническими деталями:

Павел Ильич Рашевич ходил, мягко ступая по полу, покрытому малороссийскими плахтами, и бросал длинную узкую тень на стену и потолок, а его гость Мейер, исправляющий должность судебного следователя, сидел на турецком диване, поджав под себя одну ногу, курил и слушал. («В усадьбе», 395)[371]

Приведенное описание поразительно по ряду причин. Оно не только даст сведения о месте расположения усадьбы — Юго-Западный край, но и одновременно полно литературных аллюзий, рассчитанных на узнавание читателем, и аллюзии отсылают читателя в фантастический мир прозы Николая Гоголя. В самом деле, турецкий диван и тень, которую производит малороссийский хозяин усадьбы, есть составные того ареала, которым проникнут мир рассказа Гоголя «Страшная месть», где отец-колдун был дружен с нечистой силой и был поклонником турецкой культуры. Заострение внимания читателя на этнических деталях исключительно важно для первого плана рассказа, где Рашевич выступает как идеолог и доктринер идей детерминизма, лежащего в основе этнических различий, а также приверженцем теории дегенерации и вырождения. Смесь малороссийского и турецкого в доме Рашевича, который исповедует русофильскую идеологию, безусловно пародиен, и показывает, что все рассуждения о чистоте крови так же неосновательны, как и всякая теории пуризма, поскольку в реальности происходит смешение этнических компонентов и элементов различных культур. В том числе и смешение кровей, поскольку именно в генетическом смысле понятие крови употребляется в этом рассказе.

Что касается второго, зашифрованного плана рассказа, то введение демонологического подтекста, который выражен постоянным присутствием темной тени, которую отбрасывает хозяин усадьбы, служит выражением моральной и политической позиции Чехова к вопросу о набирающем силу российском шовинизме. Чехов, еще сотрудничающий с «Новым временем» во время написания рассказа, скорее всего прибегнул к языку демонологической традиции как шифру, необходимому ему для сохранения экономически выгодных отношений с редакцией «Нового времени» и с А. С. Сувориным, в частности,[372]. То, что фигура Рашевича пародийна, будет показано ниже, теперь же следует обратиться к расшифровке образа Мейера как крипто-еврея. Только прочтение этого образа как инородца помогает оценить силу чеховской иронии и полемичности его позиции в вопросе о славянофильстве, российском шовинизме, и классовых и расово-этнических различиях.

3

После впечатления, созданного первой сценой, следующий знак-указатель на инородность гостя Мейера — его немецко-еврейская фамилия. Оставленная без имени и отчества, фамилия героя является примером намеренной мистификации. По фамилии Мейер может быть обрусевшим немцем, или крещеным евреем, или евреем, который сам избегает упоминания своего имени и отчества, так как именно они могли бы сорвать маску и обнажить его этническое происхождение[373]. Мейер может также быть и именем, при этом типичным еврейским именем, что дополнительно усиливает аспекты мистификации этнической принадлежности героя, создает ситуацию двусмысленности. Известно, что Чехов собирал еврейские фамилии, записывая их в своей «Записной книжке», и его особенно интересовали смешные еврейские фамилии, как Перчик, Чепчик, Цыпчик, но в случае фамилии Мейера именно се амбивалентность свидетельствует о том, что Чехов шифрует Мейера как крипто-еврея[374].

Тот факт, что в сцене первого ознакомления читателя с Рашевичем и Мейера именно Мейер сидит на турецком диване, да еще в весьма несветской позе — поджав под себя ногу, как бы по полутурецки, также является тропом, который отождествляет Мейера с этническим, в данном случае азиатским, мотивом. Вспомним, что в «Палате № 6» (1892) еврей Мойсейка сидит на кровати по-турецки, поджав под себя ноги. Эта азиатская поза маркирует еврея как пришельца из далеких экзотических земель, и имеет в себе корни как в романтической традиции европейской культуры, обозначенной как Ориентализм, а также и в работах предшественников Чехова в русской литературе, Гоголя с его контаминацией еврейского и турецкого, и Достоевского, создавшего Исаю Бумштейна в «Записках из Мертвого Дома», сидящего на нарах в экзотических ритуальных одеяниях.

Мейер сразу представлен Рашевичем как юрист: «вы — юрист», — говорит Рашевич своему гостю (395), и эта профессия, ставшая именем нарицательным по отношению к профессиональным евреям в двадцатом веке, в 1870-е годы наряду с медициной была одной из самых желаемых профессий среди еврейской молодежи[375]. Именно в те же годы, когда еврейская молодежь устремилась в юриспруденцию и медицину, дающие возможность вырваться из гетто, сам Чехов поступил в университет, в чем видел способ вырваться из косной мещанской среды. Чехов вступил в образованное сословие и культурное общество через приобретение медицинской профессии, среди его сокурсников были студенты-евреи, как и он сам, выходцы из провинции, Юго-Западного края и черты оседлости, и ему был и понятен, и известен путь достижения социальной мобильности через выбор ходовой профессии. Во время написания рассказа «В усадьбе», к середине 1890-ых годов, евреи уже вступили в юридическую профессию. Фонетическое созвучие слов «еврей» (jevrej) и «юрист» [jurist], (на котором построен известный в 1990-ые годы в постсоветской России каламбур о политическом деятеле Владимире Жириновском о его отце-юристе, т. е. еврее), является еще одним дополнительным приемом мистификации Мейера и подачи его как крипто-еврея. Чехов, как отмечает исследователь, обладал исключительно тонким языковым слухом[376].

То, что Мейер оказывается единственным человеком, приходящим в гости к Рашевичу, в то время как все знакомые Рашевича отвернулись от него из-за его ядовитого характера (называя его за спиной жабой), свидетельствует о наивности Мейера, которую можно объяснить тем, что он, как Чужой, или аутсайдер, не читает коды новой ему культуры и среды. Примером тому служит удивительное особенное восприятие Мейером дома Рашевича, в котором он видит домашнее тепло. Скорее всего он видит то, что ищет, и сам факт этой потребности в семейственности тоже маркирует Мейера как крипто-еврея. Вспомним описание еврейской семьи в «Степи» Чехова, где еврейская семья показана как многодетная и исключительно родственная — даже русский мальчик Егорушка получает пряник от по-матерински к нему расположенной хозяйки корчмы. (Именно семейственность и теплота отношений в еврейской семье были поставлены современником Чехова и коллегой по «Новому времени», Василием Розановым, в основу его миссии пола)[377].

Что же послужило предметом оскорбления Мейера, что вдруг отрезвило его и заставило удалиться с тем, чтобы уже никогда не вернуться в усадьбу? Причиной оскорбления Мейера является доктрина Рашевича, которая кладет в основу социальных и классовых различий биологическое и расовое обоснование. Таким образом, вопросы класса и сословий подменяются вопросами генетическими, где терминология из модных теорий о дегенерации сочетается с доморощенными категориями, как «белая кость», кровь, и т. д. Именно этот неожиданный оборот, который принимают разглагольствования Рашевича, и служит причиной ретирования Мейера.

Разговоры об упадке российской культуры подводятся к выводу о том, что источником ее разрушения является бескультурная и малообразованная разночинная масса, которую Рашевич называет «чумазыми». Однако скоро становится понятно, что так называемый Чумазый — это не классово-социальная категория, а биологическая и генетическая, и в тот момент, когда Мейер понимает смысл понятия Чумазый, он испытывает чувство неудобства и негодования.

Проиллюстрируем наши выводы набором разглагольствований Рашевича. Рашевич объявляет себя дарвинистом, и выдвигает доктрину, саму по себе для начала не обидную для Мейера.

Для меня не подлежит сомнению, что если какой-нибудь Ричард Львиное Сердце или Фридрих Барбаросса, положим, храбр, великодушен, то эти качества передаются по наследству его сыну вместе с извилинами и мозговыми шишками…. и если он женится на принцессе, тоже великодушной и храброй, то эти качества передаются внуку и так далее, пока не становятся видовою особенностью, не переходят органически, так сказать, в плоть кровь и плоть. (397)

В этих рассуждениях Рашевич начинает пользоваться такими словами, как «белая кость» и «черная кость», и переходит к выпалам против «кухаркиных детей» и «чумазых». Сам это ряд — «кухаркины дети и чумазые» говорит о том, что они не взаимозаменяемы, что чумазый несет в себе содержание, отличное от классового понятия кухаркиных детей, в котором Мейер, как и любой чуткий читатель, узнает сигналы, указывающие на этническое различие. Чумазый фонетически схожей с Чужим, и это слово в его употреблении в XIX веке означало «черный и грязный» (614) по словарю Даля[378]. Известно, что еврей в российской культуре, согласно существовавшим этническим стереотипам, воспринимался именно как черный, и эта расовая характеристика так же совмещалась с понятием о физической и духовной грязности евреев. Последнее связано с народными представлениями о евреях как о потомках Иуды, продавшего Христа[379]. Что касается стереотипа о физической неопрятности евреев, то сам Чехов использовал его в рассказе «Степь», где и воздух, и помещение, и постель евреев-хозяев трактира, характеризовались дурным запахом и неубранностью.

Рассуждения о Чумазом приобретают все более конкретный характер, где набор стереотипов и обвинений, выдвигаемых против еврейства в современном российском дискурсе, подан довольно выпукло и должен был опознаваться современниками. Обвинения связаны с ситуацией новой мобильности еврейства, покидающего черту оседлости и вступающего в культурные слои российского общества, но наиболее интересная тема нападок связана с генетическими характеристиками субгруппы:

(…) как только чумазый полез туда, куда его раньше не пускали — в высший свет, в науку, в литературу, в земство, в суд, то, заметьте, за высшие человеческие правила вступилась сама природа и первая объявила войну этой орде. В самом деле, как только чумазый полез не в свои сани, то стал киснуть, чахнуть, сходить с ума, и вырождаться, и нигде не встретите столько неврастеников, психических калек, чахоточных и всяких заморышей, как среди этих голубчиков. (398)

Причина и следствия связаны с модными теориями о дегенерации, автором которых хоть и был немецкий врач-еврей Макс Нордау, но которые на Российской политической почве рубежа веков использовались так же и как аргументы против еврейства. В самом деле, не без оснований, потому что сами евреи, включая Нордау, выступая против геттоизации еврейства, выражали мысль о физическом вырождении европейского еврейства из-за нездоровой атмосферы среды традиционных еврейских общин. Нервность, возбудимость, физическая слабость — все эти симптомы сами врачи-евреи с готовностью прилагали к своим соплеменникам. Чехов, знакомый с работой Нордау «О Вырождении», подаривший копию этой книги в городскую библиотеку своего родного города Таганрога, безусловно, был знаком не только с общими аргументами Нордау, но и с тем, как евреи стали жертвами аргументов, выработанных просветителями евреями. Его высказывание Евдокии Эфрос о том, что он в грош не ставит еврейскую молодежь, вполне может содержать намек на то, что евреями в их стремлении к эмансипации руководит самоненависть. Это, однако, не значит, что сам Чехов, создавая свои образы евреев, не использовал эти стереотипы еврейских болезней, выдвигаемые современной ему медицинской наукой. В рассказе «Тина» Сусанна нервна и истерична, в «Степи» Соломон Моисеевич эксцентричен и заражен самоненавистью, герой-крещенный еврей в «Перикати-поле» (1887) умирает от чахотки, как и Сара в пьесе «Иванов» (1887), которая тоже умирает от чахотки, и где Иванов рассуждает о еврейках и психопатках в одном ряду, не говоря о том, что в «Палате № 6» не обошлось без эпизодического героя — сумасшедшего еврея Мойсейки.

Такова многоплановость чеховских текстов, и было бы наивно полагать, что сам Чехов, страдающий чахоткой уже в 1880-е года, когда он создавал свои первые образы евреев, с одной стороны не интересовался вопросом наследственности этой болезни, и с другой не идентифицировался со своими чахоточными героями-евреями[380]. Сила идентификации и сила отвержения здесь создают динамику, психологически мотивированную страхом смерти и жаждой выживания, надеждой на то, что судьба, или природа, сделает исключение в его личном случае, и не уготовит ему скорый конец. Таковы импульсы, которыми наполнена в чеховском случае модель «Я — расовый Другой или Чужой», которая всегда построена на парадоксе отвержения и присвоения, (само)ненависти и зависти[381]. Что касается социальной солидарности с чумазыми как кухаркиными детьми, то в такой же степени, как Чехов должен был идентифицировать себя с жертвами чахотки, он должен был идентифицировать себя с выходцами из провинции и мещанской и рабочей среды. Азиатскость эпитета орда, а также эвфемизмы эти голубчики, которыми Рашевич описывает ненавистную ему группу — еще один прием мистификации еврейского подтекста рассказа.

Именно когда Мейер начинает понимать, к чему клонит Рашевич — а Чехов-повествователь оставляет без объяснения, что именно начинает понимать Мейер, его лицо и шея покрываются красными пятнами, слезы начинают блестеть у него на глазах, и, как бы сбрасывая с себя наносную светскость и вежливость, он отвечает «грубым отрывистым голосом» (400) о том, что его отец был простым рабочим и что он не видит в этом ничего дурного.

Этот «грубый голос» служит описанием, которое как бы срывает социальную маску с Мейера, но это не единственная маска, которой прикрывается гость. Его немецко-еврейская фамилия с ее амбивалентностью тоже служит Мейеру как удобная маска. Однако Чехон-повествователь находит средство внести определенность в двусмысленность, связанную с фамилией Мейера. После ухода Мейера озадаченный Рашевич, не на шутку огорченный из-за того, что потерял в Мейере обеспеченного зятя, на средства которого у него уже были личные планы, начинает укорять себя в бестактности и неосторожности. Ему на намять приходит пример аналогичного ляпсуса, совершенного им недавно, и этот пример содержит в себе нужный нам указатель на то, что суть смысла разглагольствований Рашевича носит антиеврейский характер, и что именно этот код улавливает Мейер. «Как-то в вагоне он стал бранить немцев, и потом оказалось, что все его собеседники — немцы». (400) И сразу за этим следует вывод Рашевича «Он чувствовал, что Мейер уже больше не приедет к нему. Эти интеллигенты, вышедшие из народа, болезненно самолюбивы, упрямы и злопамятны». (401)

Из этого описания следует, что в данном случае нанесенное оскорбление, как и в случае эпизода с немцами, носило этнический намек, хотя он не был вербализован повествователем. По тому, как описан эпизод с немцами, понятно, что Мейер не немец, Мейер кто-то другой, который, однако, обижается, как и немцы, на оскорбление. Если немцы оскорбились за антинемецкие выпады, то логично, что Мейер тоже проявил чуткость к этническим намекам. Причина обиды, которая лежит на поверхности текста — в том, что Мейер — выходец из народа уже не видится читателю как настоящая причина разрыва. В этот момент повествования, в конце рассказа читатель уже набрал достаточно информации и получил достаточно сигналов, чтобы воспринимать Мейера как крипто-еврея. Мейер откликается на кличку Чумазый, а немцев, как известно, этой кличкой не называли Чумазыми как и черными, называли евреев, цыган, других инородцев, воспринимаемых как расовые Чужих и Других.

Эпизод с оскорблением немцев — еще один намек на крипто-еврейство Мейера потому, что немец и еврей у Чехова взаимозаменяемы: вспомним, что он любил дразнить Ольгу Книппер, немку из протестантской семьи, называя ее евреечкой и жидовочкой[382]. В рассказе «Три года» (1895) славянофильствующий обскурантист Лаптев характеризует прогрессивные идеи как «немецкие и жидовские идеишки», которые он противопоставляет «людям русским, православным и широким» (488). Этот момент важен не только потому, что показывает, как Чехов выстраивает один ряд из немецкого и еврейского, но и потому, что проливает свет на позицию Чехова в отношении русофильского антисемитизма. В рассказе Три года православный обскурантист Лаптев, страдающий религиозной манией, совмещенной с русским патриотизмом, сходит с ума Отношение Чехова к его антисемитским выпадам однозначно отрицательно, поскольку его разглагольствования компрометируются конечным нервным расстройством героя — Лаптев сходит сума. Возможно, когда Чехов дразнил свою невесту и жену Книппер евреечкой, он доставлял себе удовольствие именно двусмысленностью ситуации: иронии и самоиронии, пародии и самопародии. Исследователи показали, что Чехову явно было приятно и интересно видеть в брюнетке Книппер крипто-еврейку, и момент мистификации и игры здесь, несомненно, придает пикантность отношениям[383].

4

Критики, обращавшиеся к вопросу о персонажах-евреях у Чехова в рассказах «Тина» (1886) и «Степь», осторожно пользуются термином юдофобии, очевидно считая, что он более применим к терминологии эпохи[384]. Они избегают слова антисемитизм как определение идеологии, потому что считают, что он был бы анахронизмом в применении к рассказам 1880-х годов. Но именно в период начала 1880-х годов, когда прокатилась волна погромов в черте оседлости, термин и понятие антисемитизма как политического явления входит в употребление в публицистике, и именно этот период Василий Розанов определяет как период образования дискурса «„теоретического“ антисемитизма» (185)[385]. Сам Чехов уже в 1881 году, во время погромов, будучи студентом университета в Москве, был знаком с антиеврейской клеветнической книгой идеолога российского антисемитизма Ипполита Лютостанского (1835–1915) «Евреи и талмуд» и с юдофобскими аргументами «Нового времени»[386]. С этого времени до времени написания рассказа «В усадьбе» Чехов более десяти лет сотрудничал с журналом «Новое время» — главным рупором экономического, расового и религиозного антисемитизма. В этом отношении рассказ Чехова «В усадьбе» изображает в разглагольствованиях Рашевича пример формирования расового дискурса, который под различия классово-сословные подводит биологическую основу. Разница определяется категориями генов и наследственности, а не социологическими понятиями образования и среды. Именно такие взгляды и будут характеризовать основной расово-биологический дискурс русской публицистической философии рубежа веков.

Прочтению рассказа как вещи полемической способствуют черты пародии в описании внешнего образа Рашевича. В нем узнаются черты ораторов и демагогов славянофильского толка, хорошо знакомых Чехову по сотрудничеству в «Новом времени»:

Рашевич был возбужден и говорил с чувством. Глаза у него блестели, pince-nez не держалось на носу, он нервно подергивал плечами, подмигивал, а при слове «дарвинист» молодцевато поглядывал в зеркало или руками расчесывал седую бороду. Он был одет в очень короткий поношенный пиджак и узкие брюки; быстрота движений, молодцеватость и этот кургузый пиджак как-то не шли к нему, и казалось, что его большая голова, напоминавшая архиерея или маститого поэта, была приставлена к туловищу высокого худощавого и манерного юноши. Когда он широко расставлял ноги, то длинная тень его походила на ножницы. (396)

В этом описании видится больше, чем рука фельетониста Чехонте, здесь вырисовывается карикатура на политического деятеля или деятелей, а не просто безобидный объект для смеха. Пародию должны были прочитывать его современники, узнавать ее, но описаниям внешнего облика героя: одежда манеры, борода размер головы, фигура и характерные пропорции тела. Перо карикатуриста как бы уже создало визуальный образ персонажа, читателю остается его опознать по расставленным Чеховым акцентам[387]. Тень же от фигуры героя, в свою очередь, неоднократно упоминается в рассказе, и создаст, как уже было отмечено в начале статьи, скрытый план рассказа ареал злой силы, мистического и вечного.

В плеяде евреев в мире Чехова еврей, будь он врач, юрист или художник, всегда останется Другим не только в русской усадьбе, но и на русской земле.

Список литературы

А

[АГЕЕВ] Агеев А. Конспект о кризисе // Литер. обозр. 1991. № 3. С. 15–21.

[АДАМОВИЧ] Адамович Г. Алданов /В кн.: Одиночество и свобода: эссе. Под ред А. М. Суриса. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2016.

[АЙХЕН] Айхенвальд Юлий. Чехов. / В сб.: Силуэты русских писателей. М.: 1906–1910, цитируется по: URL: http://dugward.ru/library/chehov/aihenv_chehov.html

[АКСАКОВ И.] Аксаков И. С. Еврейский вопрос (сб. статей). М.:Социздат, 2001, цитируется по: URL: https://public.wikireading.ru/156853

[АЛДАН] Алданов Марк / Предисловие в кн. Бунин И. А. О Чехове. Н.-Й.: Из-во им. А. П. Чехова, 1955, цитируется по: URL: https://biography.wikireading.ru/116917 (I); Русские евреи в 60-х–70-х годах (Исторический этюд) / Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до революции 1917 г. Нью-Йорк: Союз русских евреев, 1960. С. 48–53 (II).

[АЛПАТ] Алпатов М. Исаак Ильич Левитан. М.-Л.: Изд-во «Искусство», 1945.

[АЛФЕР] Алферьева А. Г. Таганрогские впечатления: гимназия, учителя, соученики / В сб. [ИКиСОП]. С. 108–176 (I); В. Г. Тан (Богораз) и А. П. Чехов: страницы из истории знакомства / В сб. [ЛБА.П.Ч]. С. 50–60 (II).

[АМФИТЕАТРОВ] Амфитеатров А. В. Антон Чехов и А. С. Суворин. Ответные мысли //Русское слово. 1914. 2 июня, цитируется по: URL: http://dugward.ru/library/chehov/amfteatrov_chehov_suvorin.html

[АНАН] Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. Гл. 4. Братья Поляковы М.: Наука, 1991.

[АНИСИМОВ] Анисимов Евгений. Императорская Россия: Царствование Николая II. 1894–1917, цитируется по: URL: http://storyo.ru/empire/190.htm

[АНТиРН] Антисемитизм и русское народничество: Письмо Б. Николаевского С. Дубнову // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995. № 3 (10). С. 212–215.

[АНЧиММ] Антон Чехов и его критик Михаил Меньшиков. Переписка. Дневники. Воспоминания. Статьи. М.: Русский путь, 2005.

[А.П.Ч: Эн] А. П. Чехов: энциклопедия / составитель и научный редактор В. Б. Катаев. М.]: Просвещение, 2011.

[А.П.Ч: p. et c.] А. П. Чехов: pro et contra. Тт. 1, 2 и 3. СПб.: Из-во РХГА, 2002 (I), 2010 (II) и 2016 (III).

Б

[БАК] Бак Дмитрий. Елена Толстая. Поэтика раздражения. Чехов в конце 1880-х — начале 1890-х годов.

[БАЛАШ] Балашова С. (составитель) и др. Александр III — Миротворец (1881–1894 гг.): URL: https://history.wikireading.ru/222062

[БАРЗАС] Барзас Валерий. А. П. Чехов и «еврейский вопрос» // Нева. 2006. № 10, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/neva/2006/10/ba18.html

[БУЛГ С.Н.] Булгаков С. Н. Чехов как мыслитель // Новый путь. 1904. № 10. С. 32–55; № 11. С. 138–153, цитируется по: URL: https://www.magister.msk.ru/library/philos/bulgakov/bulgak17.htm

[БЕРД] Бердяев H. A. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX–XX века / В кн.: О России и русской философской культуре: Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М.: Наука, 1990. С. 43–271(I). Христианство и антисемитизм // Путь. 1938. № 56. С. 3–18 (II). 5(205):URL: https://lechaim.im/ARHIV/205/berdnikov.htm#_ftn5

[БЕРД-СОЧ] Бердяев Н. А. Сочинения. М.: Раритет, 1994.

[БЕРДНИКОВ] Бердников Лев. Семен Надсон и российское еврейство // Лехаим. 2009.

[БЕРЕЗОВИЧ] Березович Е. Л. О явлении лексической ксеномотивации // Вопросы языкознания. 2006. № 6. С. 3–18, цитируется по: URL: http://www.rastko.rs/rastko/delo/11885

[БЕНУА] Бенуа А. Н. И. И. Левитан / В кн.: История русской живописи XIX века. СПб.: 1902, цитируется по: URL: https://litresp.ru/chitat/ru/D0%91/benua-aleksandr-nikolaevich/istoriya-russkoj-zhivopisi-v-xix-veke

[БИОГ-СЛОВ] Биографический словарь деятелей российской гомеопатии 1824–1995 г. Гл. II: URL: https://www.homeobooks.ru›wordpress›wp-content›uploads›2016/10

[БЛОК] Блок Александр. Интеллигенция и революция (1918): URL: http://az.lib.ru/b/blok_a_a/text_1918_intelligentzia_i_revolutzia.shtml

[БОГАЕВСКАЯ] Богаевская К. П. Толстой о Чехове / В кн.: Литературное наследство. Т. 68. М.: Из-во АН СССР, 1960. С. 875.

[БОЛОГОВ] Бологов П. Психастенический мир Чехова: URL: http://www.psychiatry.ru/stat/152

[БОНД] Бондаренко И. И. Чехов и его родной город: URL: https://www.anton-chehov.info/bondarenko-chexov-i-ego-rodnoj-gorod.html

[БУНИН] Бунин И. О Чехове / В Бунин И. А. Собр. соч. Т. 9. М.: Худлит, 1967. С. 169–250.

[БУРЕНИН] Буренин В. Пипа и Пуся, или горе от любви: рассказы и комедии во вкусе «ФИН ДЕ СИЕСЛЕ». СПб.: Типография А. С. Суворина, 1897.

В

[ВАГНЕР В.А.] Вагнер В. А. Биологические основания сравнительной психологии. Т. 2: Инстинкт и разум. М.: Наука, 2005.

[ВАРЛ. Ир.] Варламова Ирина. Вера, Чехов, любовь: Сестры Волошиновы открыли неизвестные страницы, связанные с именем Чехова в Ростове //Российская газета. 2010.28.01, цитируется по: URL: https://rg.ru/2010/01/28/reg-jugrossii/chehov.html

[ВЕЛКНМИХАЛ] Вел. Кн. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. // «Иллюстрированная Россия», 1933, цитируется по: URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/a-m/index.html

[ВЕХИ] Вехи; Интеллигенция в России: Сборник статей 1909–1910 (сост. Н. Казакова). М.: Молодая гвардия, 1991.

[ВИДУЭЦКАЯ] Видуэцкая И. П. Чехов и Лесков // Чехов и его время М.: Сов Россия, 1967.

[ВИТТЕ] Витте С. Ю. Воспоминания, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/w/witte_s_j/text_0010.shtml (I); Воспоминания. М.: Соцэкгиз, 1960 (II).

[ВМ-ЛЕСК] В мире Лескова, M.: Совпис, 1983.

[ВОЛОШ] Волошин В. Еврейская слава Таганрога // Русский базар (Литературная гостиная). № 29 (952), цитируется по: URL: http://rusbazaar.biz/ru/content/153610.htm

[ВОЛОШ-Р] Волошин В., Ратник В. Вчера была война. Таганрог в годы немецко-фашистской оккупации (октябрь 1941 — август 1943 гг.). Таганрог: Лукоморье, 2008.

[ВОЛЫН] Волынский Аким. Н. С. Лесков. СПб.: Паровая скоропечатня Я. И. Либермана, 1898, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/w/wolynskij_a_l/text_1898_leskov-oldorfo.shtml (I); Антон Павлович Чехов (Воспоминания критика о писателе <9 ноября 1925 года>). Публ. А. Л. Евстигнеевой // Наше Наследие. 2011. № 98, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/w/wolynskij_a_l/text_1925_anton_pavlovich_chekhov.shtml (II); Антон Чехов Москва: Директ-Медиа, 2012, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/w/wolynskij_a_l/text_0040.shtml (III).

[ВПМ] Восемьдесят первое молчание //Лехаим. 2010. № 9 (221), цитируется по: URL: https://lechaim.im/ARHIV/221/4x4.htm

Г

[ГАВРЮШКИН] Гаврюшкин О. Вдоль по Питерской. Таганрог: Изд-во «БАННЭРплюс», 2000.

[ГАЛКОВСКИЙ] Галковский Дмитрий. Бесконечный тупик. 1997: URL: http://modernlib.net/books/galkovskiy_dmitriy_evgen-evich/beskonechniy_tupik/read_1

[ГЕРАСИМОВА М.] Герасимова М. С. А. П. Чехов в российском литературоведении в восприятии книговеда // Вестник МГПУП им. И. Федорова. 2016. № 2. С. 37–40.

[ГИНЦБУРГ] Гинцбург Илья. Из прошлого: воспоминания. Л.:ГИЗ, 1924.

[ГИППИУС] Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский, цитируется по: URL: http://royallib.com/read/gippius_zinaida/dmitriy_meregkovskiy.html#173728 (I); Живые лица. Тбилиси: Мерани, 1990 (II).

[ГИТОВИЧ] Гитович Н. И. О судьбе эпистолярного наследия Чехова / В [ЧПСП. Т. 1]. С. 295–321.

[ГЛАГ-ГРАБ] Глаголь С. С. и Грабарь И. Э. Левитан. Монография. М.: И. Кнебель, 1913.

[ГЛИНКА-ВОЛЖ] Глинка (Волжский) А.С. Собр. соч. в №-х кн. М.:Модест Колеров, 2005.

[ГЛУШ] Глушанская Елена. «Брат вышеупомянутого…» (Александр Павлович Чехов) // Нева. 2011. № 1, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/neva/2011/1/gu23.html

[ГОГОЛЬ] Гоголь Н. В. Тарас Бульба / Собрание сочинений в девяти томах. Т. 2. М.: Русская книга, 1994, цитируется по: URL: https://ilibrary.ru/text/1001/index.html

[ГОЛИЦ] Голицына Наталья. Властитель слабый, цитируется по: URL: https://www.svoboda.org/a/28368832.html

[ГОНТМ] Гонтмахер М. А. Евреи на донской земле: История. Факты. Биографии. Ростов-на-Дону: Ростиздат, 2007.

[ГОРЕВ] Горев Б. Русская литература и евреи. В кн.: [Ль-Рог].

[ГОРЬК] Горький М. Лев Толстой, цитируется по: URL: http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/vospominaniya/lev-tolstoj.htm

[ГОРЬК-ЧЕХ] Горький М. и Чехов А. Переписка. Статьи высказывания. М.: ГИХЛ, 1951, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_0610.shtml

[ГОРЬК-СС] Горький М. Собрание сочинений в 30 тома. М.: Гослитиздат, 1950.

[ГРАБАРЬ] Грабарь И. Э. Моя жизнь: Автомонография. Этюды о художниках / сост., вст. ст. и коммент. В. М. Володарского. М.: Республика, 2001.

[ГР-ЭЙХ] Громов П. и Эйхенбаум Б. Н. С. Лесков (Очерк творчества) / В Лесков Н. С. Собр. соч. в 11 тт. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1958, цитируется по: URL: https://www.rulit.me/books/tom-1-read-92137-4.html

[ГРОН] Гронский И. М. Из прошлого…: воспоминания. М.: Известия, 1991.

[ГРОССМАН] Гроссман Л. П. Жизнь. Творчество. Поэтика. М.:ГИХЛ, 1945.

[ГРИН] Грин М. Письма М. А. Алданова к И.А. и В. Н. Буниным // Новый журнал. 1965. № 81. С. 110–142.

[ГУРЕВИЧ А.Я.] Гуревич А. Я. Проблема ментальностей в современной историографии / В кн. Всеобщая история: Дискуссии, новые подходы. Вып. 1. М.:Наука, 1989. С. 75–89.

[ГУР-ЛИЩ] Гурвич-Лищинер С., Голомб Г., Натан Э. Чехов в культуре Израиля (обзор) / В кн.: Литературное наследство. Том 100. Чехов и мировая литература. В 3 кн. Книга 3. М.:ИМЛИ РАН, 2005, С. 254–286.

Д

[ДЕРМАН] Дерман А. Творческий портрет Чехова. М.: Мир, 1929.

[ДИНЕРШТЕЙН] Динерштейн Е. А. С. Суворин: Человек, с делавший карьеру. М.: РОССПЭН, 1998 г.

[ДНЕВ-СУВ] Дневник А. С. Суворина. М./Пт.: Из-во Л. Д. Френкель, 1923 г., цитируется по: URL: https://www.rulit.me/books/dnevnik-a-s-suvorina-read-361999-138.html

[ДНЕВ-СУВ-2] Дневник Алексея Сергеевича Суворина. Текстологическая расшифровка Н. А. Роскиной, подготовка текста Д. Рейфилда и О. Е. Макаровой. М.: Изд-во Независимая газета, 1999.

[ДОБР] Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Из-во НЛО, 2007.

[ДОРОШЕВИЧ] Дорошевич Влас. А. П. Чехов //Русское слово. 1904. 3 июля, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/d/doroshewich_w_m/text_1904_a_p_chehov.shtml

[ДОСТ-ДП] Достоевский Ф. М. Дневник писателя. В 2 т. / Вступ. ст. И. Волгина, коммент. А. Архиповой, А. Батюто, А. Березкина, В. Ветловской, Г. Галаган, Е. Кийко, В. Рака, Г. Степановой, В. Туниманова. М.: Книжный Клуб, 2011.

[ДОСТ-ПСС] Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 тт. / АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский дом); [редкол.: В. Г. Базанов (отв. ред.) и др.]. Л.:Наука, 1972–1990.

[ДРОССИ.Ан] Дросси А. Юные годы А. П. Чехова / В кн.: [ТАГАНиЧ.].

[ДРОССИ-С] Дросси-Штайгер. <Юный Чехов> / В кн. [ЧЕХОВ]. С. 538–541.

[ДМИТРИЕНКО] Дмитренко С. Ф. Чехов и Лесков (творческие взаимоотношения в связи с проблемой художественного метода) // В сб.: А. П. Чехов (проблемы жанра и стиля). Ростов-на-Дону: Ростовское изд-во,1986. С. 69–78.

[ДОСТОЕВСКИЙ] Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1877 год. Январь-Август// Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 30 томах. Т. 25. СПб.: Наука, 1983.

[ДУДАКОВ] Дудаков С. Ю. Этюды любви и ненависти. М.:РГГУ, 2003: URL: http://www.belousenko.com/books/dudakov/dudakov_etyudy.htm (I); Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России. М.:РГГУ, 2000: URL: http://royal-lib.com/read/dudakov_saveliy/paradoksi_i_prichudi_flosemitizma_i_antisemitizma_v_rossii.html#720553 (II); История одного мифа: Очерки русской литературы XIX–XX вв. М.: Наука, 1993. С. 242–269 (III).

[ДЫМОВ] Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия/Общая ред., вступ. статья и комментарии В. Хазана. В 2-х томах. — Jerusalem: Hebrew University, 2011.

Е

[ЕГЕР] Егер О. Всемирная история. Т. IV. Кн. VI. Гл. 3. М.: АСТ, Полигон, 2001–2002.

[ЕЭБ-Э] Еврейская энциклопедия. В 16 тт. СПб.: Из-во Брокгауз-Ефрон, 1908–1913: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Еврейская_энциклопедия_Брокгауза_и_Ефрона

[ЕЛПАТ] Елпатьевский С. Я. Антон Павлович Чехов: URL: http://chehov-lit.ru/chehov/vospominaniya/elpatevskij.htm

[ЕРМИЛОВ] Ермилов В. Чехов. М.: Из-во «Молодая гвардия», 1946, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/c/chehow_a_p/text_0490.shtml

Ж, З

[ЖАБОТ] Жаботинский Владимир (Зеев). Русская ласка (1909) / В сб.: Фельетоны. СПб.: 1913. С. 96–97, цитируется по: URL: http://gazeta.rjews.net/Lib/Jab/Feuilletons.html

[ЗАГИД] Загидуллина Марина. Елена Толстая. Поэтика раздражения: Чехов в конце 1880–начале 1890-х годов. Рецензия // Знамя. 2003. № 4, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/znamia/2003/4/zagid.html

[ЗАЙОНЧКОВСКИЙ] Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880-х годов. М.: Из-во МГУ, 1964 (I); Российское самодержавие в конце XIX столетия (политическая реакция 80-х — начала 90-х годов). М.: Мысль, 1970 (II); Александр III и его ближайшее окружение // Вопросы истории. 1966. № 8. C. 130–146 (III).

[ЗАПЕКА] Запека О. А. Кафка и Достоевский: диалог культур // Вестник славянских культур. 2017. Т. 45. С. 21–32.

[ЗОРИ] Западные окраины Российской империи. / науч. ред. М. Долбилов, А. Миллер. М.: НЛО, 2006.

[ЗАСЛ Д.] Заславский Давид. Евреи в русской литературе //Еврейская летопись. 1928: URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/133/zaslav.htm

[ЗЕМЦОВА] Земцова И. В. Отношение русской интеллигенции к еврейской интеграции в русскую культуру (2-я половина XIX начало XX вв.) // Общество. Среда. Развитие (Terra Humana). 2012. 2(23). С. 57–62, цитируется по: URL: https://cyberleninka.ru/article/n/otnoshenie-russkoy-intelligentsii-k-evreyskoy-integratsii-v-russkuyu-kulturu-2-ya-polovina-xix-nachalo-xx-vv

[ЗВЕЕРС] Звеерс А. Переписка И. А. Бунина с М. А. Алдановым //Новый журнал. 1983. № 152. С. 176.

И

[ИАГ-ККР]. И. А. Гончаров и К. К. Романов. Неизданная переписка. К. Р. Стихотворения. Драма. Псков: ПОИПКРО, 1993.

[ИВРАЗ] Иванов-Разумник. Что такое интеллигенция? / В кн.: Интеллигенция. Власть. Народ. М.: Наука, 1992.

[ИГНАТЬЕВ А.А.] Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. Книга III. М.: Воениздат, 1986.

[ИЗДЩ-Л] Из дневника И. Л. Щеглова (Леонтьева). Литературное наследство. Т. 68. М.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 479–492.

[ИЗМАЙЛОВ] Измайлов А. Чехов. 1860–1904.: Биографический набросок [Жизнь. Личность. Творчество] М.: тип. т-ва И. Д. Сытина, 1916, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/i/izmajlow_a_a/text_1916_chekhov-biografa.shtml

[ИЗШЛАЧ] Из школьных лет Антона Чехова. М.: Детская литература, 1962. С. 46–51.

[ИКиСОП] Историко-культурный и символический облик провинции в творчестве А. П. Чехова. Ростов н/Д: Foundation, 2016.

[ИРвФ] История России в фотографиях (электронный ресурс: URL: https://russiainphoto.ru/). Фотография «Евдокия Коновицер»: URL: https://russiainphoto.ru/search/ye-ars-1900-1999/?query=

[ИСТСвИ] Исторические связи Италии с Донским краем. Торговые связи Юга России (Приазовского и Донского края) и Италии в конце 19 — начале 20 века: URL: http://dante-rostov.ru/kulturnye-proekty/otnosheniya-rossiya-italiya/istoricheskie-svyazi-italii-s-donskim-kraem

[ИСТТг] Исторический Таганрог: URL: https://sites.google.com/site/istoriceskijtaganrog/ziteli

[ИРЭН] Идеолог русского этнического национализма Михаил Меньшиков: URL: http://statehistory.ru/979/Ideolog-russkogo-etnicheskogo-natsionalizma-Mikhail-Menshikov/ [ИсРусЛит] История русской литературы ХХ века (20–90-е годы). Основные имена / Под ред. Кормилова С.И. М.: Из-во МГУ им. М. В. Ломоносова, 2008, цитируется по: URL: https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9A/kormilov-s-i/istoriya-russkoj-literaturi-xx-veka-2090e-godi-osnovnie-imena

К

[КАНДЕЛЬ] Кандель Ф. Евреи России. Времена и события. История евреев Российской империи. Иерусалим-М.: Гешарим/ Мосты культуры. 2014, цитируется по: URL: https://felixkandel.org/index.php/books/511.html

[КАПУСТИН] Капустин Н. В. З. Гиппиус о Чехове (К вопросу об античеховских настроениях в культуре «серебряного века») / В сб. Чеховиана. Из века XX в XXI: итоги и ожидания. М.: Наука, 2007. С. 176–188.

[КАРПЕНКО И.] Карпенко И. Легендарная глухомань // Лехаим. 2005. № 12 (164): https://lechaim.ru/ARHIV/164/VZR/t01.htm

[КАРТРАГ] Карийская трагедия (1889). Воспоминания и материалы. П.: ГИЗ, 1920: URL: http://nn-dom.ru/zgt06_kar_tr_index.php

[КАСЬЯНОВ] Касьянова К. К. О русском национальном характере. М.: Институт национальной модели экономики, 1994.

[КАТАЕВ В.] Катаев Владимир Борисович. Чехов плюс… Предшественники, современники, преемники. М.: Языки славянской культуры, 2004, цитируется по: URL: https://www.e-reading.club/bookreader.php/1035339/Kataev_-_Chehov_plyus.html (I); К пониманию Чехова. Статьи. М.: ИМЛИ РАН, 2018. С. 251 (II); Чехов и его литературное окружение (80-е годы XIX века). Спутники Чехова. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1982, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/c/chehow_a_p/text_0370.shtml (III).

[КАЦЕВ] Кацев Ариэль. Еврейские симпатии и антипатии к Чехову: Чехов с узко-национальных и демократических позиций // Заметки по еврейской истории. 2014. № 11,12(180): http://www.berkovиch-ametkи. com/2014/Zametkи/Nomer11_12/Kacev1.php

[КАЦЕВ-СЛОБОД] Кацев А. С., Слободянюк Н. Л. На разрыв аорты: история российской журналистики в произведениях и лицах. Бишкек: КРСУ, 2015.

[КИРИЧЕК] Киричек М. С., Назаренко И. В. Иорданов Павел Фёдорович / В кн. Энциклопедия Таганрога. Таганрог: Антон, 1998.

[КИРЬЯНОВ] Кирьянов Ю. И. Правые партии в России. 1911–1917. М.: РОССПЭН, 2001.

[КЛИЕР] Клиер Дж. Россия собирает своих евреев. Москва; Иерусалим: Гешарим — Мосты культуры, 2000 (I); Еврейский вопрос в славянофильской прессе 1862–1886 гг.: И. С. Аксаков и его издания // Вестник еврейского университета. 1998. № 1 (17) (II); Источники либеральной юдофобии в России эпохи реформ // Исторические судьбы евреев в России и СССР: начало диалога. М.: Еврейское историческое общество, 1992 (III).

[КнУРУС] Князь Урусов С. Д. Записки губернатора. М.: Изд. В. М. Саблина, 1907.

[КОВАЛЕВСКИЙ П.] Ковалевский П. И. Александр III, царь-националист. СПб.: тип. Р. В. Коротаевой, 1912.

[КОЛИНЧУК] Колинчук С. Павел Аксельрод, Лев Дейч и другие…: (Евреи-народники и погромы 80-х гг. XIX в.) // Вестник Еврейского университета в Москве. 1998. № 2 (18). С. 43–62.

[КОНСПОН-ФС] Конт-Спонвиль Андре. Философский словарь. М.: Этерна, 2012, С. 79–80.

[КОПТЕЛОВА] Коптелова Н. Г. А. П. Чехов в восприятии Д. С. Мережковского (1908–1914 гг.) //Вестник КГУ им. Н. А. Некрасова. 2006. № 1. С. 129–132.

[КОРОЛЕНКО] Короленко В. Г. [Рецензия на: Буренин В. П. Театр. Т. 1. СПб., 1904] / В кн.: В. Г. Короленко о литературе. М.:ГИХЛ, 1957. С. 340–341.

[КОТЕЛЬНИКОВ] Котельников В. А. Воинствующий идеалист Аким Волынский // Русская литература. 2006. № 1. С. 20–75.

[КОЧЕР] Кочеров С. Н., Парилов О. В., Кондратьев В. Ю. Философия русской идеи. Н. Новгород: НГПУ, 2018.

[КРАСИЛЬЩИКОВ] Красильщиков А. Антон чехов и рабство юдофобии: URL: https://sem40.co.il/307222-anton-chehov-i-rabstvo-yudofobii.html

[КРАЮШКИНА] Краюшкина Т. В. Евреи в традиционных представлениях русского народа (на материале паремий, сказок и частушек) // Научное обозрение Саяно-Алтая- 2017. № 2 (18). C. 79–84.

[КУДРЯШОВ] Кудряшов В. Н. «Черный передел», «Народная воля» и еврейский вопрос: реакция русского народничества на еврейские погромы 1881 г. // Вестник Томского государственного университета. 2011. № 349. С. 92–96: URL: http://vital.lib.tsu.ru/vital/access/manager/Repository/vtls:000452625/SOURCE1?viewPdfInternal=1.

[КУЗИЧЕВА] Кузичева А. П. Чехов. Жизнь «отдельного человека». М.: Молодая гвардия, 2010, цитируется по: URL: https://biography.wikireading.ru/127426

[КУЛЬТУРОЛОГИЯ] Культурология. Под ред. Ю. Н. Солонина, М. С. Кагана. М.: Высшее образование, 2007.

Л

[ЛАРИОНОВА] Ларионова М. Ч. Малороссийская этнокультурная традиция в творчестве А. П. Чехова / В кн. [ИКиСОП]. С. 212–243.

[ЛЕВИН С.] Левин Стив. Неизвестный Лесков // Заметки по еврейской истории № 1(189). 2016:URL: http://berkovich-zametki.com/2016/Zametki/Nomer1/SLevin1.php

[ЛЕВИТАН. И] Левитан И. И. Письма, документы, воспоминания / общ. ред. А. Федорова-Давыдова. М.: Искусство,

1956 (I); Документы, материалы, библиография. М.: Искусство, 1965 (II).

[ЛЕВИТ. В.Б.] Левитина В. Б. Отношение А. П. Чехова к евреям /В кн.: Русский театр и евреи, под. ред. Я. Цигельмана Иерусалим:: Б-ка Алия, 1988. С. 205–211.

[ЛЕСКОВ-ЕвР] Лесков Н. С. Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу: URL: http://www.vehi.net/asion/leskov.html

[ЛЕСКОВ-НС] Лесков Николай Семенович: URL: http://leskov.lit-info.ru/

[ЛЕСКОВ-СС] Лесков Н. С. Собр. соч. В 11 т. Т. 10. М.:ГИХЛ, 1956–1958. С. 458–459.

[ЛЕТ_ЖиТЧ] Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. Т. 1: 1860–1888. М.: Наследие, 2000.

[ЛИБА.П.Ч] Личная библиотека А. П. Чехова: литературное окружение и эпоха. Сб. материалов Международной научной конференции. Таганрог, сентябрь 2015 г. Ростов н/Д: Foundation, 2016.

[ЛИТНАС] Литературное наследство Т. «Чехов». М.: Изд-во АН СССР, 1960.

[ЛИТЭН] Литературная энциклопедия: В 11 т. М.: Худож. лит., 1939.

[ЛИХАЧЕВ] Лихачев Д. С. Литература — реальность — литера тура. М.:АСЕ, 2017, цитируется по: URL: https://www.e-reading.club/bookreader.php/1051138/Lihachev_-_Literatura_-_realnost_-_literatura.html (I); О национальном характере русских // Вопросы философии. 1990. № 4. С. 3–6 (II).

[ЛОЗИНСКИЙ] Лозинский С. Антисемитизм в Германии, в [ЕЭБ-Э. Т. 2. С. 683–710].

[ЛОССКИЙ] Лосский Н. О. Характер русского народа. В кн.: Условия абсолютного добра. М., 1991.

[ЛОТМАН Л.М.] Лотман Л. М. И. С. Тургенев: цитируется по: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/biografya/lotman-turgenev.htm

[ЛОТМАН] Лотман Ю. М. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса) // Русская интеллигенция и западный интеллектуализм. М.: О. Г. И., 1999. С. 136–140.

[ЛУН] Луначарский А. В. Об интеллигенции. М.: Красная новь, 1923.

[Ль-РОГ] Львов-Рогачевский В. Русско-еврейская литература. М.: МОГИЗ, 1922.

М

[МАКАШИНА] Макашина Л. П. «Вокруг A. C. Суворина: Опыт литературно-политической биографии». Екатеринбург: Из-во УрГУ, 1999.

[МАКОВИЦКИЙ] Маковицкий Душан. У Толстого. 1904–1910. «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого. Кн. 1–4 / Литературное наследство Т. 90. М.: Наука, 1979.

[МАЛАХОВ] Малахов Г. П. Голодание в лечебных целях. СПб.: Из-во Крылов, 2009.

[МАЛИНОЧКА] Малиночка Л. Н. А. П. Чехов и Н. С. Лесков: проблема преемственности // Автореф. Канд. Диссертации. Тверь: ТГУ, 2008:URL: http://www.dslib.net/russkaja-literatura/a-p-chehov-i-n-s-leskov-problema-preemstvennosti.html

[МАЛvsУКР] Малороссы vs украинцы: Украинский вопрос в науке, государственной и культурной политике Российской империи и СССР. Очерки. Колл. монография. М.: Институт славяноведения РАН, 2018.

[МЕНЬШИКОВ М.] Меньшиков М. О. Памяти Чехова // Наше наследие. 2004. № 70, цитируется по: URL: http://nasledie-rus.ru/podshivka/7007.php (I); Художественная проповедь (XI том сочинений Н. С. Лескова // Меньшиков М. О. Критические очерки: Сборник статей. СПб., 1899. С. 340–341(II); Письма к Русской нации. М.: Из-во журнала «Москва», 1999 (III).

[МЕНЬЩИКОВА] Меньщикова Т. С. Художественное творчество А. С. Суворина в контексте историко-литературного процесса второй половины XIX — начала XX века //Автореф. Канд. дисс. М.:МПГУ,2012: URL: https://www.dissercat.com/content/khudozhestvennoe-tvorchestvo-suvorina-v-kontekste-istoriko-literaturnogo-protsessa-vtoroi-po/read

[МЕР-ТОЛ-ДОСТ] Мережковский Д. Л. Толстой и Достоевский; Вечные спутники. М.:Республика, 1995.

[МЕРЕЖ] Мережковский Д. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы, цитируется по: URL: http://merezhkovsky.ru/doc/o-prichinakh-upadka-i-o-novykh-techeniyakh-sovremennoy-russkoy-literatury.html (I); Суворин и Чехов / В кн.: Мережковский Д. С. Акрополь: Избр. лит. — критич. статьи. М.: Книжная палата, 1991, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/m/merezhkowskij_d_s/text_1914_suvorin_i_chehov.shtml (II).

[МИР-ЛЕВ] Мир Левитана (электронный ресурс): URL: http://levitan-world.ru/levitan-letters6.php

[МИЦУХАРУ] Мицухару Акао. «Еврейский вопрос» как русский (общественное движение русских писателей в защиту евреев в последние десятилетия царской России), цитируется по: URL: https://src-h.slav.hokudai.ac.jp/coe21/publish/no17_ses/11akao.pdf.

[МОЭМ] Моэм Уильям Сомерсет. Подводя итоги. М.: Высшая школа, 1991, цитируется по: URL: http://19v-euro-lit.niv.ru/19v-euro-lit/moem-podvodya-itogi/chast-56.htm

[МУРАВ] Мурав Харриет. Опасный универсализм: перечитывая «Двести лет вместе» Солженицына//НЛО. 2010. № 103. С. 217–231.

[МУХ] Мухин М. Ю., Филатова Ю. Р. Лексическая статистика и идиостиль А. П. Чехова / В сб. трудов «Новая Россия: традиции и инновации в языке и науке о языке». Екатеринбург: ООО «Фабрика комиксов», 2016. С. 507–517.

[МУЧНИК] Мучник Анатолий. А. П. Чехов и евреи. Постановка проблемы //Заметки по еврейской истории. 2014. № 9 (178):URL: http://www.berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer9/AMuchnik1.php

[МЭСБЕ] Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 4. СПб.: ИО Ф. А. Брокгауз-И. А. Ефрон, 1909, цитируется по: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/МЭСБЕ/…

Н

[НарЭнГиРР] Народная энциклопедия городов и регионов России «Мой Город»: URL: http://www.mojgorod.ru/

[НАКАГАВА] Накагава Юми. Полемика о еврейском вопросе в русской публицистике конца XIX — начала XX веков/ Автореферат канд. Диссертации. М.:РГГУ, 2009: URL: http://www.dissercat.com/content/polemika-o-evreiskom-voprose-v-russkoi-publitsistike-kontsa-xix-nachala-xx-vekov#ixzz4sh7vzA5D

[НЕСТЕРОВ М.] Нестеров Михаил. Воспоминания о Левитане / В кн.: Давние дни, М.:Книговек, 2017, цитируется по: URL: https://nearyou.ru/levitan/0levnester.html

[НОВИКОВА] Новикова А. А. Творчество И. Л. Леонтьева (Щеглова) в оценке А. П. Чехова // Вестник МГОУ (Русская филология). 2010. № 2. С. 156–161.

[НФЭ] Новая Философская энциклопедия: в 4 т. / Институт философии РАН; Национальный общественно-научный фонд. М.: Мысль, 2000–2001, цитируется по: URL: https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/page/about

О

[ОЛК-МПЧ] О. Л. Книппер — М. П. Чехова. Переписка. Том 1: 1899–1927. М.:НЛО, 2013.

[ОЛЬДЕНБУРГ] Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. В 2-х тт. Т. I. Белград: О-во распространения рус. нац. и патриот. лит., 1939.

[ОПЕНДИК] Опендик Владимир. Был ли Антон Чехов антисемитом? // https://www.proza.ru/2012/06/27/1288: Столетие «Русской ласки»: https://evreиmиr.com/88882/stoletиe-russkoj-laskи/

[ОСИПОВ] Осипов Алексей. Шалом, славистика! // Портал ISRAland — израильские новости. 2006. 22.02: URL: http://www.isra.com/lit-29457.html

П

[ПАВЛ.Н.Г.] Павлова Н. Г. Формирование марксистской концепции интеллигенции в России // Автореф. Канд дисс. Екатеринбург: УГУ им. А. М. Горького. 1991: URL: http://cheloveknauka.com/formirovanie-marksistskoy-kontseptsii-intelligentsii-v-rossii-istoriko-flosofskiy-analiz#ixzz5kcrAjDsW

[ПАУСТОВСКИЙ] Паустовский Константин. Исаак Левитан. М.: Из-во детской литературы, 1938, цитируется по: URL: http://www.izbrannoe.com/news/lyudi/konstantin-paustovskiy-isaak-levitan

[ПКНЛ] Памяти Константина Николаевича Леонтьева. СПб.:Типогр. «Сириус», 1911.

[ПАПЧ] Переписка А. П. Чехова. В двух томах. Т. 1. Переписка А. П. Чехова и Ал. П. Чехова. М.:Художественная литература, 1984, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/c/chehow_aleksandr_pawlowich/text_0050.shtml

[ПАРАМ] Парамонов Борис. Провозвестник Чехов / В кн.: Конец стиля. СПб-М.:Алетейя-Аграф, 1997. С. 254–266.

[ПАРНАХ] Парнах В. Пансион Мобер. Воспоминания // Диаспора. Новые материалы. Т. VII. СПб.: Париж: Athenaeum-Феникс, 2005.

[ПАХМУС] Пахмус Темира. Из архива Мережковских: Письма 3. Н. Гиппиус к М. В. Вишняку // Cahiers du Monde Russe Année. 1982. № 23-3-4. Р. 417–467.

[ПЕРЕПИСКА: Чех-Книп] Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер. В 2-х тт. М.: Из-й дом «Искусство», 2004.

[ПИМЕНОВА] Пименова И. И. Становление и развитие мировоззрения А. Л. Волынского (1880-е — начало 1900-х гг.).// Автореф. канд. дисс. М.: ГУДН, 2013: URL: fle:///C:/Users/Mak%20Uralski/Downloads/DISSERTATsIYa_07.12.pdf.

[ПИСАР] Писарев Д. И. Собр. соч. в 4-х тт. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1955.

[ПИСЬМА-А. П. ЧЕХ-Ал. ЧЕХ] Письма А. П. Чехову его брата Александра Чехова / Всесоюз. б-ка им. В. И. Ленина; Подгот. текста писем к печати, вступ. ст. и коммент. И. С. Ежова; Под ред. И. К. Луппола. М.: Соцэкгиз, 1939.

[ПИСЬМА-И. И. ЛЕВИТ] Письма И. И. Левитана: URL: http://levitan-world.ru/levitan-letters7.php

[ПОДОРОЛЬСКИЙ] Подорольский А. Н. Чехов и художники. М.: Сам Полиграфист, 2013.

[ПОЛОНСКАЯ] Полонская А. Еврейские женщины в произведениях А. П. Чехова // Лехаим. 2005. № 8 (160): https://lechaиm.ru/ARHИV/160/polonskaya.htm

[ПОЛЯКОВ Л.] Поляков Леон. История антисемитизма: Эпоха знаний. М.: Мосты культуры, 2008.

[ПОРТНОВА] Портнова Нелли. Смешные имена и чужие люди (еврейская тема у Чехова и русско-еврейская литература) // Jews and Slavs (Иер. — М.). V.14. 2004. С. 202–210 (I); Уроки Семена Юшкевича//Лехаим. 2009. 4 (204): URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/204/portnova.htm (II).

[ПОПОВ] Попов Д. А. Социалистический реализм: метод, стиль, идеология? // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики). 2013. № 12 (38). Часть 2. С. 162–166.

[ПОПОВСКИЙ] Поповский М. А. Судьба доктора Хавкина. М.: Из-во восточн. литературы, 1963.

[ПОТАПЕНКО] Потапенко И. Н. Несколько лет с А. П. Чеховым (К 10-летию со дня его кончины), цитируется по: URL: http://chehov-lit.ru/chehov/vospominaniya/potapenko.htm

[ПРОРОКОВА] Пророкова С. Левитан. М.:Молодая гвардия (ЖЗЛ), 1960, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=195824&p=1

[ПУШКАР] Пушкарев Сергей. Россия 1801–1917. Власть и общество. М.:Посев, 2001: URL: https://iknigi.net/avtor-sergey-pushkarev/118706-rossiya-18011917-vlast-i-obschestvo-sergey-pushkarev.html

Р

[РАЕВСКАЯ] Раевская Е. И. Лев Николаевич Толстой среди голодающих / Предисл. и примеч. П. С. Попова /В кн.: Л. Н. Толстой. М.: Изд-во Гос. лит. музея, 1938. С. 389.

[РЕБЕЛЬ] Ребель Алина. Евреи в России: самые влиятельные и богатые. М.: Эксмо, 2011 г., цитируется по: URL: https://document.wikireading.ru/14670

[РЕЙТБЛАТ] Рейтблат А. И. Буренин и Надсон: как конструируется миф // Новое литературное обозрение. 2005. № 5 (75). С. 154–166, цитируется по: URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2005/5/burenin-i-nadson-kak-konstruiruetsya-mif.html

[РЕЙТБЛАТ-ТАР] Рейтблат А., Тарасова Ф. Рец. на кн.: Л. П. Макашина. Вокруг Суворина. Опыт литературно-политической биографии. — Екатеринбург: Изд-во Уральс. гос. унта, 1999. — 194 с. // Новое литературное обозрение. 2000. № 44. С. 386.

[РЕЙФ] Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова / пер. с англ. Ольги Макаровой. М.:КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2014. Первое англ. изд. Rayfeld Donald. Anton Chekhov — A Life. L.: HarperCollins, 1997.

[РЕПИН] Репин И. Избранные письма в двух томах. 1893–1930. М.: Искусство, 1969, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/r/repin_i_e/text_1930_pisma.shtml

[РИХАРЦ] Рихарц Моника: URL: https://www.un.org/ru/holocaustremembrance/paper8.shtml

[РОДИОН] Родионова О. И. А. П. Чехов о русской интеллигенции //Научные ведомости (Серия Философия. Социология. Право). 2012. № 14 (133). Выпуск 21. С. 217–226.

[РОЗАНОВ] Розанов В. В. А. С. Суворин и Д. С. Мережковский (Письмо в редакцию)// Новое время. 1914. № 13604. 25 января, цитируется по: URL: http://dugward.ru/library/rozanov/rozanov_suvorin_i_merejkovskiy.html (I); Мимолетное, цитируется по URL: https://www.proza.ru/2015/06/11/1705 (II); Сахарна. М.: Республика, 1998 (III).

[РОУАН] Роуан Р. У. Очерки секретной службы: Из истории разведки. М.: Воениздат 1946.

[РПоЕ] Русские писатели о евреях. Составитель Владимир Афанасьев. Кн. 1. М.: Litres, 2017, цитируется по: URL: https://knigogid.ru/books/697845-russkie-pisateli-o-evreyah-kniga-1/toread

[РУБАКИН] Рубакин Н. А. Грамотность // [ЭСБЭ] в 86 т. T. 82 т. и 4 доп. СПб., 1890–1907: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ЭСБЕ/грамотность.

С

[САЛ-ЩЕД] Салтыков-Щедрин М. Е. Избранные сочинения. Т. 2. М.: Гос. изд-во детской литературы, 1946. С. 194–195.

[САФРАН] Сафран Габриэлла. Переписать еврея… Тема еврейской ассимиляции в литературе Российской империи (1870–1880 гг.) / Пер. с англ. М. Миликовой. СПб.: Академический проект, 2004.

[САХАРОВА] Сахарова Е. В. Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова. Хроника семьи художников. М.: Искусство, 1964.

[СЕВЕРЮХИН] Северюхин Д. Я. Любимый скульптор Государя // Невский архив: Ист. — краевед. сб. Вып. 1. М.; СПб.:1993. С. 246–259.

[СЕДЫХ] Седых И. Н. Чехов в жизни: сюжеты для небольшого романа. М.:Время, 2010, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=200211&p= (I); Чехов (1960–2010): Новые опыты чтения / В кн.: [А.П.Ч: p. et c.(III)]. C. 7–24 (II).

[СЕНДЕРОВИЧ] Сендерович С. Я. Фигура сокрытия: Избранные работы. Том 2: О прозе и драме. М.:ЯСК, 2012 (I); О чеховской глубине, или юдофобский рассказ Чехова в свете иудаистической экзегезы //Автор и текст. Вып. 2. СПб., ун-т СПб., 1996. С. 306–340 (II).

[СОБЕННИКОВ] Собенников А. С. Н. С. Булгаков как литературный критик (о рецепции творчества А. П. Чехова) // Сибирский филологический журнал. 2010. № 3. С. 87–92.

[СОБОЛЕВ] Соболев Ю. В. Чехов — жизнь замечательных людей. М.: Журнально-газетное объединение, 1934: цитируется по: URL: https://biography.wikireading.ru/166957

[СОКОЛОВ А.А.] Соколов А. А. Из моих воспоминаний // Московский листок. Иллюстрированное прибавление. 1909. № 11. 15 марта. С. 4.

[СОКОЛЬСКИЙ] Сокольский Ю. М. Правители России. Короткие зарисовки. М.:Полигон, 2018.

[СОЛЖЕНИЦЫН] Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Ч. I. М.: Русский путь, 2001.

[СОЛОВЬЕВ К.А.] Соловьев К. А. Правители России. Т. 24. Император Всероссийский Александр III Александрович. М.:Комсомольская правда, 2015.

[СОЛОНОВИЧ Л.] Солонович Л. Русско-еврейский феномен в русской культуре// Звезда. — 2011.–11: URL: http://magazines.russ.ru/zvezda/2011/11/st15.html

[СОНИНА] Сонина Е. С. Взлеты и падения петербургского издателя О. К. Нотович и газетв «Новости» // Известия уральского государственного университета. Серия 1: Проблемы образования, науки и культуры. 2009. № 4. С. 85–94.

[СОЦРЕАЛ.] Соцреалистический канон: сб. ст. / под общ. ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000.

[СПЕР-МАР] Сперанский-Маршак Алексей. Антокольский, Стасов, Маршак… (к истории одного стихотворения: URL: http://s-marshak.ru/articles/speransky-marshak01/speransky-marshak01.htm

[СТЕП.А] Степанов А. Д. Акунин и Чехов: Паззл «Две чайки» // Вопросы русской литературы. 2015. № 1(31). С. 26; Антон Чехов как зеркало русской критики / В кн.: [А.П. ЧЕХОВ: PRO ET CONTRA]. С. 1–32.

[СТРЕЛЬНИКОВА] Стрельникова С. Е. Некоторые материалы для биографии художника Адольфа Ильича Левитана, брата Исаака Ильича Левитана: URL: http://plyos.org/stat/ples-levitan-2009-15.html

[СЫРКИН] Сыркин А. Перечитывая классику. Иерусалим, 2000. С. 154–192;

Т

[ТАГАНРиЧ.] Таганрог и Чеховы. Материалы к биографии А. П. Чехова. Таганрог: Лукоморье, 2003.

[ТАГАНР.] Таганрог / В кн.: Народная энциклопедия городов и регионов России (НЭГиРР) «Мой Город»: URL: http://www.mojgorod.ru/rostovsk_obl/taganrog/index.html

[ТАН] Тан (Богораз) В.Г. Автобиография (20 мая 1926 г. Л.):URL: http://az.lib.ru/t/tanbogoraz_w_g/text_0005.shtml (I); На родине Чехова // Приазовская речь. 1910. № 42. 17 января (II); На родине Чехова / В сб. [ИЗШЛАЧ] (III).

[ТЕЛОХР] Телохранитель России: А. С. Суворин в воспоминаниях современников. Воронеж: Из-во им. Е. А. Болховитинова, 2001, цитируется по: URL: http://belousenko.imwerden.de/books/memoirs/suvorin_memoirs.htm

[ТЕСЛЯ] Тесля Андрей. Политическая философия славянофилов: движение «вправо», цитируется по: URL: https://mestr81.wixsite.com/russxix/slavpolitphil

[ТИШКОВ] Тишков В. А. Российский народ: история и смысл национального самосознания. СПб.: Наука, 2013.

[ТОЛ-СЛОВАРЬ ДАЛЯ] Толковый словарь живаго великорусского языка. Т. 1–4. М.: ОлмаПресс, 2001.

[ТОЛСТАЯ Е.] Толстая Е. Бедный рыцарь. Интеллектуальное странствие Акима Волынского. М.: Мосты культуры/ Гешарим, 2013 (I); Поэтика раздражения: Чехов в конце 1880 — начале 1890-х годов. СПб.:РГГУ, 2002 (II).

[ТОЛИ-ТОЛЕ] Толстой И., Толстая Е. Богофил. Забытый и неизвестный Аким Волынский: URL: https://www.svoboda.org/a/25060527.html

[ТОРПУСМАН] Торпусман Абрам. Споры об определении еврейства: URL: http://web.archive.org/web/20051215022030/http://www.teena.org.il/index.php?a=st&id=354

[ТРОИЦКИЙ Н.] Троицкий Н. А. Россия в XIX веке: Курс лекций: URL: http://scepsis.net/library/id_1421.html (I); «На земле стоит комод…» Александр III: Время, Правление, Личность: URL: http://scepsis.net/library/id_714.html (II).

[ТУРКОВ] Турков А. «Неуловимый» Чехов, цитируется по: URL: http://chekhov.velchel.ru/index.php?cnt=10&memory=m4_1

[ТЮХОВА] Тюхова Е. В. Чехов и Лесков личные отношения и взаимооценки // В сб. Юбилейная международная конференция по гуманитарным наукам, посвященная 70-летию Орловского государственного университета. Орел: Орл. гос. ун-т, 2001.

[ТАРН] Тарн Алекс. Чириковский инцидент — Лучшие Люди России: URL: http://www.alekstarn.com/chirik.html

[ТОЛС. Е.] Толстая Елена. Поэтика раздражения: Чехов в конце 1880–начале 1890-х годов. 2-е изд., перераб. и доп. М.: РГГУ, 2002.

[ТУРКОВ] Турков Андрей. Левитан. М.: Искусство, 1974 и Терра-Книжный клуб, 2001 (переиздание).

[ТЫРКОВА-ВИЛЬЯМС] Тыркова-Вильямс А. То, чего больше не будет. М.: Слово/ SLOVO, 1998.

У

[УКАЗ-СМ] Указатель статей и материалов, помещенных в журнале «Научное обозрение» 1897–1903 гг. М.: Книга по треб., 1923.

[УРАЛ] Уральский Марк. Бунин и евреи: по дневникам, переписке и воспоминаниям современников (I); Горький и евреи: по дневникам, переписке и воспоминаниям современников. СПб.: Алетейя, 2018 (II); Марк Алданов: писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя, 2019 (III).

[УсБ] Устами Буниных /под ред. Милицы Грин. Т. II. Мюнхен: Посев, 1981.

Ф

[ФАРЕСОВ] Фаресов А. И. Против течений. Н. С. Лесков. Его жизнь, сочинения, полемика и воспоминания о нем. СПб.: Тип-я М. Меркушева, 1904.

[ФЕДОРОВ-ДАВ] Федоров-Давыдов А. А. Исаак Ильич Левитан: Жизнь и творчество. М.: Искусство, 1966.

[ФИДЛЕР] Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: характеры и суждения / Изд. подготовил Константин Азадовский. М.: НЛО, 2008.

[ФИЛЕВ] Филевский П. П. История города Таганрога. М.: Типо-лит. К. О. Александрова, 1898, цитируется по: URL: http://historic.ru/books/item/f00/s00/z0000089/st000.shtml. Современное переиздание: Филевский П. П. История города Таганрога. Таганрог: Лукоморье, 2007.

[ФМД-АЖТ] Федор Михайлович Достоевский: Антология жизни и творчества: URL: https://www.fedordostoevsky.ru/around/Brafman_Ya_A/

[ФРОЯНОВ] Фроянов И. Я. История России от древнейших времен до начала XX века. СПб.: Из-во СПбГУ, 1992, цитируется по: URL: https://history.wikireading.ru/104322

[ФОКИН] Фокин П. Е. Чехов без глянца. М.: Амфора, 2010, цитируется по: URL: https://biography.wikireading.ru/85457.

[ФРУГ] Фруг С. Г. В корчме и в будуаре //Восход. 1889. № 10. С. 21–32.

Х, Ц

[ХАЗАН] Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова. В кн. [ДЫМОВ. С. 5–118].

[ЦЫМБАЛ] Цымбал А. А. Формирование культурного, социального, исторического пространства Таганрога / В [ИКиСОП]. С. 8–107.

Ч

[ЧГС] Частотный грамматико-семантический словарь языка художественных произведений А. П. Чехова с электронным приложением / под общ. ред. А. А. Поликарпова. М: 2012.

[ЧЕР] Чериковер И. Восход / В кн.: [ЕЭБ-Э]. Т. 5. Стлб. 813–815.

[ЧАП] Чехов Ал. П. В греческой школе, цитируется по: URL: https://www.anton-chehov.info/chexov-v-grecheskoj-shkole.html (I); Из детских лет А. П. Чехова, цитируется по: http://chekhov.velchel.ru/index.php?cnt=10&memory=m1_4&page= (II).

[ЧВС] Чехов в воспоминаниях современников. М.: Худлит, 1988, цитируется по: URL: http://chekhov.velchel.ru/index.php?cnt=

[ЧБГ] Чехов без глянца /Сост., вступ. ст. П. Фокина. СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2009 цитируется по: URL: https://www.rulit.me/books/chehov-bez-glyanca-read-242491-1.html

[ЧЕХОВ] Чехов. Лит. наследство. Т. 68. М.: Изд-во АН СССР, 1960.

[ЧПССиП] Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 1–18. [ЧПСП] Письма. Т. 1–12 / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наука, 1974–1983.

[ЧМП] Чехов Михаил Павлович. Вокруг Чехова: Встречи и впечатления. М.: Московский рабочий, 1964, цитируется по: https://www.litmir.me/br/?b=265076&p=

[ЧЕХОВА] Чехова Мария Павловна. Из далекого прошлого. М.:ГИХЛ, 1960.

[ЧУД] Чудаков А. Антон Павлович Чехов. М.: Время, 2013, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=212271&p=; «Неприличные слова» и облик классика. О купюрах в изданиях писем Чехова // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 54–67 (II).

[ЧУРАК] Чурак Галина. Судьбы скрещенье… Чехов и Левитан //Третьяковская галерея: URL: https://www.tg-m.ru/articles/isaak-levitan/sudby-skreshchene-chekhov-levitan

Ш, Щ

[ШАФАРЕВИЧ] Шафаревич Игорь. Русский вопрос. М.:,цитируется по: URL: https://www.litres.ru/igor-shafarevich/russkiy-vopros/chitat-onlayn/

[ШВАРЦ] Шварц Нехама. Лев Толстой как зеркало антисемитизма русской интеллигенции: URL: http://world.lib.ru/s/shwarc_n/tolstoy.shtml

[ШМУЛ] Шмульян Г. Т. Близкие и дальние родственники А. П. Чехова //Вести Таганрога. 2010. № 41–42: URL: https://de.calameo.com/read/003511311851ed0e0c832

[ШТЕЙНБЕРГ] Штейнберг А. З. Достоевский и еврейство // Скифы. 1928. № 3.

[ШУЛЬГИН] Шульгин В. В. Что нам в них не нравится? М.: Яуза, 2005, цитируется по: URL: https://www.rulit.me/books/chto-nam-v-nih-ne-nravitsya-read-208134-1.html

[ШУМИХИН] Шумихин С. Из истории белградского «Нового времени»: Письма М. А. Суворину 1921–1930 гг. // Новое литературное обозрение. 1995. № 15. С. 194–214.

Э

[ЭДЕЛЬШТЕЙН] Эдельштейн Михаил. Как жидовка превратилась в женщину //Booknik. 2006. 5 сентября, цитируется по: URL: http://booknik.ru/today/all/kak-ijidovkai-prevratilas-v-ijenshchinui/

[ЭЕЭ] Электронная еврейская энциклопедия: URL: http://jewishencyclopedia.ru/

[ЭНГЕЛЬ] Энгель В. В. Курс лекций по истории евреев в России, цитируется по: URL: http://jhist.org/russ/rus001.htm

[ЭНРАО] Энциклопедия российско-американских отношений XVIII-ХХ века / Ин-т США и Канады РАН; Авт. и сост.: Э. А. Иванян. М.: Междунар. отношения, 2001.

[ЭСБЭ] Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907.

[ЭТг] Энциклопедия Таганрога. Ростов н/Д: Ростиздат, 2003.

[ЭРб] Эренбург И. Перечитывая Чехова. М.: Гослитиздат, 1960, С. 8–9.

Ю, Я

[ЮРЬЕВ] Юрьев Ю. М. Записки. Т. 2. Л.;М.: Искусство, 1963.

[ЯКОВЛЕВ Л.]: Яковлев Лео. Антон Чехов. Роман с евреями. Харьков: Ра-Каравелла, 2000, цитируется по: URL: http://belousenko.imwerden.de/books/yakovlev/yakovlev_chekhov.htm

[ЯСИНСКИЙ] Ясинский Иероним. Роман моей жизни. М.:НЛО, 2010, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=573924&p=1#section_1

F, G, Н

[FIGES] Figes Orlando. A people’s tragedy: the Russian Revolution, 1891–1924. L.: Penguin Books, 1998.

[GREGORY] Gregory Serge. Antosha and Levitasha: The Shared Lives and Art of Anton Chekhov and Isaac Levitan. Illinois: Northern Illinois University Press, 2015.

[HINGLEY] Hingley A. R. New Life of Anton Chekhov. New York: 1976. Р. 23.

J, K, L

[JUDGE] Judge Edward H. Easter in Kishinev: Anatomy of a Pogrom. N.Y.:NYU Press, 1995. P. 42–47.

[KARLINSKY] Karlinsky Simon. Anton Chekhov’s Life and Thought: Selected Letters and Commentaries. Evanston: Northwestern University Press, 1997.

[KARP-SUTCLIFFE] Karp J., Sutclife А. Philosemitism in History. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

[LIVAK] Livak Leonid. The Jewish Persona in the European Imagination: A case of Russian literature. Stanford: Stanford University Press, 2010.

M

[MCLEAN] McLean Hugh. Nikolai Leskov: the man and his art. London: Harvard University Press, 1977.

[MARCADÉ] Marcadé Jean-Claude. 63 письма Н. С. Лескова // Revue des études slaves. 1986. Tome 58. Fascicule 3. Р. 423–485.

[MEOTIS] Meotis — Меотида. Греки в Таганроге (новые):URL: https://meotis.livejournal.com/74407.html

[MONDRY] Mondry Henrietta. Об одном крипто-еврее у А. Чехова // New Zealand Slavonic Journal. 2007. Vol. 41. Pp. 42–53 (I); Exemplary Bodies: Constructing the Jew in Russian Culture, since the 1880s / Borderlines: Russian and East European — jewish studies. Boston: Academic Studien Press, 2010 (II).

P, R, Т

[PORTNOVA] Portnova N. Смешные имена и чужие люди (еврейская тема у Чехова и русско-еврейская литература) // Jews and Slavs (Иерусалим-Москва). 2004. V.14. С. 202–210.

[RAYFIELD] Rayfeld Donald. Chekhov: The Evolution of His Art. London: Paul Elek, 1975 (I); Sources of doom // Times Literary Supplement (TLS). 2011. 2 December: URL: https://www.the-tls.co.uk/articles/private/sources-of-doom/ (II).

[TOLSTOY H.] Tolstoy H. «From Susanna to Sarra: Chekhov in 1886–1887» // Slavic Review. 1991. Vol. 50. Pp. 590–600.

[TOOKE] Tooke C. J. The Representation of Jewish Women in Pre-Revolutionary Russian Literature / Doctoral thesis, London: University College, 2012: http://discovery.ucl.ac.uk/1353702/

Указатель имен и сокращений

А

АЙЗМАН Давид Яковлевич (1869–1922), русский писатель, дебютировал как литератор рассказом на еврейскую тему «Немножечко в сторону» (1901 г.), примыкал к литературной группировке «Знание», изображая быт еврейской бедноты, революционную деятельность еврейской интеллигенции, противоречивые отношения между нею и русским простонародьем и интеллигенцией. С 1906 г. его творчество отмечено влиянием символизма. Как мастер диалога тонко передавал языковые особенности «русско-еврейского наречия».

АКСАКОВ Иван Сергеевич (1823–1886), русский публицист, поэт, общественный деятель, один из лидеров славянофильского движения.

АКСАКОВ Константин Сергеевич (1817–1860), русский публицист, поэт, литературный критик, историк и лингвист, глава русских славянофилов и идеолог славянофильства.

АЛДАНОВ (ЛАНДАУ) Марк Александрович (1886–1957), крупнейший русский исторический писатель ХХ в., мыслитель и публицист. В эмиграции с 1919 г., жил во Франции и США.

АЛЕКСАНДР I (РОМАНОВ Александр Павлович; 1777–1825), Император Всероссийский, Царь Польский (с 1815) и Великий князь Финляндский (с 1809), правил с 1801–1825 гг.

АЛЕКСАНДР II (РОМАНОВ Александр Николаевич; 1818–1881), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский, правил в 1855–1881 гг. Вошёл в русскую историю как проводник широкомасштабных реформ. Удостоен особого эпитета в русской дореволюционной и болгарской историографии — «Освободитель» (в связи с отменой крепостного права и победой в войне за независимость Болгарии, соответственно). Погиб в результате террористического акта, организованного тайной революционной организацией «Народная воля».

АЛЕКСАНДР III (РОМАНОВ Александр Александрович; 1845–1894), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский, правил в 1881–1881 гг. В его царствование не вела ни одной войны. За поддержание мира монарх получил официальное прозвание Царь-Миротворец. Придерживался консервативно-охранительных взглядов, и проводил политику контрреформ, а также русификации национальных окраин. Заключил франко-русский союз.

АЛЬТЕНБЕРГ (ALTENBERG, наст.: Рихард ЭНГЛЕНДЕР) Петер (1859–1919), австрийский писатель эпохи «модерн».

АЛЬТШУЛЛЕР (ALTSCHULLER) Исаак Наумович (1870–1943), земский врач, специалист по туберкулезу. С 1898 г. жил в Ялте, лечил Чехова и Л. Н. Толстого. С начала 1920 г. в эмиграции, жил в Германии, Чехословакии и США.

АНДРЕЕВ Леонид Николаевич (1871–1919), русский писатель. Представитель Серебряного века русской литературы. Один из пионеров цветной фотографии в России. Андреев считается родоначальником русского экспрессионизма.

АНДРЕЕВА Мария Федоровна (1868–1953), актриса Московского Художественного театра в 1898–1906 гг., с 1904 по 1919 г. гражданская жена Горького, впоследствии советский партийный и общественный деятель.

АННЕНСКИЙ Иннокентий Фёдорович (1855–1909), русский поэт, драматург и переводчики литературный критик.

АНТОКОЛЬСКИЙ Марк (Мордух) Матвеевич (Матысович; 1843–1902), крупнейший русский скульптор второй половины XIX в.

АРОНСОН (ARONSON) Григорий Яковлевич (1887–1968), публицист, социал-демократ, член ЦК Бунда, а после 1917 г. и РСДРП, публицист и активный антибольшевик. Выслан из СССР в 1922 г., жил в Европе, а с 1940 г. в США.

АРОНСОН (ARONSON) Наум Львович (1872–1943), русский и французский скульптор и общественный деятель. Член общества «Шамп ле Марс». Член жюри по скульптуре Французского национального общества изящных искусств. Кавалер ордена Почетного легиона. В России с большим успехом выставлялся с 1902 г. Исполнил скульптурные портреты Л. Толстого и Г. Распутина, А. Фета. В 1940 г. переехал в США, жил в Нью-Йорке.

АУЭР (AUER) Леопольд Семёнович (1845–1930), скрипач и композитор, создатель знаменитой скрипичной школы Петербургской консерватории, по происхождению — венгерский еврей. В 1918 г. эмигрировал в США, умер в Германии.

Б

БАКУНИН Михаил Александрович (1814–1976), мыслитель, революционер, панславист, анархист.

БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич (1867–1942), поэт-символист. С 1920 в эмиграции, жил во Франции.

БАРСКОВ Яков Лазаревич (1863–1938), историк русской литературы XVIII века, педагог.

БЕЖЕЦКИЙ — см. МАСЛОВ А.Н.

БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич (1811–1848), русский литературный критик и публицист-гегельянец.

БЕЛЮБСКИЙ Николай Аполлонович (1845–1922), русский инженер и учёный в области строительной механики и мостостроения, действительный член Императорской Академии художеств, заслуженный профессор, тайный советник. Окончил с золотой медалью Таганрогскую гимназию в 1862 г.

БЕНУА Александр Николаевич (1870–1960), русский художник, историк искусства, художественный критик, основатель и главный идеолог объединения «Мир искусства». В эмиграции с 1926 г., жил в Париже.

БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874–1948), религиозный философ представитель экзистенциализма. В эмиграции с 1922 г., жил во Франции.

БЕРНАР (BERNHARDT) Сара (1844–1923), французская актриса, которую в начале XX века называли «самой знаменитой актрисой за всю историю». Успеха она добилась на сценах Европы в 1870-х годах, а затем с триумфом гастролировала и в Америке.

БЕРНШТАМ Леопольд Адольфович (1859–1939), скульптор. Жил и учился в СПб. в 1872–1885 гг. С 1885 г. работал в Париже, возвращаясь в СПб. для выполнения заказов. Автор ок. 300 портретов российских и европейских деятелей культуры, науки, политики, множества монументальных бюстов и памятников, а также скульптур на античные и библейские темы.

БЕРТЕНСОН Лев Бернардович (1850–1929), врач-терапевт, автор научных работ по курортологии, бальнеологии, санитарии и гигиене; лечащий врач многих писателей, художников, музыкантов. Автор воспоминаний о Тургеневе (1883), Григоровиче (1911), Лескове (1915). В личной библиотеке Чехова были труды Бертенсона, подаренные ему автором. Известно одно письмо Чехова к Бертенсону; 2 письма Бертенсона к Чехову (1902).

БИЛИБИН Виктор Викторович (лит. псевд. И. ГРЭК; 1859–1908), русский прозаик, драматург, журналист. Признанный мастер малых жанров журнальной прозы: его фельетоны, экспромты, каламбуры были особенно популярны в начале 1880 годов и высоко ценились А. П. Чеховым. В 1906–1908 гг. был редактором-издателем сатирического журнала «Осколки».

БЛАРАМБЕРГ (в замуж. АПРЕЛЕВА, лит. псевд. Е. АРДОВ) Елена Ивановна Апрелева (1846–1923), русский прозаик, переводчик, педагог. В 1880-х гг., живя в Париже, поддерживала дружеские отношения с И. С. Тургеневым.

БЛОК Александр Александрович (1881–1921), русский поэт-символист.

БОБОРЫКИН Пётр Дмитриевич (1836–1921), русский писатель, драматург, журналист, публицист, критик и историк литературы, театральный деятель, мемуарист, переводчик.

БОГОЛЮБОВ Алексей Петрович (1824–1896), русский художник-маринист, мастер русской батальной марины; внук писателя А. Н. Радищева, основатель Художественного музея имени своего деда в Саратове.

БРАФМАН Яков Александрович (1824–1879), журналист, публицист, памфлетист, автор антисемитских статей и книг. Родился в семье раввина. Осиротев в раннем детстве, Яков Брафман бежал из родного города, чтобы избежать сдачи в рекруты. В возрасте 34 лет принял православие и стал преподавать древнееврейский язык в Минской духовной семинарии (с 1860). Затем служил в Вильно и в Петербурге цензором книг на иврите и идиш. Печатаясь в русских периодических изданиях, обличал еврейский кагал, обвинял Общество для распространения просвещения между евреями в России в том, что они являются частью международного еврейского заговора. Его внуком по материнской линии является выдающийся русский поэт и публицист Владислав Ходасевич (1886–1939).

БРЕШКОВСКАЯ (БРЕШКО-БРЕШКОВСКАЯ, урожд. ВЕРИГО) Екатерина Константиновна (1844–1934), деятель русского революционного движения, одна из основателей и лидеров партии социалистов-революционеров (эсеров), а также её «Боевой организации». Известна как «бабушка русской революции». В эмиграции с 1918 г., жила в США, Франции и Чехословакии, где и похоронена.

БРОДСКИЙ Израиль Маркович (1823–1881), российский капиталист-сахарозаводчик, основатель торгово-промышленной династии Бродских, меценат и филантроп.

БРЮСОВ Валерий Яковлевич — русский поэт, прозаик, литературный критик и переводчик. Один из основоположников русского символизма.

БУЛГАКОВ Сергей Николаевич (1871–1944, Париж), русский философ, богослов, православный священник, экономист. Создатель учения о Софии Премудрости Божьей, осуждённого Московской Патриархией в 1935 г., но без обвинения его в ереси.

БУНГЕ Николай Христианович (1823–1895), государственный деятель Российской империи, заместитель министра, министр финансов и председатель Комитета министров (1880–1895), член Государственного Совета. Деятельность Бунге подвергалась резкой критике со стороны правых сил, во главе которых стоял Константин Победоносцев. Его обвиняли в «непонимании условий русской жизни, доктринёрстве, увлечении тлетворными западноевропейскими теориями». Эти обвинения способствовали его отставке с поста министра финансов и назначению на почётный, но лишённый реального влияния пост председателя Комитета министров.

БУНИН Иван Алексеевич (1870–1953), русский поэт и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1933). С 1920 г. в эмиграции, жил во Франции.

БУНИНА-МУРОМЦЕВА Вера Николаевна (1881–1961), переводчица, мемуаристка, автор литературных статей, книг «Жизнь Бунина» и «Беседы с памятью», дневника — см. «Устами Буниных». Жена И. А. Бунина.

БУРЕНИН Виктор Петрович (он же Владимир Монументов, Хуздозад Цередринов, Выборгский пустынник, граф Алексис Жасминов и пр.; 1841–1926), русский публицист, театральный и литературный критик, поэт-сатирик и драматург консервативного направления. Имел репутацию «бесцеремонного циника», «который только и выискивает, чем бы человека обидеть, приписав ему что-нибудь пошлое».

БЬЁРНСОН (BJØRNSON) Бьёрнстьерне Мартиниус (1832–1910), выдающийся норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1903 г., автор слов норвежского национального гимна «Да, мы любим этот край» («Ja, vi elsker dette landet»).

В

ВАГНЕР (WAGNER) Рихард (1813–1883), немецкий композитор, дирижер и теоретик искусства и реакционный мыслитель-антисемит.

ВЕЙНБЕРГ Петр Исаевич(1830–1908), русский поэт, переводчик и литературовед. Был одно время профессором Варшавского университета. В 1854 г. издал свою первую книжку стихотворений. Его произведения печатались в Петербурге в «Иллюстрации», «Современнике», «Искре», «Будильнике» и др. органах.

ВЕНГЕРОВ Семён Афанасьевич (1855–1920), русский критик, историк литературы, библиограф и редактор еврейского происхождения.

ВЕНЯВСКИЙ Генрих Иосифович (1835–1880), польский и русский скрипач и композитор еврейского происхождения; был исключительным виртуозом; обладая замечательным тоном, чарующей певучестью смычка, высокохудожественным пониманием исполняемого и первоклассной техникой, он пользовался неизменным успехом и был любимцем слушателей всех стран.

ВИАРДО (GARCIA-VIARDOT) Полина (1821–1910), испано-французская певица, вокальный педагог и композитор. Автор романсов и комических опер на либретто Ивана Тургенева, её близкого друга. Вместе с супругом, переводившим произведения Тургенева на французский язык, пропагандировала достижения русской культуры.

ВИТТЕ Сергей Юльевич, граф (1849–1915), выдающийся русский государственный деятель, министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1906), председатель Совета министров (1905–1906). Добился введения в Российской империи «золотого стандарта» (1897), способствовал притоку капиталов из-за рубежа, за что его прозвали «дедушкой русской индустриализации».

ВОЛ(Ь)КЕНШТЕЙН Лев Филиппович (1857–1935), правовед, работал в окружных судах Таганрога и Ростова-на-Дону, в судебной палате в Новочеркасске. Специализировался на уголовных делах. В эмиграции жил во Франции. Член Совета Объединения русских адвокатов во Франции, исполнял обязанности казначея (1927–1931). Вел практические занятия с молодыми юристами. В журнале «Иллюстрированная Россия» публиковал очерки из жизни преступного мира, воспоминания о писателях и артистах, библиографические заметки в т. ч. воспоминания о Чехове.

ВОЛЖСКИЙ (лит. псевд. наст. ГЛИНКА) Александр Сергеевич (1878–1940), русский журналист, публицист, литературный критик, историк литературы. В отличие от своего прадеда — писателя, публициста и историка консервативно-националистического толка С. Н. Глинки (1776–1847), придерживался леволиберальных воззрений.

ВОЛНУХИН Сергей Михайлович (1859–1921), русский скульптор, академик ИАХ. ВОЛЫНСКИЙ (наст. ФЛЕКСЕР) Аким (Хаим) Львович (Лейбович;1861–1926), литературный и театральный критик.

ВЫШНЕГРАДСКИЙ Иван Алексеевич (1831–1895), русский учёный-механик и государственный деятель. Основоположник теории автоматического регулирования, почётный член Петербургской АН (1888). В 1887–1892 гг. министр финансов Российской империи.

Г

ГАДАМЕР (GADAMER) Ханс-Георг (1900–2002), немецкий философ, один из самых значительных мыслителей второй половины XX в., известен прежде всего как основатель «философской герменевтики».

ГАЛЕВИ (HALEVY) Жак Франсуа Фроманталь Эли (1799–1862), французский композитор еврейского происхождения, автор многих произведений, самое известное из которых — опера «Жидовка». Профессор парижской консерватории, в числе его учеников такие всемирно известные композиторы, как Гуно, Бизе, Сен-Санс, Оффенбах. Член Института Франции (с 1836), постоянный секретарь Академии изящных искусств (с 1854).

ГАРШИН Всеволод Михайлович (1855–1888), русский писатель, поэт, художественный критик. В возрасте 33 лет совершил самоубийство, бросившись в лестничный пролёт (так как падение было с небольшой высоты, смерть наступила лишь после нескольких дней агонии).

ГЕЙМАН (лит. псевд. Н. ГЕЙ) Богдан Вениаминович (после 1850–1916), журналист, с 1876 г. сотрудник редакции «Нового времени», ведал политическим и иностранным отделами.

ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812–1870), русский публицист, писатель, философ, педагог, принадлежащий к числу наиболее видных критиков официальной идеологии и политики Российской империи в XIX в.

ГЕРЦЛЬ (HERZL) Теодор (Беньямин Зев; 1860–1904), еврейский общественный и политический деятель родом из Австро-Венгрии, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Доктор юриспруденции, журналист, писатель.

ГЕРШЕНЗОН Михаил Осипович (1869–1925), русский мыслитель, историк культуры, публицист и переводчик.

ГЕССЕН Иосиф (Осип) Саулович (с 1891 Владимирович) (1865–1943), русский публицист, юрист, историк. Один из лидеров партии кадетов, член II Государственной думы. В 1919 г. эмигрировал. До 1936 г. жил в Берлине, затем в Париже и США. Председатель берлинского Союза русских писателей и журналистов в начале 1920-х гг. Один из основателей издательства «Слово» и берлинской газеты «Руль». Издатель 22 томов «Архива русской революции».

ГЁТЕ (GOETHE) Иоган Вольфганг фон (1749–1832), немецкий поэт, мыслитель и естествоиспытатель.

ГИЛЯРОВСКИЙ Владимир Алексеевич (1855–1935), русский и советский писатель, журналист, бытописатель дореволюционной Москвы, был очень популярен в широких кругах столичной общественности как «Дядя Гиляй» и «Король репортеров».

ГИНЦБУРГ (GUNZBURG) Гораций Осипович, барон (1833–1912), в 1870-е и 1880-е гг. один из богатейших людей Российской империи, действительный статский советник, филантроп, еврейский общественный деятель. Сын Евзеля Гинцбурга.

ГИНЦБУРГ (GUNZBURG) Евзель Гаврилович (1812–1878), еврейский откупщик, финансист, филантроп. Основатель предпринимательской династии Гинцбургов, отец Горация Гинцбурга.

ГИНЦ(З)БУРГ Илья (Элияш) Яковлевич (1859–1839), русский скульптор, академик Императорской академии художеств, профессор ученик Марка Антокольского.

ГИППИУС Зинаида Николаевна (1869–1945), поэт-символист, литературный критик и публицист. В 1906–1914 гг. и после эмиграции в 1920 г. жила главным образом в Париже вместе с мужем Дмитрием Мережковским.

ГЛАГОЛЬ (наст. ГОЛОУШЕВ) Сергей Сергеевич (1855–1920), русский революционер-народник, художник и историк искусства, художественный и театральный критик, писатель, член литературного объединения «Среда». Автор монографий о Ф. В. Боткине (1907), И. И. Левитане (1913), М. В. Нестерове (1914), С. Т. Коненкове (1920), книги «Очерк истории искусства в России» (1913).

ГЛАЗУНОВ Александр Константинович (1865–1936), русский композитор, дирижёр, директор Петербургской консерватории, в эмиграции с 1928 г.

ГЛМ — Государственный литературный музей.

ГОГОЛЬ Николай Васильевич (1809–1852), русский писатель-классик.

ГОЛОВИН Александр Яковлевич (1863–1930), русский советский художник, сценограф, декоратор, народный артист Республики, действительный член Академии художеств.

ГОЛЬДЕН сестры: Наталья Александровна (1855–1918), вторая жена Александра Павловича Чехова (с 1889 г.), мать актера и режиссера Михаила Чехова; и Анна Александровна (), гражданская жена Николая Чехова.

ГОЛЬ(Д)ШТЕЙН Леонид Юльевич (18?? — 15 марта 1930), журналист, редактор. Один из основателей в С.-Петербурге газеты «Россия». Редактор газеты «Голос Москвы». Сотрудничал в «Биржевых новостях», «Новом времени» и других изданиях. В 1919 г. эмигрировал в Париж. В 1919–1920 гг. издавал в Париже газету «Россия». Член Союза русских писателей и журналистов в Париже.

ГОНЧАРОВ Иван Александрович (1812–1891), русский писатель и литературный критик.

ГОРДОН Давид Маркович (1863–1931), врач, с 1905 г. владелец таганрогской водолечебницы. ГОРДОН Лев Осипович (Йегуда Лейб; 1830–1892), еврейский поэт и писатель. Автор произведений на иврите, идише и русском языке. Сотрудничал с народовольцами, за что арестовывался властями в 1879 г. по делу тайной типографии.

ГОРДОН Михаил (Михель; 1823–1890), еврейский поэт, писавший на идиш.

ГОРНФЕЛЬД Аркадий Георгиевич (1867–1941), русский и советский литературовед, литературный критик, переводчик, публицист, журналист.

ГОРЬКИЙ (наст. ПЕШКОВ) Максим (наст. Алексей) Максимович (1868–1936), русский и советский писатель, прозаик, драматург, основоположник литературы социалистического реализма, инициатор создания Союза писателей СССР и первый председатель правления этого союза. Состоял в дружеских отношениях с Антоном Чеховым.

ГОФМАНИСТАЛЬ (HOFMANNSTHAL) Гуго фон (1874–1929), австрийский писатель, поэт и драматург, крупнейший представитель европейского символизма начала ХХ в.

ГРАБАРЬ Виктор Эммануилович (1871–1960), русский и советский живописец, реставратор, искусствовед, теоретик искусства, просветитель, музейный деятель, педагог, профессор. Академик Академии художеств СССР. Академик АН СССР. Народный художник СССР. Лауреат Сталинской премии первой степени.

ГРАДОВСКИЙ Григорий Константинович (1842–1915), русский публицист, сотрудник «Новостей», «Биржевой газеты» и других либеральных изданий.

ГРАНОВСКИЙ Тимофей Николаевич (1813–1855), русский историк-медиевист, заложивший основы научной разработки западноевропейского Средневековья в России. Идеолог западничества.

ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич (1822–1899), русский писатель.

ГРМ — Государственный русский музей.

ГТГ — Государственная Третьяковская галерея.

ГУРЕВИЧ Любовь Яковлевна (1866–1940), писательница, театральный критик, переводчица. С 1891 г. издательница, в 1895–1897 гг. редактор-издатель петербургского журнала «Северный вестник».

ГУСЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ Сергей Иванович (1867–1963), русский писатель из круга Максима Горького и издательства «Знание». В эмиграции с 1921 г. С 1922 г. жил в США, умер в Нью-Йорке.

Д

ДАВЫДОВ Карл Юльевич (1838–1889), русский композитор и виолончелист, педагог, дирижёр, директор СПб. — й консерватории в 1876–1887 годах. Родился в немецко-еврейской семье Курляндской губернии, учился в Германии и до возвращения в Россию (по приглашению А. Рубинштейна). В начале 1870-х гг. состоял профессором Лейпцигской консерватории. В силу своего высокого общественного положения общался с видными промышленниками, многие из которых были его учениками, и был непосредственно вовлечен в русское предпринимательство: с 1874 г. он в течение двенадцати с лишним лет состоял одним из директоров-акционеров «Общества Брянского рельсопрокатного, железоделательного и механического завода».

ДЕ РОБЕРТИ (друг. написание: ДЕ-РОБЕРТИ; полная фамилия: Де Роберти де Кастро де ла Серда) Евгений Валентинович (1843–1915), русский социолог, философ-позитивист и экономист испанского происхождения. Видный деятель русского масонства.

Д’АННУЦИО (D’ANNUNZIO) Габриеле (1843–1915), итальянский писатель, военный и политический деятель, сторонник фашизма. В своих романах, стихах и драмах отражал дух романтизма, героизма и патриотизма, но, равным образом, эпикурейства и эротизма. Сильно повлиял на русских акмеистов. К началу Первой мировой войны был наиболее известным и популярным итальянским писателем.

ДИЗРАЭЛИ (DISRAELI) Бенджамин, (с 1876 года 1-й граф БИКОНСФИЛД (1838–1889), английский государственный деятель Консервативной партии Великобритании, 40-й и 42-й премьер-министр Великобритании в 1868 г. и с 1874 по 1880 г., член палаты лордов с 1876 г., писатель, один из представителей «социального романа».

ДОРОШЕВИЧ Влас Михайлович (1865–1922), журналист, популярный публицист, критик, леволиберального направления редактор газет «Россия» и «Русское слово».

ДОСТОЕВСКИЙ Федор Михайлович (1821–1881), русский писатель, мыслитель и публицист.

ДРЕЙФУС (DREYFUS) Альфред (1859–1935), французский офицер (капитан), еврей по происхождению, по сфабрикованным уликам ложно обвиненный в шпионаже в пользу Германии, разжалованный и приговоренный в 1894 г. судом к пожизненному заключению в тюрьме на Чертовом острове во французской Гвиане. При кассационном пересмотре дела защитой были предъявлены неопровержимые доказательства невиновности подсудимого, более того, выявлено имя действительного германского шпиона в штабе французской армии — офицера-аристократа майора Фердинанда Эстергази (1847–1923). Процесс над Дрейфусом принял политическую окраску, так как на его защиту встала либеральная часть французского и европейского сообщества во главе с писателем Эмилем Золя, против же выступали консерваторы-антисемиты всех мастей. В конце концов, правда восторжествовала, Дрейфус был полностью оправдан и реабилитирован.

ДРОССИ Андрей Дмитриевич (1861–1918), военный, полковник русской армии, соученик А. Чехова по таганрогской гимназии.

ДУБНОВ Семён Маркович (Шимен Меерович; 1860–1941), российский еврейский историк, публицист и общественный деятель, один из классиков и создателей научной истории еврейского народа. Писал по-русски и на идише. В 1922 г. эмигрировал из Советской России в Германию, а после прихода к власти нацистов переехал в Латвию. Погиб в декабре 1941 г. в одной из первых акций по уничтожению Рижского гетто.

ДЫМОВ (наст. ПЕРЕЛЬМАН) Осип (Иосиф Исидорович; (1878–1959), русский и еврейский (идиш) писатель и драматург. С 1913 г. жил преимущественно в США, а также в Западной Европе.

ДЬЯКОВ (лит. псевд. Житель) Александр Александрович (1845–1895), публицист-охранитель, сотрудник газеты «Новое время».

ДЯГИЛЕВ Сергей Павлович (1872–1929), русский театральный деятель, антрепренер, коллекционер. С 1906 г. организатор русских художественных выставок и концертов в Париже («Русские сезоны»). В 1911 г. создал собственную балетную труппу «Русский балет Дягилева», которая существовала до 1929 г. После революции жил в Монако и в Париже.

Е

ЕВРЕИНОВА Анна Михайловна Евре́инова (1844–1919), русский юрист, публицист, издатель. Первая из русских женщин, получившая степень доктора права.

ЕЖОВ (псевдонимы — ЕЖИНИ, Д.-К. ЛАМАНЧСКИЙ) Николай Михайлович (1862–1942), литератор. Начал с сотрудничества в юмористических журналах, с 1896 г. стал постоянным московским фельетонистом «Нового времени». Ежов пользовался вниманием и покровительством Чехова, однако в мемуарной литературе воспоминания Ежова о Чехове выделяются своим недоброжелательством. Переписка с Ежовым длилась до конца жизни Чехова. Известно 38 писем Чехова к Ежову; 114 писем Ежова (1887–1904) к Чехову хранятся в РГБ.

ЕКАТЕРИНА II (урож. СОФИЯ АВГУСТА ФРЕДЕРИКА АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТСКАЯ, SOPHIE AUGUSTE FRIEDERIKE VON ANHALT-ZERBST-DORNBURG, в православии Екатерина Алексеевна; 1729–1796), императрица Всероссийская с 1762 по 1796 г.

ЕРМИЛОВ Владимир Владимирович (1904–1965), советский литературовед и литературный критик. Проводил «линию партии» в литературе. Непременный участник всех «проработочных кампаний» 1920–1950-х гг.

Ж, З

ЖАБОТИНСКИЙ Владимир (Зев) Евгеньевич (1880–1940), русско-еврейский писатель и публицист, один из лидеров сионистского движения, идеолог и основатель ревизионистского течения в сионизме.

ЗАЙОНЧКОВСКИЙ Пётр Андреевич (1904–1983), советский историк, архивариус и библиограф, своими трудами заложивший основу серьезных научных исследований Российского имперского государства.

ЗАЙЦЕВ Иона Мордкович (Маркович; 1828–1907), российский сахарозаводчик, знаменитый благотворитель, купец 1-й гильдии, основатель торгово-промышленной династии, дед писателя Марка Алданова.

ЗАСЛАВСКИЙ Давид Иосифович (1880–1965), русский и советский публицист, журналист и общественный деятель. До Революции социалист-бундовец, затем большевик, ортодоксальный воинствующий сталинист. Одна из омерзительнейших фигур в истории межэтнических отношений и советского цензурного террора.

ЗВАНЦЕВ Сергей (наст. имя и фамилия Шамкович Александр Исаакович; 1893–1973), советский писатель, драматург, фельетонист. Сын гимназического товарища А. Чехова И. Я. Шамковича.

ЗЕМБУЛАТОВ Василий Иванович (1858–1908), врач, товарищ А. П. Чехова по таганрогской гимназии и Московскому университету. В студенческие годы — пансионер в семье Чеховых.

И

ИАХ — Императорская Академия художеств.

ИБН ГЕБИРОЛЬ (ГВИРОЛЬ) Шломо бен Иехуда (ок. 1021–1058), еврейский поэт и философ сефардско-испанской эпохи.

ИГНАТЬЕВ Николай Павлович, граф (1832–1908), русский государственный деятель: дипломат, министр внутренних дел (1881–1882). Сторонник идей панславизма.

ИЗГОЕВ Александр Самойлович (литер. псевд., наст. Арон Соломонович Ланде или Лянде; 1872–1935), российский юрист, политик и публицист, педагог. Один из лидеров правых кадетов, веховец. В ноябре 1922 г. после многочисленных арестов и содержания в заключении выслан в Германию, умер в Эстонии (Хаапсалу).

ИОРДАНОВ Павел Федорович (1858–1920), российский врач, общественный и государственный деятель, городской голова Таганрога в 1905–1909 гг., выборный член Государственного совета от торговли — в 1912–1917 гг. Во время Первой мировой войны — помощник верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца А. П. Ольденбургского. Сенатор и Главный санитарный врач Российской империи (1917 г.). Возглавлял санитарную службу Добровольческой армии. Покинул Россию в 1919 г., сопровождая транспорт Красного креста с раненными и больными военнослужащими из Новороссийска в Константинополь. Работал врачом в госпитале на средиземноморском острове Принкипо, где и умер, заразившись сыпным тифом. В первых двух классах гимназии был соучеником А. П. Чехова состоял с ним в переписке.

К

КАВЕЛИН Константин Дмитриевич (1818–1885), русский историк, юрист, публицист, философ, прозападнического направления.

КАРАМЗИН Николай Михайлович (1766–1826), выдающийся русский писатель, историк и реформатор русского языка.

КАТКОВ Михаил Никифорович (1818–1887), русский публицист, издатель, литературный критик консервативно-охранительных взглядов.

КАФКА (KAFKA) Франц (1883–1924), австрийский писатель-экспрессионист, считающийся одной из ключевых фигур литературы модернизма XX века.

КИРЕЕВ Александр Алексеевич (1833–1910), русский военный деятель, видный публицист-славянофил.

КИЧЕЕВ Петр Иванович (1845–1902), поэт и театральный рецензент, сотрудник малой прессы.

КИСЕЛЕВ Павел Дмитриевич, граф (1788–1872), русский государственный деятель, генерал от инфантерии. Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. командующий российскими войсками в Дунайских княжествах.

КИСЕЛЕВА (урожд. Бегичева) Мария Владимировна (1850–1921), детская писательница, состояла в дружеских отношениях с Чеховым.

КИСТЯКОВСКИЙ Богдан (Фёдор) Александрович (1868–1920), российский и украинский правовед, философ и социолог неокантианской ориентации. Один из авторов сборника «Вехи».

КЛИ(Е)Р (KLIER) Джон Дойл (1944–2007), американо-британский историк, специалист по истории российского еврейства во времена Российской империи.

КОВАЛЕВСКИЙ Максим Максимович (1851–1916), выдающийся русский ученый-социолог и экономист. Крупный общественно-политический деятель. Член I Государственной думы и Государственного совета. Большая часть его деятельности проходила за границей, что, вместе с признанием его трудов, в том числе на иностранных языках, сыграло роль в получении им известности в мире.

КОЛОМНИН Александр Петрович (1848–1900), присяжный поверенный, юрисконсульт Государственного дворянского банка, заведующий финансовой частью издательского и книжного дела А. С. Суворина и его зять.

КОНОВИЦЕР Ефим Зиновьевич (1860?–1916), адвокат, соиздатель московской газеты «Курьер».

КОРОЛЕНКО Владимир Галактионович (1853–1921), русский писатель-демократ, журналист, публицист, общественный деятель. Поддерживал дружеские отношения с А. Чеховым.

КОРСУН Александр Алексеевич (укр. Олександр Олексійович Корсун; 1818–1891), украинский писатель, издатель, поэт и переводчик.

КОСТОМАРОВ Николай Иванович (1817–1885), русский историк, публицист, педагог и общественный деятель, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, действительный статский советник. Автор многотомного издания «Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей», исследователь социально-политической и экономической истории России. Один из руководителей Кирилло-Мефодиевского общества.

К.Р. — см. РОМАНОВ Константин.

КРЕСТОВСКИЙ Всеволод Владимирович (1839–1895), русский поэт, прозаик и литературный критик.

КРОПОТКИН Петр Алексеевич, князь (1842–1921), русский революционер-анархист, учёный географ и геоморфолог. Исследователь тектонического строения Сибири, Средней Азии и ледникового периода. Известный историк, философ и публицист, создатель идеологии анархо-коммунизма и один из самых влиятельных теоретиков анархизма.

КУГЕЛЬ (лит. псевд. HOMO NOVUS) Александр Рафаилович (1864–1928), ведущий русский театральный критик конца XIX — нач. ХХ в.

КУЗИЧЕВА Алефтина Павловна (Род. 1941), историк литературы, специалист по творчеству А. П. Чехова.

КУЛИШ Пантелеймон Александрович (1819–1897), один из лидеров украинофильства, поэт, прозаик, фольклорист и этнограф, переводчик, критик, редактор, историк, издатель. Автор концепции «хуторской философии».

КУЛИШЕР Михаил Игнатьевич (1847–1919), публицист, правовед, этнограф, исследователь истории первобытного права. Позже публиковался в «Новом времени», «Русской правде», «Новостях» и др. В 1879 г. стал одним из основателей петербургского журнала русских евреев «Рассвет», некоторое время был фактически его редактором. В 1880 г. редактировал одесскую газету «Правда». В 1880–1886 гг. издавал в Киеве одну из лучших провинциальных газет — «Заря».

КУНДАСОВА Ольга Петровна (ок. 1865–1943), приятельница М. П. Чеховой по Высшим женским курсам Герье, а затем, с 1884 г., близкая знакомая и Чехова. Чехов называл ее астрономкой, так как некоторое время она работала в Московской обсерватории. Кундасова неоднократно гостила в Мелихове. С 1892 г. переписывалась с Чеховым, известны 42 ее письма, которые хранятся в РГБ.

КУРЕПИН Александр Дмитриевич (1847–1891), журналист и драматург; в 1882–1883 гг. редактировал журнал «Будильник».

КУРОЧКИН Василий Степанович (1831–1875), русский поэт-сатирик, журналист, известный переводчик Беранже. Один из издателей лучшего русского сатирического журнала в XIX в. «Искра» (1859–1873). С начала 1860-х годов Курочкин сближается с революционными кругами. Осенью 1861 г. он вступил в члены тайного общества «Земля и воля», а в 1862 г. стал одним из пяти членов её центрального комитета. С 1862 г. попадает под надзор полиции, неоднократно подвергается обыскам. Был арестован по каракозовскому делу и провел в заключении в Петропавловской крепости более двух месяцев.

Л

ЛАВРОВ Вукол Михайлович (1852–1912), русский журналист, переводчик-полонист, основатель (1880) и многолетний редактор либерально-демократического журнала «Русская мысль» (1880–1917).

ЛАВРОВ Петр Лаврович (1823–1900), русский социолог, философ, публицист и революционер, историк. Один из идеологов народничества.

ЛАЖЕЧНИКОВ Иван Иванович (1792–1869), русский писатель, один из зачинателей русского исторического романа.

ЛАЗАР (LAZARE) Бернар (1865–1903), французский публицист и общественный деятель еврейского происхождения.

ЛАЗАРЕВ-ГРУЗИНСКИЙ Александр Семенович (1861–1927), русский писатель, беллетрист. С А. П. Чеховым познакомился в конце 1886 г., общение поддерживали вплоть до смерти Чехова. До наших дней дошли 33 письма Чехова Лазареву-Грузинскому и 61 письмо от него к Чехову.

ЛАКИЕР Александр Борисович (1824–1870), русский историк, путешественник и публицист, первый классификатор русской геральдики. Родился и окончил свои дни в Таганроге.

ЛЕВАНДА Лев Осипович (Иехуда Лейб; 1835–1888), русско-еврейский писатель, публицист, просветитель; известен сначала как сторонник ассимиляции евреев в российском обществе, а впоследствии как сионист.

ЛЕВИТАН Исаак Ильич (1860–1900), знаменитый русский художник-пейзажист, академик ИАХ (1898), профессор МУЖВЗ, младший брат А. Левитана.

ЛЕВИТАН Адольф (Авель-Лейб) Ильич (1859–1933), русский художник-жанрист и портретист, старший брат И. Левитана.

ЛЕЙКИН Николай Александрович (1841–1906), русский писатель и журналист сатирического направления. Издавал юмористический еженедельник «Осколки» в Ст. — Петербурге. Первым заметил талант Антона Чехова и стал печатать его произведения в своем журнале.

ЛЕОНЬТЬЕВ Константин Николаевич (1831–1991), русский врач, дипломат, религиозный мыслитель, писатель и публицист консервативно-охранительского направления. В конце жизни принял монашеский постриг с именем Климент.

ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич (1814–1841), русский поэт и прозаик. Убит на дуэли Н. С. Мартыновым.

ЛЕСКОВ Николай Семенович (1831–1895), русский писатель и публицист, высоко ценимый А. П. Чеховым.

ЛОПАТИН Герман Александрович (1845–1918), русский политический деятель, революционер, член Генерального совета I Интернационала, первый переводчик «Капитала» Карла Маркса на русский язык.

ЛОРИС-МЕЛИКОВ Михаил Тариэлович, граф (1824–1888), российский военачальник и государственный деятель армянского происхождения. Член Государственного совета (11 февраля 1880 года). В последние месяцы царствования императора Александра II занимал пост министра внутренних дел с расширенными полномочиями, проводил либеральную внутриполитическую линию, планировал создание представительного органа с законосовещательными полномочиями ЛЮТОСТАНСКИЙ Ипполит Иосифович (1834–1915), русский публицист антисемитского толка.

ЛЯДОВ Анатолий Константинович (1855–1914), русский композитор, дирижёр, профессор Петербургской консерватории.

М

МАЙКАПАР Самуил Моисеевич (1867–1938), русский и советский пианист и композитор, преподаватель Петроградской консерватории, музыкальный писатель. По происхождению — караим, сын видного мануфактуриста Таганрога, учился в таганрогской гимназии.

МАЙМОН (наст. МАЙМАН) Моисей Львович (Мойше Лейбович; 1860–1924), русский живописец еврейского происхождения, академик Императорской академии художеств.

МАЙМОНИД он же Моше бен МАЙМОН (ивр. ןומימ ןב השמ), известный в арабской литературе как Абу Имран Муса ибн Маймун ибн Абд-Алла аль-Курдуби аль-Яхуди, или просто Муса бин МАЙМУН, а в церковной русской литературе как МОИСЕЙ ЕГИПЕТСКИЙ (между 1135 и 1138–1204), выдающийся еврейский философ и богослов-талмудист, раввин, врач и разносторонний учёный своей эпохи, кодификатор законов Торы. Духовный руководитель религиозного еврейства как своего поколения, так и последующих веков.

МАЙРИНК (MEYRINK, наст. МЕЙЕР) Густав (1868–1932), австрийский писатель-экспрессионист, драматург, переводчик и банкир. Всемирную славу ему принёс роман «Голем».

МАКСИМОВ Сергей Васильевич (1831–1901), писатель-этнограф, почётный академик Петербургской Академии наук.

МАЛАКСИАНО (в замуж. СИГИДА) Надежда Константиновна (1862–1889), российская революционерка, член партии «Народная Воля», член центральной группы таганрогской народовольческой организации и одной из организаторов подпольной типографии в Таганроге в 1885 г. Являлась хозяйкой конспиративной квартиры, в которой размещалась народовольческая типография, где печаталась революционная литература и хранились динамитные бомбы. Работа типографии осуществлялась с соблюдением всех мер конспирации, для чего в частности Малаксиано заключила фиктивный брак с народовольцем, письмоводителем окружного суда, знакомым с типографским делом, Акимом Сигидой. В 1886 г. подпольная типография была раскрыта, Н.К. и А. С. Сигида арестованы и предстали перед судом. Надежда Сигида вместе с другими работниками таганрогской народовольческой типографии была осуждена и приговорена военным судом к 8 годам пребывания на Каприйской каторге, а Аким Сигида — к бессрочной каторге. 13 августа 1889 г., пытаясь облегчить участь женщин-политзаключенных и оградить их от жестокости и произвола со стороны коменданта каторги В. Масюкова, дала ему пощёчину. За свой поступок была подвергнута жестокому телесному наказанию — ста ударам розгами. После экзекуции, протестуя против жестокого обращения с политзаключёнными, покончила с собой, приняв яд (большую дозу опия). «Карийская трагедия» привела к массовому самоубийству солидарных с Надеждой Константиновной политкаторжан: 23 человека попытались совершить самоубийство, протестуя против применения к политическим заключенным силы и телесных наказаний. Всего в результате этих акций умерло шестеро человек. Эти события имели широкий резонанс во всем мире, и под давлением общественности правительство было вынуждено впредь запретить применение телесных наказаний в отношении женщин-заключенных, что было закреплено законом от 28 марта 1893 года. Политическая тюрьма Карийской каторги была ликвидирована, политические заключённые были переведены в другие тюрьмы.

МАЛЯВИН Филипп Андреевич (1869–1940), русский живописец, график. Работал на стыке стиля «модерн» и экспрессионизма. Автор Ленинианы. Член объединений «Мир искусства» и «Союз русских художников». В эмиграции с 1922 г., жил во Франции.

МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич (1891–1938), русский поэт-акмеист. Погиб в ГУЛАГе.

МАРИЯ Николаевна Романова (1819–1876), дочь российского императора Николая I. родная сестра императора Александра II, первая хозяйка Мариинского дворца в Санкт-Петербурге. В браке — герцогиня Лейхтенбергская, затем Строганова. Президент Императорской Академии художеств в 1852–1876 гг.

МАРКЕВИЧ Болеслав Михайлович (1824–1884), русский писатель, публицист, литературный критик. Был близок с М. Н. Катковым и в своих статьях и произведениях высказывал консервативную точку зрения на актуальные вопросы, критиковал современную ему интеллигенция за чрезмерное увлечение западными ценностями.

МАРР (MARR) Вильгельм (1819–1904), немецкий журналист и политический деятель анархистского толка. Теоретик расового антисемитизма.

МАРТОС Иван Петрович (1754–1835), русский скульптор-классицист, академик и многолетний ректор Императорской Академии художеств, автор памятников Минину и Пожарскому в Москве, Ломоносову в Архангельске и Холмогорах, кн. Потемкину в Херсоне, герцогу де Ришелье в Одессе и др.

МАРШАК Самуил Яковлевич (1887–1964), русский советский поэт, драматург и переводчик, литературный критик, сценарист. Автор популярных детских книг.

МАСЛОВ (литер. псевд. А. БЕЖЕЦКИЙ) Алексей Николаевич (1852–1922), русский инженер-генерал, писатель и публицист, писавший главным образом на военные темы.

МЕЙ Лев Александрович (1822–1862), русский литератор: поэт, прозаик, драматург, переводчик.

МЕЙРИНК — см. МАЙРИНК.

МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ Павел Иванович (1818 или 1819–1883), русский писатель, публицист и этнограф.

МЕНЬШИКОВ Михаил Осипович (1859–1918), русский публицист, сотрудник суворинской газеты «Новое время», был известен своими крайне правыми, антисемитскими и расистскими взглядами. Был лично знаком и состоял в переписке с А. Чеховым. Расстрелян большевиками.

МЕЩЕРСКИЙ Владимир Петрович, князь (1839–1914), русский писатель и публицист крайне правых взглядов, издатель-редактор журнала (с 1 октября 1887 года — газеты) «Гражданин». Действительный статский советник в звании камергера.

МИЗИНОВА (в замуж. ШЕНБЕРГ) Лидия (Лика) Стахиевна (1870–1937), приятельница М. П. Чеховой по совместной работе в гимназии. Ее знакомство с Чеховым началось в конце 1889 г. и переросло в тесную дружбу. Известно 67 писем Чехова к Мизиновой; 98 писем Мизиновой к Чехову (1891–1900) хранятся в РГБ.

МИЛЮКОВ Павел Николаевич (1859–1943 гг.), русский историк, публицист, теоретик и лидер партии конституционных демократов (кадетов). С 1917 г. в эмиграции, жил в Париже, где издавал очень авторитетную в русских эмигрантских кругах газету «Последние новости».

МИЛЮТИН Дмитрий Алексеевич (1816–1912), русский военный историк и теоретик, военный министр (1861–1881), основной разработчик и проводник военной реформы 1860-х годов. Последний из русских военачальников, носивший звание генерал-фельдмаршала.

МИНАЕВ Дмитрий Дмитриевич (1835–1889), поэт-сатирик, переводчик, журналист и литературный критик демократического направления.

МИНСКИЙ (наст. ВИЛЕНКИН) Николай Максимович (1856–1937), русский поэт-символист, писатель, философ, публицист, переводчик еврейского происхождения. Вместе с Д. С. Мережковским, З. Н. Гиппиус и В. В. Розановым организовал в Ст. — Петербурге Религиозно-философские собрания. С 1914 г. жил в Париже и Берлине.

МИХАЙЛОВСКИЙ Николай Константинович (1842–1904), русский публицист, социолог, литературный критик, литературовед, переводчик; теоретик народничества.

МИХЕЕВ Василий Михайлович (1859–1908), писатель-беллетрист и драматург.

МОПАССАН (MAUPASSANT) Ги де (1850–1893), знаменитый французский писатель, состоял в дружеских отношениях с Иваном Тургеневым, который много сделал для популяризации его произведений в России.

МОРОЗОВ Сергей Тимофеевич (1862–1944), правовед, миллионер, меценат, пайщик МХТ и создатель Кустарного музея в Москве. С 1924 г. в эмиграции, жил в Париже.

МОЭМ (MAUGHAM) Уильям Сомерсет (1874–1965), британский писатель, один из самых преуспевающих прозаиков 1930-х гг., автор 78 книг.

МУЖВЗ — Московское училище живописи, ваяния и зодчества, одно из ведущих художественных учебных заведений в дореволюционной России.

МУРАВЬЕВ-АМУРСКИЙ Николай Николаевич (1809–1881), российский государственный деятель, с 1847 по 1861 г. генерал-губернатор Восточной Сибири, основатель городов Хабаровск и Владивосток.

МХТ — Московский художественный театр.

Н

НАДСОН Семен Яковлевич (1862–1887), русский поэт, очень популярный в кругах демократически настроенной интеллигенции конца XIX — нач. ХХ в. Свыше 100 его стихотворений положено на музыку.

НАУМОВ Н. — литер. псевд. Наума Львовича Когана (1863–1893), автора единственного рассказа «В глухом местечке», опубликованного при содействии В. Г. Короленко в журнале «Вестник Европы» (1892 г.) и имевшего большой успех у литературных критиков и читателей.

НЕКРАСОВ Николай Алексеевич (1821–1877), русский поэт, писатель и публицист.

НЕСТЕРОВ Михаил Васильевич (1862–1942), русский и советский художник, живописец, участник Товарищества передвижных выставок и «Мира искусства». Академик живописи. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Лауреат Сталинской премии первой степени.

НИКОЛАЙ I (РОМАНОВ Николай Павлович; 1796–1855), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский с 1827 г.

НИКОЛАЙ II (Романов, Николай Александрович; 1868–1918), последний Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский (1894–1917).

НОТОВИЧ Осип (Иосиф) Константинович (1849–1914), журналист, издатель-редактор газеты «Новости» с 1871 г.

О

ОВСЯНИКО-КУЛИКОВСКИЙ Дмитрий Николаевич (1853–1920), русский литературовед и лингвист и лингвист. Почётный член Петербургской и Российской академии наук (1917).

ОЗ Амос (1939–2018), израильский прозаик и журналист.

ОКРЕЙЦ Станислав Станиславович (1836–1922), русский писатель, журналист, публицист, литературный критик, издатель журналов «Дешёвая библиотека», «Луч», «Всемирный труд» и др. Был скандально известен своими антисемитскими воззрениями и различного рода публикациями в этом духе.

ОЛЕЙНИКОВ Николай Макарович (1898–1937), русский советский писатель, поэт, сценарист. Был редактором журналов «ЁЖ», «Чиж» и др. Псевдонимы — Макар Свирепый, Николай Макаров, Сергей Кравцов, Н. Техноруков, Мавзолеев-Каменский и Пётр Близорукий. Арестован в Ленинграде 3 июля 1937 года. Обвинён в контрреволюционной деятельности и участии в троцкистской организации. Постановлением «двойки» (комиссии НКВД и Прокуратуры СССР) от 19 ноября 1937 г. заочно приговорён к расстрелу. Казнён 24 ноября 1937 г.

ОЛЬДЕНБУРГ Сергей Сергеевич (1888–1940), русский историк и публицист. В эмиграции с 1920 г., жил в Финляндии, Германии и Франции (Париж), являлся членом Парижского Союза освобождения и Воссоздания Родины.

ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ Пётр Георгиевич, принц (1812–1881), Его Императорское Высочество (1845), российский военный и государственный деятель, член российского Императорского Дома, внук Павла I.

ОПЕКУШИН Александр Михайлович (1838–1923), знаменитый русский скульптор, действительный член Императорской Академии художеств.

ОСТРОВСКИЙ Александр Николаевич (1823–1886), русский драматург, творчество которого стало важнейшим этапом развития русского национального театра

ОСТРОУМОВ Алексей Александрович (1845–1908), выдающийся русский врач-терапевт, профессор госпитальной клиники Московского университета.

П

ПАВЛОВСКИЙ (лит. псевд. ЯКОВЛЕВ) Иван Яковлевич (1852–1924), товарищ Чехова по таганрогской гимназии, литератор, журналист, парижский корреспондент «Нового времени». Известно 32 письма Чехова к И. Я. Павловскому; 24 письма Павловского к Чехову (1894–1904).

ПАЛЬМИН Лиодор Иванович (1841–1891), русский поэт-«искровец» и переводчик.

ПАРАМОНОВ Борис Алексеевич (Род. 1937), русско-американский философ, культуролог, эссеист, поэт, радиоведущий. В 1977 г. эмигрировал из СССР, В 1978 г., переехал на жительство в США, жил в Нью-Йорке, был привлечен А. И. Солженицыным к работе над созданием истории русской консервативной мысли. Двухлетний труд остался незавершенным, но одни его главы появились в печати (о Б. Н. Чичерине, о славянофильстве), другие неоднократно использовались П. в радиопередачах. В США П. сначала работал как внештатный сотрудник Радио Свобода и Би-Би-Си, с 1986 по 2004 — в штате Радио Свобода. С 1989 по 2004 вел еженедельную программу «Русские вопросы». Лауреат нескольких премий, в том числе премии журнала «Звезда» (1993), петербургской «Северной Пальмиры» (1995), Пушкинской премии Фонда Тепфера (2005), премии «Либерти» (2006) за укрепление культурных связей между Россией и США. Его эссеистика переведена на английский, болгарский, иврит, итальянский, эстонский.

ПАРНАХ (ПАРНОК) Валентин Яковлевич (1891–1951), российский поэт и переводчик, музыкант, танцор, хореограф. Первое выступление его экспериментального джаз-банда 1 октября 1922 года принято считать днём рождения джаза в СССР.

ПАСТЕРНАК Леонид (Аврум Ицхок-Лейб) Осипович (1862–1945), русский живописец и график еврейского происхождения; мастер жанровых композиций и книжной иллюстрации; педагог. Отец знаменитого писателя и поэта Бориса Пастернака.

ПЕРЕЦ Ицхак-Лейбуш (1852–1915), еврейский писатель, классик еврейской литературы на идише, общественный деятель.

ПЕРЦОВ Пётр Петрович (1868–1947), поэт, прозаик, публицист, издатель, искусствовед, литературный критик, журналист и мемуарист.

ПИРОГОВ Николай Иванович (1810–1881), русский хирург и учёный-анатом, педагог, естествоиспытатель и прогрессивный общественный деятель; создатель первого атласа топографической анатомии, основоположник русской военно-полевой хирургии, основатель русской школы анестезии. Тайный советник.

ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич (1825–1893), русский поэт, переводчик, литературный критик. В 1846 г. первый же сборник стихов сделал Плещеева знаменитым в революционной молодёжной среде; как участник кружка Петрашевского был в 1849 г. арестован и отправлен в ссылку, где провёл на военной службе почти десять лет. По возвращении из ссылки продолжил литературную деятельность и стал авторитетным литератором, критиком, издателем, а в конце жизни и меценатом. Многие произведения поэта стали хрестоматийными. На его стихи известнейшими русскими композиторами написаны более ста романсов.

ПОБЕДОНОСЦЕВ Константин Петрович (1827–1907), русский государственный деятель консервативно-охранительского направления, учёный-правовед, историк Церкви. В 1880–1905 гг. занимал пост Оберпрокурора Святейшего Синода. Являлся главным придворным и правительственным идеологом в эпоху правления последних российских императоров — Александра III и Николая II.

ПОЛЕВОЙ Николай Алексеевич (1796–1846), русский писатель, драматург, литературный и театральный критик, журналист, историк и переводчик; идеолог «третьего сословия».

ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич (1844–1927), выдающийся русский художник, педагог, профессор ИАХ. Мастер исторической, пейзажной и жанровой живописи, оставивший значительный след в развитии отечественной пейзажной школы. Народный художник РСФСР. Один из реформаторов, принесший понимание пленэрного этюда как самостоятельного произведения и оказавший, таким образом, большое влияние на последующие поколения художников.

ПОЛЯКОВ Самуил (Шмуэль) Соломонович (1837–1888), строитель железных дорог, банкир, филантроп. Основатель целого ряда российских банков, культурно-просветительских обществ и заведений.

ПОЛЯКОВ Яков Соломонович (1832–1909), российский финансист, предприниматель, купец 1-й гильдии, банкир, тайный советник, генеральный консул Персии в Санкт-Петербурге.

ПОЛЯКОВ Лазарь Соломонович (1842–1914), русский банкир, тайный советник, еврейский общественный деятель, предполагаемый отец великой русской балерины Анны Павловой.

ПОССЕ Владимир Александрович (1864–1940), российский врач, журналист, деятель революционного движения социал-демократической ориентации. В СССР с 1930 г. персональный пенсионер.

ПОТАПЕНКО Игнатий Николаевич (1856–1929), популярный в начале ХХ в. русский писатель, состоял в дружеских отношениях с А. Чеховым.

ПОТЕМКИН-ТАВРИЧЕСКИЙ Григорий Александрович, светлейший князь (1739–1791), русский государственный деятель, создатель Черноморского военного флота и его первый главноначальствующий, генерал-фельдмаршал. Возвысился как фаворит (по слухам даже морганатический супруг) Екатерины II. Первый хозяин Таврического дворца в Петербурге. Фактический правитель Молдавского княжества в 1790–1791 гг.

ПОХИТОНОВ Иван Павлович (1850–1923), русский художник-пейзажист, мастер миниатюры, большую часть жизни провел во Франции.

ПРЖЕВАЛЬСКИЙ Николай Михайлович (1839–1888), русский путешественник, географ и натуралист. Предпринял несколько экспедиций в Центральную Азию. В 1878 году избран почётным членом Академии наук. Генерал-майор.

ПРОТОПОПОВ Виктор Викторович (1866–1916), русский писатель, драматург и переводчик, библиофил, журналист, редактор, меценат.

ПУШКАРЕВ Николай Лукич (1842–1906), поэт, драматург и переводчик, издатель журналов Мирской толк, Свет и тени и Европейская библиотека.

ПУШКИН Александр Сергеевич (1799–1837), великий русский поэт и прозаик.

ПЫПИН Александр Николаевич (1833–1904), русский литературовед, этнограф, академик Петербургской Академии наук (1898), вице-президент АН (1904); двоюродный брат Н. Г. Чернышевского (по линии матери).

ПЮВИС ДЕ ШОВАНЬ (PUVIS DE CHAVANNES) Пьер 1824–1898), французский художник-символист, оказавший большое влияние на развитие французской живописи в стиле «арт-нуво» и русской в стиле «модерн».

Р

РГБ — Российская Государственная Библиотека (Москва).

РЕЙТЛИНГЕР Эдмунд Рудольфович фон (1830–1903), российский педагог, действительный статский советник. В 1873–1884 гг. был директором Таганрогской гимназии, где учился А. П. Чехов и его братья.

РЕПИН Илья Ефимович (1844–1930), художник, крупнейший представитель русского реализма конца XIX в., состоял в дружеских отношениях с А. Чеховым.

РОМАНОВ Константин Константинович (лит. псевд. К.Р.), великий князь (1858–1915), член Российского Императорского дома, генерал-адъютант (1901), генерал от инфантерии (1907), генерал-инспектор Военно-учебных заведений, президент Императорской Ст. — Петербургской академии наук (1889), поэт, переводчик и драматург.

РОССОЛИМО Григорий Иванович (1860–1928), выдающийся русский и советский невропатолог, психоневролог и дефектолог греческого происхождения. Однокурсник А. Чехова по Московскому университету, состоял с ним в дружеских отношениях, автор воспоминаний о нем — см. [ЧВС]. Известно 13 писем Чехова к Россолимо; 22 письма Россолимо к Чехову (1893–1904), все они хранятся в РГБ.

РОСТИСЛАВОВ Александр Александрович (1860–1920), историк искусства, арт-критик, художник. Выпускник Академии Художеств (1885–1891). Член Калужского художественного кружка и Нового общества художников. Автор статей и книги о Н. К. Рерихе и И. И. Левитане. В журнале «Театр» и возглавлял художественный отдел, член редакции газеты «Речь». После революции переехал в Калугу. Автор росписи наружной стены Воскресенской церкви в Калуге.

РОТШИЛЬДЫ — европейская династия банкиров и общественных деятелей еврейского происхождения, чья история восходит к концу XVIII в. Родоначальник династии — Амшель Мозес Бауэр, владел ювелирной мастерской, на эмблеме которой был изображён золотой римский орёл на красном щите. «Красный щит» (нем. Rothschild), который послужил основой для фамилии, «узаконенную» его сыном Майером, который и признан основателем данной фамилии. Майер Амшель Ротшильд (1744–1812) основал банк во Франкфурте-на-Майне. Дело продолжили пять его сыновей, которые контролировали пять банков в крупнейших городах Европы: Лондоне, Париже, Вене, Неаполе, Франкфурте-на-Майне. Две ветви Ротшильдов — английская (от Натана) и французская (от Джеймса) — ведут свою историю до нашего времени. Остальные ветви пресеклись, хотя женская линия австрийской ветви ещё существует. В 1816 г. император Австрийской империи Франц II пожаловал Ротшильдам баронский титул. Ротшильды стали принадлежать высшему свету австрийского дворянства. Британская ветвь династии была принята при дворе королевы Виктории. Считается, что с XIX в. Ротшильды имеют одно из самых крупных состояний в мире.

РУБИНШТЕЙН братья: Антон Григорьевич (1829–1894), русский композитор, выдающийся пианист, дирижер, еврейского происхождения. Основоположник профессионального музыкального образования в России. Его усилиями была открыта в 1862 г. в Петербурге первая русская консерватория. Николай Григорьевич (1835–1881), русский пианист-виртуоз и дирижер, основатель Московской консерватории и первый ее директор.

РОЗАНОВ Василий Васильевич (1856–1919), русский писатель, публицист и религиозный мыслитель.

С

САВЕЛЬЕВ Дмитрий Тимофеевич (1857–1909), врач, товарищ Чехова по гимназии и университету, работал земским врачом в провинции, в 1900-х гг. жил и служил в Малоярославце.

САВИЦКИЙ Константин Апполонович (1844–1905), русский художник-передвижник, академик. Учился в Таганрогской гимназии.

САВРАСОВ Алексей Кондратьевич (1830–1897), русский художник-пейзажист, академик ИАХ, профессор МУЖВЗ, первый учитель живописи И. Левитана.

САЛТЫКОВ (лит. псевд. Н. ЩЕДРИН) Михаил Евграфович (1826–1889), русский писатель-сатирик и государственный деятель либерально-демократического направления.

САМАРИН Юрий Федорович (1819–1876), русский публицист и философ-славянофил.

СЕРГЕЕНКО (НАСТ. СЕРГЕЕНКО-Кучеренко) Пётр Алексеевич (1854–1930), русский и советский писатель и драматург, журналист, биограф Льва Толстого. Состоял в переписке с А. Чеховым оставил о нем воспоминания. В 1917–1921 занимался организацией охраны и благоустройства Ясной Поляны, музея Л. Н. Толстого в Севастополе.

СЕРЕБРОВ (наст. ТИХОНОВ) Александр Николаевич (1880–1957), русский писатель, помощник Максима Горького.

СЕРОВ Александр Николаевич (1820–1871), русский композитор и музыкальный критик; отец живописца Валентина Серова (1865–1911).

СИГИДА Аким Степанович (1863–1888), русский революционер-народоволец. 8 декабря 1887 г. вместе с другими работниками таганрогской народовольческой типографии был приговорён военным судом к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Умер в Новоборисовской каторжной тюрьме под Харьковом по дороге на Сахалинскую каторгу.

СИМОВ Виктор Андреевич (1858–1935), театральный художник, с 1898 по 1912 г. в МХТ.

СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович (1838–1911), русский литературный критик, публицист и историк русской литературы либерально-народнического направления.

СКАЛЬКОВСКИЙ Константин Аполлонович (1843–1905), горный инженер и литератор; вице-директор, с 1891 г. директор горного департамента и одновременно известный в свое время и искусствовед. Автор книги «Мнения русских о самих себе», большого числа книг и статей о балете. Выступал в периодических изданиях («Ст. — Петербургские ведомости», «Новое время»). Иногда подписывался псевдонимом «Балетоман».

СЛЕПЦОВ Василий Алексеевич (1836–1878), русский писатель и публицист, характерный представитель либерального направления 1860-х гг. Организатор Знаменской коммуны в Петербурге.

СОЛЖЕНИЦЫН Александр Исаевич (1918–2008), писатель, общественный деятель, мыслитель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970). Провел 11 лет в ГУЛАГе. С 1972 по 1993 год жил в эмиграции в США. В своей публицистической книге «Двести лет вместе» представил, по мнению критиков, субъективно-тенденциозную и неприязненную по отношению к евреям концепцию истории русско-еврейских отношений.

СОЛОВЬЕВ Сергей Михайлович (1820–1879), русский историк, ординарный академик профессор (с 1848), и ректор Московского университета (1871–1877), ординарный академик Императорской СПб. — й Академии наук по отделению русского языка и словесности (1872), тайный советник.

СОЛОВЬЕВА-БЕРЕЗИНА Ольга Михайловна (1865–1935), предприниматель, в 1900–1920 гг. владелица крымской здравницы «Сук-Сук». С 1920 г. в эмиграции, жила в Германии и Швейцарии.

СОЛЬСКИЙ Дмитрий Мартынович, граф (1833–1910), русский государственный деятель, Статс-секретарь Его Императорского Величества, Государственный секретарь, Государственный контролёр России, председатель департамента законов и государственной экономии Государственного Совета, председатель Государственного Совета (24 августа 1905 — 9 мая 1906).

СПАСОВИЧ Владимир Данилович (1829–1906), русский юрист-правовед, выдающийся адвокат, польский публицист, критик и историк польской литературы, общественный деятель.

СПИНОЗА Бенедикт (Барух) (1632–1677), нидерландский философ-рационалист и натуралист еврейского происхождения, один из главных представителей философии Нового времени.

СРЕДИН Александр Валентинович (1872–1934), русский художник. С 1928 г. в эмиграции, жил в Париже.

СТАСОВ Владимир Васильевич (1824–1906), русский музыкальный и художественный критик, архивист, общественный деятель.

СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ Сергей Михайлович (1851–1895), революционер-народник дворянского происхождения, террорист, в 1878 году убивший шефа жандармов Н. В. Мезенцова и сбежавший после этого за границу от правосудия.

СТРИНДБЕРГ (STRINDBERG) Август Юхан (1849–1912), шведский писатель-экспрессионист, драматург, основоположник современной шведской литературы и театра.

СТРУВЕ Петр Бернгардович (1870–1944), российский политический деятель (кадет), экономист, философ, историк, издатель, критик, публицист, веховец. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже, Белграде и Софии.

СУВОРИН (лит. псевд. ПОРОШИН) Алексей Алексеевич (1862–1937), журналист и издатель, младший сын русского издателя и деятеля культуры А. С. Суворина. С 1919 г. в эмиграции, жил в Югославии и во Франции, где пропагандировал разработанную им методику лечебного голодания. Умер, отравившись светильным газом в одном из парижских отелей.

СУВОРИН Алексей Сергеевич (1834–1912), журналист, издатель, писатель, театральный критик и драматург консервативно-охранительского толка. Отец А. А. Суворина.

СЫРОМЯТНИКОВ Сергей Николаевич (1864–1933), публицист, писатель (лит. псевд. Сигма, Сергей Норманский), член-учредитель «Русского собрания», действит. статский советник. Во время «красного террора» в конце 1918 года был арестован и приговорен к расстрелу. Однако, после написания письма В. И. Ленину, в котором упоминал о своем знакомстве с его братом Александром, был освобождён. Ему была предоставлена работа в одном из учреждений Петрограда (предположительно, в Институте живых восточных языков).

Т

ТАРАХОВСКИЙ Абрам (Авраам) Борисович (Беркович) (1866 — не ранее 1920), журналист, литератор, издатель.

ТАН-БОГОРАЗ (наст. БОГОРАЗ) Владимир Германович (1865–1936), революционер-народоволец, писатель, этнограф, лингвист. Учился в Таганрогской мужской классической гимназии в одно время с А. П. Чеховым, окончив ее на год позже — в 1880 г.

ТЕЛЕШОВ Николай Дмитриевич (1867–1957), русский писатель. Организатор знаменитого московского литературного объединения «Среда» (1899–1916), размещавшегося в его доме (Покровский бульвар, 18/15), в работе которого участвовали Горький, И. А. Бунин и И. И. Левитан, Б. Зайцев и др.

ТОЛСТОЙ Алексей Константинович, граф (1817–1875), русский писатель, поэт и драматург, переводчик, сатирик (один из авторов «Козьмы Пруткова»)

ТОЛСТОЙ Лев Николаевич, граф (1828–1910), русский писатель, религиозный мыслитель и общественный деятель.

ТОЛСТОЙ Сергей Львович, граф (1863–1947), русский писатель (лит. псевдоним С. БОРОДИНСКИЙ), композитор-этнограф, музыковед, специалист по индусским песням и танцам. Сын Л. Н. Толстого.

ТРОИЦКИЙ Николай Алексеевич (1931–2014), российский историк, специалист по истории России XIX века, автор я трудов по истории Отечественной войны 1812 года, пореформенного (после отмены крепостного права) революционного движения и юридической системы (судов и адвокатуры) того времени.

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ Михаил Иванович (1865–1919), российский и украинский экономист, социолог, историк, видный представитель «легального марксизма»; после 1917 — политик и государственный деятель Украинской народной республики (министр финансов). Академик Украинской академии наук (1918).

ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич (1818–1883), писатель-реалист. Один из классиков русской литературы XIX в.

У, Ф

УВАРОВ Сергей Семенович, граф (1786–1855), русский антиковед и государственный деятель, министр народного просвещения (1833–1849), Президент (1818–1855) Императорской Академии наук, действительный член Императорской Российской академии (1831). Наиболее известен как разработчик идеологии официальной народности.

ФАРЕСОВ Анатолий Иванович Фаресов (1852–1928), русский революционер-народник, писатель, публицист, литературовед. В 1877 г., находясь в тюремном заключении, поменял свои революционные убеждения на земско-либеральные и отошёл от революционной деятельности.

ФЕОКТИСТОВ Евгений Михайлович (1828–1898), писатель, в первой половине своей жизни либеральный журналист, сотрудник журналов «Современник», «Отечественные записки», редактор журналов «Русская речь» и «Журнала Министерства народного просвещения» (1871–1883), затем и в течение почти тринадцати лет (1883–1896) — консерватор, начальник главного управления по делам печати Министерства внутренних дел (главный цензор России), тайный советник и сенатор.

ФИДЛЕР (FIEDLER) Фёдор Фёдорович (Фридрих Людвиг Конрад; 1859–1917), переводчик (в основном, русской поэзии на немецкий язык), педагог и собиратель частного «литературного музея», посвященного литераторам России и Германии; с конца 80-х гг. XIX в. — активнейший участник литературной жизни Петербурга.

ФИГНЕР Вера Николаевна (1852–1942), российская революционерка, член Исполнительного комитета «Народной воли», позднее эсерка.

ФИЛЕВСКИЙ Павел Петрович (1856–1951), историк и педагог. Закончил Таганрогскую классическую гимназию в 1877 г. — на два года раньше А. П. Чехова, затем историко-филологический факультет Харьковского университета. Всю жизнь прожил в Таганроге, является первым профессиональным историком города.

ФЛОБЕР (FLAUBERT) Гюстав 1821–1880), французский прозаик-реалист, считающийся одним из крупнейших европейских писателей XIX века.

ФОНДАМИНСКИЙ (лит. псевд. Бунаков) Илья Исидорович (1880–1942), публицист, редактор, издатель. Видный деятель партии эсеров. С 1919 г. в эмиграции, жил в Париже. Один из основателей и соредактор журнала «Современные записки». Погиб в 1942 г. в Аушвице (Освенцим). В 2004 г. решением Священного Синода Константинопольского Патриархата был причислен к лику святых.

ФОФАНОВ Константин Михайлович (1862–1911), русский поэт-романтик, не входивший явно ни в одну из поэтических школ. Предвосхитил в своём творчестве модернизм и символизм.

ФРАНК Семен Людвигович (1877–1950), русский философ, религиозный мыслитель-веховец и психолог. В 1922 г. выслан большевиками из России на «философском пароходе». Жил во Франции (до 1945 г.), а затем в Англии.

ФРУГ Семён Григорьевич (Шим’он Шмуэль; 1860–1916), поэт, переводчики публицист, писал на русском, идише и иврите.

Х

ХУДЕКОВ Сергей Николаевич (1837–1928), русский драматург, беллетрист, историк балета редактор-издатель «Петербургской газеты».

ХОМЯКОВ Алексей Степанович (1804–1860), русский поэт, художник и публицист, богослов, философ, основоположник раннего славянофильства. Член-корреспондент Петербургской Академии наук.

ХОТЯИНЦЕВА Александра Александровна (1865–1942), художница, приятельница А. П. Чехова, автор воспоминаний о нем.

Ц

ЦВЕЙГ (ZWEIG) Стефан (1892–1942), австрийский писатель, представитель европейского символизма. Бежал как еврей от нацистов в Бразилию, где покончил жизнь самоубийством.

ЦЕЙТЛИН Иешуа (1742–1822), учёный раввин, филантроп и предприниматель. Поддерживал тесные отношения с кн. Потёмкиным Таврическим.

Ч

ЧААДАЕВ Петр Яковлевич (1794–1856), русский философ, публицист.

ЧАЙКОВСКИЙ Пётр Ильи (1840–1893), выдающийся русский композитор, педагог, дирижёр и музыкальный критик.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Николай Гаврилович (1828–1889), русский философ-материалист, революционер-демократ, энциклопедист, теоретик критического утопического социализма, учёный, литературный критик, публицист и писатель. 7 июля 1862 года Чернышевский был арестован и помещён в одиночную камеру под стражей в Алексеевском равелине Петропавловской крепости по обвинению в составлении прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Подвергнут гражданской казни и осужден к каторжным работам и ссылке. В целом пробыл в тюрьме, на каторге и в ссылке свыше двадцати лет.

ЧЕХОВ Александр Павлович (1855–1913), прозаик, драматург, публицист, старший брат Антона, Николая, Ивана и Марии Чеховых, отец актёра и режиссёра Михаила Чехова. Владел шестью иностранными языками, под псевд. А. Седой им было издано несколько книг повестей и рассказов, а также воспоминания: «В гостях у дедушки и бабушки», «Из жизни А. П. Чехова».

ЧЕХОВ Антон Павлович (1860–1904), русский писатель-классик, драматург, публицист.

ЧЕХОВ Иван Павлович (1861–1922), русский педагог, народный учитель, младший брат Александра, Антона, Николая и Марии Чеховых.

ЧЕХОВ Михаил Александрович (1891–1955), драматический актёр, театральный педагог, режиссёр. Заслуженный артист Российской Республики. Сын А. П. Чехова, племянник Антона, Ивана, Михаила, Николая и Марии Чеховых. Автор известной книги «О технике актёра». В эмиграции с 1928 г., работал в театрах многих европейских стран, с 1939 г. жил в США.

ЧЕХОВ Михаил Павлович (1865–1936), русский писатель, театральный критик, биограф А. П. Чехова — см. его книги: «Антон Чехов, театр, актёры и „Татьяна Репина“», «Антон Чехов на каникулах», «Вокруг Чехова», самый младший отпрыск в семье Чеховых.

ЧЕХОВ Николай Павлович (1858–1889), художник. Сотрудничал со столичными журналами «Зритель», «Сверчок», «Москва», «Осколки» (в том числе иллюстрировал некоторые из них). Участвовал в росписи стен московского храма Христа Спасителя. Был дружен с художниками И. Левитаном, К. Коровиным, Ф. Шехтелем. Второй по старшинству брат в семействе Чеховых.

ЧЕХОВ Павел Егорович (1825–1898), купец 2-й гильдии, отец братьев Чеховых и М. П. Чеховой, муж Е. Чеховой.

ЧЕХОВА (урожд. Морозова) Евгения Яковлевна (1835–1919), жена П. Е. Чехова, мать А. П. Чехова, его братьев и сестры.

ЧЕХОВА Мария Павловна (1863–1957), родная сестра братьев Чеховых, по образованию педагог, при советской власти работала заведующей дома-музея А. П. Чехова в Ялте.

ЧЕХОВА (урожд. Гольден) Наталья (Минна) Александровна (1855–1918), мать Михаила Чехова, просходила из еврейской семьи, в зрелом возрасте вместе с сестрой перешла в православие.

ЧИЧЕРИН Борис Николаевич (1828–1904), правовед, один из основоположников конституционного права России, философ-гегельянец, историк, публицист и педагог.

ЧИРИКОВ Евгений Николаевич (1864–1932), писатель. С 1920 г. в эмиграции, жил в Чехословакии.

Ш

ШАВРОВА-Юст Елена Михайловна (1874–1937), камерная певица (меццо-сопрано) и писательница. Выступала в концертах. Была дружна с А. П. Чеховым, который редактировал ее рассказы, вел с ней переписку.

ШАМКОВИЧ Исаак Яковлевич (1862–1941), таганрогский врач, одноклассник А. Чехова. Дважды, в 1931 и 1936 гг. был удостоен звания Героя Труда, в разные годы состоял товарищем председателя Таганрогского Общества врачей, членом правления Таганрогского отделения Всероссийской Лиги по борьбе с туберкулёзом, председателем таганрогского Союза врачей. Отец писателя Сергея Звягинцева.

ШЕВЫРЕВ Степан Петрович (1806–1864), русский литературный критик, историк литературы, поэт славянофильских убеждений, ординарный профессор и декан Московского университета, академик Петербургской Академии наук.

ШЕВЧЕНКО Тарас Григорьевич (1814–1861), украинский национальный поэт, художник, этнограф и революционер-демократ.

ШИЛЛЕР (SCHILLER) Иоганн Кристоф Фридрих, фон (1759–1805), немецкий поэт, философ, теоретик искусства и драматург.

ШНИЦЛЕР (SCHNITZLER) Артур (1862–1931), австрийский писатель и драматург, представитель крупнейшего австрийского литературного направления эпохи «модерн» — «молодая Вена».

ШОЛО(Е)М-АЛЕЙХЕМ (идиш שלום עליכם — дословно «мир вам»; настоящее имя Соломон Наумович /Шолом Нохумович РАБИНОВИЧ; 1859–1916), выдающийся еврейский писатель и драматург, один из основоположников современной художественной литературы на идише. В 1905–1914 гг. жил в Германии, затем — в США.

ШОПЕНГАУЕР (SCHOPENHAUER) Артур (1788–1860), немецкий философ. Один из самых известных мыслителей иррационализма, мизантроп и пессимист.

Щ

ЩЕПКИН Михаил Семёнович (1788–1863), русский актер, один из основоположников русской актёрской школы.

ЩЕПКИНА-КУПЕРНИК Татьяна Львовна (1874–1952), русская и советская писательница, драматург, поэтесса и переводчица. Внучка М. С. Щепкина.

ЩЕРБИНА Николай Фёдорович (1821–1869), популярный в середине XIX в. русский поэт, украинско-греческого происхождения родом из Таганрога.

Э

ЭНГЕЛЬГАРД Николай Александрович (1867–1942), русский писатель, поэт, публицист, литературный критик, один из учредителей «Русского Собрания».

ЭФРОС (в замуж. КОНОВИЦЕР) Евдокия Исааковна (1861–1943), приятельница Антона Чехова и его первая невеста. После Революции эмигрировала с мужем во Францию. Была депортирована немцами в концлагерь Треблинка, где и умерла.

ЭФРОС Николай Ефимович (1867–1923), театральный критик, журналист, редактор московского журнала Семья, секретарь редакции газеты «Новости дня».

Ю, Я

ЮШКЕВИЧ Семен Соломонович (1868–1927), русский писатель, драматург. Представитель так называемой «русско-еврейской литературы».

ЯСИНСКИЙ Иероним Иеронимович (1850–1931), русский писатель, поэт, переводчик, драматург, издатель, мемуарист. Состоял в дружеских отношениях с Гаршиным, Надсоном, Чеховым, Короленко и др. писателями, о которых оставил воспоминания.

Примечания

1

Аккультурация (лат. acculturare от ad «к; приближение» + cultura «образование, развитие») — процесс взаимовлияния культур (обмен культурными особенностями), восприятия одним народом полностью или частично культуры другого народа.

2

Professor Henrietta Mondry, University of Canterbury (Neuseeland):URL: https://www.canterbury.ac.nz/arts/contact-us/people/henrietta-mondry.html; https://scholar.google.com/citations?user=5InWu6QAAAAJ&hl=en

3

Автор выражает глубокую признательность Алефтине Кузичевой и Дональду Рейфельду за дружескую консультативную помощь в написании настоящей книги.

4

Оперы «Вишневый сад» Алексея Мартынова и Филиппа Фенелона (Франция), балет «Чайка» Родиона Щедрина.

5

Фраза «Инженеры человеческих душ» приписывается писателю Юрию Карловичу Олеше (1899–1960), но крылатой она стала благодаря Сталину, который, не скрывая, впрочем, чужое авторство.

6

Cher maitre (фр.) — дорогим учителем.

7

Pas de principes (фр.) — Никаких принципов!

8

Консистория — в Русской православной церкви учреждение при епископе по управлению епархией.

9

Осип Нотович и Константин Градовский — известные в конце XIX в. либеральные публицисты, печатавшиеся в газете «Новости». Т. о., Чехов здесь декларирует свое неприятие как клерикально-консервативной, так и либерально-демократической идеологий.

10

Comedie Franceaise (Комеди Франсез) известный также как Théâtre-Français (Французский Театр) — единственный во Франции репертуарный театр, финансируемый правительством. Расположен в центре Парижа, во дворце Пале-Рояль. Основан в 1680 г. декретом короля Людовика XIV.

11

Популярный в конце ХХ — начале ХХ в. литератор Петр Боборыкин считал себя «крестным отцом» этого термина, который он ввел в 1860-х гг. в русскую публицистику, взяв за основу немецкое слово intelligent — умный, развитой, образованный, понимая под интеллигенцией представителей российского общества, из различных социальных слоев и различных профессий, отличающихся наличием «высокой умственной и этической культуры». В этом смыслом наполнении слово «интеллигенция» стало употребляться и на Западе, как чисто русское понятие (intelligentsia), более подробно об этом см. в главе «Боборыкин и Чехов» (к истории понятия «„интеллигенция“ в русской литературе)» в [КАТАЕВ В.(I)].

12

Калогатия — термин, использующийся в античной этике, составленный из двух прилагательных: καλός (прекрасный) и αγαθός (добрый), в приблизительном переводе означает «нравственная красота». В античной философии выступал как одновременно социально-политический, педагогический, этический и эстетический идеал. Человек-носитель калокагатии — идеальный гражданин полиса, стремящийся к осуществлению коллективных целей гражданского общества и способный их осуществить.

13

Современное издание см: «Вехи; Интеллигенция в России: Сборник статей 1909–1910».

14

Современное издание см: «Вехи; Интеллигенция в России: Сборник статей 1909–1910».

15

См., например, статью: Блок Александр. Интеллигенция и революция (1918) [БЛОК].

16

См., например, Луначарский А. В. Об интеллигенции (1923) [ЛУН].

17

Возможно, речь идет о Бухштабе Абраме Григорьевиче (1848–1914), адвокате и гласном Одесской городской думы, см. примечание в т. 9 в [ЧПСП] к письму Чехова Б. Тараховскому от 28 февраля 1900 года (Ялта).

18

«Вестник Европы» («Вѣстникъ Европы») — русский литературно-политический ежемесячник либеральной ориентации, выпускавшийся в 1886–1918 гг. в СПб.

19

Согласно данным, приведенным в статье: Шипулина О. И. Семья Чеховых и ее окружение (1850–1870), это были купцы 3-й, а с 1863 года 2-й гильдии, в основном русского происхождения. Среди таганрогских соседей Чеховых встречаются также в основном русские фамилии. Из инородцев по соседству жили греческие семьи (Агали, Вальяно, Караспаси, Дроссии, Иорданов…) и знаменитый на всю округу немец-часовщик Франц Файст [ШИПУЛИНА].

20

Черта оседлости — это с 1791 по 1917 гг. граница территорий западных губерний Российской империи, за пределами которой запрещалось постоянное жительство евреям, за исключением нескольких категорий, в которые в разное время входили, например, купцы первой гильдии, лица с высшим образованием, отслужившие рекруты, ремесленники и др. Сам термин (первоначально «черта постоянного жительства евреев») впервые появился в «Положении о евреях» 1835 г.

21

Окончил медицинский факультет Парижского университета (Сорбонна).

22

По свидетельству Волынского, в кружке символистов из «Северного вестника», где бывал Чехов в начале 1890-х гг., Мереж ковский, иллюстрируя реакцию писателя на новые веяния «цитировал его отрывочные слова „У нас лучше, у нас проще. Свежий хлеб, молоко ковшами, бабы грудастые“». ‹…› Философствовать <Чехов> не смог бы, да и не притязал на это, но искусство зеленело в нем не затуманенное рассудочностью — чистое, светлое, глубоко-местное, глубоко-временное, в закатный час российской общественности [ВОЛЫН (II)].

23

Имена, не оговоренные в разделе Указатель имен и сокращений, см.: URL: http://chehov-lit.ru/chehov/text/letters/imena-1.htm

24

А. П. Чехов — М. Е. Чехову, 31 января 1885 г. (Москва); — П. Ф. Иорданову, 28 июня 1898 г. (Мелихово); — А. Б. Тараховскому, 1885 г. (Москва).

25

Знак земной стихии, Козерог обладает даром не терять из виду главную цель. Целеустремленность, стойкость в трудностях, ответственность — это сильные качества представителей этого знака. Козерог не боится одиночества, готов переносить любые житейские трудности, преодолеть любые препятствия. Свои глубокие чувства предпочитает никому не открывать, с трудом близко сходится с людьми и не любит терять дружеские связи. Если Козерогом кто-то пренебрег, то никогда не прощает и не возвращается. Но всегда готов оказать немалую помощь на деле, даже если не знаком с человеком лично. Основной целью типичного Козерога является достижение максимально высокого ранга относительно условий личного старта: https://horoscopes.rambler.ru/capricorn/description/?utm_content=horoscopes&utm_medium=read_more&utm_source=copylink

26

Украинцы считались в Российской империи не отдельным народом, а субэтносом — по современной классификации, говорящем на одном из диалектов русского языка, как, например, баварцы или же швабы в Германии, андалузцы и галисийцы в Испании и т. п.

27

А. П. Чехов — Л. А. Сулержицкому, 25 ноября 1903 г. (Ялта); — Ф. Д. Батюшкову, 15 (27) декабря 1897 г. (Ницца); — А. С. Суворину, 9 марта 1880 г. (Москва); — А. А. Тихонову (Луговому), 29 марта 1896 г. (Мелихово).

28

К разночинцам в этом смысле относились выходцы из духовенства, купечества, мещанства, крестьянства, мелкого чиновничества. Значительную долю среди разночинцев составляли отставные солдаты и солдатские дети.

29

Чехов А. П. — Чехову Ал. П., 2 января 1889 г. (Москва); — Леонтьеву (Щеглову) И.Л., 9 марта 1892 г. (Мелихово).

30

Здесь и выше цитируется по [СУХИХ (I). С. 4].

31

Здесь и ниже цитируется книга Павла Филевского «История города Таганрога» (1898) [ФИЛЕВ], повествующя его истории города с античных времен по конец XIX в., которая и по сей день остается добротным с научной точки зрения исследованием.

32

Тем не менее, здравницей России все же стал Крым. В крымской Ялте отдыхала царская фамилия, здесь же в построенном им в 1898 г. доме подолгу жил Чехов.

33

После Революции, в 1932 г. памятник был демонтирован и переплавлен в металл. В 1998 г. к годовщине 300-летия Таганрога памятник в несколько измененном виде был восстановлен по сохранившимся чертежам и установлен на Александровской площади города.

34

В 1862 г. городской голова Таганрога Николай Джурич в работе «О значении южного края для России» отмечал: «Пшеница составляет важнейший предмет отпускной торговли Таганрога. В особенности славится таганрогская Арнаутка, которая по причине своей тяжеловесности, прочности и других преимуществ продаётся на заграничных рынках решительно дороже всех самых высоких сортов пшеницы всевозможных мест». В Италии, куда эта пшеница поставлялась под названием «Taganrog», она была особо востребована в производстве «пасты»: URL: https://www.ntk-61.ru/glavnaya/uteryannoe-dostoyanie-ili-kak-vernut-taganrog-obratno-v-rossiyu.html

35

В 1869 г. Таганрог был соединён железной дорогой с Харьковом и Ростовом-на-Дону.

36

Данные о численность населения Таганрога к началу 1860-х гг. в справочных источниках — [ЭТг], [ИСТТг] и [НарЭнГиРР. Таганрог] — сильно разнятся: от 21 до 42 тыс. человек.

37

Впервые этот очерк, в котором оценки даются автором-«нововременцем» с выражено национал-охранительских позиций, был опубликован в журнале «Вестник Европы» (1907).

38

Гуниади — имеется в виду «Гунияди Янос», лечебная горькая природная минеральная вода очень высокой минерализации из термальных источников, находящихся недалеко от Будапешта (Венгрия). В Россию поставлялась по экспорту и была очень популярно как слабительное средство.

39

А. П. Чехов — Г. М. Чехову. 10 сентября 1888 г. (Москва); — Чеховым. 7 апреля 1887 г. (Таганрог); — Н. А. Лейкину. 7 апреля 1887 г. (Таганрог); — Чеховым. 14–19 апреля 1887 г. (Таганрог); — Н. А. Лейкину, 23 апреля 1888 г. (Москва); — Г. М. Чехову, 21 марта 1895 г. (Мелихово); — Ал. П. Чехову. 23 сентября 1896 г. (Мелихово); — Чеховым. 7 апреля 1887 г. и 10–11 апреля 1887 г. (Таганрог). — П. Ф. Иорданову. 15 апреля 1897 г. (Мелихово); 25 июня 1898 г. (Мелихово); 11 мая 1902 г. (Ялта); — M. E. Чехову. 31 января 1885 г. (Москва).

40

Здесь и выше [ФИЛЕВ].

41

В 1780 году азовский губернатор В. А. Чертков учредил в Таганроге ярмарки, положив начало внутренней торговле в Таганроге. 9 мая открывалась Никольская, а 15 августа — Успенская ярмарка. Они представляли собой основную форму внутренней торговли и способствовали расширению и укреплению экономических связей Таганрога со многими районами России.

42

Стивидоры — лица, ведающие погрузкой и выгрузкой судов в портах.

43

В 1876 г. Павел Чехов полностью разорился. Непосредственным поводом для разорения послужила постройка собственного небольшого каменного дома, которая по вине недобросовестного подрядчика обошлась очень дорого. От долговой ямы он бежал в Москву, где полтора года бедствовал и лишь в 1877 г. поступил на постоянную службу конторщиком к купцу И. Е. Гаврилову, у которого проработал тринадцать с половиной лет. В Таганроге вся тяжесть борьбы за выживание семьи легла на плечи Антона. С 1892 г. П. Е. Чехов жил в Мелиховском имении А. П. Чехова, где присматривал за хозяйством, ухаживал за садом, вел дневник, прочитывал все газеты и давал потом справки А. П. Чехову о любых статьях. Умер в 1898 г. после неудачной операции в Москве, где и похоронен на Новодевичьем кладбище.

44

См. Известные люди греческого происхождения: URL: http://www.allgreeks.ru/history/

45

26 октября 1941 г. захватившими город немцами в Петрушинской балке было расстреляно по разным данным от 3000 до 7000 евреев — см. [ВОЛОШ-Р. С. 187].

46

Еще раз отметим, что украинцы в Российской империи не считались отдельным от русских этносом (народом), см. [МАЛvsУКР].

47

В 1886 г. в России была введена процентная норма для приёма евреев в гимназии и университеты. Обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев считал, что, поскольку университеты существуют на налоги, а евреи составляют лишь пять процентов населения Российской империи, то будет несправедливо, если при их склонности к наукам они займут 95 % мест в университетах вместо русской молодежи. Процентная норма была введена циркулярами Комитета министров. В пределах черты оседлости доля евреев среди учащихся мужских гимназий и университетов не должна была превышать 10 %, в остальной части империи — 5 %, в столицах — 3 %.

48

Слово «нахлебники» здесь используется в смысле «пансионеры». Зембулатов и Савельев были детьми весьма состоятельных родителей и сильно нуждавшиеся в Москве Чеховы были рады поселить их у себя в качестве пансионеров.

49

«Василий Иванович Зембулатов, врач на Московск<о>-Курск<ой>дороге, живет в Серпухове». — Мисьмо А. П. Чехов — П. Ф. Иорданову от 19 мая 1898 года.

50

Известны 8 писем Чехова к Савельеву (1884–1903) и 15 писем Савельева к Чехову (1884–1904), а также 8 писем Чехова к Зембулатову (1880–1896). Все они хранятся в РГБ.

51

Например, известны 77 писем Чехова к Иорданову и 51 письмо Иорданова к Чехову 1896–1904 гг. касающиеся, главным образом, установки в Таганроге памятника Петру I, а также организации в городе библиотеки и музея.

52

П. Ф. Иорданов по характеристике Чехова — см. его письмо И. Я. Павловскому от 26 октября 1896 г. — был «интеллигентный, доброжелательный и, по-видимому, отзывчивый человек». По его просьбе Антон Чехов в Париже вел переговоры со скульптором Марком Антокольским о создании им памятника Петру I. Памятник был отлит в Париже, затем, под неусыпным контролем Иорданова, доставлен по железной дороге в Марсель, а оттуда морем — в Таганрог, где был установлен в 1903 г. Биографическую справку о нем см. в [КИРИЧЕК].

53

1 января 1899 г. А. П. Чехов писал П. А. Сергеенко: «Вишневский — симпатичный малый. Не находишь ли ты? И кто бы мог когда-то подумать, что из Вишневецкого, двоешника и безобедника, выйдет актер, который будет играть в Художественном театре в пьесе другого двоешника и безобедника?»

54

Надежда Малаксиано (в замужестве Сигида), учившаяся в таганрогской женской Мариинской гимназии вместе с М. П. Чеховой, покончила жизнь самоубийством в Карийской каторжной тюрьме (1890 г.) в знак протеста против жестокого телесного наказания — ста ударам розгами, которому она была подвергнута по приказу начальника каторги, получившему от нее за свои издевательства над заключенными пощечину. Ее муж (фиктивный брак) Аким Сигида умер в том же году по дороге на Сахалин. Оба они были осуждены в 1888 г. за устройство «в Таганроге для целей противоправительственной пропаганды тайной типографии». По дороге на остров Сахалин Чехов, проплывая по Шилке, видел Усть-Кару, где погибла и похоронена Надежда Сигида. В письмах он сообщал и о каторге, и о всеобщем возмущении здесь по поводу «карийской трагедии» [КАРТРАГ].

55

Антон Чехов, в 1879 г. окончив гимназию, уехал в Москву и поступил на медицинский факультет Московского университета.

56

Инородцы в Российской империи были особой категорией подданных, отличавшейся по правам и методам управления от остального населения империи. К ним относились калмыки, киргизы, кочевые народы Сибири, Туркестанского края, Ставропольской губернии, кавказские горцы, самоеды (самодийцы) и евреи. В обиходном словоупотреблении, как и в настоящей книге, инородцами назывались все подданные Российской империи неславянского происхождении.

57

Подробно об этих понятиях, использующихся в данной книге как синонимы. см. в [УРАЛ (II). С. 344–347]

58

А. П. Чехов — С. Крамареву. 8 мая 1881 г. (Москва).

59

Этот же эпизод имеется в воспоминаниях Марии Павловны Чеховой [ЧЕХОВА. С. 16]. Западный биограф А. П. Чехова Рональд Хингли полагает однако, что это сообщение имеет, скорее всего, апокрифическое звучание (Hingley R. A. New Life of Anton Chekhov. N.Y.: Oxford University Press, 1976. Р. 23).

60

O еврейской литературной волне в России конца XIX — начала ХХ в. см. в кн. [УРАЛ (II). С. 236–343].

61

Фрагмент из стихотворения, впервые напечатанного после смерти писателя в журнале кн. Мещерского «Гражданин», № 1 за 1883 г. Полностью см. в [ДОСТ-ПСС. Т. 2. С. 403].

62

Ниже все ссылки по теме «Эпоха великих реформ» приводятся по этой работе.

63

Николай I, отец Александр II, «умер ‹…› в такой ипохондрии от непереносимых для его гордости поражений и так скоропостижно, что тотчас после его смерти распространилась и доныне бытует в художественной, а отчасти даже в исследовательской литературе версия о его самоубийстве» [ТРОИЦКИЙ Н.].

64

Хаскала (Гаскала; הָלָּכְׂשַה, «просвещение») — еврейское идейное, просветительское, культурное, литературное и общественное течение, возникшее во второй половине VIII в., выступавшее за принятие ценностей эпохи Просвещения, интеграцию евреев в светское сообщество своих стран, роста образования в области светских наук и борьбы за отмену дискриминационных антиеврейских законов в хритианских государствах Европы. Явилось поворотным пунктом в Новой еврейской истории и стала идейным источником всех центральных течений еврейской национальной мысли последующих двух столетий, см. [ЭЕЭ: ХАСКАЛА].

65

Супруга Александра II — Мария Александровна, урождённая принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская и Прирейнская (нем. Maximiliane Wilhelmine Auguste Sophie Marie von Hessen und bei Rhein, 1824–1840), приходилась троюродной теткой последней русской императрицы Александры Фёдоровны (Феодоровна, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадская, нем. Victoria Alix Helena Louise Beatrice von Hessen und bei Rhein; 1872–1918), жены ее внука императора Николая II.

66

В 1863 г. Гораций участвовал в создании Общества по распространению просвещения среди евреев, в 1878 году стал его председателем.

67

Имеется в виду внук императора Павла I, российский военный и государственный деятель принц Пётр Георгиевич Ольденбургский.

68

Куда более резкие, прямые, без каких-либо фигур умолчания антисемитские высказывания и призывы правоконсервативных публицистов И. Аксакова, Ф. Достоевского и др., тенденциозно исключенные из круга примеров Солженицыным, см. в этой главе ниже.

69

Например, в Австро-Венгрии — второй по численности еврейского населения европейской стране, начала ХХ в. наиболее знаменитыми, вошедшими впоследствии в число классиков мировой литературы, были в основном писатели еврейского происхождения: Петер Адельберг, Артур Шницлер, Франц Кафка, Хуго фон Гофманисталь, Стефан Цвейг.

70

Германия, начиная с эпохи просвещения, в лице своих больших и малых мыслителей стала цитаделью теоретического антисемитизма, как правого, так и левого толка, см. [ЛОЗИНСКИЙ].

71

26 сентября 1879 года Вильгельм Марр основал в Берлине первое европейское антисемитское политическое объединение — «Лигу антисемитов», которая просуществовала до конца 1880 г.

72

При образовании новой германской империи евреи, за исключением одной лишь Баварии, везде пользовались всеми политическими и гражданскими правами [ЛОЗИНСКИЙ].

73

При этом между католиками и протестантами продолжалась ожесточенная грызня.

74

Общественно-политическое активность народников была наиболее организованной и радикальной формой выступления против существующего государственного строя — вплоть до терроризма в государственных масштабах, из всех оппозиционных движений в российской империи 70-х — 80-х гг. XIX в.

75

См.: Ленин В. И. Гонители земства и Аннибалы либерализма. Полное собрание соч., 5 изд. Т. 5 М.: Из-во полит. Литературы, 1967; Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г.// Исторические записки. 1938. № 2; Хейфец М. И. Вторая революционная ситуация в России (Конец 70-х — начало 80-х гг. XIX в.). М.: Из-во МГУ, 1963; Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880-х гг. М.: Из-во МГУ, 1964; Петров Ф. А. Нелегальные общеземские совещания и съезды конца 70-х — начала 80-х годов XIX в. // Вопросы истории. 1974. № 9; Левин Н. M. Очерки по истории русской общественной мысли: вторая половина XIX начало XX века. Л.: Наука, 1974.

76

Нигилизм (от лат. nihil — ничто) — в широком смысле — умонастроение, связанное с установкой на отрицание общепринятых ценностей, идеалов, моральных норм, культуры. Термин «нигилизм» встречается в европейской теологической литературе уже во времена средневековья. В 12 в. одна из церковных ересей, выступавших с позиций отрицания догмата о богочеловеческой природе Христа, получила название ереси «нигилизма». В 18 в. понятие «нигилизм» как аналог отрицания общепринятых норм и ценностей закрепляется в европейских языках. В западной философии термин «нигилизм» во 2-й пол. 19 в. получил широкое распространение благодаря концептуальным построениям А. Шопенгауэра, Ф. Ницше и ряда др. мыслителей и философов.

77

Тургенев писал о Базарове: «Я хотел сделать из него лицо трагическое — тут было не до нежностей. Он честен, правдив и демократ до конца ногтей ‹…›. и если он называется нигилистом, то надо читать: революционером» (Письмо И. С. Тургенев — К. К. Случевскому, 14(26) апреля 1862 г. (Париж): letter-51.htm

78

Кагал (ивр. — «собрание народа, сход») — орган общинного самоуправления, стоявший во главе отдельной еврейской общины в диаспоре и являвшийся посредником между ней и государством, в широком смысле слова община, в узком — административная форма самоуправления общиной у евреев Восточной Европы в XVI–XIX вв. В Российской империи с 1844 г. кагалы повсеместно упразднены, с передачей их дел городским общественным и сословным установлениям. Исключение составляли Рига и города Курляндской губернии, где кагалы просуществовали до 1893 г. Русские публицисты-антисемиты в своей своих работах утверждали, что кагалы продолжают существовать, представляя собой государство в государстве, отчужденное от всего нееврейского и корпоративно эксплуатирующее христианское население, см. также «Кагалы у истоков традиции» в [РЕБЕЛЬ].

79

М. Н. Катков, являвшийся главным редактором самой многотиражной русской газеты того времени «Московские ведомости», на ее страницах проводил консервативно-оппозиционную критическую политику по отношению к реформам Александра II, а затем обеспечивал идеологическую поддержку контрреформам Александра III, включая проведение ряда националистических акций по устранению «инородцев» из состава кабинета министров.

80

В. П. Мещерский получил одиозную известность как «трубадур реакции 80–90-х годов. Сей господин, прославлявший национальную потребность в розгах („как нужна соль русскому человеку, так ему нужны розги“), „презренный представитель заднего крыльца“, „негодяй, наглец, человек без совести“, к тому же ещё „трижды обличенный в мужеложстве“, был личным другом Александра III. Его журнал „Гражданин“ субсидировался царем и считался поэтому в осведомленных кругах „царским органом“, „настольной книгой царей“. И. С. Тургенев писал о нём в 1872 году, то есть ещё тогда, когда „Гражданин“ не был столь реакционен, как в 80-е годы: „Это, без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих“» [ТРОИЦКИЙ Н. (II)].

81

Например, крупнейший теоретик раннего славянофильства А. С. Хомяков писал в «Исторических записках», что: «Иудей после Христа есть живая бессмыслица, не имеющая разумного существования и потому никакого значения в историческом мире» [АКСАКОВ И.].

82

Горнфельд с 1895 г. являлся ведущим литературным критиком народнического журнала «Русское богатство». Его статьи, как правило, снабжены аппаратом доказательств и отличаются острой словесной формой. Большую внутреннюю близость чувствовал он к А. Чехову, о котором написал несколько интересных аналитических статей, см., например: Горнфельд А. Г. Чеховские финалы // Красная новь. 1939. № 8, 9. С. 286–300: URL: https://magazines.gorky.media/neva/2009/12/chehovskie-fnaly.html

83

Большинство цитируемых высказываний взято из второй главы мартовского «Дневника писателя» за 1877 год.

84

Чехов отговаривает Елену Шаврову от ее задумки написать роман на тему трагической истории о том как известную актрису Висновскую застрелил в Варшаве ее любовник. Через много лет на этот сюжет написал рассказ Иван Бунин («Дело корнета Елагина»).

85

А. П. Чехов — А. С. Суворину, 5 марта 1889 г. и 1 ноября 1889 г. (Москва); Е. М. Шавровой, 28 мая 1891 г. (Алексин); А. С. Суворину, 27 июля 1896 г. (Мелихово); С. П. Дягилеву, 30 декабря 1902 г. (Ялта).

86

В принципе это же можно сказать, характеризуя в целом его отношение к Лескову, несмотря на выказываемые им знаки дружественности и внимания к этому писателю.

87

Параллель между Достоевским и писателями-экспрессионистами Стриндбергом, Мейеринком и особенно — Кафкой [ЗАПЕКА], является одним из излюбленных «общих мест» современной философии и литературоведения на Западе.

88

Высказывание Зинаиды Гиппиус, см. [ПАХМУС. С. 427].

89

Кауфман А. Е. За много лет (Отрывки воспоминаний старого журналиста) / В сб. Еврейская старина. Т. 6. Вып. 2. СПб.:1913. С. 201–220.

90

Действительный статский советник Виктор Викторович Билибин, писавший под литературным псевдонимом И. Грэк, и Антон Чехов были знакомы с 1885 г. Известны 15 писем Чехова Билибину и 96 писем Билибина к Чехову. Во время пребывания в Петербурге в конце апреля — начале мая 1886 г. Чехов совместно с Билибиным написал два юмористических фельетона для «Нового времени» [ЧПСП. С. 227].

91

А. П. Чехов — А. С. Суворину, 7 января 1889 г. (Москва).

92

В мировоззренческом поле И. А. Гончарова «русский» мог быть только православным христианином, т. е. в данном случае «русский» и «христианин» — суть синонимы.

93

А. П. Чехов — А. С. Суворину. 24 февраля 1893 г. (Мелихово).

94

С 1892 г. Меньшикова и Чехова связывали очень теплые личные отношения, прекратившиеся лишь со смертью писателя. В своих многочисленных литературно-критических статьях Меньшиков, до начала 1900-х гг. стоявший на умеренно-либеральных позициях, выступал горячим поклонником чеховского творчества. Сохранилась и издана их достаточно обширная переписка, — см. [АНЧиММ]. Впоследствии М. О. Меньшков заявил себя как идеолог русского этнического национализма [ИРЭН].

95

Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом: [МАКОВИЦКИЙ], цитируется по: URL: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/makovickij-yasno-polyanskie-zapiski/1908-aprel.htm

96

«Я всегда с ним в согласии и на земле нет никого, кто мне был бы дороже его. Меня никогда не смущает то, чего я с ним не могу разделять: мне дорого его общее, так сказать, господствующее настроение его души и страшное проникновение его ума» — из письма Н. С. Лескова к В. Г. Черткову [ЛЕСКОВ-СС Т. 10. С. 356].

97

Книга была переведена на французский, польский и немецкий языки. Приводимые в ней материалы являются подлинными, он послужили многим историкам материалом для изучения жизни еврейства России в XIX в. Но авторская концепция кагала как государства в государстве (лат. status in statu), направленного против христиан — типичный образец антисемитской публицистики того времени.

98

Один экземпляр книги Брафман подарил ему 6 апреля 1877 г. с надписью: «Федору Михайловичу Достоевскому в знак глубокого уважения от автора». По мнению комментаторов «Дневника писателя» за 1877 г., в словах: «Ну что если тут же к этому освобожденному мужику ‹…› нахлынет всем кагалом еврей…» и «Но да здравствует братство!» Достоевский частично опирается на книгу Брафмана «Книга Кагала…» [ФМД-АЖТ].

99

С 1827 г. согласно указу Николая I каждая еврейская община должна была поставить на военную службу в три раза больше восемнадцатилетних юношей, чем христианская. В счет недостающих рекрутов забирали детей с 12 лет. Мальчиков отправляли в школы кантонистов или определяли на постой в села подальше от черты еврейской оседлости. Задачей наставников кантонистов было угрозами, посулами, физическими и моральными истязаниями выбить из еврейских детей все еврейское, заставить их принять христианство и даже сменить имена и фамилии. Достигнув восемнадцатилетнего возраста, кантонисты должны были еще 25 лет служить солдатами в различных воинских частях. Некоторым из них после крещения удавалось дослужиться до младших офицерских званий. ‹…› бывший кантонист, крещеный еврей по фамилии Арнольди, дослужился до чина генерала от артиллерии. В 1892 году он позировал будущему академику живописи Моисею Львовичу Маймону в образе старого еврея для картины «Марраны и инквизиция в Испании» [ЛЕВИН С.].

100

Подобного рода позиция приписывается и куда более сдержанному и совершенно «не публичному» в своих высказываниях касательно евреев Антону Чехову. Утверждается, например, что «Уверенному в личностном основании жизни Чехову русские евреи казались одним племенным отклонением от идеала свободного и независимого поведения» [ПОРТНОВА. С. 205]. Это утверждение по сути согласуется с осудительной точкой зрения Лескова касательно талмудистского ригоризма как основе живого бытования еврейства.

101

Этология (др. — греч. ἦθος «нравы, характер, привычка, обычай» + λόγος «учение, наука») — научная дисциплина, изучающая генетически обусловленное поведение (инстинкты) животных, в том числе людей, см. [ВАГНЕР В.А.].

102

Beobachtungen uber das Gefihl des Schönen und Erhabenen (нем). — Наблюдения за чувством прекрасного и переживаемого.

103

Egerton William. Nikolai Leskov: The Man and His Art by Hugh McLean// Comparative literature. 1980. Vol. 32. № 3. P. 317–318.

104

Цитируется по [САФРАН. С. 110].

105

Н. С. Лесков, заявляя себя знатоком местечкового еврейского быта, религиозных уставов и обрядов, публиковал на эти темы статьи в газетах (1880-х гг.), о коих речь пойдет ниже.

106

Будучи по убеждениям позитивистом, Чехов надеялся, что именно научные изыскания как-то повлияют на совершенствование человеческого рода. Например, он писал Г. М. Чехову 14 ноября 1899 г. из Ялты: «Итак, в Таганроге, кроме водолечебницы Гордона, будет еще и водопровод, трамвай и электрическое освещение. Боюсь все-таки, что электричество не затмит Гордона, а он долго еще будет лучшим показателем таганрогской культуры». Урожденный таганрожец Давид Маркович Гордон (1863–1931), окончив медицинский факультет Московского университета в один год с Чеховым (1884), несколько лет совершенствовал свои знания в Германии, потом вернулся в Таганрог и осчастливил город своей, до сих пор эффективной и популярной, водолечебницей.

107

В 70-е годы сочинения Лескова имеют «резкий обличительный пафос», впоследствии «сатира смягчается все чаще и чаще ‹…› поучением, проповедью добра и правды, умиленным призывом к согласию и миру. ‹…› никаких утопий он не проповедует, да и никогда не проповедовал, но, как и Л. Н. Толстой, старается пробуждать в людях „чувства добрые“: в народе — присущее ему стремление к божеской правде, в образованных людях — сострадание к народу» [МЕНЬШИКОВ М. (II)].

108

Об этом см. также в других работах историков литературы [ВИДУЭЦКАЯ], [ГРОССМАН], [ДМИТРИЕНКО], [ТЮХОВА].

109

В 1877 г. Фаресов, находясь в тюремном заключении за революционную деятельность, поменял свои радикальные убеждения на либерально-демократические.

110

Физиологический очерк — бытовой нравоописательный очерк, получивший широкое распространение во Франции, Англии в 30–40-х гг. XIX в., а в 40-х гг. и в России. Своей целью Ф. о. ставил изображение современного общества, его экономического и социального положения, во всех подробностях быта и нравов. В физиологическом очерке раскрывается жизнь разных, но преимущественно так наз. низших классов этого общества, его типичных представителей, даются их профессионально-бытовые характеристики. Ф. о. были созданы совместно писателями и художниками и снабжались многочисленными «зарисовками с натуры» [ЛИТЭН. Т. 11. Стб. 713–716].

111

Этот очерк этот первоначально существовал в виде записки, поданной, в числе других, по инициативе еврейских меценатов, в т. н. Паленскую комиссию с целью законодательного решения еврейского вопроса.

112

В воскресном номере за 23 марта 1880 г. на первой странице суворинской газеты «Новое время» было помещено «письмо в редакции» под названием «Жид идет!» (возможно, инспирированное самим редактором). Автор письма, ссылаясь на еврейское засилие в железнодорожном деле, финансах и банках, промышленности, адвокатуре и в других областях трудовой деятельности и приводя «статистические данные» с таблицами, утверждал, что евреи стремятся к образованию только для того, чтобы захватить если не высшие, то хотя бы средние ступени общественной лестницы. «Письмо» вызвало широкий резонанс в русской и еврейской прессе.

113

Иванова Е. Рецензия: Сафран Габриэла. «ПЕРЕПИСАТЬ ЕВРЕЯ…»: Тема еврейской ассимиляции в литературе Российской империи (1870–1880 гг.) / Пер. с англ. М. Э. Маликовой. — СПб.: Академический проект, 2004. — 236 с. — 1000 экз. — (Современная западная русистика. Т. 52).:URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2006/5/novye-knigi-51.html

114

Ксенонимы — это «языковые единицы, которые скрываются под „маской“ конкретного этнического или топонимического обозначения, но при этом отражают обобщенное представление о чужом как о примитивном, некультурном, диком, аномальном, неправильном etc. Ср. примеры названий ядовитых растений: рус. китайские бобы „растение Strychnos Ignatia, ядовитое аптечное зелье“ [СЛОВАРЬ ДАЛЯ. Т. I: 101], рус. вишня жидовская, яблоко жидовское, укр. груши жидiвскi» [БЕРЕЗОВИЧ].

115

Хохол, малоросс украинец — это этнонимы; таковыми же являются инородные для русских имена собственные: «шмуль», «янкель», «фриц», «хачик» в обобщенном, с уничижительным оттенком, указании на еврея, немца или же армянина.

116

«Джон Клиер приводит в своей книге [КЛИЕР (I)] эпизод, случившийся в 1787 г. Во время посещения города Шклова императрицей десять старейшин еврейской общины якобы обратились к ней с прошением. „Они хотели, чтобы в официальных документах их не называли ʽжидами’, так как это обидное наименование, а применяли бы ʽболее возвышенное библейское слово’ — евреи ‹…›. Екатерина якобы издала соответствующее постановление, но в законодательных актах ее правления нет и следа такого документа“. По версии других историков, к государыне обратился с просьбой упразднить слово „жид“ любимец князя Потемкина, крупный купец и землевладелец Иошуа Цейтлин», см. «Законодательное упразднение „жидов“» в [РЕБЕЛЬ].

117

Вопрос об антисемитизме, присущем якобы В. В. Билибину, в научной литературе не прояснен. Скорее всего, ему, как и многим другим юмористам и сатирикам того времени, можно поставить в вину не более чем добродушно-презрительные насмешки над евреями и еврейским бытом.

118

Имеется в виду письмо А. П. Чехов — В. В. Билибин, 4 апреля 1886 г. (Москва) [ПССиП. Т. 1. С. 225–227].

119

Цитируется по «ТЕКСТЪ — TXTLIT»: URL: https://textlit.de/index.php/2018/08/20/10623/

120

Доктор В. А. Хавкин в глазах российского официоза был не только «евреем», но и «неблагонадежным», т. к. в молодости примыкал к народовольцам и сидел в тюрьме под следствием по политическим обвинениям.

121

Сэр Владимир (Вальдемар Мордехай) Аронович Хавкин (1860–1930), выпускник Одесского университета, ученик первого русского лауреата Нобелевской премии Ильи Мечникова (1845–1916). Как иудей не получил возможность вести научные исследования в России и, отклонив предложение сменить вероисповедание, покинул России, перебравшись вслед за Мечниковым сначала в Лозанну, затем в Париж, где, работая в пастеровском институте, к 1892 г. создал первую эффективную вакцину против холеры, доказав на самом себе её безопасность для человека. В 1893–1896 гг. осуществил в Индии свой способ противохолерных прививок, в 1896–1897 гг. испытал и ввел профилактическую противочумную прививку. Созданная им в Бомбее небольшая противочумная лаборатория стала впоследствии крупнейшим в Южной и Юго-Восточной Азии исследовательским центром по бактериологии и эпидемиологии и с 1925 года носит его имя. Блестящая научная карьера Хавкина увенчалась тем, что в 1915 г. по его рекомендации британские войска, участвовавшие в боевых действиях на фронтах Первой мировой войны, впервые получили прививку тройной вакцины (против брюшного тифа и двух основных разновидностей паратифа) [ПОПОВСКИЙ].

122

В советское время творчество Николая Лескова стало объектом детальных литературоведческих исследований. В частности о нем много и любовно писали такие именитые историки литературы еврейского происхождения, как: Л. П. Гроссман, Б. М. Эйхенбаум, Б. Я. Бухшбад, С. А. Рейсер, Л. А. Аннинский, И. З. Серман и др. Аналогичным образом никогда не угасал интерес к творчеству Александра Островского, см., например, Мендельсон Н. М. Александр Николаевич Островский в воспоминаниях современников и его письмах. (Историко-литературная библиотека / Под ред. Н. Л. Бродского, АЕ. Грузинского, Н. М. Мендельсона, Н. П. Сидоров. М.: Т-во В. В. Думнов, насл. бр. Салаевых, 1923; Коган Л. Р. Летопись жизни и творчества АН. Островского М.: Госкультпросветиздат, 1953; Лакшин В. Я. Александр Николаевич Островский. М.: Искусство, 1976. Что касается СВ. Максимова — «бытописателя земли русской», то его работы носят в первую очередь этнографически-научный, а не художественный характер, и по этой причине выпали из поля зрения литературоведов.

123

Слово «изограф» в основном своем значении — иконописец, Волынский использует в смысле определения «художник слова».

124

Это полемическое высказывание содержится в статье Д. Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1892), ставшей своеобразным «манифестом» раннего русского символизма. Отметим также, что, будучи христианским мыслителем, Мережковский всегда категорически выступал против юдофобии с позиции христианского филосемитизма.

125

С 1890 главным идеологом и фактическим редактором «Северного вестника» являлся А. Волынский. При нем журнал открывает борьбу против идеологии революционной демократии в литературе и искусстве, с позиций воинствующего идеализма ополчается против Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Михайловского, борется с материалистическими тенденциями, с позитивизмом, утилитаризмом, с реализмом и натурализмом в литературе, бросает антиобщественные лозунги, отстаивает аполитичность в искусстве. Журнал поднимает на щит Лескова, Достоевского, «Переписку» Гоголя, приветствует антиобщественный индивидуализм, эстетизм, «религиозные искания» и др. В общественно-политическом разделе журнал продолжал печатать прогрессивно-либеральные статьи.

126

Якоб Молешотт (1822–1893) и Карл Фохт (1817–1895) — философы-позитивисты, представители так называемого «вульгарного материализма». Сочинения Молешотта и Фохта пользовались большою популярностью в России в 1860-х — 1870-х гг., особенно в среде нигилистов.

127

Они познакомились в 1890 г. Известны 11 писем Мережковского к Чехову (1891–1902). Чеховские же письма к нему, по-видимому, утрачены.

128

А. Чехов — А. С. Суворину, 3 ноября 1888 г.; 5 декабря 1891 г.; 1 марта 1892 г.; — А. Н. Плещееву, 25 декабря 1891 г.; — С. П. Дягилеву, 12 июля 1903 г.

129

Из поэмы «Возмездие»: Вторая глава. Вступление I.

130

В 1900-х гг. Михаил Меньшеков выступал в роли теоретика расового антисемитизма, заявляя, например, что евреи — «бродячие пришельцы …всюду окружены атмосферой отвращения, которое они вызывают у всех народов»; «Трагикомический оттенок имеет не только история евреев, но и самый тип их: столько в нем, с одной стороны, трусости и с другой — наглого самомнения!»; «Евреи в личиночном состоянии — паразиты, в полном развитии — хищники и составляют одинаково грозную опасность для всей России» [МЕНЬШИКОВ М. (III). С. 294, 397, 406, 409, 474].

131

«Русское Собрание» принимало участие во всех монархических съездах; особенно заметным было участие организации во «Всероссийских съездах русских людей», но, несмотря на солидный правительственный ресурс, так и не смогло превратиться в независимую политическую фракцию в Государственной Думе. По оценке одного из членов-учредителей партии: «Русское собрание скоро утратило общественное значение, наполнилось чиновниками с их служебными интригами, и бюрократическая мертвечина быстро, как песком, затянула пробивавшийся вначале здесь ключ оригинальной мысли и гражданского чувства и подъёма», — и к началу Февральской революции 1917 г. из активной политической организации превратилось в своего рода кружок любителей русской старины с небольшим количеством членов [КИРЬЯНОВ].

132

Горький М. — Чехову А. П., 23 апреля [5 мая] 1899 г. [ГОРЬК-ЧЕХ].

133

Напомним, что один из главных представителей философской герменевтики Х. Г. Гадамер позитивно осмысливал дистанцию, разделяющую создателя текстов и их интерпретатора, поскольку продуктивная роль временного интервала заключается в его способности служить фильтром, в результате чего снимаются всякого рода преходящие частности и приходит полное понимание. Кроме того, Гадамер настаивал на том, что смысловые потенции текста выходят далеко за пределы того, что имел в виду его создатель, причём намерения создателя и суть реального текста нередко не совпадают.

134

Старший сын и наследник Александра II — Николай Александрович (1843–1865), на которого царь возлагал большие надежды, скончался в возрасте 23 лет от туберкулезного менингита. По отзывам его учителя, выдающегося русского ученого-правоведа Б. Н. Чичерина, цесаревич «обещал стать самым образованным и либеральным монархом не только в русской истории, но и во всём мире». Впоследствии император Александра III назвал своего старшего сына и наследника престола, родившегося через три года после кончины цесаревича Николая Александровича, в честь своего старшего брата, которого он любил «больше всего на свете». Спустя 26 лет этот мальчик станет последним царем всея Руси Николаем II.

135

В отличие от предыдущих царей, которые (начиная с Петра I) владели двумя-тремя иностранными языками, Александр III языков не знал, а по-русски писал с грамматическими ошибками. В то же время он интересовался собиранием картин. На основе своей и своих предшественников коллекций учредил музей живописи (ныне Русский музей) для произведений отечественных мастеров [СОКОЛЬСКИЙ], [СОЛОВЬЕВ К.А.].

136

Когда воспитатель Александра профессор Московского университета А. И. Чивилев узнал, что его ученик объявлен наследником престола, он буквально ужаснулся и в разговоре со своим коллегой профессором К. И. Бестужевым-Рюминым сказал: «Как жаль, что государь не убедил его отказаться от своих прав: я не могу примириться с мыслью, что он будет править Россией». См. «Воспоминания Е. М. Феоктистова. За кулисами политики и литературы, 1848–1896». Л.: 1929, стр. 216–217 (далее — «Воспоминания Е. М. Феоктистова»).

137

Институт русской литературы (ИРЛИ/«Пушкинский дом»), ф. Е. М. Феоктистова 9122, LII, б. 14, л. 21. Это изречение, как рассказывает Е. М. Феоктистов, он лично видел «высочайше начертанным» на письме барона Гинцбурга, ходатайствовавшего в 1890 г. об улучшении положения евреев в России. Ссылка на евангелие имела в виду легенду о суде над Христом, когда Пилат по настоянию фарисеев присудил его к распятию на кресте, заявив при этом: «Смерть его на вас и на детях ваших».

138

Необходимо сказать, что тут же он добавил: «И все-таки не надо допускать этого». Однако это определялось не заботами о евреях, а боязнью всякого массового движения, возникавшего даже на реакционной основе: ИРЛИ/Пушкинский дом), ф. Е. М. Феоктистова 9122, LII, б. 14, дневниковая запись за 21 января 1891 г., л. 8.

139

Историческая достоверность этого утверждения ставится под сомнение А. Солженицыным.

140

Поляков А. Царь-миротворец // Голос минувшего. 1918. № 1–3. С. 220.

141

Отдел рукописей ГБЛ, ф. А. А. Киреева, д. К-11, л. 41, 230, 148.

142

Гр. Д. А. Толстой, назначенный Александром III на пост министра внутренних дел ‹…›, «злой гений России», как его именовали современники, был человеком ‹…› образованным. ‹…› он занимался историей России и написал ряд исторических исследований. В первые десятилетия своей взрослой жизни <он> являлся человеком либерального образа мыслей. Самым близким его другом был поэт-петрашевец А. Н. Плещеев. Как рассказывает в воспоминаниях Е. М. Феоктистов, «Толстой и Плещеев были неразлучны; первое издание своих стихотворений посвятил Плещеев своему другу» [ЗАЙОНЧКОВСКИЙ (III). С. 138]. С Алексеем Плещеевым А. П. Чехов познакомился и сошелся душевно в 1887 г., сохранилась их переписка, длившаяся пять лет, чрезвычайно интенсивная, содержательная и неизменно дружеская, хотя старый либерал и демократ не скрывал от Чехова своего резко отрицательного отношения к «Новому времени» и самому Суворину, с которым был знаком с 60-х гг.

143

ЦГАОР СССР, ф. Александра III, д. 105, лл. 31–38.

144

Революционерка-еврейка, агент Исполнительного комитета «Народной воли» Геся Гельфман (1855–1882) содержала конспиративную квартиру, в которой террористы, убившие Александра II, хранили взрывчатку и печатали подпольную газету.

145

Соломон (Шломо) Краморе(о)в позднее работал как присяжный поверенный в Гродно. Известно одно письмо Чехова к Крамареву (1881); 2 письма Крамарева к Чехову (1881 и 1904) [ЧПСП. Т. 1. С. 547].

146

Антиеврейские возмущения начала 80-х гг. были достаточно оперативно и жестко подавлены правительственными силами правопорядка, причем при полном одобрении на то со стороны императора Александра III, в правлении которого, несмотря на проводимую его правительством политику государственного антисемитизма, погромы больше властями не допускались.

147

В газете «Новое время», стоявшей на антисемитских позициях, Антон Чехов начнет публиковаться с 1886 г.

148

Сообщая в своем письме о происходивших после 1 марта 1881 г. еврейских погромах, Крамарев, желая знать отношение школьного товарища к этим трагическим для него, еврея, событиям, как бы в шутку причислил Чехова к тем «христианам», у которых по этому поводу «не нарадуются сердца». В ответ на это Чехов в иносказательной форме выказывает ему свое сочувствие, с акцентом на то, что он действительно христианин, и уже только потому осуждает насилие против евреев.

149

Публицист Ипполит Лютостанский, бывший католический ксёндз, перешедший в православие, был скандально известен как автор грубо антисемитских сочинений; газета «Новое время», в которой через несколько лет будет печататься Чехов, систематически подвергала травле евреев.

150

Святейший Синод был высшей административной и судебной инстанцией Русской церкви в 1721–1917 гг. Ему принадлежало право, с одобрения верховной власти Российской империи, открывать новые кафедры, избирать и поставлять епископов, устанавливать церковные праздники и обряды, канонизировать святых, осуществлять цензуру в отношении произведений богословского, церковно-исторического и канонического содержания. Синод имел право выносить окончательные решения по бракоразводным делам, делам о снятии с духовных лиц сана, о предании мирян анафеме; вопросы духовного просвещения народа также входили в ведение Синода.

151

Среди историков существует мнение, что это высказывание, скорее всего, приписывается К. Победоносцеву, т. к. не зафиксировано ни в документах, ни в мемуарах свидетелей времени.

152

В первой половине 1880-х гг. окончательно сложились жанровые, стилистические, содержательные характеристики русско-еврейской литературы: преобладание публицистического (дидактического, апологетического) элемента во всех жанрах (особенно в литературной критике), развитое сатирическое направление. Поэзия оставалась слабой и за первые 20 лет своего существования не дала ни одного заслуживающего упоминания имени. С середины 1880-х гг. и до конца столетия единственным русско-еврейским периодическим изданием был журнал «Восход» (СПб.). В нем печаталось все, что дала русско-еврейская литература (за редчайшими исключениями) в этот период: URL: https://eleven.co.il/jewish-literature/in-russian/13625/

153

Речь идет об экономическом и эпидемическом кризисе, охватившем осенью 1891 — летом 1892 гг. основную часть Черноземья и Среднего Поволжья. Причиной кризиса был сильнейший неурожай в этой зоне в 1891 г.

154

Лев Толстой посвятил неурожаю статьи «О голоде», «Страшный вопрос», «О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая» (1891). В двух уездах Тульской губернии и одном уезде Рязанской губернии при его содействии было открыто около семидесяти бесплатных столовых. Одна из активнейших помощниц Толстого вспоминала, с какими трудностями было сопряжено устройство столовых: «Повсюду неудовольствие, брань, конечно, заочная, и гнуснейшая клевета! Богатые и достаточные крестьяне завидуют нищим, которых они кормят, стараются втираться в даровые столовые и, когда, узнав о их хитрости и обмане, им отказывают, тогда они злятся, бранят графа и его дочерей, распускают о них разные клеветы. Позор на человечество!» [РАЕВСКАЯ].

155

Помимо отправленного в Россию продовольствия отдельными гражданами США для помощи голодающим было собрано приблизительно 150 тыс. долларов (цифра неточная, т. к. по имеющимся данным можно определить лишь сумму денег, отправленных непосредственно в американскую Миссию в Санкт-Петербурге, на имя Л. Н. Толстого и его Комитета, через российскую Миссию в Вашингтоне и Генеральное консульство в Нью-Йорке). Общая стоимость гуманитарной помощи, предоставленной США в 1892 году, оценивается в сумму около 1 млн долларов США, что эквивалентно 28 миллионам долларов в 2019 г. Правительство США предоставило финансовую помощь (в основном в виде займов) некоторым российским губерниям на сумму 75 млн. долларов [ЭНРАО].

156

Этот российский кризис вывел на политическую арену идеологическую альтернативу народничеству в лице марксистов; в результате выступлений П. Б. Струве, Ленина, С. Н. Булгакова, Г. В. Плеханова и других тогда еще «легальных» марксистов народническая концепция в значительной степени потеряла свою притягательность.

157

Владимир Короленко был по существу первым знаменитым русским писателем, публично выступившим против произвола царской власти по отношению к еврейскому населению Российской империи.

158

Из стихотворения С. Надсона.

159

Через 17 лет такого же рода всенародное излияние скорби будет иметь место и на похоронах Антона Чехова.

160

Имеется в виду приятель Чехова поэт Лиодор Пальмин, чье стихотворение «Requiem» («Не плачьте над трупами павших борцов…», 1865) стало популярной революционной песней. В 80-х гг. воспринимался современниками как хранитель заветов революционно-демократической поэзии 1860-х гг.

161

Всеволод Гаршин в возрасте 33 лет покончил жизнь самоубийством. «У Гаршина его идеалистический пессимизм выдержан гораздо последовательнее, ярче, колоритнее, непосредственнее, чем у Чехова» [ВОЛЖ. Т.1. С. 281]. Владимир Короленко, будучи на семь лет старше Чехова, вошел в большую литературу только в 1886 г. В отличие от Чехова он выступал как «идейный» писатель и публицист народнического направления того времени.

162

Примечательны записи в дневнике Щеглова: «Несмотря на многие потери, до смерти Чехова я не мог считать себя одиноким… ‹…› Сколько я ему в самом деле обязан сохранением своей самостоятельности и его посмертному голосу в письмах настойчиво следовать по своему руслу» [ИЗДЩ-Л. С. 489]. Известно 68 писем Чехова к Леонтьеву и 108 писем Леонтьева к Чехову (1887–1904), хранящихся в ГБЛ и 1 письмо (1887) в РГАЛИ.

163

Современникам это стихотворение было известно, по-видимому, лишь в списках. Впервые оно опубликовано в кн.: Помощь евреям, пострадавшим от неурожая. СПб.: 1901. С. 63.

164

Тираж сборника в 1885 г. составил 600 экземпляров, но еще при жизни поэта книга выдержала 5 изданий, а до 1917 г. её успели переиздать 29 раз, последнее из которых имело огромный по тем временам тираж — 10 000 экз.

165

Надсон вплоть до 1917 г. почитался на уровне Пушкина, Лермонтова и Некрасова, однако по каким-то идеологическим соображениям, анализ которых выходит за рамки нашей книги, он был отодвинут советскими историками литературы в глухую тень забвения.

166

Имеется в виду киевская «Заря», издателем которой был этнограф и правовед Михаил Кулишер, яркий представитель эмансипированной части русского еврейства. В этой газете Надсон вел обзор литературы, затем стал писать критические фельетоны по поводу текущей литературы и журналистики, в которых неизменно отстаивал произведения с ярко выраженной социальной направленностью, обличал безыдейную и реакционную беллетристику и публицистику.

167

Мать Надсона была русской, отец — сыном крещеного еврея; лишившийся в раннем детстве родителей поэт, по его воспоминаниям, воспитывался в русском, весьма религиозном, пропитанном юдофобскими настроениями окружении.

168

Меньшиков, не состоявший тогда еще в числе сотрудников «Нового времени», держал сторону Надсона, и писал, явно имея в виду Буренина, что в этом конфликте «замешано, по-видимому, более грязное чувство: чувство зависти» [РЕЙТБЛАТ].

169

В типографии Суворина печатались два издания сочинений Пушкина — Литературного фонда (под ред. П. О. Морозова) и Суворина. По выходе в свет этих изданий было обнаружено, что Суворин заимствовал для своего издания впервые публиковавшиеся Морозовым стихотворения Пушкина и прозаические отрывки из его произведений. По этому делу состоялся третейский суд ‹…›, который обязал Суворина уплатить Литературному фонду к 18 февраля 1887 г. 27 925 р. 20 к. [ЧПСП. Т. 2. С. 32].

170

Эльпе (Л. К. Попов 1851–1897) [УКАЗ-СМ. С. 43] вел в газете отдел «Научные письма», где полагая «необходимость широкого распространения критики знания там, где существует популяризация знания», регулярно от своего имени публиковал мракобесные фельетоны, критикующие в частности дарвинизм.

171

На постановку «Трех сестер» в Художественном театре Буренин отозвался фельетоном под заглавием: «Девять сестер и ни одного жениха, или вот так Бедлам в Чухломе» (Новое время. 1901. № 8991).

172

Виктор Буренин «Сонет» (1895).

173

[МАКОВИЦКИЙ], цитируется по: URL: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/makovickij-yasnopolyanskie-zapiski/1906-aprel.htm

174

Встревоженная взрывоопасной атмосферой в городе еврейская община направила делегации к губернской администрации с просьбой о помощи и защите и к епископу Кишинёвскому и Хотинскому Иакову с просьбой публично выступить против кровавого навета и успокоить волнения в пастве. Делегации были приняты и доброжелательно выслушаны, однако каких-либо значительных действий со стороны администрации и духовенства не последовало. Если бессарабский губернатор В. С. Раабен всё же приказал несколько усилить патрули в городе на время пасхальных праздников, то митрополит Иаков никаких мер не принял и впоследствии высказался, что «бессмысленно отрицать тот факт», что еврейская секта «Хузид» практикует питьё христианской крови втайне от своих собратьев по религии [JUDGE].

175

Шолом-Алейхем обратился к Чехову с просьбой такого характера: «…прошу Вас, не можете ли Вы взять на себя труд перевести <поместить> мой рассказ из еврейской жизни (на русском языке) в журнале „Русская мысль“ или другом каком-либо русском журнале? Если да, то могу ли я Вам прислать рассказ для просмотра?» [ЧПСП. Т. 11. С. 247].

176

«Бытие-в-себе» значит быть тем, что ты есть; «бытие-для-себя» значит быть открытым бытию, что подразумевает не быть тем, что ты есть, и быть тем, чем ты не являешься. Это способ существования сознания, не позволяющий целиком и полностью совпадать с самим собой (существовать в себе) [КОСПОН-ФС].

177

Пьеса русско-еврейского писателя Осипа Дымова (Перельмана) «Голос крови» получила первую премию на драматическом конкурсе «Нового времени» и в 1903 г. была поставлена в Петербургском Малом театре, принадлежащем А. С. Суворину. В суворинском театре некоторое время работал режиссером А. Кугель.

178

Отец писателя — Николай Афанасьевич Потапенко (1819–1903) — человек с необычной биографией, сменивший три сословия: еврей, забранный в 1832 году в кантонисты, дослужился до уланского корнета и получил дворянство, а в 1860 г., когда Игнатию было 4 года, принял священный сан.

179

Коновицер Ефим Зиновьевич (о нем см. ниже) и Фейгин Яков Александрович (ум. 1915), редакторы газеты «Курьер». Письма Чехова к Фейгину неизвестны; 5 писем Фейгина к Чехову на бланках газеты Курьер (1900–1902) хранятся в РГБ; Эфрос Николай Ефимович, театральный критик, редактор московского журнала «Семья», секретарь редакции газеты «Новости дня»; Гуревич Любовь Яковлевна, писательница, театральный критик, переводчица, редактор-издатель петербургского журнала «Северный вестник» в 1891–1897 гг. Познакомилась с Чеховым в конце 1880-х гг. Стремилась привлечь его к сотрудничеству в своем журнале. Известно 6 писем Чехова к Л. Я. Гуревич; 14 писем и 3 телеграммы Гуревич к Чехову хранятся в РГБ; Кугель Александр Рафаилович, знаменитый театральный критик и режиссер, основатель и главныйредактор журнала «Театр и искусство» (1896–1918).

180

«Восход» — ежемесячный журнал, посвященный интересам евреев, издававшийся без предварительной цензуры в Ст. — Петербурге с января 1881 по апрель 1906 года [ЧЕР].

181

А. В. Амфитеатров писал: «Чехов сам говорил мне, что двум воронежцам, Курепину и Суворину, он обязан окончательною очисткою своего языка от южных провинциализмов» [АМФИТЕАТРОВ]. В этой связи его не могло не раздражать употребление такого рода слов и выражений в прозе русско-еврейских литераторов, в том числе Семена Юшкевича.

182

Чеховым, 13 июня 1890 г. (ст. Лиственичная на Байкале).

183

П. Ф. Иорданову, 24 ноября 1896 г. (Мелихово).

184

Ал. П. Чехову, 25 января 1900 г. (Ялта). В этом же письме: «Я то здоров, то хвораю. Известие об избрании в академики пришло, когда я был нездоров, — и вся прелесть пропала, так как мне было всё равно».

185

О. Л. Книппер-Чеховой, 16 марта 1902 г. (Ялта).

186

М. О. Меньшикову 28 января 1900 г. (Ялта).

187

«Чайка» — пьеса в четырёх действиях А. П. Чехова, написанная в 1895–1896 гг. и впервые опубликованная в журнале «Русская мысль», в № 12 за 1896 г. Премьера состоялась 17 октября 1896 года на сцене петербургского Александринского театра.

188

Примечательно, что в конце 1930-х гг. Сомерсет Моэм, писал о Чехове: «Его юмор, зачастую такой горестный, — это реакция болезненно чувствительного человека на непрестанное, мучительное раздражение» [МОЭМ].

189

Rectum (лат.) — задний проход.

190

Асемитизм — «это не борьба, не травля, не атака: это — безукоризненно корректное по форме желание обходиться в своем кругу без нелюбимого элемента. В разных профессиональных сферах оно разно проявляется. В сфере литературно-художественной, с которой у нас „началось“, оно приняло бы форму такого рассуждения: я пишу свою драму для своих и имею право предпочитать, чтобы на сцене ее разыграли свои и критику писали свои. Этак мы лучше поймем друг друга» [ЖАБОТ].

191

Все величайшие скрипачи с конца XIX по конец ХХ в. были евреями, большинство из них родом из Российской империи, среди них: Генрих Венявский, Миша Эльман, Яша Хейфец, Натан Мильштейн, Мирон Полякин, Бронислав Губерман, Давид Ойстрах…

192

Леонид Ливак выделяет такой глубинный пласт чеховской ментальности, укорененной в традиционной христианской догматике, как противопоставление иудаизма и христианства в форме дискурса о Законе и Благодати. Он полагает, что для Чехова, «по капле выдавливающего из себя раба», иудейство/Закон — это, прежде всего, духовное рабство, освобождение от которого — полную духовную свободу, дарует Благодать [LIVAK. Р. 275].

193

[Легкость, с какою евреи меняют веру, многие оправдывают равнодушием. Но это не оправдание. Нужно уважать и свое равнодушие и не менять его ни на что, так как равнодушие у хорошего человека есть та же религия.] [ЧПСП. Т. 17. С. 68]. Для дистанцирующегося от церкви Чехова религия была важна не как «вера» в мистико-духовном значении этого понятия, а как важный культурологический фактор, определяющий собственно русскость. Именно с этих позиций он неодобрительно относился к выкрестам.

194

[Русскому в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но почему же в жизни хватает он так невысоко?] Чехов А. П. Записные книжки. Кн. 1. Часть 4. [ЧПССиП. Т. 17].

195

[Русскому в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но почему же в жизни хватает он так невысоко?] Чехов А. П. Записные книжки. Кн. 1. Часть 4. [ЧПССиП. Т. 17].

196

В истории отношений Чехова с Потапенко много примет того, что им было вместе интересно и душевно просто я легко. Критические моменты жизни отмечены их доверием друг к другу и открытостью. Потапенко берет на себя цензурные хлопоты в связи с постановкой «Чайки» в Александрийском театре, и с ним же Чехов коротает время перед отходом поезда в Москву наутро после провала пьесы. Отношения Чехова и Потапенко были в общем устойчивыми и не знали осложнений. Сохранились 8 писем Чехова к Потапенко и 69 писем Потапенко к Чехову: URL: http://az.lib.ru/p/potapenko_i_n/text_0050.shtml

197

Речь идет о Дмитрии Исааковиче Эфросе, возможно, брате Евдокии (Дуни) Эфрос (о ней см. ниже), который в октябре 1899 г. дважды писал Чехову на «желтой бумаге» с просьбой: «Не будете ли Вы так любезны прислать мне свою визитную карточку к Станиславскому или Немировичу…», чтобы посетить первое представление в МХТ его пьесы «Дядя Ваня». Чехов карточку прислал [ЧПСП. Т.8. С. 288].

198

А. Седой — лит. псевдоним Ал. П. Чехова.

199

Здесь под имплицированностью понимается психологически мотивированная концентрация на какой-либо идее, обладающая свойствами неосознаваемости.

200

А. Н. Плещеев — А. П. Чехову, 6 октября 1888 г. (Петербург): URL: http://poesias.ru/letters/chehov-anton-p-perepiska/pismo-10157.shtml

201

М-м Голубь, графиня Аглаида Шеппинг — интимные приятельницы Антона Чехова, Юношева (в замужестве — Орлова) Екатерина Ивановна, подруга М. П. Чеховой по Высшим женским курсам В. И. Герье, Дмитрий Савельев — гимназический товарищ и сокурсник А. П. Чехова по университету.

202

Фотография Е. И. Эфрос-Коновицер, найденная в фотоархиве [ИРвФ], приведена в иллюстрациях.

203

Мария Павловна Чехова, «видимо, всегда, с первых изданий писем Чехова, противилась огласки истории с Эфрос, как компрометирующей ее подругу, а главное, выставляющей Чехова в некрасивом свете» [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 53].

204

Напомним, что выбирая языковую и культурную ассимиляцию, большинство представителей еврейской интеллигенции того времени, стремились сохранить свою религиозную принадлежность. Понятие «выкрест» имело, как правило, уничижительное значение.

205

Nec plus ultra (лат.) — до крайней степени.

206

Fnis (лат.) — конец.

207

Имеются в виду сестры мария и Надежда Яновы, которых Чехов в шутку называл «Яшенька и Яденька» [ЧПСП. Т. 1. С. 262].

208

Е. З. Коновицер в качестве присяжного поверенного занимался продажей первого объекта чеховской недвижимости в Крыму — Кучукоя [ОЛК-МПЧ. Примеч. 134].

209

А. П. Чехов — М. В. Кисилевой, 13 декабря 1886 г. (Москва) [ЧПСП. Т. 1. С. 277].

210

О семантическом подтексте выражения «чеснок» в отношении его применения как знаковой характеристики «еврея» см. [LIVAK. Р. 242–278].

211

С 25 марта 1897 г. Чехов находился на обследовании в московской клинике своего учителя профессора А. А. Остроумова, куда Ефим Конновицер присылал ему для чтения книги.

212

Кундасова Ольга Петровна (ум. в 1943), друг дома Чеховых, училась на Высших женских курсах Герье в одно время с М. П. Чеховой. В семье Чеховых ее называли «астрономкой» — она работала в Московской обсерватории.

213

Спасович И. Д. — публицист, правовед, русско-польский общественный деятель.

214

19 декабря 1898 г. в газете «Курьер» от Московского Художественно-Общедоступного театра было дано объявление: «Второе представление „Чайки“, назначенное на 18-ое декабря, не состоялось вследствие внезапной болезни г-жи Книппер и г. Станиславского. В репертуаре театра не нашлось пьесы, которою можно было бы заменить „Чайку“, и спектакль пришлось вовсе отменить, а публике возвратить деньги». Чехов, как известно, женился на актрисе — О. Л. Книппер.

215

Е. З. Коновицер ответил, что «Курьер» не в состоянии обеспечить жалованье и гонорары, которые Павловский получал в «Новом времени», и где вскоре после кратковременного разрыва он возобновил свое сотрудничество, продолжавшееся вплоть до Революции.

216

Речь идет, как о Коновицере, так и о главном редакторе «Курьера» Якове Александровиче Фейгине (ум. в 1915), который состоял с Чеховым в переписке.

217

Коновицер в письме от 28 февраля сообщал о что попал в трудное материальное положение и предлагал Чехову выкупить один его пай в газете «Курьер»: «продажей пая я могу купить себе спокойствие на один год. По крайней мере перестанут меня теребить, предъявлять ко мне иск, описывать у меня имущество. ‹…› я сокращу свои расходы до minimum’а, буду работать и, надеюсь, через год, через два — сумею окончательно распутаться и снова стать на ноги» [ЧПСП. Т. 9. С. 215].

218

Речь идет об О. М. Соловьевой-Березиной. В своем письме от 22 января 1901 г. Мария Павловна обращалась к брату с просьбой: «В Ницце будет m-me Соловьева-Березина гурзуфская. Если ты ее увидишь, то порекомендуй ей Коновицера для ведения дел. Ей необходим такой человек, и для Коновицера за все его дела и добродетели нужно что-нибудь сделать. М-me Березину здорово притесняют за ее богатство, и такой человек, как Коновицер, может очень ей пригодиться». В ответном письме Коновицер писал: «Если той даме, о которой Вы мне пишете, понадобятся мои услуги для устроительства ее дел, я, разумеется, явлюсь по первому Вашему призыву» [ЧПСП. Т. 9. С. 199].

219

9 февраля 1900 г. Д. М. Гордон написал Чехову: «Вернувшись на днях, я нашел здесь Ваш любезный сюрприз, который отныне украшает мой кабинет, как воспоминание о посещении великого писателя и доброго товарища» [ЧПСП. Т. 9. С. 55–56].

220

В научной литературе не имеется сведений о каких-либо конфликтах на почве юдофобии в этих сообществах за период 1867–1917 гг.

221

Отметим, что одним из учеников Ильи Репина являлся русский художник еврейского происхождения академик живописи Осип Браз, исполнивший единственный полностью законченный прижизненный портрет А. П. Чехова. Последний вариант портрета писался в 1897–1898 гг. в Ницце, при этом Чехов позировал Бразу два раза в день. Портрет, ставший впоследствии всемирно знаменитым, удостоился противоречивых оценок со стороны критиков-современников. «Портрет некоторыми из знавших хорошо Антона Павловича считается не совсем удачным. Это вряд ли так. Тогда сходство было большое и выражение лица было совершенно такое, какое он сохранял везде…» (П.Д. Боборыкин. Встречи с Чеховым (из запаса памяти). Черновая рукопись; «Видел портрет А. Чехова, нахожу его очень похожим. Считаю нужным это сказать Вам, ибо отлично знаю Чехова» (недатированное письмо И. И. Левитана И. М. Третьякову; Сам Чехов в свойственной ему иронической манере писал по этому поводу: «Меня пишет Браз. Мастерская. Сижу в кресле с зеленой бархатной спинкой. En face. Белый галстук. Говорят, что и я и галстук очень похожи, но выражение, как в прошлом году, такое, точно я нанюхался хрену. Мне кажется, что и этим портретом Браз останется недоволен в конце концов, хотя и похваливает себя» (письмо из Ниццы А. А. Хотянцевой от 23 марта/4 апреля 1898 г.). В дальнейшем он не раз называл этот портрет неудачным: «Портрет, по общему отзыву, не похож, написан Бразом неинтересно, вяло» (письмо из Ялты П. Ф. Иорданову от 26 декабря 1898 г.); «Только вот одно: зачем, зачем портрет работы Браза? Ведь это плохой, это ужасный портрет, особенно на фотографии» (письмо из Ялты М. А. Членову от 13 февраля 1902 г.

222

Действительный статский советник — гражданский чин 4-го класса Табеля о рангах (1724–1917, Российская империя), давал право на потомственное дворянство. Соответствовал чинам генерал-майора в армии и контр-адмирала во флоте.

223

Мемуарная книга первого ученика Антакольского Ильи Гинцбурга [ГИНЦБУРГ] также содержит много интересных фактических зарисовок, иллюстрирующих бытовые особенности процесса приобщения во второй половине XIX в. евреев к русской культуре.

224

Нельзя не отметить, что вопреки процветающих обычно в артистической среде зависти и враждебность в отношениях с себе подобными, представители русской художественной элиты на удивление доброжелательно приняли в свою среду художников и скульпторов евреев (sic!).

225

И. Е. Репин — А. В. ЖИРКЕВИЧУ, 14 февраля 1893 г. (СПб.).

226

Репин дружил с Антокольским со времен их совместной учебы в Академии художеств.

227

Критик «Новостей» А. М. Скабичевский вел постоянную полемику с М. А. Протопоповым, называя его, например, глубоким невеждой. Чехов был обижен на Скабичевского за рецензию на его сборник «Пестрые рассказы», где тот якобы предсказывал ему незавидную судьбу: «замерхнуть пьяным под забором». На самом же деле критик ничего подобного о Чехове не говорил, а писал он лишь о судьбе «молодого таланта, который изводит себя медленной смерть газетного царства» [ГЕРАСИМОВА М. С. 39].

228

«Русская мысль» — ежемесячный литературно-политический журнал, выходивший в Москве с 1880 г. Принадлежал к числу наиболее уважаемых и популярных изданий Российской империи. Журнал придерживался левых по меркам своего времени взглядов умеренного конституционализма — идеи, из которой вырастет позже партия кадетов. В 1918 году был закрыт большевиками как орган буржуазной печати.

229

Считая себя исключительно русским художником, Марк Антокольский до конца своей жизни оставался правоверным иудеем. 22 декабря 1902 г. Общество поощрения художеств собралось, чтобы почтить память скульптора. По этому поводу в газетах было опубликовано сообщение Стасова. В нём говорилось: «В заключение хор синагоги под управлением М. И. Шнейдера исполнил высокоталантливую кантату в память Антокольского (речитатив и хор), музыка для которой, с аккомпанементом фортепиано и валторны, была сочинена А. К. Глазуновым и А. К. Лядовым. Текст для этой кантаты был сочинен Сам. Яковл. Маршаком», которому в то время было 15 лет [СПЕР-МАР].

230

Екатерина II по рождению была немецкой принцессой лютеранского вероисповедания, находясь же на русском троне, она проявляла редкую в те времена терпимость по отношению к евреям.

231

Копия письма любезно предоставлена автору Дональдом Рейфилдом.

232

Десять лет спустя Антакольский по заказу своего родного города Вильно (Вильнюс) создал памятник Екатерине II, который был открыт в 1902 г., уже после его кончины.

233

Например, иллюстрации к драматическому этюду Чехова «Лебединая песня (Калхас)», помещенному в журнале «Артист» (1889) были сделаны Леонидом Осиповичем Пастернаком.

234

Леопольд Бернштам является автором памятника Петру I, установленного в 1911 г. в Заандаме, Голландия.

235

Из стихотворения Александра Блока (1909).

236

Чехов был неплохо осведомлен о тайнах суворинского дома: его любовница Лили Маркова (по другим данным — ее тетя Е. В. Маркова) несколько лет служила у Сувориных гувернанткой [РЕЙФ. С. 832].

237

Цитируется по: URL: http://libelli.ru/works/25-4.htm

238

Эта книга, по мнению рецензентов, представляет собой именно тот случай, когда «антисемитское издание публикуется под университетской маркой» [РЕЙТБЛАТ-ТАР].

239

В 1895 году ‹…› появился театр Литературно-художественного общества под названием Малый театр, или, попросту, Суворинский театр, как его обычно величали в повседневности. Да оно так, пожалуй, и вернее. В сущности, именно А. С. Суворин и был его полновластным хозяином, ибо, кроме того, что он был председателем Литературно-художественного общества, он лично и субсидировал театр, и, по своему обыкновению, очень щедро [ЮРЬЕВ. С. 58].

240

Из кантаты в честь А. С. Суворина (слова сотрудника «Нового времени» поэта и прозаика В. А. Шуфа, музыка М. М. Иванова, — см. Б. Б. Глинский Алексей Сергеевич Суворин: Биографический очерк (1912) [ТЕЛОХР].

241

Дистанцироваться от Суворина советовали Чехову и такие его маститые друзья-литераторы, как Григорович и Плещеев.

242

Мережковский в то время проживал в Ст. — Петербурге в доме Мурузи (Литейная, д. 20).

243

Сергей Дягилев — один из ведущих деятелей эпохи русского модерна, приглашал Чехова быть редактором в его журнале, что также свидетельствует о том, что в стане русских модернистов писатель смотрелся вполне «своим». На этот факт обращает подчеркнутое внимание Елена Толстая в книге «Поэтика раздражения». Подробно об отношениях Чехова с Мережковским и с русским модернизмом в целом см. в [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 136–247].

244

Лев Толстой находился в прекрасных отношениях с А. С. Су вориным, регулярно читал «Новое время», в 1900-х гг. дружески общался с наиболее одиозным политическим идеологом-нововременцем О. М. Меньшиковым. Об этом см… например, [МАКОВИЦКИЙ].

245

Мережковский странным образом ставит в один ряд журналистов с репутацией клеветников, очернителей и ретроградов — Буренина и Жителя, с которыми у Чехова были крайне натянутые отношения, с чеховским хорошим знакомым, писателем, публицистом и военным историком А. Бежецким (генералом А. Н. Масловым).

246

Литератор Петр Перцов, в 1910-х гг. активно сотрудничавший с газетой «Новое время», как один из инициаторов символистского движения в русской литературе, состоял в дружеских отношениях с большинством из представителей этого направления в русской культуре «серебряного века».

247

С семейством А. С. Суворина он был в прекрасных отношениях, и там для него был всегда готов «и стол и дом». Правда, он не особенно любил там останавливаться, но это происходило не от недостатка любезности со стороны хозяев или недоверия с его стороны, а просто от желания не стеснять ни других, ни себя. Быть кому-нибудь обязанным без уверенности в том, что он сможет отплатить, было для него настоящим пугалом. И если он иногда останавливался в гостинице, то это вызывалось не необходимостью, а его капризом [ПОТАПЕНКО].

248

Имеются в виду видные публицисты консервативно-охранительского толка — Сергей Сыромятников (лит. псевд. Сигма, Сергей Норманский) и Николай Энгельгард, являвшиеся вместе с А. С. Сувориным членами-учредителями «Русского собрания» — старейшей правомонархической, православно-консервативной общественно-политической партийной организации Российской империи, просуществовавшей с 1900 по 1917 г. Интересно, что в отличие от их коллеги-нововременца М. О. Меньшикова, расстрелянного большевиками еще 1918 г., эти черносотенные деятели благополучно существовали в Советской России и ушли из жизни по естественным причинам, а не в результате репрессий.

249

А. А. Суворин-младший, он же Дофин — так его в переписке величал Антон Чехов, поскольку Суворин-старший видел в нем достойного наследника своего дела, в начале 1900-х гг. перешел на либерально-демократические позиции и с 1903 г. начал издавать газету «Русь» левоцентристской ориентации (см. ниже).

250

Du bist doch immer, was du bist (нем.) — ты всегда такой, какой ты есть.

251

А. С. <Суворин> о Чехове: «Певец среднего сословия! Никогда большим писателем не был и не будет…» Видимо, А.С. начинает остывать. И. Л. Леонтьев-Щеглов Дневник. 22 июля 1904 г. [СЕДЫХ].

252

Филоксера, виноградная тля — каламбур, основанный на настоящей фамилии Волынского Флекснер, с <антисемитскими> коннотациями «паразитизма» и «вредности» [ТОЛСТАЯ Е. (II) С. 190]. Л. Я. Гуревич тогда только что издала с примечаниями и комментариями А. Волынского переведенную ею с латинского «Переписку Бенедикта де Спинозы с приложением жизнеописания Спинозы И. Колеруса».

253

В литературном филосемитском сборнике русской интеллигенции «Щит» (1915–1916) Мережковский является автором программно-концептуальной статьи «Еврейский вопрос как русский», имевший большой общественный резонанс.

254

Л. Я. Гуревич, дочь знаменитого российского педагога, историка и благотворителя Якова Григорьевича Гуревича (1841–1906), по материнской линии приходилась кузиной философа Ивана Ильина (1883–1954), с коим долгие годы состояла в переписке и родной тетей писателя Ираклия Андроникова (1898–1990).

255

А. А. Суворин, имея, возможно, в виду своего старшего брата Михаила Алексеевича, писал по поводу скандалов в семье, связанных с неэффективным управлением делами в газете, за которые ответственность в первую очередь нес он сам: «Для того чтобы получать десятки тысяч дохода, надо иметь в себе нечто другое, кроме убеждения, что газета — это лабаз, а редактор — наследственный лабазу хозяйский сын» [КАЦЕВ-СЛОБОД].

256

Работая в «Новом времени», Амфитеатров заявлял себя убежденным антисемитом. Затем в его мировоззрении наступил радикальный перелом, он даже публично покаялся за свою былую реакционность. В марте 1899 г. Амфитеатров вместе с популярным либеральным журналистом В. М. Дорошевичем создал газету «Россия», которая была запрещена в 1902 г. из-за публикации сатиры на царскую семью «Господа Обмановы», а сам Амфитеатров был ненадолго сослан в Минусинск, затем в Вологду. В 1904 г. он вновь был сослан в Вологду с запретом всякой литературной деятельности — на этот раз за статью «Листки» в газете «Русь», направленную против обвинений студентов Горного института в прояпонских настроениях, но в том же году «по состоянию здоровья» выехал за границу, где пробыл до 1916 г.

257

Суворин А. А. Лечение голоданием. Белград: Из-во «Новый человек», 1931.

258

29 писем А.А Суворина к А. П. Чехову хранится в отделе рукописей РГБ: ф. 331, картон 9, ед. хр. 71, за 1888–1895 гг.

259

Копии обоих писем любезно предоставлены автору Дональдом Рейфилдом.

260

Имеется в виду статья в газете «Новости».

261

Примечательно в этой связи свидетельство Василия Розанова в статье «Из припоминаний и мыслей об А. С. Суворине»: «Случайно узнав, что в дому Суворина живёт одна еврейка, когда-то дававшая уроки музыки в его семье, я подошёл и, смеясь, сказал ему: „А.С., у вас живёт еврейка!“ Она небольшого роста, он — высокого. Взяв её за плечи, всю весело смеющуюся (она всегда смеётся), он прижал её к себе и весело сказал: „Я ужасно её люблю. Она такая милая!“» [ТЕЛОХР].

262

Коломнин Александр Петрович — заведующий финансовой частью издательского и книжного дела А. С. Суворина и его зять.

263

Имеется в виду Леонид Голь(д)штейн: «Гольштейн был фигурой вообще знаменательной. Чистокровный еврей, брат небезызвестного физиолога, писавшего в „Новостях“ („Карадус“) и ‹…› убитого черносотенцами, он <крестился и> выдавал себя за остзейского барона, а фамилию свою передел в Гольштейн. ‹…› Гольштейн, ходивший среди актерской и газетной братии под кличкой „Лулу“ не имел собственного определенного корыта для кормления, но кормился от случая к случаю» [ДЫМОВ. Т. 1. С. 631].

264

Павловский Иван Яковлевич — товарищ Чехова по таганрогской гимназии, был выкрестом. Состоял парижским корреспондентом «Нового времени»; как публицист придерживался достаточно умеренно-либеральных воззрений, что особенно проявилось в освещении им «дела Дрейфуса» (см. ниже), когда он вопреки антидрейфусарской политике Суворина А. С. и газеты в целом выступил в защиту невинно осужденного офицера-еврея.

265

Нотович Осип (Иосиф) Константинович — известный журналист, издатель-редактор главного конкурента «Нового Времени» в 80-х гг. петербургской либеральной газеты «Новости»; по происхождению еврей, сын керченского раввина. В 1873–1874 гг. был издателем-редактором либерального в ту пору «Нового Времени», позже некоторое время сотрудничал в нем. Известна была злобная эпиграмма Буренина на Натовича:

Как мелкий выходец из мелкой жидовы,

В литературу он протерся очень ловко,

Усвоил quasi-либеральный тон,

В нем есть к гешефтам умственным сноровка,

Но все-таки он жалок и смешон [СОНИНА].

266

Скальковский Константин Апполонович — видный русский инженер-горняк и предприниматель, выступал в «Новом времени» со статьями о балете, сын знаменитого русско-польского историка, «Геродота Новороссии» Аполлона Александровича Скальковского (1808–1899).

267

Имеется в виду лейб-медик, член императорского Медицинского совета, различных учёных обществ России профессор Бертенсон Лев Бернардович — врач-терапевт, автор научных работ по курортологии, бальнеологии, санитарии и гигиене; лечащий врач многих писателей, художников, музыкантов (в том числе П. И. Чайковского), хороший знакомый А. Чехова. Происходил из зажиточной ассимилированной еврейской семьи. Его жена Скальковская-Бертенсон Ольга Аполлоновна (1850–1941) — известная певица-сопрано, выпускница Ст. — Петербургской консерватории до замужества выступала на сцене Мариинского театра.

268

Н. Гей — литер. псевд. Геймана Богдана Вениаминовича, заведующего иностранным отделом «Нового времени».

269

Это письмо не сохранилось, но судя по тексту ответного письма Дофина, А. П. Чехов явно высказывался против его политически мотивированных антисемитских воззрений.

270

В феврале 1883 г. была образована Высшая комиссия для пересмотра действующих о евреях в империи законов. Несмотря на то, что комиссия работала в условиях усиливающегося антисемитизма в правящих кругах, ее рекомендации были в целом благоприятны для евреев. В 1888 г. Комиссия была распущена, а ее предложения и собранный ею большой фактический материал переданы совещанию под председательством товарища министра внутренних дел (1846–1904). Участники совещания разработали целую систему антиеврейских мер (проект из 44 пунктов); в 1890 г. они были представлены на рассмотрение Государственного совета, однако в основном приняты не были: URL: https://eleven.co.il/jews-of-russia/general/15442/

271

Примечательно, что уже после кончины Чехова, когда А. А. Суворин-младший сменил свои антисемитские воззрения на либеральные, обратная метаморфоза произошла с другим близким Чехову публицистом — некогда вполне либеральным «дорогим Михаилом Осиповичем» Меньшиковым, который, став «нововременцем», начал пропагандировать со страниц этой газеты идеи расового антисемитизм вполне фашистского толка.

272

6 марта 1893 г.: «Три с половиной часа переговоров ни к чему не привели. Самые безобидные редакции извинения были отвергаемы. Но как только Лавров получил пощечину, сейчас смягчились и предложили редакцию оговорки. Мы ее отвергли. Безобразно оскорблять человека, но и вытягивать жилы из человека тоже безобразно. „Я застрелю Вас как поросенка, — слова Лаврова должны были вывести Лелю из себя. — Стреляйте! — вскричал он. — Неужели вы думаете, что в деле чести я отступлю перед револьвером?“ И, ударив его, повторил: „Стреляйте!“. Бедный и милый Леля. Нехорошо, что я его пустил в Москву. Он наживает себе врагов и вражду, когда ему надобно спокойствие» [ДНЕВ-СУВ].

273

В письме брату от 17 сентября 1893 г. Ал. П. Чехов так описал обстановку в редакции «Нового времени»: «Старика, нашей вдохновлявшей нас силы, нет. Нет в старой машине ни смысла, ни порядка. Кругом одна позорная трусость ‹…›. Некому читать, некому заправлять делом. Регрессируем такими широкими шагами, что удивляешься только, откуда прыть берется. Дофин занят агрикультурою в Симбирской, кажется, губернии. „Нетути начальства“, — хоть волком вой. И бредет бедная, несчастная газета без кормила и без ветрил ‹…› Не хватает у меня силы переживать сознательно падение лучшей в России газеты» [ПИСЬМА-А. П. ЧЕХ-Ал. ЧЕХ. С. 283].

274

Среди русских газет наиболее крайнюю антидрейфусовскую позицию занимали «Новое время» и «Московские ведомости». Так, последняя называла сторонников Дрейфуса «шайкой», «бандой, поставившей себе целью насмеяться над правосудием», и т. д. Обе эти газеты перепечатывали друг у друга антисемитские высказывания, нападки на Золя. Большинство остальных газет занимало в это время в деле Дрейфуса — Золя позицию либо выжидательную («Курьер»), либо противоречивую («Биржевые ведомости») [ЧПСП. Т. 7. С. 158].

275

5 января 1895 г. (н. ст.) Дрейфус был подвергнут публичному разжалованию: с него сорвали погоны и переломили его шпагу. «Толпа, присутствовавшая при этой церемонии, разразилась криками: „Смерть изменнику!“ — „Вы правы, — отвечал им Дрейфус, — на вашем месте я точно так же кричал бы. Но я невиновен. Да здравствует Франция!“ Прошли мимо него корреспонденты парижских газет, он им закричал: „Скажите всей Франции, что я невиновен!..“» («Дела Дрейфуса, Эстергази и Эмиля Золя». Одесса, 1898, стр. 6). О личности Дрейфуса, анализируя его письма, пишет современный биограф Золя: «Сам Альфред Дрейфус был тем, что называется на жаргоне военного училища Сен-Сира „фанамили“ — ревностный служака, „зубрила“, „ученый сверхофицер“, преисполненный собственного превосходства и презрения к шпакам. Этого эльзасского еврея распирали самые ура-патриотические чувства. Дрейфус с Чертова острова отнюдь не походил на байронического героя ‹…› Он — реваншист ‹…› „Проработать всю жизнь для единственной цели — отомстить подлому захватчику, отобравшему у нас наш милый Эльзас!“ ‹…› Чувства его искренни, но выражены слишком мелодраматически. То обстоятельство, что антимилитаристам приходится защищать такого прирожденного противника, а милитаристам — обвинять того, кто (если отбросить национальный признак) является их единомышленником, представляет одну из самых горьких шуток этой истории» (Лану А. Здравствуйте, Эмиль Золя! М.:Прогресс, 1966. С. 368). Именно стремление к справедливости, а не личные качества невинно осужденного капитана вызвали решительное выступление Чехова, как и Золя, в защиту Дрейфуса.

276

В преследование сторонников Дрейфуса включились наиболее правые силы, в том числе монархисты. Так, по сообщениям газет, в эти дни было основано «общество для борьбы с евреями и франк-масонами». Членом тайной масонской организации был объявлен в правой печати Золя. Чехов спорит с тем, как Суворин объяснял разгул антисемитизма во Франции: «…дело идет о серьезной борьбе между христианством и еврейством ‹…› У народов бывают времена глубокого раздумья, и такое время переживает Франция. Она хочет победы христианства. Инстинкт говорит ей, что это необходимо для поддержания ее славы, как очага цивилизации» («Маленькие письма», письмо CCCXVIII — «Новое время», 1897, № 7836, 19 декабря).

277

В 1762 г. французские католические монахи обвинили протестанта Жана Каласа в убийстве сына по религиозным мотивам. Народ требовал расправы с Каласом, и тот был приговорен к колесованию. В своей брошюре «Traité sur la tolérance» («Трактат о терпимости») Вольтер доказал, что невиновный Калас пал жертвой религиозного фанатизма. В результате вмешательства Вольтера Калас был посмертно реабилитирован [ЧПСП. Т. 7. С. 166–168].

278

В приветственном письме, направленном в эти дни Золя норвежским писателем Бьернстерне Бьернсоном, говорилось: «Все народы Европы с ужасом и огорчением смотрят теперь на Францию ‹…› Правительство, отказывающееся назначить пересмотр процесса, идет наперекор принципам, которыми должно руководствоваться каждое правительство. Таково мнение Европы. И поэтому будьте уверены, что Европа восхищается тем, что вы сделали, даже если и не всем нравится ваш поступок…» [ЧПСП. Т. 7. С. 168].

279

В статье, написанной русским юристом, сенатором И. Закревским в день начала суда над Золя, говорилось: «Золя бросился в самый разгар борьбы, бросился с беззаветным мужеством великого ума и сердца — и одержал победу! Да, он одержал ее, каков бы ни был приговор присяжных, но лучшие, благороднейшие, талантливейшие люди со всех концов мира шлют восторженные приветствия знаменитому писателю-борцу» [ЧПСП. Т. 7. С. 168].

280

В 1897–1898 гг. А. Хотяинцевой была создана серия акварельных и карандашных шаржей-портретов А. П. Чехова, получившая название «Чехиада» («Прогулка на извозчике в Ницце», «Чехов в раздумье над меню в русском пансионе в Ницце», «Чехов мечтает об Книппер», «Чехов смотрит на Дроздову», «Чехов за табльдотом в Русском пансионе в Ницце», «Чехов читает газету», «Приезд в Мелихово. Возвращение из Ниццы», портреты и силуэты писателя и др. Хотяинцевой принадлежат также портрет матери писателя Е. Я. Чеховой и опубликованная в «Новом времени» карикатура, на которой изображено как Чехов вместе с А. С. Сувориным и другими посетителями рассматривает свой портрет работы О. Браза на выставке в Третьяковской галерее.

281

Preuves (фр.) — доказательства.

282

Речь идет о президенте Французской республики Жане-Поле Казимире-Перье (Casimir-Perier; 1847–1907), избранном в 1894 г. и через несколько месяцев ушедшем в отставку из-за своего несогласия с действиями правительства на процессе Дрейфуса.

283

Де Роберти Е. В. — русский социолог испанского происхождения.

284

Имеется в виду французский ученый-микробиолог Пьер Поль Эмиль Ру (Roux; 1853–1933).

285

Например, 24 апреля И. Павловский писал Чехову насчет Суворина: «Я нахожу, что Вы прекрасно сделали, написавши письмо Суворину. Вы поступили, как человек, желающий ему добра, предостерегли, что он упадет в канаву, — его дело после того, если сломает себе ногу. Я здесь в Гааге встречаю много интересного народа, и русского, и иностранного. Все говорят мне о недостойной роли „Нового времени“ и третируют его с большим презрением. Просто стыдно представлять собою эту газету. Не знаю, как быть. Я измучился, и чувствую себя, точно весь изранен» [ЧПСП. Т. 8. С. 167].

286

Письма И. И. Левитана цитируются по [ЛЕВИТАН. И], Исаак Левитан: URL: http://isaak-levitan.ru/books.php и Мир Левитана: URL: http://levitan-world.ru/levitan-letters.php

287

Первой биографией художника является книга: Вермель С. И. И. Левитан и его творчество. СПб.:1902, а монографией — [ГЛАГГРАБ] 1913 года. Библиографию работ об И. И. Левитане см. на сайте: URL: http://isaak-levitan.ru/books.php

288

Родственные отношения, как и точные даты рождения обоих братьев до сих пор окончательно прояснены, об этом см. Рогов М. А. Тайна происхождения И. И. Левитана и ее возможное влияние на его творчество // XIV Плёсские чтения: материалы научно-практической конференции. Плёс, 13–14 ноября 2015 г. Иваново: 2016. С. 126–131.

289

Левитан был похоронен на Старом еврейском кладбище в Москве. Его товарищ по МУЖВЗ Михаил Нестеров писал: «Иногда весной, когда цветет сирень, заходим мы с женой на Дорогомиловское кладбище навестить наших ушедших друзей, оттуда идем на соседнее старое еврейское кладбище, идем по аллее от ворот прямо, прямо, и там, в конце, налево, за оградой, стоит забытый скромный черный памятник, под ним покоится чудный художник-поэт Исаак Левитан. Мы прибираем сор, что накопился за осень и зиму, приводим могилу в порядок. Жасмин, посаженный кем-то у могилы, не цветет еще; придет пора, зацветет и жасмин — быть может, к вечеру где-нибудь близко защелкает соловей…» [НЕСТЕРОВ М.]. Впоследствии прах Левитана был перенесен на Новодевичье кладбище и захоронен рядом с могилой А. П. Чехова. Рядом с ними находится и могила М. Нестерова.

290

В этой связи совершенно нераскрытой является тема о влиянии (прямом или опосредованном) пантеистической философии Бенедикта Спинозы на мировоззрение Левитана.

291

Ростиславов А. А. Левитанъ. СПб.: Издание Н. И. Бутковской, 1911.

292

1 (14) сентября 1911 г. на председателя Совета министров Российской империи Петра Аркадьевича Столыпина было совершено покушение революционером анархистом и одновременно секретным сотрудником Охранного отделения, дипломированным юристом и выходцем и известной и зажиточной еврейской семьи Дмитрием Григорьевичем Богровым. От полученных ран через несколько дней Столыпин скончался. История этого убийства до сих пор содержит много неясных моментов.

293

Имеются в виду скульпторы еврейского происхождения академики Марк Антокольский и Илья Гинцбург, и русско-французский скульптор Наум Аронсон, а также композиторы и музыканты основатели Петербургской и Московской консерватории братья Антон и Николай Рубинштейны.

294

Василий Поленов был вторым, после А. К. Саврасова, учителем живописи у Левитана, его другом и наставником. Поздравляя Поленова с 25-летием художественной деятельности, Левитан писал: «Я уверен, что искусство московское не было бы таким, каким оно есть, не будь Вас. Спасибо Вам и за себя, и за наше искусство, которое я безумно люблю» [САХАРОВА. С. 603].

295

Так, например, И. Грабарь в книге «Моя жизнь» вспоминал, как Ф. Малявин убеждал его бросить писать пейзажи, аргументируя это тем, что «после Левитана нельзя уже писать пейзажа. Левитан всё переписал и так написал, как ни тебе, ни другому ни за что не написать» [ГРАБАРЬ. С. 177].

296

Цитируется по [ТУРКОВ. С. 79–81].

297

Василий Розанов, поддерживая дружеские отношения с Гершензоном, до самой своей кончины состоял с ним в полемической переписке, см. Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона (1909–1919). М.: Новый мир, 1991.

298

…художник Левитан (не тот, а другой — пейзажист)… — Близ Бабкина жил Исаак Ильич Левитан. Лейкин знал его брата, Адольфа Ильича, который по рекомендации А. П. Чехова рисовал различного рода иллюстрации для его журнала «Осколки».

299

В этой картине, проложившей дорогу И. Левитану к известности, успеху и славе, одинокая фигура идущей по осенней аллее женщины была исполнена Николаем Павловичем Чеховым.

300

Федор Шехтель по происхождению был немцем католического вероисповедания, но, что примечательно, на сей счет Чехов себе шутить не позволяет, за исключением одного случая в переписке, когда он посоветовал приятелю перейти в православие (см. письмо от 14 апреля 1886 г. из Москвы).

301

Из письма А. П. Чехов — М. П. Чеховой 9 или 10 января 1891 г. (Петербург) [ЧПСП. Т. 4. С. 157].

302

По мнению Л. Бёрне, немецкого мыслителям-еврея, в 1811 г. перешедшего в лютеранство, самым существенным вкладом еврейства в мировую цивилизацию было то, что оно породило высокие идеалы христианства. С возникновением последнего евреи перестали существовать как нация, и ныне их миссия состоит в осуществлении идей космополитизма, в том, чтобы подать всему человечеству пример вненационального существования. Вместе со своим другом Гейне Бёрне считается крупнейшим немецким литератором еврейского происхождения первой половины XIX в. Примечательна и другая чеховская характеристика Бёрне в письме к Суворину от 31 марта 1892 г: «Это один из тех очень умных умов, которые так любят евреи и узкие люди» [ЧПСП. Т. 5. С. 41–42].

303

А. П. Чехов — М. П. Чеховой, 19 марта 1891 г. (По пути в Вену) [ЧПСП. Т. 4. С. 299]; А. С. Суворину, 28 августа 1891 г. (Богимово) [ЧПСП. Т. 4. С. 264–266]; А. И. Смагину, 21 ноября 1891 г. (Москва) [ЧПСП. Т. 4. С. 299–301]; Л. А. Авиловой, 19 марта 1892 г. (Мелихово) [ЧПСП. Т. 5. С. 26–28]; Н. М. Линтваревой, 21 сентября (3 октября) 1894 г. (Аббация) [ЧПСП. Т. 5. С. 318–319]; Г. М. Чехову, 21 марта 1895 г. (Мелихово) [ЧПСП. Т. 6. С. 39–40]; А. С. Суворину, 16 февраля 1894 г. (Мелихово) [ЧПСП. Т. 5. С. 271–272]; П. Ф. Иорданову, 24 ноября 1896 г. (Мелихово) [ЧПСП. Т. 6. С. 234–240]; Ал. П. Чехову, 8 марта 1896 г. (Мелихово) [ЧПСП. Т. 4. С. 127–128].

304

21 апреля 1890 года, когда Чехов с Ярославского вокзала начнет свое путешествие на остров Сахалин, Левитан и Кувшинниковы будут провожать его до Сергиева Посада. 23 апреля, уже с Волги, на пароходе «Александр Невский» Чехов напишет Кувшинниковой: «Видел Плёс. Узнал я кладбищенскую церковь, видел дом с красной крышей…» В этом доме жила С. П. Кувшинникова, ездившая в Плес вместе с И. И. Левитаном на этюды. Кладбищенская церковь изображена художником на картине «Над вечным покоем» [ЧПСП. Т. 4. С. 67]. По-видимому, Чехов приглашал в путешествие на Сахалин и Левитана, ибо не раз поминал его в письмах, когда видел живописные красоты сибирской природы. 6 июня 1890 г., например, он писал Чеховым из Иркутска: «И горы, и Енисей подарили меня такими ощущениями, которые сторицею вознаградили меня за все пережитые кувыр-коллегии и которые заставили меня обругать Левитана болваном за то, что он имел глупость не поехать со мной» [ЧПСП. Т. 4. С. 106–108].

305

А. П. Чехов — Л. А. Авиловой, 29 апреля 1892 г. (Мелихово).

306

Цитируется по: URL: https://sites.google.com/site/levitanintel/tihaya_obitel

307

21 февраля 1902 года Максима Горького избрали почётным академиком Императорской Академии наук по разряду изящной словесности, но прежде чем Горький смог воспользоваться своими правами, российское правительство аннулировало это избрание на том основании, что Горький находился под следствием. 25 августа 1902 года Чехов письмом на имя академика А. Н. Веселовского отказывался от своего звания почётного академика со следующей мотивировкой: «В газетах было напечатано, что, ввиду привлечения Пешкова к дознанию по ст. 1035, выборы признаются недействительными. При этом было точно указано, что извещение исходит от Академии наук, а так как я почётный академик, то это извещение исходило и от меня. Я поздравил сердечно, и я же признал выборы недействительными, — такое противоречие не укладывается в моём сознании, примирить с ним свою совесть я не мог». Одновременно с Чеховым отказался от этого звания и Короленко: URL: http://www.abhoc.com/arc_vr/2012_11/685/.

308

Цитируется по: URL: http://isaak-levitan.ru/golovin.php

309

В письме от 12 октября 1897 г. Чехов, выразив Барскову признательность, от его финансовой помощи отказался, «так как в настоящее время я имею в своем распоряжении более 7 тысяч франков. Этого мне хватит» [ЧПСП. Т. 7. С. 73].

310

Reinheit (нем.) — невинччччччность.

311

В местечке Кучук — Кой, что под Ялтой (ныне Бекетово), в декабре 1898 г. Чехов купил участок с небольшим домиком. В апреле 1899 г. посетил его вместе с Горьким, 17 октября 1899 г. ездил туда вместе с матерью и сестрой. В 1900 г. это имение было им продано.

312

Елизавета Федоровна, супруга великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора Москвы.

313

Тараканство и производные от этого слова — эвфемизмы, употребляющиеся в значении, подразумевающем сексуальные отношения.

314

Купюра в [ЛЕВИТАН И. (II)], вставка по [РЕЙФ. С. 204].

315

25 марта 1886 г. Григорович писал Чехову: «Читая Вас, я постоянно советовал Суворину и Буренину следовать моему примеру. Они меня послушали и теперь, вместе со мною, не сомневаются, что у Вас настоящий талант, — талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья. Я не журналист, не издатель; пользоваться Вами я могу только читая Вас; если я говорю о Вашем таланте, говорю по убеждению. ‹…› Но это еще не всё; вот что хочу прибавить: по разнообразным свойствам Вашего несомненного таланта, верному чувству внутреннего анализа, мастерству в описательном роде (метель, ночь и местность в „Агафье“ и т. д.), чувству пластичности, где в нескольких строчках является полная картина: тучки на угасающей заре: „как пепел на потухающих угольях…“ и т. д. — Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных истинно художественных произведений» [ЧПСП. Т. 1. С. 216–219].

316

Купюра в [ЛЕВИТАН И. (II)], вставка по [РЕЙФ. С. 308].

317

Лика (Лидия) Стахиевна Мизинова — хорошая знакомая Чехова и Левитана, слывшая красавицей, за которой они оба долгое время ухаживали. 12 июня 1891 г. Чехов писал Л. С. Мизиновой: «Очаровательная, изумительная Лика! Увлекшись черкесом Левитаном, Вы совершенно забыли о том, что дали брату Ивану обещание приехать к нам 1-го июня, и совсем не отвечаете на письма сестры. Я тоже писал Вам в Москву, приглашая Вас, но и мое письмо осталось гласом вопиющего в пустыне. ‹…› У нас великолепный сад, темные аллеи, укромные уголки, речка, мельница, лодка, лунные ночи, соловьи, индюки… В реке и в пруде очень умные лягушки. Мы часто ходим гулять, причем я обыкновенно закрываю глаза и делаю правую руку кренделем, воображая, что Вы идете со мной под руку. ‹…› Кланяйтесь Левитану. Попросите его, чтобы он не писал в каждом письме о Вас. Во-первых, это с его стороны не великодушно, а во-вторых, мне нет никакого дела до его счастья. Будьте здоровы и щисливы и не забывайте нас» [ЧПСП. Т. 4. С. 240–241].

318

Дружок и Веста — клички охотничьих собак Левитана.

319

Берчанский Лев Захарович (Копель Зелманович; 1848 — не ранее 1930), врач гомеопат, практиковал в москве вплоть до середины 1920-х гг. [БИОГ-СЛОВ. С. 85].

320

В октябре Левитан приехал в Мелихово и пробыл в гостях у Чеховых два дня.

321

Nervi — Нерви, горный курорт на севере Италии.

322

Ежов Николай Михайлович и Михеев Василий Михайлович — малозначительные писатели нововременцы, пользовавшиеся покровительством Чехова.

323

Купюра [ЛЕВИТАН И. (II)], цитируется по [РЕЙФ. С. 581].

324

Имеется в виду театр фарса Шарля Омона в Камергерском переулке (ныне проезд Художественного театра), который в 1902 г. на деньги С. Морозова был перестроен и модернизирован по проекту Ф. О. Шехтеля для арендовавшего это помещение МХТ.

325

Имеется в виду промышленник-меценат Савва Морозов.

326

Ливен Андрей Александрович (1839–1913), князь, бывший товарищ министра государственных имуществ, жил в Ялте.

327

Художник Александр Срединин — брат знакомого Чехова ялтинского врача Леонид Валентинович Средина (1860–1909). В письме от 27 ноября 1898 г. Левитан спрашивал Чехова: «Бываешь у Средина? Я знаком с художником Срединым, брат твоего знакомого — талантливый человек».

328

Отделение русского языка и изящной словесности императорской Академии наук избрало А. П. Чехова в почетные академики по Разряду изящной словесности в заседании 8 января 1900 года.

329

Андреева Мария Федоровна — актриса МХТ в 1898–1906 гг.

330

Гнедич Петр Петрович (1855–1925), беллетрист, драматург, театральный критик, историк искусства.

331

На протяжении многих лет К. К. Арсеньев (1837–1919) последовательно выступал за предоставление всех гражданских прав гражданам Российской Империи независимо от их национальности и вероисповедания. Например, когда в феврале 1862 года Иван Аксаков статье «Следует ли дать евреям России законо дательные и административные права?» написал: «Допустить евреев к участию в законодательстве или в народном представительстве… мы считаем возможным только тогда, когда бы мы объявили, что отрекаемся и отказываемся от христианского путеводящего света», Арсеньев отреагировал на это статьей «О праве евреев вступать в гражданскую службу», в которой писал: «На каком основании г. Аксаков признает евреев гостями, живущими у нас из милости?… государственная служба не имеет ничего общего с религиозными убеждениями служащего… есть другой критерий, более верный — его действия».

332

К. П. Медведевский (1866 — ок. 1919) выступал против прогрессистской беспочвенности (олицетворенной в его глазах гл. обр. редакцией журнала «Вестник Европы», которую он критиковал чуть ли не в каждой статье, отмечая еврейские корни его авторов). Поддерживая политико-религиозные взгляды К. Н. Леонтьева, он шел от апологии «чистого искусства» в направлении русского национализма; усматривал в патриотизме критерий непогрешимости, всеобъемлющую панацею («родная почва» не даст России «дойти до бездны»), а литературных противников считал прежде всего «не-патриотами».

333

Ве(а)йнингер (Weininger) Отто (1880–1903), австрийский мыслитель, выпускник факультета философии Венского университета, получивший известность как автор книги «Пол и характер. Принципиальное исследование», снискавшей массовую популярность в начале XX в. после его самоубийства.

334

Все тексты Чехова цитируются по изданию: [ЧПССиП]. В дальнейшем указывается только том и страница, а для писем — адресат и число.

335

См. письмо М. Киселевой к Чехову от 13 февраля 1887 и приписку ее мужа [ЧПСП. Т. 2. С. 347], мнение В. М. Лаврова [ЧПСП. Т. 5. С. 660], рецензию К. К. Арсеньева в влиятельном «Вестнике Европы» (1888. № 7. С. 260). Никто, впрочем, не упоминает о юдофобии, все упрекают Чехова в недостойном его пера копании в грязи. Между тем это не единственный случай «копания в грязи», тогда как нападки на «Тину» исключительны по силе. Нужно думать, что для прогрессивно мыслящих русских интеллигентов юдофобия представлялась чем-то настолько шокирующим, что об этом стеснялись прямо говорить, как не говорят о неприличных вещах в приличном обществе. Чехов же принял критику Киселевой за чистую монету и в ответном письме с пафосом защищает право писателя на изображение «грязи» (14 января 1887).

336

См. [TOLSTOY H.]. В статье сделан обзор литературы.

337

[RAYFIELD (I). Р. 54]; [TOLSTOY H.].

338

Сестра писателя, Мария Павловна, сообщает, что в гимназические годы Чехов встал на защиту соученика-еврея, которого должны были исключить из гимназии за то, что он ударил юдофобствовавшего одноклассника [ЧЕХОВА. С. 16]. Проницательный биограф, Рональд Хингли замечает, что это сообщение имеет скорее апокрифическое звучание [HINGLEY].

339

См. подробный анализ этого мотива: Finke Michael C. Chekhov’s Steppe: А Metapoeüc Journey // Anton Chekhov Rediscovered, eds. S. Senderovich & M. Sendich, East Lansing, Mich. 1987. Pp. 93–134.

340

[TOLSTOY H. Р. 595].

341

Ауэрбах (Auerbach) Эрих (1892–1957), немецкий филолог и историк романских литератур, педагог. Его главная книга а «Мимесис» получила широкую популярность, оказала глубокое воздействие на теорию и практику интерпретации литературы, культуры, истории в гуманитарных дисциплинах и социальных науках Запада.

342

Понятие пардес взято из Песни Песней (пардес риммоним, сад гранатовый: IV:13); затем оно появилось в талмудическом трактате Хагига в переносном, символическом смысле; в качестве акронима экзегезы оно было разработано в трактате Зохар Хадаш, атрибутируемом Мозесу де Леону (Испания, 13-ый век), который претендовал лишь на то, что эксплицировал гораздо более древнюю устную традицию. В христианской средневековой мысли, в патристике, существовали экзегетические стратегии, напоминающие данную (De Lubac Henri. Exégèse médiévale: Les quatres sens de l’écriture. 4 vv. Paris: Aubier, 1959–64), напр., уже у Оригена Александрийского (185–254), но не тождественные ей, восходящие к эллинистическим (александрийским) стратегиям толкования гомеровских текстов. Античная логика и филология склоняли христианских экзегетов к разработке формальных различий планов. Связующим звеном между иудаизмом и александрийской филологией был Филон Александрийский (Philo Judeus, 20 BC–50 AD), чьи труды были знакомы экзегезы, отцам церкви. Эти обстоятельства подтверждают предположение о том, что феномен стратифицированного смысла, как и соответствующая рефлексия, имеет смысл для обоих корней западной культуры, библейского и классического. Ауэрбах несколько заострил ситуацию.

343

Г. Р. Державин. Сочинения с объяснениями и примечаниями Я. Грота, 2-ое акад. изд. Т. 7. СПб.:1878, С. 261–355 («Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройстве быта евреев»).

344

Сцена напоминает аналогичную борьбу в «Тамани» Лермонтова. Только романтическая ассоциация здесь перевернута: у Лермонтова герой борется с бедной контрабандисткой, у Чехова — с богатой виннозаводчицей.

345

См., например, Augustinus Hipponensis. De Genesi ad litteram libri duodecim, lib. 6, par. 9, pag. 182; его Ennarationes in Psalmos, psal. 46, par. 6; ibid. psal. 88, sermo 2, par. 6; его De diuersis quaestionibus octoginta tribus, quaestio 58; его De ciuitate Dei, lib. 16, cap. 37; Hieronimus. Commentarii in prophetas minores, / Malachiam, cap. 1; his Epistule, ep. 120, vol. 55. par. 10, pag. 502; Ioannes Chrysostomus. Homil., IX, ii, 16; Procopius Gazeisis. Commentarii / Genesin, cap. XXXII, и т. д.

346

См. Luis de Alcazar. Vestigatio arcani sensus in Apokalypsis, XI, Notat. 1 (1614).

347

С изобразительным мотивом встречи Иакова и Исава Чехов мог быть знаком по книге Золотарева «54 картины к Ветхому завету» (СПб., 1860). Еще одна возможность связана с петербургским Эрмитажем. Чехов начал посещать Петербург в 1886 г., и его первые посещения Эрмитажа, вероятно, относятся к этому году. Среди наиболее впечатляющих полотен этого музея — картина Рембрандта, известная сегодня как «Давид и Ионафан», которая, однако, в то время была неверно атрибутирована как «Примирение Иакова и Исава». Под этим названием она выставлялась с 1883 г.; позднее было предложено другое определение темы: «Примирение Давида и Авесалома», и только в 1925 г. она была распознана как «Прощание Давида и Ионафана» (см. The Hermitage. Western European Painting of the 13th to the 18th Cent. Leningrad:1989. № 157, 158. С. 371–372).

348

«Дневник писателя» за 1877 //, Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч., в 30 т. Л.: 1972–1990. Т. 25. С. 80.

349

Квадратными скобками отмечены купюры в академическом издании; они восстановлены по рукописи и сообщены мне Л. Д. Громовой, которой я приношу глубокую благодарность.

350

Русское издание: Вейнингер О. Пол и характер. СПб.:1910.

351

«Тина» появилась по-немецки в 1901 г. в мюнхенском издании избранных сочинений Чехова, то есть за два года до книги Вайнингера.

352

Подробности об источниках и статусе текста см.: The Apocrypha and Pseudoepigrapha of the Old Testament. 2 volumes / Oxford: Ed. К. Р. Charles, 1913. Vol. 1. Pp. 638–646.

353

На этот сюжет писали Джорджоне, Пальма Веккио, Лоренцо Лотто, Андреа Скьявоне, Якопо Бассано, Тинторетто, Паоло Всронезе, Лукас ван Лейден, Ян Массис, Микельанджело да Караваджо, Гвидо Рени, Лука Джордано, Рубенс, Якоб Йорданс, Рембрандт, Франсуа Буше, если назвать только крупнейших мастеров. Обширный список: Pigler А. Barockthemen. Budapest: 1956, S. 218–229.

354

Она настолько стала популярна, что искусствоведы сплошь и рядом называют ее попросту библейской.

355

Излагаю историю по: The Apocrypha and Pseudoepigrapha of the Old Testament. Vol. Pp. 647–651.

356

Мотив этот известен в христианской живописи с самых ранних времен, но до Возрождения он имел отвлеченно-символический характер. Имя Сусанна, по-еврейски Шошана, означает «лилия»; в качестве символа чистоты она изображалась уже в катакомбах как символ преследуемой и чудесно спасенной невинности. В Средние Века она изображалась в качестве символа Церкви, преследуемой евреями и язычниками.

357

Сегодня картина Басина находится в Русском Музее, но до его открытия в 1896 г. она находилась в Эрмитаже, где в те времена иностранная и русская живопись выставлялись рядом.

358

Библия в картинах знаменитых мастеров. Часть первая. Ветхий Завет. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1880, табл. XLVIII.

359

Опера «Юдифь» Александра Серова, была впервые поставлена в петербургском Мариинском театре в 1863 г., затем и в московском Большом театре в 1865.

360

Перспективизация, то есть передача событий с точки зрения персонажа, — термин, широко используемый в нарратологии как нечто само собой разумеющееся. Чехов играет с этой самоочевидностью и подрывает ее.

361

См. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л.: 1947.

362

См. подробный анализ: Finke M. C. «At Sea»: А Psychoanalytic Approach to Chekhov’s First Signed Work // Reading Chekhov’s Text. Evanston: Ed. R. L. Jackson, 1993. Pp. 49–60.

363

См. Senderovich Marena. Chekhov’s Name Drama // Reading Chekhov’s Text. Pp. 31–48. (Русский перевод: Сендерович Марена. Антон Чехов: драма имени // Русская литература. 1993. № 2. Сс. 30–41).

364

См. подробный анализ: Senderovich Marena. Chekhov’s ’Kashtanka’: Metamorphoses of Memory in the Labyrinth of Time // Anton Chekhov Rediscovered Sendich, East Lansin: Ed. S. Senderovich, M., 1987. Pp. 63–76; Сендерович C. Чехов — с глазу на глаз. Сс. 202–212 (и в этом изд.).

365

Женщина как фигура сокрытия появляется и в рассказе «На пути», написанном два месяца спустя: см. момент появления героини рассказа, Иловайской, на постоялом дворе: она описана как постепенно разматывающийся узел одежд.

366

Описание через метонимические детали принято считать особенностью реализма: детали, якобы, усиливают чувство реальности, даже если они сами по себе прямых повествовательных функций не имеют. Но у Чехова совсем не то. Чеховские детали значимы в другом направлении. Хотя их значимость обычно неочевидная, скрытая, детали у него становятся героями повествования.

367

Вспомним знаменитое поучение Чехова о том, как нужно описывать природу: «Например, у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром черная тень собаки, или волка и т. п.» — писал Чехов брату Александру (10 мая 1886; почти дословно повторено в последнем акте «Чайки»). Этот прием считается чуть ли не стилистической подписью Чехова. Считается, что он передает стремление писателя к лаконичности. Но формальная ли черта — лаконичность? У Чехова лаконичность, острота глаза и острота детали, — выражения эротической напряженности взгляда. Кстати, заметим, что «Тина» начинается деталью, напоминающей ту, что Чехов упоминает в своем поучении: «В большой двор водочного завода „наследников М. Е. Ротштейна“, грациозно покачиваясь на седле, въехал молодой человек в белоснежном офицерском кителе. Солнце беззаботно улыбалось на звездочках поручика, на белых стволах берез, на кучах битого стекла, разбросанных там и сям по двору».

368

О связи между «Тиной» и «Ивановым» со ссылками на предшественников см. Tolstoy H. From Susanna to Sarra… Pp. 590–600.

369

Safran, Gabriella. Rewriting the Jew: Assimilation Narrative in the Russian Empire. Stanford: Stanford UP. 2000.

370

С. Г. Фруг. В корчме и в будуаре. II Восход. Октябрь 1889. С. 21–32. В. Горе (Гольдман). Русская литература и евреи. (1917)// В. Львов-Рогачевский. Русско-еврейская литература. Тел-Авив. Репринт. 1972. С. Вермель. Короленко и евреи. М. 1924.

371

Чехов, А. П. Собрание сочинений в двенадцати томах. Т. 7. Москва. Художественная литература. 1956. 395–403. В дальнейшем все цитаты из этого собрания сочинений за исключением тех, что указаны иначе.

372

Я считаю, что исследователи преувеличивают степень разлада между Чеховым и Сувориным из-за позиции, занятой «Новым временем» во время Дела Дрейфуса. Чехову было неудобно из-за своей ассоциации с газетой, но дружба с Сувориным не прекращалась до его смерти. См. Hingley, R A New Life of Anton Chekhov. New York. 1976.

373

Beider, Alexander. A Dictionary of Jewish Surnames from the Russian Empire. New Jersey: Avolaynu, Inc. 1993.

374

Портнова, H. Смешные имена и чуждые люди (еврейская тема у Чехова и русско-еврейская литература). // Jews and Slavs. Jerusalem: University of Jerusalem. Vol. 14. 2005. 201–210.

375

Кельнер, В. Е. Евреи, которые жили в России. // Евреи в России 19 век. Россия в мемуарах. Москва. Новое литературное обозрение. 2000. 5–26.

376

Сендерович, С. О чеховской глубине, или юдофобский рассказ Чехова в свете иудаистичской экзегезы. // Автор и текст. Выпуск 2. С.-Петербург. Изд-во С. — Петербургского университета. 1996. 306–353.

377

Розанов, В. В. Семья как религия. Москва. Республика. 1995.

378

Даль, В. Толковый словарь живого великоросского языка. Москва. Русская речь. Т. 5. 614.

379

Белова, О.В. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции. Москва. Индрик. 2005.

380

Mondry, Henrietta. Jew’s Body: Stereotypes of Race and Gender the Case of Dr Chekhov, (ed) К ha/an, V. Jews and Slavs. Jerusalem UP. 2006. 213–135.

381

Said, Edward. Orientalism. Penguin Press. 2002.

382

Tolstoy, Н. «From Susanna to Sana: Chekhov in 1866–1887.» Slavic Review. Vol. 50. 1991. 590–600.

383

Tolstoy, H. op. cit.

384

Сендерович, С. О чеховской глубине, или юдофобский рассказ Чехова в свете иудаистической экзегезы. // Автор и текст. Выпуск 2. С.-Петербург. Изд-во С. — Петербургского университета. 1996. 306–353.

385

Розанов, В. В. Русский Нил. // Около народной души. Москва: Республика. 2003. 145–198.

386

См. Шуточное письмо студента Чехова своему сокурснику-еврею С. Крамарову о погромах 1881 года, книге Лютостанского и «Новом времени»: «Да приснится тебе Киево-Елисаветградское побоище, юдофоб Лютостанский и сотрудники „Нового времени“! Да приснится тебе, израильтянин, переселение твое в рай! Да перепугает и да расстроит нервы твои справедливый гнев россиян!!!» Чехов А. П. С. Крамареву. 8 мая 1881 г. // Собрание сочинений в двенадцати томах. Москва. Изд-во Правда. Г. 12.1985.10–11.

387

Тынянов, Ю. Достоевский и Гоголь. К теории пародии. Репринт. Опояз. 1921.

Content

Марк Уральский
ЧЕХОВ И ЕВРЕИ
По дневникам, переписке и воспоминаниям современников

Предисловие: Тема «Чехов и евреи» с позиции современности

Введение: К постановке темы

Глава I. Антон Чехов в окрестностях Таганрога: становление личности

Глава II. Антон Чехов и «эпоха великих реформ»

1879 год

1880 год

Глава III. Антон Чехов и Николай Лесков

Глава IV. Чехов эпохи реакции и контрреформ

Глава V. «Самый большой талант в современной русской беллетристике»: «бытие-в-себе» и евреи в «бытие-для-себя»

Глава VI. Антон Чехов и А. С. Суворин, «Новое время» и «нововременцы»

Чехов и Суворин

Глава VII. Чехов и Левитан

Глава VIII. «Глубинный Чехов»: опыты интерпретации

Елена Толстая. «Корчма и будуар»

Семен Сендерович. «Рассказ Чехова „Тина“. Опыт чтения вглубь»

Чехов и евреи

О языке Чехова и чеховской глубине

Сендерович С. Дополнительные размышления (из статьи «Вишневый сад» — последняя шутка Чехова)

Henrietta Mondry (University of Canterbury). Об одном крипто-еврее у А. Чехова

1

2

3

4

Список литературы

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж, З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х, Ц

Ч

Ш, Щ

Э

Ю, Я

F, G, Н

J, K, L

M

P, R, Т

Указатель имен и сокращений

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж, З

И

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У, Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю, Я

Примечания