Голубая синица

„Золотые крупинки мысли и слова…“

Впервые имя Лидии Александровны Преображенской я услышал еще в годы войны, на фронте от своих друзей-уральцев.

Я рассказывал им о довоенных встречах с С. Михалковым и А. Барто, а они мне в ответ:

— А у нас в Челябинске тоже есть талантливый детский поэт — Преображенская Лидия Александровна.

А познакомился я с Лидией Александровной только в середине пятидесятых годов в Челябинске. Там проходил семинар детских писателей. Мы с моим другом С. П. Алексеевым, ныне известным писателем, лауреатом Государственной премии РСФСР и премии Ленинского комсомола, главным редактором журнала «Детская литература», принимали участие в этом семинаре.

Несколько позже мы с С. П. Алексеевым писали:

«…значительно своеобразнее работает в жанре поэзии для детей челябинская поэтесса Лидия Преображенская, автор стихотворных книг «Не боимся мы зимы», «Наша дорога» и «Палочки-считалочки».

Л. Преображенская хорошо умеет разговаривать с малышами языком поэтических образов.

Вот, к примеру, начальные строчки из ее стихотворения «Дятел»:

Дятел Красный Колпачок

Опустился на сучок.

Как по лесенке высокой,

По стволу прошелся боком…

В этих незамысловатых, на первый взгляд, строчках перед нами ясно вырисовывается поэтический и притом весьма конкретный образ необычной для маленького ребенка живой птицы.

А вот небольшое стихотворение Л. Преображенской «Зайчик» написано в лучших традициях русской народной поэзии. Есть у поэтессы и многие другие очень хорошие стихи».

Добрые слова мы сказали тогда о прозаической книге Л. Преображенской «Две сестрички» и отметили в ней очень удачные рассказы «Как ребята Осень искали», «Тараторочка», «Самый красивый» и «Две сестрички».

Следующая книга Л. А. Преображенской, которая попалась мне на глаза («Стихи, сказки, загадки». Южно-Уральское книжное издательство, 1968), была, пожалуй, куда более зрелой по сравнению со всеми предыдущими. Помню, как на всю жизнь я запомнил скупые и трогательные строки стихотворения «Осени приметы» из этой книги; вобравшей в себя все лучшее из написанного поэтессой. В отборе чувствовалась строгая рука автора.

В 1977 году в Москве в издательстве «Малыш» вышла книга Л. Преображенской «Пусть заблудится ветрище», в которую вошли лучшие стихи поэта о родной природе.

И еще мне вспоминается веселая и забавная книга Л. Преображенской «Тяп-Ляп» (Южно-Уральское книжное издательство, 1978).

И еще никак нельзя не сказать о трех книгах, к которым Лидия Александровна имеет прямое отношение и как составитель, и как организатор. Я говорю о книгах «Искры золотые пионерского костра» (1962 г.), «Золотинки» (1968 г.) и «Алые поля» (1973 г.).

Вот уже многие-многие годы Лидия Александровна успешно руководит литературно-творческим объединением «Алые паруса» при Челябинском Дворце пионеров и школьников имени Н. К. Крупской.

Это хлопотная и благородная работа, высокую цену которой я знаю по себе: сам занимался до войны в литературной студии Московского городского Дома пионеров.

Конечно, каждый настоящий писатель в душе педагог. Но Лидия Александровна Преображенская — педагог по призванию. Недаром учительству она отдала свои молодые годы.

К слову, этот талант педагога мы видим и в тонкой, умной книге Л. Преображенской «Развитие литературных способностей детей», которая пользуется популярностью у профессиональных педагогов и родителей.

Талант поэта и талант воспитателя, право, что может быть лучше!

Сергей Баруздин

СКАЗКИ МОЕГО ДЕТСТВА

Сапожок на карте

Как, откуда и почему попала ко мне в руки эта чудна́я карта — не знаю. Не было на ней золотистых горных хребтов, темно-зеленых лесных массивов, голубых озерных глаз и извивающихся рек. Ничего этого не было. Но все же это была карта.

— Смотри внимательно, вот и узнаешь, чем жители той или иной местности занимаются, — сказали мне. — Видишь, корова нарисована, значит, тут скотоводы живут. А вон там домна дымит — люди из руды металл плавят.

Я склонялась над картой, с интересом рассматривала и крошечную коровку, и домну, и лошаденку с бороной, за которой шагал мужичок в лаптях.

А где же мой родной Кунгур, наш маленький уральский городок?.. Вот и он. Кружком обозначен на карте. А рядом — сапожок, обыкновенный сапожок нарисован…

Город сапожников. Тихие узкие улочки, заросшие мягкой прохладной травой, по которой так приятно бродить босиком. Колокольный звон и солнце. На реке смолистые плоты. И в каждом доме знакомый с рождения запах кожи, вара и сапожного лака. Даже сейчас, спустя семь десятков лет, за сотни километров от Кунгура, мне кажется, я ощущаю эти запахи. Они жили повсюду: и в нашем домике, и в доме деда, и в домах соседей.

Славился Кунгур своими кожами, крепкой, добротной, красивой обувью да замечательными мастерами. Сидели мастера в своих подслеповатых домишках, днем и ночью стучали молоточками, забивая гвоздики-«шпильки» в подошву. Подкручивали фитили керосиновых ламп, слепли понемногу. Утром тащили то, что успели сделать за ночь, хозяину, сдавали за гроши.

Давно уже нет хозяев-фабрикантов. Огромный кожевенно-обувной комбинат раскинул здесь свои цехи. Светлые, чистые, просторные. Бегут конвейеры, спешат выдать на-гора туфельки, ботинки, сапоги. А тут же, в городе, высится машиностроительный завод. Его продукция — машины для бурения — хорошо известна не только в нашей стране, но и за ее рубежами. Вот тебе и город сапожников!

В руке у меня два значка. Их мне подарили мои юные читатели-земляки, мои друзья. Жарко золотится один, и на нем вырисовывается малиновый контур туфли. А рядом лазурью светится значок машиностроительного завода с ажурной буровой вышкой. Новый город. Новый Кунгур!..

Добрая волшебница

Говорят, я была такая маленькая, что могла стоять обеими ногами в одной маминой галоше. Да, да, говорят, было такое: стояла не раз и усердно разрисовывала табуретку обгорелыми спичками да угольками из печки. Что уж там могла я рисовать в таком возрасте — не знаю, только будто бабушка моя ходила вокруг, ахала и восхищалась. А однажды усадила на стул и положила передо мной лист бумаги и настоящий карандаш, которым — вот чудо! — можно было рисовать. И я рисовала упоенно, самозабвенно.

А еще позднее бабушка подарила мне коробку цветных карандашей. Шесть цветов. Что хочешь — рисуй: домик с красной крышей, рядом зеленую елочку и огромные синие и желтые цветы. Или девчонку в красном платье, с красным бантом на голове и в красных башмачках. Ах, каким это было праздником для меня! И бабушка казалась мне не просто бабушкой, а доброй волшебницей.

Помню, увидела я где-то на картинке ангела, играющего на арфе, и захотелось мне иметь такой чудесный инструмент. Арфу, конечно, бабушка не могла мне купить, но подобие ее все же сделала: на стене укрепила гвоздиками гитарные струны — играй, внучка, пожалуйста!

А то вот еще: понравились мне рассказы и картинки про индейцев. Вигвамы, стрелы, лук, головные уборы из перьев. Захотелось играть в индейцев. И бабушка тут как тут. «Вон, — говорит, — сколько пера куры нароняли во дворе. А в огороде трава высокая. Прятаться можно. Шалаш из сучьев сделаем. Чем не вигвам? Живи в нем хоть целое лето».

И шалаш помогла сделать, и головной убор. И лук натянула. И «жила» я там, охотилась за воробьишками да кузнечиками. Пряталась в траве, переползала из одного конца огорода в другой, как заправский какой-нибудь Ястребиный Коготь или Змеиный Глаз, стреляла из лука в воображаемого врага. До пояса голая ходила, загорала под летним уральским солнышком.

На зависть подружкам была у меня кукла с закрывающимися глазами. Льняные локоны. Пленительная нежно-розовая фарфоровая головка. Это тоже подарок бабушки. Я и сейчас помню эту куклу. Сидела она на комоде и смотрела на меня голубыми сияющими глазами в мохнатых ресницах. Как мне хотелось подержать ее в руках, побаюкать, спеть песенку!

Вот и полезла я на стул, дотянулась до нее, хотела спуститься и уронила. Фарфоровые брызги рассыпались по полу. Голубые глаза закатились куда-то, и не найдешь…

Какое это горе было для меня. Говорят, не на шутку заболела с такого потрясения, в постель слегла. А бабушки дома не было, в соседний город уезжала. Мама письмо ей написала, обо всем рассказала. Открываю глаза однажды и вижу рядом бабушку, а в руках у нее куклу. Тоже красивая и тоже голубыми глазами помаргивает, будто играть приглашает, не болеть уговаривает.

С того часу здоровье мое пошло на поправку.

Соседки частенько ей выговаривали:

— И что ты, Ивановна, внучку так балуешь? Обновки часто шьешь, книжки то и дело покупаешь…

Бабушка смотрела на них и строго возражала:

— А кому какое до этого дело? Шью сама. И насчет книжек вы мне не указ. Что, ей такой же темной, как я, на всю жизнь оставаться? От книг вреда не будет…

Я прижимала к груди «Сказки» Пушкина, испуганно смотрела на соседок, боялась, что они отнимут от меня эту чудесную красочную книгу. Потом успокаивалась: разве даст меня в обиду бабушка?

Через минуту я забывала ворчливых соседок. Билибинские иллюстрации чаровали, радовали, уводили в мир сказки. Вот князь Гвидон на берегу моря-окияна… Из пены волн выходит царевна Лебедь… Баба Бабариха чем-то напоминает мне одну из соседок… А все эти узоры, виньетки, обрамляющие каждую страницу, позолоченные буквицы. Как они радовали меня, манили взять в руки карандаш, попробовать нарисовать такое же, будили детскую фантазию.

А еще помню… Чуть брезжит рассвет. Надо мной склоняется бабушка:

— Ну как, пойдем по ягоды? Или спать будешь?

Сон мгновенно отлетает. Поспешно натягиваю платьишко. У крыльца качается чугунный умывальник. Несколько всплесков воды — и я готова.

Серая, в предрассветных сумерках дорога уводит к лесу.

Зябко на рассвете. Поеживаюсь от утренней свежести. И добрые бабушкины руки накидывают мне на плечи «гуньку» — старенькую одежонку.

Шорохи в листве. Первый птичий свист. Первый солнечный луч. Как все это ярко до сих пор живет в моей памяти.

— Смотри, Лидушка, солнышко всходит. Видишь, как все оживает, просыпается, каждая травинка к солнцу тянется, радуется…

— Ой, змея! — вскрикиваю я, пугливо делая шаг назад.

Но бабушка смеется:

— Глупенькая, не змея это, уж. Видишь на головке у него два желтых пятнышка, как два лепесточка. У змеи таких нет. Ужа бояться не надо — он безобидный. И даже, наоборот, полезный, мышей ловит. Пусть ползет к своим деткам. Здесь близко болото есть, там у него и дом, наверное. А вот смотри-ка, смотри, и ягодка первая показалась. Ну-ка приглядывайся да пониже, пониже наклоняйся. И траву раздвигай. Земляничка любит, чтобы ей низко кланялись.

И я раздвигаю, «кланяюсь». Как сказочные фонарики, горят в траве ягоды. Наполняется кружка, потом маленькая плетеная корзиночка. Руки пахнут земляникой, солнечной, жаркой…

А потом привал под березой, опустившей зеленые косы до самой земли. Как вкусны яйца, сваренные вкрутую, молодая картошка или горстка земляники с кружкой родниковой студеной воды. Или даже просто краюшка черного хлеба с солью.

Иной раз все это кажется забытым сном, сказкой… Душистая лесная прохлада. Любопытная синичка-трясогузка. Ощущение счастья. Все это живет где-то в далеких уголках памяти, сердца.

Вот почему я и сейчас, спустя почти семьдесят лет, могу остановиться на главной улице нашего города возле красавицы-березы, залюбоваться ею или заслушаться веселого голоса синицы. Мне кажется, этого не было бы, если бы не она, моя бабушка, моя добрая волшебница…

Давно уже нет бабушки. Но я помню ее, строгую и ласковую. Помню ее советы. Сама всегда деятельная, не любящая сидеть сложа руки, она не терпела лени, небрежности, расхлябанности. Не раз попадало мне от нее, если что-либо сделала плохо, в спешке. «Поспешишь — людей насмешишь, — ворчала она. — Куда торопилась? Тяп-Ляп помогал, что ли? Эко наробила!»

Поэтому, должно быть, вспоминая бабушку, я задумала написать сказку «Тяп-Ляп».

С 1964 года живет мой «Тяп-Ляп», сказочный, вредный, «поперешный», как говорила бабушка, человечек, помогает ребятам излечиться от лености да небрежности. Спасибо и за это тебе, моя добрая волшебница!

Жароптицево перо

В калитку кто-то стучит. Я бегу на стук, но с засовом мне не справиться. Выходит бабушка и отодвигает тяжелый засов.

— А, это ты, Прокопий! На покос собрался, что ли?

— Сено надо поворошить, да и подкосить еще не мешает. Может, Лидушку со мной отпустите? Что ей дома сидеть? В лесу здоровья наберет, а то вон каким заморышем растет. Поедешь, Лидуха? — спрашивает он, усмешливо глядя на меня. — Мы там с тобой картошки напечем, вкусно-то как…

Я с надеждой смотрю на бабушку. И она согласно кивает:

— Поезжайте. Хорошо в лесу!..

Мягко постукивают колеса. Дорога уводит к солнечным полянам, к тенистым перелескам.

— Ну, мухортая, пошевеливайся! — приговаривает дедушка Прокопий, помахивая вожжами.

И «мухортая» трусит, ответно помахивая хвостом, иногда вскидывает голову и фыркает.

Мне весело. Хочется петь и смеяться.

Дедушка Прокопий — бабушкин брат, но почему-то совсем не похож на нее. Бабушка красивая, черноволосая. Нос с горбинкой. И осанка у нее горделивая. А брат — простенький рыжий мужичок, добрый и улыбчивый.

— Тпру! Приехали! — говорит дедушка и спрыгивает с телеги. — Смотри, смотри, Лидуха, клубничка тебя дожидается. Целая поляна. Собирай скорей, пока я не выкосил…

Медвяные запахи кружат голову… Руки уже пропахли ягодным соком. Я лежу на прогретой солнцем траве и смотрю в небо. Легкие облака плывут надо мной, превращаются то в замки, то в красавиц-дам, то в витязей, которых я видела на картинках в книгах. Ползут сказочными драконами. Плывут белоснежными лебедями. Крадутся хищными зверями… Как хорошо! До меня доносится то звон литовки, то шарканье бруска о лезвие, то далекое пофыркивание лошаденки…

А вечером — новая радость: дедушка разжигает костер. Занятно подбрасывать сухие ветки, смотреть, как бегут по ним красные змейки пламени, то замирают, гаснут, то вновь оживают, извиваются, шипят, то рассыпаются золотыми искрами…

Печеная картошка, только что вынутая из золы, обжигает руки. Мне кажется, нет ничего вкуснее на свете этой рассыпчатой картошки, ее похрустывающей румяной корочки… А чай! Особенный чай! Он пахнет мятой и дымком костра.

Когда же наступает ночь, так хорошо лежать в шалаше на мягкой душистой траве. Лежать и смотреть на черное звездное небо, на вспышки костра, на рыжую лошадку, медленно и сонно жующую овес.

Тепло под стареньким дедушкиным тулупом. Незаметно подкрадывается сон. И я уже не могу понять, где тут явь, а где сказка… Пофыркивает мухортая дедушкина лошадка, а мне кажется, что рядом Конек-Горбунок… Дедушка подбрасывает в костер хворосту. Веером сверкающих искр рассыпается пламя… А может, это Иванушка выхватил из мешка перо Жар-птицы? Вот и горит оно, жарко сияет на весь мир чудесное жароптицево перо…

Серебряные рыбки

Сылва, река моего детства, ты всегда была доброй ко мне. Я никогда не видела тебя гневной, потемневшей от злобы. Ты даже однажды вынесла меня на берег на своих волнах, когда я, не умевшая плавать, случайно скользнула с погрузившегося в воду бревна.

Добрая, ласковая, светлая — такой ты помнишься мне. Вот почему я не хотела верить, когда в 1979 году узнала о том, как разбушевалась ты по весне, каких бед натворила в городе, скольких семей оставила без крова.

Тем же летом я побывала в Кунгуре, постояла на твоем берегу, а ты, вновь тихая и покорная, лежала у ног города. Я смотрела на твои бархатные берега, на купающихся ребятишек и вспоминала, вспоминала…

Прорывная улица, на которой стоял наш домишко, была совсем маленькая. Выйдешь из калитки, повернешь направо — к пруду подойдешь. А за ним высокая гора шумит веселым березничком. Если же налево пойдешь, тут и до Сылвы близко. Разлеглась она в зеленых берегах, качает смолистые плоты, золотые от солнца.

До чего же хорошо было лежать на этих плотах! Река качала их, будто баюкала, шептала что-то тихо и ласково. В просветах между плотами, как в окнах, было видно речное дно. Плыли и не уплывали нежно-изумрудные, пронизанные солнцем водоросли.

Стайки серебристых рыбок метались испуганно при каждом подозрительном для них движении, то исчезали среди водорослей, то появлялись вновь, подобно сверкнувшим молниям. Как хотелось мне тогда, чтобы выплыла золотая рыбка, которая выполняла вздорные старухины прихоти. Не знаю сейчас, не помню, были ли у меня какие-то особые, тайные желания, но увидеть «владычицу морскую» было моей мечтой.

Теперь, когда я вижу аквариум, где важно распускают свои вуалевые хвосты красавицы-рыбки, прячутся в ракушечные гроты, в заросли пышных водорослей, мне всегда вспоминается детство, ласковая Сылва, плоты и серебряные рыбки-мальки…

Мое лебединое озеро

Однажды бабушка собрала мои рисунки, взяла меня за руку и повела в художественную школу, которая только что открылась в нашем городе.

О первых своих впечатлениях не могу ничего рассказать: слишком мала я была. Знаю только, что охотно бежала туда, подолгу смотрела, как рисуют старшие ребята. И сама фантазировала, рисовала. От тех времен сохранились у меня неведомые фантастические дамы из случайных линий да длинноногий принц, о котором даже в газете с похвалой отозвался какой-то знаток искусств.

Строгим был художник Герман Александрович Мелентьев. Зато Анатолий Владимирович Скрипов оказался большим фантазером, страстно увлекающейся натурой. По его инициативе, я думаю, к нам приезжали отличные чтецы, артисты балета, певцы. Здесь впервые я увидела танец умирающего лебедя…

А сколько постановок своими силами он затевал! Помню, с каким увлечением готовили мы сказку «Спасенная Весна». Тут был и страшный зеленый Леший, и Баба-Яга в ступе, и прекрасная царевна Весна, и ее спаситель — храбрый царевич. К спектаклю готовились долго. Сами делали декорации, шили костюмы. И это было здорово!

Мне еще не все доверяли, и я завидовала старшим товарищам, моей доброй подруге Анне Самойловских. Она с увлечением расписывала декорации, занавесы, а мне зачастую приходилось только подносить краски, мыть кисти.

Анна на всю жизнь осталась верной изобразительному искусству. Ее, члена Союза советских художников, знают не только на родине, но и в Москве, где она живет и работает. Выставки картин Анны Ивановны Самойловских прошли во многих городах. И сейчас, в свои 80 лет, она не оставляет кисти и краски. Совсем недавно я получила от нее письмо из Москвы, в котором она пишет о том, что готовится к персональной выставке. Поседевшая, согнутая годами и болезнями, она живет в вечных творческих хлопотах. А мне она вспоминается юной, стройной, легкой и такой же увлеченной.

— Поднимись-ка, Анюта, на лесенку, посмотри с высоты, что там у нас получается, — близоруко щурясь из-за стекол пенсне, говорил ей Анатолий Владимирович. И Анюта откладывала в сторону кисти, поправляла запачканный красками черный сатиновый халатик, забрасывала за спину длинные косы и бойко карабкалась на самую верхнюю ступеньку стремянки, откуда придирчиво осматривала растянутое на полу полотнище занавеса, на котором подсыхали контуры сказочных горных козлов, и замирала в восторге…

Сделать все своими руками и увидеть на сцене в свете юпитеров — большая радость. Радовало даже как будто самое простое дело — подготовка «ночного неба». Ну что тут особенно интересного? В картоне прорезали звезды. Потом картон закрашивался сажей, а с обратной стороны прорезанные звезды заклеивались разноцветной бумагой. Листы картона соединялись в сплошной щит, за которым устанавливался свет.

Как же красочно вспыхивало наше замазанное сажей небо! Красные, зеленые, голубые, золотистые звезды загорались на нем празднично и радостно.

Все это будоражило чувства, фантазию. Хотелось творить.

Тогда у меня и появились строчки о скрипке, которая «жалобно плачет где-то вдали, сердце мое надрывает тоской…»

Что это была за тоска? О ком или о чем? Я, наверное, и сама еще этого не понимала. Она была навеяна чужими переживаниями, чужими стихами. Но Анатолий Владимирович загорелся желанием инсценировать мое «творение».

И вот мы снова готовимся к постановке. Ночное небо, огромная луна, камыши, белоснежные лебеди, «плывущие» по озеру. За сценой рыдает скрипка, а я, совсем еще девчонка, в легкой белой тунике с обнаженными тонкими руками, рассказываю зрителям о своей тоске…

Прошли годы… Далеко осталось детство…

Но, может быть, потому я и не расстаюсь с детьми, что кто-то отдавал мне в моем детстве свое сердце, свои сказки?..

Путешествие в юность

Держу в руках письмо из города моей юности от незнакомой девушки, студентки педагогического института, члена кружка «Эврика», который занимается исследованиями, поисками, изучением творчества писателей Прииртышья…

И вот уже забыты мой возраст и старческие болезни… Я снова пятнадцатилетняя мечтательная девчонка, опьяненная красотой и мощью Иртыша, стою на палубе старенького парохода. Слышу ровное биение мотора, и оно кажется мне биением сердца великана. Ощущаю на лице водяные брызги. Бурлит вода. Бьется за кормой, пенится. Лопасти колес увлекают меня все дальше от родного Урала.

Вот и он, новый город с таким сказочным названием: Семипалатинск. Насквозь продутый степными ветрами, он поблескивает навстречу мне минаретами мечетей. Здесь в 1923 году я нашла свою судьбу. Решение было твердым и неизменным: хочу быть учительницей!

Мрачноватые своды бывшей учительской семинарии. Шумная студенческая братва… До сих пор помнятся они, мои сокурсники по педагогическому техникуму. Подружка моя, хохотунья и певунья, Мария Махина, всегда добрая и веселая толстушка с длинной косой. Строгая и немного чопорная Ольга Котова. Умная и красивая Анастасия Нетесова. Наш «ученый муж» Виктор Шахматов, вечно склоненный над книгой или журналом. Крепкая, как молодой груздок, румяная — кровь с молоком — длиннокосая Рая Соболева. Ершистый Николай Ильиных…

Но больше всех, кажется, запомнился Валерий Шестаков, а по-нашему просто Валька. Был он какой-то удивительно ясный и чистый парень, душа нараспашку, настоящий комсомолец 20-х годов.

Так и вижу его смеющиеся глаза, вздернутый нос и детские пухлые губы.

Большая (часовая) перемена… Валька затягивает потуже пояс, поправляет рубашку-косоворотку и подходит к нам с Марией.

— Хотите, девчата, я предскажу вам сегодня вашу судьбу?

Мы смеемся:

— Ты, случайно, не цыганского племени?

— Конечно. А вы и не знали? Ехали мимо цыгане и выронили из кибитки… Словом, слушайте!

И льются рассказы-экспромты о наших судьбах… Мария, конечно, сестра милосердия. Кем же еще ей быть с ее ласковыми добрыми руками, с ее мягкостью и отзывчивостью?

Ну а я, оказывается, в будущем талантливая актриса. Это Валька вспомнил, как я много раз принимала участие в наших студенческих спектаклях. Но приходит завтра, и он уже фантазирует по-другому:

— Ты будешь поэтессой. Вот попомни мое слово, Лида.

Славный Валька! Как случилось, что твое предсказание-шутка сбылось. Я и в самом деле не бросила с тех далеких и милых годов писать стихи…

И даже одно из них посвятила тебе. Ты его не знаешь, но мне дороги эти строчки:

Будто в давней юности

Вижу рядом снова

Парня сероглазого,

Вальку Шестакова.

Да, вижу и слышу, как ты говоришь мне:

Выращу я фрукты,

Слаще, чем на юге:

Позову на праздник

Всех ребят в округе.

В каждой алой вишне

Подарю им солнце —

Пусть в крови ребячьей

Огоньком зажжется.

— Что ж, товарищ Валька,

Я поверю в это:

Помню, был всегда он

Чуточку поэтом.

Я вздыхаю, стряхивая с себя задумчивость. Где же вы, друзья-товарищи? Как сложились ваши судьбы? Вас нет рядом со мной, но я помню всех. Поэтому время от времени я возвращаюсь в юность. Спасибо тебе, незнакомая девушка Рая, за то, что своим письмом ты еще раз помогла мне побывать в юности!

НИТОЧКА НЕЗРИМАЯ

Дедушко Слышко

Всю свою жизнь не могу мимо книжного магазина пройти, чтобы не заглянуть, не узнать, какие новинки поступили.

Так было и зимним вечером 1939 года. С работы домой спешила, а в магазин все-таки завернула. На витрине новая книга. Вид у нее какой-то особенный. И название необычное: «Малахитовая шкатулка». Взяла я ее в руки. Переплетом залюбовалась. Весь он как будто из золота вылеплен. Медальон на обложке, и в нем фигурки старика и ребят вытиснены. Сидит старичок и что-то ребятам рассказывает. А внутри книги черными силуэтами медальончики рисунков разбросаны по страницам.

«Уральские сказы». Пробежала начало одного, другого. Что за чудо? Будто не уезжала я никуда из Кунгура. Будто не было этих двадцати лет, что прожила я вдали от него. Словно снова заговорил со мной кто-то родным уральским говорком.

«Басенька девонька уродилась»… «понятливой парнишечко, ласковой»… «в голбец спустилась»… «старенькую гуньку на себя набросила»… «завидки берут»… «заделье закинула»… Вот они, милые сердцу, знакомые с детства словечки, обороты. Дедушко Слышко заговорил со мной со страниц этой чудесной книги. Радостно стало мне. Вроде дух захватило от радости.

Могла ли я тогда уйти домой без этой книги? Так и живет у меня с того года «дедушко Слышко». Нет-нет да и заговорит со мной уральским говорком, хитровато прищурив глаз. Так я узнала и полюбила сказы Павла Петровича Бажова.

А в 1945 году была у нас в Челябинске конференция. Со всей области съехались на нее писатели. Надо было поговорить о многом, о своей настоящей и будущей работе… И вдруг в зал вошел человек, поразивший меня своим видом. Простая светлая блуза, кожаный ремешок, мягкие сапожки. Белая борода вольно разметалась на его груди. В руке зажата трубка… Но больше всего запомнились глаза, умные, с лукавинкой.

«Натянуть бы на этого старичка простую войлочную шляпу да на плечи старенький армячишко накинуть — чем не дедушко Слышко?» — подумала я. А зал в это время взорвался аплодисментами.

— К нам приехал Павел Петрович Бажов, чтобы принять участие в нашей конференции, — объявила Людмила Константиновна Татьяничева. И зал снова загремел аплодисментами.

Так вот оно что! И впрямь «дедушко Слышко» к нам на конференцию пожаловал!..

Старая телеграмма

Клочок оберточной бумаги, пожелтевшей от времени и клея. Узкие полоски телеграфной ленты с выцветшим текстом: «2 адреса Челябинск ЧТЗ 7 участок 23 квартира 13 Кузнецову Копия Преображенской Москвы Сердечно благодарю желаю успехов Маршак». И на круглом телеграфном штемпеле дата «10-11-47»…

Тридцать пять лет хранится у меня эта телеграмма. Хранится вместе с маленькой книжечкой С. Маршака «Стихи», на титульном листе которой размашистая авторская надпись: «Дорогой Лидии Александровне Преображенской с пожеланием счастья и поэтических успехов».

Как знакомы и дороги мне эта надпись и эти стихи! Я вновь перечитываю их, и мне кажется, что вижу добрые глаза поэта за толстыми стеклами очков, вновь слышу его глуховатый голос, его затрудненное дыхание…

Это было в 1947 году.

За окнами вагона мелькали опаленные сентябрем осинки, золотились березки. Поезд «Челябинск — Москва» увозил нас от родного города. Василий Николаевич Кузнецов, автор детской сказки «Базар», и я ехали в далекую Москву по направлению писательской организации, рекомендовавшей нас в Союз писателей. Невольно заползала в сердце тревога: «Как-то все получится? Примут ли нас в члены Союза?» Василий Николаевич старался ободрить меня, шутил, уверял, что все будет хорошо.

И вот, наконец, мы в Москве. В Союзе писателей нас приветливо встретила управляющая делами А. Я. Годкевич. Она посоветовала нам обратиться за рекомендацией к С. Я. Маршаку. Это взволновало нас. И я, и Василий Николаевич представляли себе Самуила Яковлевича, по отзывам многих, очень строгим и даже резким человеком. Но Анна Яковлевна успокоила: «Он не любит молодых зазнаек, а вы на них не похожи, идите смело».

Чтобы договориться о встрече, зашли в будку телефона-автомата. Признаюсь, если бы я была одна в Москве, я, вероятно, постыдно сбежала бы в Челябинск, так и не увидев Маршака. Но со мной был товарищ, я видела, он тоже волновался, но старался скрыть свое волнение. И хотя смуглое лицо Василия Николаевича покрылось неровными пятнами румянца, он храбро набрал номер телефона, поприветствовал Самуила Яковлевича и попросил разрешения зайти к нему.

— Мы из Челябинска, — добавил он.

— Откуда? Откуда? Из Челябинска? — живо переспросил Маршак. — Дайте подумать… Ну что ж, если не обидитесь на меня за то, что буду принимать вас лежа, то, пожалуйста, сегодня в половине восьмого вечера милости прошу. Приболел я немного, извините…

Какая тут обида? Больной, старый человек, не откладывая, назначил встречу на тот же день. Мы были так рады, так благодарны ему.

Ровно в половине восьмого мы поднимались по лестнице в доме номер 14/16 по улице Чкалова. Самуил Яковлевич лежал на диване. Свистящее дыхание говорило о его болезненном состоянии, но он был приветлив и внимателен. После знакомства с нашими стихами, он пришел в хорошее настроение, объявил нам, что мы «способные ребята», удивился тому, что печатались только в Челябинске, тут же позвонил редактору «Пионерской правды», рекомендовал нас ему.

Принесли чай. За чаем Самуил Яковлевич расспрашивал нас о Челябинске, о нашей жизни, прочел с десяток своих стихов, подарил нам по книжечке, пригласил в ТЮЗ на премьеру его пьесы «Двенадцать месяцев».

Мы уходили взбудораженные, окрыленные и счастливые. Та теплота, которой одарил нас этот человек, давала нам бодрость и веру в свои силы.

А на следующий день нас встретили в Союзе писателей восклицанием: «Куда же вы исчезли? Вас уже ищет журнал «Пионер», а через два дня состоится обсуждение ваших стихов на детской секции. Сам Самуил Яковлевич будет председательствовать».

Все так и случилось. «Пионер» нас принял хорошо. Стихи наши скоро появились на его страницах и в «Пионерской правде». И на премьере «Двенадцати месяцев» мы побывали. Видели Самуила Яковлевича в окружении его маленьких друзей. И на детской секции нас слушали, одобрили и рекомендовали в Союз писателей.

Как самую дорогую память о чудесном человеке и поэте я бережно храню маленькую книжечку стихов и выцветшую от времени телеграмму — ответ на наше поздравление с днем рождения.

Человек с Пионерской улицы

Я спешила на работу. Мороз студил руки, обжигал лицо, забирался под платок.

«Градусов 35, а то и все 40», — подумала я, поглубже засовывая руки в рукава заячьей полудошки. И тут взгляд мой упал на противоположную сторону улицы. От неожиданности я даже остановилась. Там шел человек… без шапки. Да, да, без шапки, но зато в больших меховых рукавицах.

Заиндевевшие усики. Парок над упрямым хохолком. За спиной — рюкзак.

Вид этого человека удивлял не только меня. Многие прохожие оглядывались на него: кто с одобрительной улыбкой, а кто и сердито: вот, мол, чудит товарищ! А ребятишки, вытирая носы, кажется, готовы были, несмотря на мороз, бежать за ним, чтобы получше разглядеть удивительного дяденьку.

— Какого интересного человека я видела сейчас. Представьте себе, такой холод, а он без шапки, — сообщила я сотрудникам нашей маленькой детской газеты «Ленинские искры».

— Так это наверняка Бирюков, наш краевед и фольклорист. Конечно, он — кто еще ходит в мороз без шапки? — оживилась Маша Жукова, ответственный секретарь редакции. — Значит, он приехал в Челябинск. Надо ловить момент, а то уедет в свой Шадринск, потом трудно будет заполучить его.

К концу дня Маша нашла Бирюкова. И вот он уже в редакции. Простой и веселый, готовый к выполнению любой просьбы.

А на следующий день на столе редактора лежала его статья — обращение к школьникам Челябинской области, в которой он призывал ребят искать и записывать песни, сказки, пословицы, частушки — все виды народного творчества.

Так состоялось мое первое знакомство с краеведом и замечательным человеком Владимиром Павловичем Бирюковым. Это было в 1940 году.

Владимир Павлович был тогда частым гостем Челябинского педагогического института. Лекции о народном творчестве Урала, составление сборников, собственная работа по сбору фольклора, далекие походы за сказками и песнями не мешали ученому бывать в гостях у школьников. Я не однажды была свидетельницей его встреч в школах, в библиотеках, в пионерских лагерях.

В годы Великой Отечественной войны, когда прекратили свое существование «Ленинские искры», живая связь детей с Бирюковым была особенно необходима. И время от времени он появлялся на улицах Челябинска, такой же подтянутый, всегда доброжелательно улыбающийся, с неизменным рюкзаком за плечами, где лежала маленькая походная печатная машинка, стопка чистой бумаги и подготовленные для печати статьи в газеты, журналы и сборники.

О детях Владимир Павлович не забывал и тогда, когда планировал новые книги. Записывая сказки, песни, он думал и о том, что можно из этого богатства выделить для юных читателей. У меня до сих пор хранится сборник «Уральские сказки», изданный в 1940 году, составителем которого был Бирюков. Я думаю, ребятишки и сейчас с удовольствием прочли бы эти сказки.

Много раз я встречалась с Владимиром Павловичем, а однажды даже побывала у него дома. Тогда он жил в Шадринске, на тихой, зеленой Пионерской улице.

Старый дом с резными наличниками и ставнями прятался за высоким забором, где позванивала цепью собака. Он казался таким необычным, почти сказочным.

Во дворе, среди полыни и лопухов, бежала тропинка к длинному глухому лабазу, где, видимо, когда-то хранилось хлебное золото какого-нибудь шадринского купца, а теперь он бережно охранял иное богатство, накопленное трудом этого удивительного человека.

И чего только не было! Старые журналы и газеты, афиши дореволюционных театров, революционные листовки и плакаты, переписка с интересными людьми наших дней — все то, что было историей Уральского края.

Здесь можно было провести много часов и не заскучать, слушая живые рассказы Владимира Павловича о его походах за народной мудростью, за певучим народным словом.

Бирюкова нет. Но все, что он кропотливо собирал, он оставил нам. И мы благодарны ему за его добрый труд.

Веселый сказочник

Василия Николаевича Кузнецова я узнала задолго до приезда в Челябинск, до личного знакомства с ним. Просто по его сказке «Базар». Эта веселая, озорная сказка привлекла мое внимание еще тогда, когда я прочла ее в журнале «Детская литература». А жила я тогда в Сибири.

Помню, очень понравился мне «Базар». И как же я была рада встрече, знакомству с автором. Случилось это в 1939 году. Работала я в то время в редакции газеты «Ленинские искры» и постаралась привлечь Василия Николаевича к участию в нашей газете.

Позднее, в дни Великой Отечественной войны, мы подружились с ним. Писателей тогда в Челябинске было мало, а детских и совсем не было, кроме нас. Трудно работать, если не с кем посоветоваться о новой задумке, о том, что написалось. Вот и шли мы друг к другу с каждым новым стихотворением. Читали, спорили, Иногда даже сердито спорили.

Василий Николаевич был веселым, жизнерадостным человеком. Любил и посмеяться, и пошутить. Мог и пародию или эпиграмму написать на товарища по перу. И на мои стихи написал пародию. Были у меня такие стихи: «Храбрецы», «Мама-герой» и еще какое-то стихотворение о споре весны с зимой. Там были строчки:

Тень-те-лень! Тень-те-лень!

Ах, какой хороший день!..

И еще что-то об угрозах зимы:

Захочу — придет мороз,

В воротник упрячешь нос!..

В «Храбрецах» же говорилось о хвастливых мальчишках, которые испугались козла и убежали от него прочь, и о храброй девочке, прогнавшей козла, защитившей младшего брата.

А в стихотворении «Мама-герой» сын мамы-героини признается в том, что он думал, будто героями могут быть только папы.

Зная все мои стихи, Василий Николаевич и написал небольшую пародию «Вот какая я храбрец!»

Заявил однажды лихо

Мне поэт-мужчина, Тихон:

— Женщине, — сказал он прямо, —

Не поэтом быть, а мамой.

То, что пишут, — все не впрок,

Им к стихам-де нет дорог…

От такой сердитой речи

Я пошла ему навстречу

И сказала: — Ты, упрямый,

Поубавь мужскую прыть!

Знай, поэтами и мамы,

Как и папы, могут быть.

Я из этих матерей,

Всех отважней и храбрей.

Не конфузь меня, прошу…

Вот как я стихи пишу:

— Тень-те-лень! Тень-те-лень!

Солнце светит целый день.

Захочу — придет мороз,

В воротник упрячешь нос!..

Тихон, пятясь, как козел,

Глазом в ужасе повел.

И пустился без оглядки,

Засверкали только пятки.

Вот какая я храбрец!

Вот какая удалец!

Я не обиделась на Василия Николаевича за пародию. Очень мне понравилось, как он сумел использовать строчки моих стихов. Даже Тихона он взял из «Храбрецов». Это имя я дала одному из мальчишек из-за рифмы, а в нашей писательской организации был поэт по имени Тихон. Правда, он не высказывал мысли, что женщина не может быть поэтом, что ее удел быть только матерью. Но мне кажется, что Василий Николаевич удачно ввел это имя в стихотворение.

Часто мы с Василием Николаевичем бывали в школах, в пионерских лагерях. Читал он хорошо, и юным слушателям очень нравились его веселые, задорные, звонкие стихи. Нравились им и разговоры с поэтом, его шутки. Многие, вероятно, на всю жизнь запомнили этого веселого невысокого человека в тюбетейке, его скуластое смуглое лицо монгольского типа и больше всего, конечно, его стихи. Он всегда с удовольствием шел на встречи с читателями.

В 1953 году, когда Василий Николаевич заболел, я навещала его в больнице. Он с грустью спрашивал:

— Бываете в лагерях, Лидия Александровна? Хорошо там?

Сам он уже не мог бывать нигде. Только слушал мои рассказы. Тяжелая болезнь накрепко приковала его к постели. Помню, когда я была у него последний раз, он уже и слушать даже не мог, извинился и повернулся лицом к стене. Видимо, утомился, плохо чувствовал себя. Через неделю его не стало.

И вот уже тридцать лет прошло, как его нет, но живут его стихи и сказки, как и раньше, радуют малышей.

Голубая синица

Снег пушистый. Березка.

И на ветке синица…

Детство, милое детство

Стало часто мне сниться…

Сувенир из Кунгура

Я давно привезла.

Пусть фарфор грубоват,

Но синица мила.

Смотрит глазом веселым

Плутовато она,

Голубая синица

Из далекого сна.

Как в заснеженный лес,

Снова в детство бегу.

Вижу лапок синичьих

Я следы на снегу.

Снова ожили в сердце

Всплески Сылвы-реки,

Нерешительность первой

Стихотворной строки…

Сколько их, сувениров,

Здесь сейчас предо мной.

Вот олень златорогий

На пластинке стальной.

Рядом мастер Данила

Над чугунным цветком.

И уральская горка

Вся горит хрусталем…

Каждый памятен, дорог.

Только сердцу милей

Голубая синица

Детских радостных дней.

Город славен ремеслом

Кунгуру, городу сапожников, посвящается

На старой карте сапогом

Родной мой город обозначен,

Чтоб каждый, глянув, знал о том,

Что город славен ремеслом,

Сапожным делом, не иначе.

И верно так. На век вперед

Здесь все пропахло тяжким духом.

Отсюда шел сапог в поход,

Роняя в пыль солдатский пот,

В пути постукивая глухо.

Спешил к станку, лишь звал гудок,

Сапог рабочий, грубоватый.

И был такой, что задирал носок,

Что ставил звонкий каблучок

По праздникам щеголевато.

Один месил густую грязь,

Жизнь проклинал да плакал.

Другой сидел над ним, как князь,

В сонливой лени развалясь,

Сиял на солнце жарким лаком.

Но час пробил, и дал пинка,

Гремя железною подковой,

Сапог рабочий от станка,

Чтоб день зажегся на века

Над всей страной зарею новой!

Всегда со мной

Помню, я была девчонкой,

Босоногой и смешною.

Первый раз тогда раскрыла

Книжку с корочкой цветною.

Лесом сумрачным, дремучим,

Шла царевна молодая.

С ней Чернавка. А за ними —

Я, от страха замирая…

Помню, плакала тихонько

Над страницею печальной,

Где в норе сырой и темной

Гроб качается хрустальный.

Но зато смеяться звонко

Над попом была готова.

Сказ о мудрости батрацкой

Каждый раз казался новым.

А теперь звучит, волнуя,

Слово Пушкина призывом

Дорогой отдать Отчизне

Сердца лучшие порывы.

Пусть заносят годы буйно

Черный волос сединою —

Радость пушкинского слова

Будет жить всегда со мною.

Аленушкины сказки

Памяти Д. Н. Мамина-Сибиряка

В окно заглянула большая луна.

В постели Аленушка. Дремлет. Больна.

— Аленушка, дочка, усни, засыпай!

Родная моя, баю-баюшки, бай!

Смотри-ка, смотри: у кроватки твоей —

Петух-забияка да вор Воробей.

Вот Мишка подходит, вот Заяц-храбрец.

О них тебе сказку расскажет отец…

Аленушка дремлет тиха и бледна.

А ночь бесконечна, и сказка длинна…

Того, кто полночною звездной порой

Рассказывал сказки дочурке больной,

Давно уже нет. Дни за днями бегут.

Но сказки его, как и прежде, живут.

Читателям юным несут они снова

Живое, веселое, умное слово…

Чудесный клад

Автору «Малахитовой шкатулки» посвящается

Вы книгу раскрыли, читая,

Пусть автор еще не знаком,

Он рядом, он сказ начинает

Уральским своим говорком.

Народное меткое слово.

С хитринкой внимательный взгляд.

Хранят они мудрость народа,

Чудесный волнующий клад.

Все в книге любовью согрето.

И если вы сердцем чисты,

В шкатулку камней-самоцветов

Для вас превратятся листы.

Искателем добрым и зорким

Он к людям всю жизнь приходил.

Их дар — задушевное слово

В труде неустанном гранил.

Читай, перечитывай снова.

И слово алмазом сверкнет.

В нем правда. И мудрость. И сила.

В нем сердце поэта живет…

Если б…

Если б можно было вспять

Годы повернуть бы,

Стала б девочкой опять

С этой я минуты.

И на речку босиком

Бегала б, конечно.

И ловила бы платком

Я мальков потешных.

А потом пришел бы час —

В сердце к той девчонке

Постучал бы первый раз

Стих певучий, звонкий.

И решила бы я вновь

Стать навек поэтом,

Чтоб музыкою слов

Жизнь была согрета.

Ну, а может (как тут знать?),

Было бы другое:

Над стихами не страдать,

Жизнь прожить в покое

Захотелось бы тогда…

Но не быть такому!

Пусть бегут, бегут года

Тропкою знакомой.

Как и раньше, так сейчас

Я искать готова

Для стихов, хоть в сотый раз,

Нужное мне слово!..

Ниточка незримая

В ласковой легенде,

Светлой, словно солнце,

Что среди народа

С давних пор живет,

Говорится, будто

К сердцу материнскому

От сердечка детского

Тонкая, незримая

Ниточка ведет.

Стоит отдалиться

Матери от сына —

Боль пронзает сердце

И ему, и ей.

Только с каждым годом,

С каждым днем и часом

Эта нить становится

Тоньше и длинней…

В даль мою осеннюю

Легкой вереницей

Годы журавлями

Все летят, летят…

На портрет сынишки

Засмотревшись нынче,

Я легенду эту

Вспомнила, грустя.

Ну а ты, сыночек,

Помнишь ли, как плакал,

Как боялся в детстве

Маму потерять?

А теперь порою

В суетных заботах

Забываешь матери

Весточку послать.

Значит, до предела

Меж сердцами нашими

Тонкая, незримая

Натянулась нить.

Страшно и подумать:

Вдруг она порвется.

Как тогда я стану

С болью в сердце жить?

Ну, а может, просто

Это все пустое,

Плод моей фантазии,

Старчески больной?

Успокой скорее,

Разгони тревоги,

Из краев далеких

Напиши, родной!

Чувство дружеской теплоты

Кто-то утром в почтовый ящик

Незабудок вложил букет:

Вспоминай, мол, меня почаще

Да сердечный прими привет.

Что ж, друзей вспоминать приятно,

Дорог каждый от них привет.

Только что-то мне непонятно,

Как же твой отыщу я след.

Ну, а может, совсем неважно

Друга зримые знать черты?..

Нужно лишь ощутить однажды

Чувство дружеской теплоты…

БЕЛАЯ ПАРТА

Мамин галстук

Мамин галстук старенький,

Потерявший цвет,

Бережно хранится

Тридцать долгих лет.

Здесь же фотография.

Вижу я на ней

Маму-пионерку

И ее друзей.

Вот она, девчонка, —

Черные глаза,

Нос задорный, вздернутый,

Длинная коса.

Словно крылья птицы,

Галстук на груди.

Мама с фотографии

На меня глядит.

Будто хочет выспросить:

— Как твои дела?

Как ты сбор отряда

Нынче провела?

Крепко обнимая

Ласковой рукой,

Не девчонка, мама —

Рядышком со мной.

И все так же смотрят

Черные глаза.

Только поседела

Чуточку коса.

— Пионеркой, дочка,

Я, как ты, была.

Этот галстук алый

Крепко берегла.

Пусть поблек от времени,

Ты его надень

В праздничный, веселый,

Долгожданный день.

Вовкина бабушка

Была простая бабушка

У Вовки Черемных,

Ничем не выделялась

Она среди других.

Пекла для Вовки шанежки,

С морковкой пирожки,

Трусы ему стирала

И штопала носки…

Но вот пришел однажды

Какой-то генерал.

Он крепко-крепко бабушку

При всех расцеловал.

Весь вечер вспоминали

Они двадцатый год.

У Вовки сердце жаркое

То стукнет, то замрет.

Так вот какая бабушка!

А он-то и не знал.

Спасен от смерчи бабушкой

Вот этот генерал.

И все в отряде знали

Настену Черемных.

Разведчицей отважной

Слыла она у них.

Теперь для Вовки шанежки

Вкуснее во сто раз.

А все, что скажет бабушка, —

Как воинский приказ!

Бегут пути

Юным железнодорожникам Малой Южно-Уральской посвящается

Уходят рельсы далеко.

Но вот у поворота

Тревожным пламенным флажком —

Гляди! — сигналит кто-то.

В росинках пота щеки, нос.

Растрепаны косички.

Кричит и машет: «Перекос!» —

Обходчик-невеличка.

Девчонка эта хоть мала,

Но дело твердо знает.

Видать, как надо, поняла,

Что тут —

Вполне серьезный труд,

А не игра пустая.

Парнишка тепловоз ведет

Впервые в жизни в этот вечер.

Шумливых сосен хоровод

Спешит ему навстречу.

Вот скорость он переключил,

Здесь все ему знакомо.

Не зря он физику учил,

Запоминал законы.

Рука тверда. И зорок глаз.

Парнишка понимает,

Что это труд уже сейчас,

А не игра пустая.

Строгий проводник

На перронную площадку

Входят взрослые и дети.

— Начинается посадка!

Предъявите ваш билетик.

Есть у каждого билет,

У Дружка лишь только нет.

Прошмыгнул он на перрон,

Заскочить хотел в вагон.

Проводник окликнул строго:

— Пассажир четвероногий!

Вам пора бы знать порядки:

Без билета нет посадки.

Недоволен наш Дружок:

Проводник-то невеличка,

За спиною две косички,

А туда же — очень строг!

В вагоне

За окнами, как в сказке,

Плывет зеленый бор.

Вот в кителе с повязкой

Заходит ревизор.

Проходит меж диванами,

Обходит весь вагон

И щипчиками странными

Билеты метит он.

Качая куклу бережно,

Сидит Танюша, ждет.

Подходит он и вежливо

Билет из рук берет.

— Скажите, — улыбается, —

А сколько дочке лет?

Быть может, полагается

Для дочки взять билет?

— Вчера купили Свету,

Ей только два денька.

— Два дня? Тогда билета

Не нужно ей пока…

Осени приметы

Тонкая березка

В золото одета.

Вот и появилась

Осени примета.

Птицы улетают

В край тепла и света.

Вот вам и другая

Осени примета.

Сеет капли дождик

Целый день с рассвета,

Этот дождик тоже —

Осени примета.

Горд мальчишка, счастлив:

Ведь на нем надета

Школьная фуражка,

Купленная летом.

Девочка с портфелем.

Каждой знает: это —

Осени идущей

Верная примета.

Особенный урок

Вчера особенный урок,

Ребята, был у нас.

Мы, обгоняя ветерок,

Пришли в чудесный класс.

Пришли тропинкою лесной,

Извилистой и длинной,

Чтоб познакомиться с сосной,

С березкой и рябиной.

Узнали много в этот день.

А кончился урок,

Синичка песенкой «Тень-тень»

Дала для нас звонок.

В лесу остался странный класс.

Ушли мы тропкой длинной…

Сосну теперь никто из нас

Не спутает с рябиной…

Белая парта

Светлые, чистые

Парты у нас.

С ними как будто

Просторнее класс.

Новенький мальчик

Стоит у дверей.

— Что же стоишь ты?

Садись поскорей.

Он покосился

На парту с опаской:

— Парта покрашена

Белою краской.

Каждая клякса

На белой видней.

Как же сидеть мне,

Скажите, на ней?

Все засмеялись:

— Ну, сразу видать,

Придется мальчишке

От клякс отвыкать!

Палочки-считалочки

Сколько будет три да пять?

Трудно сразу сосчитать…

Дай, подумаю немного…

Нет, я лучше на подмогу

Притащу-ка палочки,

Палочки-считалочки.

Вот и палочки. Смотри:

Пять считалок, рядом — три.

Лучше их перемешать,

По порядку сосчитать…

Три… Четыре… Пять и шесть.

Семь и восемь тоже есть.

Значит, восемь получается!

Хорошо по ним считается!

Вот какие палочки,

Палочки-считалочки.

До чего же умные,

Умные-разумные:

Помогли мне сосчитать,

Сколько будет три да пять!

Первая ночь в интернате

Ветром пахнет простыня —

Холодок по коже.

Дома мама без меня

Спать ложится тоже.

Ох, прижаться бы щекой

К маминой ладошке.

Очень хочется домой,

Грустно мне немножко.

В спальне свет давно погас.

Кто же там вздыхает?

Неужели я сейчас

Не одна такая?

Присмотрелась. Так и есть.

Близко плачет кто-то.

— Ой-ой-ой! Не надо здесь

Разводить болото.

Вдруг появятся от слез

Скользкие лягушки.

Как бы нам их не пришлось

Прогонять с подушки…

Улыбнулась наконец

Девочка несмело.

Говорю я: — Молодец!

Вот другое дело.

Разойдемся по домам

Мы на воскресенье

И своих увидим мам,

Наберись терпенья.

Если хочешь, перед сном

Сказку расскажу я.

Подарю тебе потом

Ленту голубую…

…Дремлет рядышком со мной

Новая подружка.

И слезинки — ни одной,

Высохла подушка…

Рисуют ребята

Особенно нынче

В кружке интересно:

Рисуют ребята

Не в комнате тесной,

А прямо под небом

Открытым и ярким

В огромном, сияющем,

Солнечном парке.

Вы братьев Андреевых

Встретите тут.

Мальчишки рисуют

Беседку и пруд.

На камень присели

Надюша с Аленкой.

Пушистые им

Приглянулись сосенки.

Потапова с Деевой —

Обе Наташки —

В траве отыскали

Большие ромашки.

Вот только малышки —

Андрейка и Вова —

От горькой обиды

Заплакать готовы.

Никак не желает

Позировать жук.

То рвется куда-то

Из маленьких рук.

То лапки упрячет

Одну за другой —

Прикинется мертвым,

Хитрушка такой!

— Зачем вам букашка,

Ребята, скажите? —

Подходит к мальчишкам

Федосенков Митя. —

Смотрите-ка, елочка

Рядом стоит.

Ее нарисуйте,

Она не сбежит.

Рисуют ребята.

И ветер притих.

И солнышко ласково

Смотрит на них.

Кошки-мышки

(Шутка)

Вышел, важный и степенный,

На прогулку старый кот.

Видит: в школе перемена,

Во дворе игра идет.

И девчонки, и мальчишки —

Все кричат: — Скорее, мышки.

Убегайте! В хоровод

Кошка страшная идет.

Кот испуган и смущен.

Всем, что видит, удивлен:

Кошек он встречал с хвостами

И с предлинными усами.

Ну а тут, судите сами,

Без хвоста выходит кошка

И на двух высоких ножках.

На затылке — две косы.

Где же у нее усы?

К удивлению кота,

Мышка тоже без хвоста.

И похожа эта мышка

На знакомого мальчишку.

Потеряв степенный вид,

Кот, испуганный, бежит:

— Ой беда, ой беда!

Разбегайтесь кто куда!

Мышь такая нападет —

Кошку в клочья разорвет.

Две Танюшки

Две подружки —

Две Танюшки —

В нашей школе-интернате.

В спальне рядом их кровати.

Стоит за руки им взяться —

Поскорей они уснут.

Вместе завтракать садятся —

Завтрак съеден в пять минут.

До того Танюшки дружат,

Даже платья у подружек

С одинаковой каймой…

Если, к слову, у одной

Не решаются задачи, —

И второй забота, значит…

Если врозь — они вздыхают,

Если врозь — они скучают…

Вот какое вышло дело:

Хорошо все было, вдруг

Как-то горло заболело

У одной из двух подруг.

Не могла ни есть, ни пить,

Даже громко говорить.

И вторая похудела,

Не пила весь день, не ела.

Хмурил брови школьный врач:

— С дружбой этакой хоть плачь.

Но всего за полнедели

Хворь подружки одолели.

Может, просто разделили,

Ведь лекарства вместе пили?

Посиделки

Объявленье: «Посиделки

Нынче в клубе, в восемь,

Приходите, посмотрите,

Очень-очень просим!»

Что такое посиделки,

Раньше мы не знали.

Потому и оказались

Ровно в восемь в зале.

Полусумрак… Тихо-тихо.

Лишь трещит лучина.

Да заводит чей-то голос

Песню о кручине.

В разноцветных сарафанах,

В ярких полушалках

Наши бабушки садятся,

Ставят рядом прялки.

Вьюга воет за стеною.

Ночь глядит в окошко.

Ниткой тянется куделька,

Пляшет веретешко.

От того ли полумрака,

От тоскливой песни

Показался зал знакомый

Сумрачным и тесным.

Вдруг, как перья чудо-птицы,

Свет зажегся в лампах.

И в момент исчез, растаял

Дыма горький запах,

Треск березовой лучины

Да колес жужжанье,

На стене теней и света

Робкое дрожанье…

Мы как будто в прошлом веке

Побыли, ребята.

Значит, так вот жили-были

Бабушки когда-то…

„Чистый“ день

По коридору вдоль стены

Стоят горшки с цветами.

Сейчас мы их купать должны,

Потом — купаться сами.

Ладошки раскрывает

Геранька огневая.

А рядом с ней — глоксинии,

Подставив чашки синие,

Как будто просят: «Лейте,

Водички не жалейте!

Хотим повыше вырасти».

А в спальнях пахнет сыростью.

И пальм зеленых лапы

Роняют капли на пол.

И куклы по местам сидят,

Причесаны, умыты.

А во дворе пять поросят

Купаются в корыте.

На кухне радостно глазам

От белой занавески.

И солнце пляшет на тазах,

Начищенных до блеска.

Мы чистим, моем все, скребем,

Силенок не жалея,

Чтоб поскорее стал наш дом

И чище и светлее.

Новинка на ужин

Завывает сердито пурга,

Словно злющая баба-яга

В окна снежным стучит помелом.

А в столовой за белым стеклом,

Чуть дыша парниковым теплом,

Свежий лук разметал на тарелки

Глянцевитые острые стрелки.

Мы стоим у открытых дверей:

— Заходите, ребята, скорей!

Лук зеленый сегодня на ужин.

Может быть, вам добавочный нужен?

Для всего, для всего интерната

Лук зеленый растили юннаты…

Принимайтесь за ужин, ребята!

Наследство

Стальная пластинка,

А рядом — резец.

Его подарил мне

Когда-то отец.

Он мне говорил,

Усмехаясь в усы:

— В нем сила сокрыта

Волшебная, сын.

Я в руки резец тот

Загадочный брал:

В чудесное верил,

Чудесного ждал.

Но в детство захлопнулась

Дверь навсегда —

Я слово отцовское

Понял тогда.

Под этим резцом

Оживает металл…

На светлой пластинке

Красавец Урал.

И горы, и небо,

И волны озер,

И листьев рябины

Ажурный узор.

Неслышно по травам

Ступает олень.

Горит над оленем

Задумчивый день.

А дальше, за ними,

Дымки над землей:

Там трубы заводов,

Там город родной…

Тревоги и думы,

И радость творца —

Все это в наследство

Я взял у отца.

В столярной бригаде

В столярной бригаде все заняты делом.

Кто режет, кто пилит, строгает умело.

Вихрастый парнишка стоит у стола,

Досками орудует ловко и быстро.

Послушная току, кружится пила,

Разбрызгав опилок пахучие искры.

Андрей недоволен: — Ну, что за работа?

Мне вешалки делать совсем неохота.

Вот если бы столик для шахмат, буфет…

Или хотя бы простой табурет…

— Ого, какой прыткий, — смеются ребята. —

Об этом, дружище, мечтать рановато.

Сперва научись-ка хоть резать бруски…

— Подумаешь, что тут, совсем пустяки!

Чему здесь учиться? — твердит он. И вот

Брусок под зубцы торопливо сует.

Вдруг скрежет пронзительный, взвизги и стон.

Андрейка растерян, Андрейка смущен:

Искромсан брусок, будто грызла собака.

Готов от обиды мальчишка заплакать.

Глядит на товарищей он виновато:

— Я буду учиться, поверьте, ребята!

Впрок идет наука

— Что случилось с плиткой?

Почернела вдруг.

А уж мне без плитки

Просто как без рук.

— Дай-ка посмотрю я, —

Говорит Борис.

— Что ты! Вдруг испортишь?

Лучше не берись.

Сердится старушка.

Только внук упрям:

— Все в кружке недавно

Объяснили нам.

Винтики… Спирали…

Гайки… Провода…

Думает парнишка:

«В чем же здесь беда?»

Вдруг кричит, смеется:

— Бабушка, нашел!

Где тут замыкание,

Понял хорошо.

Сделал я, как надо…

Плитка включена.

Вот и раскалилась

Снова докрасна.

Смотрит, улыбаясь,

Бабушка на внука:

— Ишь, и вправду, значит,

Впрок идет наука.

Пусть заблудится ветрище

Молоток стучит задорно,

Забивает гвоздь проворно.

Глядь, гвоздями крепко сшит

Деревянный новый щит.

Вот еще один готов.

Нужно много сбить щитов…

На морозе у ребят

Щеки заревом горят.

Мы щиты готовить вышли,

Будем ставить их в полях.

Пусть заблудится ветрище,

Как в лесу, у нас в щитах.

Между ними пусть, блуждая,

Снег в сугробы наметает.

Там весной хлеба зеленые

Встанут, влагой напоенные,

Чтобы летом золотым

Тяжелеть зерном литым…

Наш сапожник

Оторвался каблучок,

Захромал наш Славик.

Взял сапожник молоток,

Каблучок приставил.

Вбил он гвоздь, другой вогнал

Ловко и умело,

Улыбнулся и сказал:

— Можешь топать смело!

Вы не думайте, что он

Старый, бородатый:

В школе учится Семен,

Перешел в десятый.

Может вам он показать,

Как пришить заплатки.

И не прочь в лапту сыграть

С вами на площадке.

Вот сапожник есть какой

В нашей школьной мастерской!

От сказки начинается

Урок последний в школе

Сегодня — рисование.

Учитель дал ребятам

Свободное задание.

Цветы, балет у девочек

(Рисуют все любимое).

У мальчиков — машины

С зелеными кабинами.

Бульдозеры да краны,

Дома многоэтажные,

Ракеты быстрокрылые,

Чапаевцы отважные…

И лишь один мальчишка

Рисует что-то странное:

Конек смешной проносится

Над голубой поляною.

С дружком своим Иванушкой,

Сквозь тучи взвившись соколом,

Направил бег стремительный

Он к терему высокому.

Ребята удивляются

Мальчишке черноглазому:

— Отстал от века нашего

Ты с этакой фантазией.

Зачем нам эта сказка,

Когда летают спутники?

Конька с ракетой, Слава,

Случайно ты не спутал ли?

Художник над картиной

Упрямо усмехается:

— От сказки той чудесной

Вся правда начинается.

Гребешки да ложки

Нет у нас в оркестре громкого баяна,

Звонкой балалайки тоже не слыхать.

На гребенках частых, ложках деревянных

Песенку любую можем вам сыграть.

Занавес открылся. Стало тихо в зале.

Вот взмахнула палочкой Колина рука.

Гребешки запели, ложки застучали:

«Шел отряд по берегу. Шел издалека…»

Мамам показалось: конница лихая

Мчится где-то рядом. Слышен стук копыт.

Вот уже далеко цоканье стихает,

Только знамя красное на ветру шумит…

Все вздохнули разом: — Молодцы, ребята!

Чей-то дед взволнован: — Ну и времена!

Ложкой деревянной ел я щи когда-то,

А теперь в оркестре главная — она.

Приходите в кино

Скучают в прихожей

Ботинки и тапки.

Грустят босоножки —

Гусиные лапки.

Хочется бегать им,

Топать, играя,

Они же хозяев

Своих поджидают.

А в комнате рядом

На светлом экране

Мальчиша пытают

Во вражеском стане.

И бьются тревожно

Сердца у мальчишек.

Им бы на помощь

Бежать Кибальчишу.

Им бы поймать,

Расстрелять Буржуина!..

Да жаль, что окончилась

Скоро картина.

И вот уж уходят

Домой босоножки.

Стучат по ступенькам

Ботинки, сапожки.

В подъездах — звонки.

И у каждых дверей

Мамы с улыбкой

Встречают детей.

А бабушка Шура,

Гостей провожая,

Приветливо им

На прощанье кивает:

— Как завтра на улице

Станет темно,

Опять приходите,

Ребята, в кино!..

На детском базаре

Смотрит Таня: расписной

Терем с башенкой резной,

Петушок сидит на спице.

Может, в тереме царица?

Оказалось, продавщица

Предлагает пряники

Всем ребятам маленьким.

Оля шепчет: — Ой, Танюшка!

Посмотри, стоит избушка.

Не старик ли, Таня, тут

Со старухою живут?

— Не живет никто в избушке.

Продаются здесь игрушки,

Звезды, лампочки, хлопушки,

Зайцы, куклы, белочки, —

Покупайте, девочки!

Терем, терем, теремок,

Не высок и не широк.

Рядом с ним под елкой мишка

Развернул большую книжку.

Ну, а в тереме, в окне,

С длинных полок на стене

Смотрят книги, ставши в ряд,

Красотой к себе манят.

Таня с книг не сводит глаз.

— Сказки, тетя, есть у вас?

Улыбнулась продавец:

— Книги любишь? Молодец!

«Репка» есть и «Колобок»,

Рукавичка-теремок…

Что желаешь, выбирай.

Уговор, сама читай.

Таня, гордая, идет,

Книгу бережно несет.

Приходите к Тане в гости,

Таня книгу вам прочтет.

Парус серебристый

Берега не видно,

Озеро — без края.

Над водой стрекозы

Носятся, играя.

Под сосной высокой,

Радуясь прохладе,

В жаркий летний полдень

Мы к воде присядем.

Я скажу сестренке,

Маленькой Татьяне:

— Хочешь, почитаю

Сказку о Салтане?

Сразу о стрекозах

Девочка забудет.

Затаив дыханье,

Сказку слушать будет.

Пусть знакома сказка —

Я читаю снова,

Все забыть на свете

И сама готова.

Князь Гвидон ли бродит,

Сумрачный, печальный,

Иль корабль торговый

В путь уходит дальний, —

Мы за ними всюду,

Будто шмель в окошко…

Верим и не верим

Чудесам немножко.

Стало вдруг на море

Озеро похоже.

Остров перед нами,

Будто в сказке тоже,

Парус показался,

Белый, серебристый.

Верно, там кораблик

Ищет в море пристань.

Вот в осоке шорох…

— Может быть, послушай,

Там Царевна-лебедь? —

Шепчет мне Танюша. —

Или там бесенок

Где-то под водою?

Силой потягаться

Хочет он с Балдою…

— Не трудись напрасно! —

Мы смеемся с Таней. —

Умной русской силе

Покорись заране.

Волны набегают,

Трогают кувшинки.

Вон рыбак на лодке —

Словно на картинке —

Старенький, сутулый,

С белой бородою…

Вот пришел бы невод

С рыбкой золотою!

Я бы попросила:

— Сделай так, чтоб дети,

Как и мы, счастливо

Жили в целом свете…

Расти бы сосенке…

Расти бы сосенке большой,

Качаться на ветру.

Не раз мы, верно, в выходной

Под этой самою сосной,

Вдыхая запах смоляной,

Сидели бы в бору.

Прошли бы годы. И потом

(Все в жизни может быть!)

Она желтеющим бревном

Легла бы в стену — в новый дом,

Чтоб долго-долго в доме том

Могли мы жить да жить.

Или в столярной мастерской

Столом могла бы стать,

Чтоб мог за ним сынишка мой,

Склонясь кудрявой головой,

Читать вечернею порой,

А я — стихи писать.

Иль даже попросту она

Студеною зимой,

Уже не сосенка, сосна,

Дыханьем солнечным полна,

В печи до пепла сожжена,

Согрела б нас собой.

А может быть… Да что гадать!

Не быть, не быть тому.

Столом красивым ей не стать,

Прохожим веткой не махать

И нас зимой не согревать, —

И все лишь потому,

Что как-то в полдень голубой

Шагал через сосняк

Один парнишка озорной.

С малюткой встретившись сосной,

Ее небрежною рукой

Сломал он. Просто так.

Сломал и бросил. Убежал,

Не думая о ней.

Нет, он не сосенку сломал,

А радость, красоту украл.

Он их и у себя украл,

И у своих друзей.

Когда от вздоха ветерка

Средь елочек-подруг

Качнется сосенка слегка,

И к ней, бездумная пока,

Твоя потянется рука, —

Остановись, мой друг!

Бабушкин внук

Слаб, беспомощен и мил,

Как любой ребенок,

Мальчик Саша жил да был —

Бабушкин внучонок.

В нем старушка, говорят,

И души не знала.

Летом ветры налетят —

Дунуть не давала.

Не жалея рук и сил,

Мыла днем пеленки.

Шла к нему, если будил

Ночью криком звонким.

Терпеливо для него

Кашу, суп варила…

Краше внука — никого!

Лучше всех ей был он.

Год… второй… шестой прошел

Вдаль года бежали.

Рос мальчишка крепышом,

Преотличным малым.

Крепок, строен, как дубок,

Вырос внучек Саша.

Знать, пошла мальчишке впрок

Бабушкина каша.

Выжать гирю может он.

И нырять, и плавать.

И недаром окружен

Он спортивной славой.

У старушки с каждым днем

Все слабеют силы…

— По водичку бы с ведром

Ты сходил бы, милый, —

Просит внука. Что же он?

Не моргнувши глазом,

Отвечает, возмущен:

— Я вам не обязан!

Ей слеза туманит взор:

«Этакое скажет!»

Слушать дальше разговор

Не могла я даже…

Ясен, думаю, вопрос

(Грустная картина!):

Как дубок, мальчишка рос —

Выросла дубина.

Это Вова или нет?

Трещит заливистый звонок

Настойчиво в прихожей.

Открыли. Входит паренек,

На Вову так похожий.

Он ростом тоже невелик.

Походка, как у Вовы.

Но Вова наш давно привык

Ворчать под нос: «Здорово».

А этот «Здравствуйте!» сказал,

Всем улыбнулся даже.

Смотрели мы во все глаза

И ждали, что он скажет.

Протер очки старик-сосед,

Потом надел их снова:

— А ну-ка, дай, дружок, ответ,

Ты Вова иль не Вова?

— Конечно, Вова, — тот ему.

— Тогда скажи на милость,

Никак я что-то не пойму,

С тобою что случилось?

На кошку ты не закричал,

Как это раньше было,

Не хлопнул дверью, не стучал

Ногами что есть силы.

Быть может, ты пришел домой

Больным из интерната?

— Ну, что вы! Просто я такой,

Как все у нас ребята…

Тяп-Ляп

Эта сказка о вредном человечке по имени Тяп-Ляп.

Всюду он появляется неожиданно и подговаривает людей делать все как попало. Пока распознают его — глядишь, дело уже испорчено.

О проделках Тяп-Ляпа и о том, что с ним случилось, вы узнаете, когда прочтете эту сказку.

Строчит на машинке

Все утро Аленка.

Передник — бабусе,

А платье — сестренке.

Довольна старушка:

Передник — что надо!

Нарядной обновке

И девочка рада.

— Ты сшей мне, пожалуйста, —

Просит малышка, —

Красивое платье

Для куклы-голышки!

— Не хочется что-то…

Да так уж и быть,

Давай-ка лоскутья —

Недолго скроить.

И спинку, и перед

Скроила сначала.

Потом на машинке

Поспешно стачала.

Скроила рукав.

И взялась за второй.

Глядит — не хватает

Ей ткани цветной.

— Ну что ж, не беда, —

Говорит мастерица, —

Пусть будет рукав

Из зеленого ситца…

Раз-два и — готово…

Ну, просто потеха!

Все платье — не платье —

Сплошная прореха.

Там шов разошелся,

Тут криво пришито.

И бабушка внучке

Сказала сердито:

— Передник и платье

Старательно шила.

А с этим ты, что ж,

На пожар поспешила?

Тяп-Ляп тебе, верно,

Помог здесь немало.

— Мне даже обидно, —

Аленка сказала, —

Совсем я не знаю

Тяп-Ляпа такого.

И шила одна я,

Вот честное слово!

— Неправда, неправда,

Неправда, девчонка! —

Кричит кто-то рядом

Насмешливо, звонко. —

Тебе я тихонько

Шепнул на ушко:

«Ты платье сошьешь

Для голышки легко.

Наметки не надо.

Отлично и так.

А будет неровно —

Так это пустяк».

Да если б не я,

Ты бы сшить не сумела.

Аленка смутилась,

До слез покраснела.

Взглянула:

На швейной машине, в сторонке,

Стоит человечек

И машет кепчонкой.

Обут он в калошу

Да в старый башмак.

Рубашка надета

На нем кое-как.

Рукав без манжеты

(Видать, не дошит),

Штанина — в носке,

А другая — висит.

Смеясь, человечек

Моргает Аленке:

— Сегодня мы славно

Сдружились, девчонка.

И слушать не станем

Ни мам и ни пап,

Учиться, работать

Мы будем тяп-ляп!

Силенки нам тратить

Напрасно к чему?..

В ответ закричала

Аленка ему:

— Возьмусь я за швабру,

Бездельник. А ну-ка,

Иди-ка отсюда

С твоею наукой!

— Ну что ж, до свиданья,

Я ухожу.

Но все ж на прощанье

Тебе я скажу:

Немало найдется

На свете ребят,

Что жить и работать,

Как я, захотят!

Тяп-Ляп на окошко

С машины — прыжком.

Кепчонкой махнул

И исчез за окном.

Встревожилась бабушка:

— Эта зараза

Как с детства прилипнет —

Не вылечишь сразу.

Нельзя даже близко

Его допускать,

Чтоб тяпами-ляпами

Тоже не стать.

Аленка — к окошку:

Куда он пропал?

Не скоро найдешь его,

Очень уж мал.

А он покачался

На тюлевой шторе,

По ветке спустился

И сел на заборе.

В саду под деревьями

Стол и скамейка.

Сидит на скамейке

Соседский Андрейка.

Выводит старательно

Строчку за строчкой.

Забросил Тяп-Ляп

На тетрадку листочки.

Потом подобрался

Поближе, пониже:

— Эй, парень, устал ты

Сегодня, я вижу.

Товарищи рядом

Играют в футбол.

И ты бы, Андрейка,

К ребятам пошел.

К чему так стараться?

И так все красиво…

И вот уж мальчишка

Строчит торопливо.

А буквы как будто

Пустились плясать…

Аленка примчалась,

Взглянула в тетрадь:

— Намазал, конечно,

Как курица лапой.

Послушался, вижу,

И ты Тяпа-Ляпа.

Гляди, покалечено

Каждое слово.

А ну-ка, садись,

Переписывай снова!

— Да что ты пристала? —

Андрейка пыхтит. —

Какой такой Тяпа?

— Сюда погляди!

Ты видишь — мальчишка

На ветке, над нами,

Сидит, беззаботно

Болтает ногами.

Лишь только Андрейка

На Тяпа взглянул,

Тот кепку, смеясь,

На себя натянул.

И сразу растаял,

Невидимым стал.

— Куда он девался? —

Андрей закричал. —

Какой он хороший,

Какой он веселый!

Хочу с ним играть я

Всегда после школы!

Аленка в ответ

Головой покачала:

— Успел заразиться?

Ну, так я и знала!

Придется мне «скорую»

Вызвать сейчас.

Да вот она, кажется,

Едет как раз.

Ой, доктор, сюда!

Помогите Андрейке!..

И вот уже доктор

Спешит по аллейке.

— В тетрадке каракули?

Ясно, дружок.

Тяпляпством ты, значит,

У нас занемог.

От этой болезни

Лекарств еще нет,

Но дать вам могу я

Полезный совет.

Пусть мама готовит

Еду кое-как

И делает все

Приблизительно так:

Пшено не доварит,

Битки не дожарит,

Горчицы да перцу

Подсыплет в компот

И утром на завтрак

Андрейке дает.

— Ой, доктор, ой, миленький,

Ой, не хочу!

Да как я такую

Еду проглочу?

Нахмурился доктор,

Андрейке сказал он:

— За дружбу с Тяп-Ляпом

И этого мало.

Кивнув на прощание,

Доктор уходит.

Андрей огорченно

Руками разводит:

— Я сам не заметил,

Что так нацарапал.

Поймать бы мне этого

Вредного Тяпа,

Чтоб трепку ему

За подсказки задать.

Довольна Аленка:

— Тебя не узнать.

Волшебная кепка,

Видать, у него.

Но ты не волнуйся.

Найдем, ничего!

Звонить надо в школы,

Бежим к автомату.

Поймать невидимку

Помогут ребята.

Бегут.

Разбежались

Повсюду ребята.

Бегут пионеры.

Бегут октябрята.

Да где же найти его?

Стойте! Следы:

В саду, возле школы,

Засохли цветы.

На грядках юннатских

Ветвится трава.

Их, верно, пололи

Спустя рукава.

Случайно Тяп-Ляп

Не забрел ли от скуки

Вон в ту мастерскую

«Умелые руки»?

Туда заглянули.

Ну, сразу видать —

Успел он, пройдоха,

И здесь побывать.

От слез потускнели

Глаза у зайчонка —

Пришить ему ухо

Забыла девчонка.

А в школе соседней

Послушали Тяпа —

Известкой успели

Все окна заляпать.

И пол облезает —

Покрашено скверно.

«Помог» он ребятам

В ремонте, наверно.

Выходит навстречу

Тут старший бригады:

— Искать Тяпа-Ляпа

Здесь вовсе не надо.

Уже исправляем

Мы все недоделки.

Попало ему

От ребят за проделки.

И пусть. Поделом.

Еле ноги унес он.

Теперь не покажет

К нам длинного носа.

— Да где же сейчас он?

— А вы не смотрели

У техников в клубе,

Где строят модели?

Ответили техники:

— Только что был.

Сергею помог

Смастерить винтокрыл.

Вернее, он думать

Сергею мешал,

И тот все винты

Второпях закреплял.

Задумал Тяп-Ляп

На модели лететь.

Что будет, хотите,

Друзья, посмотреть?

Машина до старта

Доставит в момент.

Взвивается пыль

За машиною вслед…

Тяп-Ляпа к полету

Готовит Сергей.

Ребята шоферу

Кричат: — Поскорей!

Нельзя нам Тяп-Ляпа

Никак упустить.

Взлетит, так попробуй

Потом изловить…

Но поздно. Летит он

Над озером ближним.

Ой, что это?.. Падает

Ниже да ниже!

Рассыпался вдруг

Винтокрыл на кусочки…

Пожалуй, пора бы

Поставить здесь точку.

Погиб под волнами,

Должно быть, навечно

Тяп-Ляп, торопыга,

Пустой человечек.

А вдруг… Подождите!..

Он спасся? И вот,

Как прежде, меж нами

Спокойно живет.

Быть может, до времени

Спрятался где-то…

Ну что ж, вам известны

Тяп-Ляпа приметы:

Обут он в калошу

Да в старый башмак.

Рубашка надета

На нем кое-как.

Рукав без манжеты

(Видать, не дошит),

Штанина — в носке,

А другая — висит.

Где честно трудиться

Не хочет лентяй,

Там близко, там рядом

Тяп-Ляп, так и знай!

Гоните, ребята,

Его поскорей.

Пусть он среди вас

Не находит друзей!

ТЕРЕМ-ТЕРЕМОК

Зимним вечерком

Кто там ходит за окном,

Машет белым рукавом?

Кто скребется лапой в дверь?

Может, это страшный зверь?

Вот как будто кулаком

Кто-то стукнул в стенку…

Вот притопнул каблуком

В звонкую ступеньку…

Посмотрели мы в окно —

За окном темным-темно.

Пляшут белые метели,

Да ветвями машут ели.

Кто-то дверью заскрипел.

Облаками пар влетел.

Не узнали сразу брата,

Показалось всем, что дед:

Он вошел такой мохнатый,

Снегом-инеем одет.

Догадались мы тогда:

Дед Морозко-борода

На ступеньках топчется,

Верно, в эти холода

И ему зайти сюда

К нам погреться хочется.

Хорошо у нас, тепло.

В белых звездочках стекло.

На скамейке старый кот

Все мурлычет, все поет.

Все одну и ту же сказку

Бесконечную ведет.

Сядем мы перед огнем,

Осторожно развернем

Новенькую книжку.

Про лисицу, и про мишку,

И про белочку-орешницу,

Хлопотливую насмешницу,

И про всех лесных зверят

Прочитает старший брат.

Терем-теремок

Лес. Полянка. Пень трухлявый.

Говорит ребятам Слава:

— Это вовсе не пенек,

Это — терем-теремок.

Алексей к пеньку идет:

— Кто здесь в теремке живет?

Что-то жители молчат,

Верно, очень крепко спят…

Стукнул палкой Алексей.

Нет ответа… Он сильней…

Устоять никак не мог,

Развалился теремок.

Разлетелись спаленки

У букашек маленьких,

И букашки — на снегу.

Жук усатый ни гу-гу —

Спит в трухе. Внизу — тритон.

Длиннохвостый, скользкий он.

Рядом ящерка с лягушкой…

Словно в маленькой избушке,

В холода зимою тут

Все нашли себе приют.

Бровь сердито хмурит Федя:

— Ты у нас глупей медведя.

Посмотри, как славно было

Этим маленьким жильцам.

Ну, а ты — подумай сам —

Перед кем хвалился силой?

Алексей стоит смущен.

— Как же так? — бормочет он. —

Значит, это не пенек,

Значит, вправду теремок?

Лисонька

Велики уральские

Старые леса.

Бродит в них красавица —

Рыжая лиса.

Хороша у лисоньки

Телогрейка —

С белой оторочкою

Красная шубейка.

Хороша, удобна

И тепла она.

Да беда: зимою

На снегу видна.

Трудно в ней ворону

На обед поймать.

Трудно от охотника

Скрыться, убежать.

Пригорюнясь, лисонька

Села под осинки.

Видит вдруг: зайчишка

Скачет по тропинке.

Хитро улыбнулась,

Облизнула губы:

— Ничего нет краше

Теплой лисьей шубы.

Что ж ты в белой шубе

Ходишь, бедный зайка?

Ты ее на красную

Лучше поменяй-ка.

Усмехнулся заяц:

— Ты, лиса, умна.

Мне же, зайцу глупому,

Не к лицу она.

Лучше шубы заячьей

В целом свете нет…

Прыг — и в поле белом

Потерялся след.

Косули

Думает косуля,

Ласковая мать:

«Где бы свежей травки

Для сынка достать?

Нет, нигде не сыщешь —

Всюду снег и снег…

Может, заготовил

Сена человек?»

Шагом осторожным

Сын идет легко.

Шорох лишь — готов он

Прыгнуть далеко.

Вот изба лесная.

Из трубы — дымок.

Рядом на поляне

Встал огромный стог.

На снегу охапки

Свежего сенца.

Смотрит на косулю

Сторож у крыльца.

— Ешьте, ешьте, милые,

Вас не тронут здесь,

Потому что это —

Заповедный лес.

Белочка

Старое, глубокое,

Темное дупло.

Белочке-орешнице

В нем тепло-тепло.

Вот она высоко

На ветвях сидит,

Весело и ловко

Шишку шелушит.

А внизу, под елью,

Волк голодный, злой.

Белочка насмешливо

Качает головой:

— Эх, волчище серый,

Глупый ты какой!

Где твои орешки?

Пусто в кладовой!

Кто трудился летом —

Сыт всегда зимой.

Только ты надеешься

На один разбой.

Будешь ты, бездельник,

Нынче голодать.

А меня, зубастый,

С елки не достать.

Волки

Ночь. Темно и тихо.

Бродят волк с волчихой,

Прячутся за елками

Да зубами щелкают.

Закусить не плохо бы…

Только что найдешь?

Зайцы все попрятались,

Дремлет в норке еж.

А следы-тропинки

Снег запорошил.

Знает волк: в деревне

Овцы хороши.

В черных-черных тучах

Спряталась луна.

Ночь на удивление

Выдалась темна.

Скоро и деревня.

Вот полозьев след.

Встали волк с волчихой,

Видят: яркий свет.

Раньше их встречала

Всюду темнота.

А сейчас деревня

Светом залита.

На углу на каждом

Лампочка. Беда!

Страшно волку, страшно:

Как пройти туда?

Нет, нельзя пробраться

Им на скотный двор…

Скалит зубы в страхе

Старый серый вор.

И в бессильной злобе,

Ощетинясь весь,

Со своей волчихой

Вновь уходит в лес.

Снегири

Вышел Коля погулять.

Смотрит: что за шутки?

Вдруг у серых воробьят

Красненькие грудки.

Изменились голоса…

— Вот так чудо-чудеса!

Я таких не видел.

Ну, а те в обиде:

— Не видал — не говори.

Мы зовемся снегири

И еще на той неделе

С первым снегом прилетели.

Сороки

Бойко прыгают сороки,

Стрекотуньи-белобоки,

И трещат хвастливо: — Мы

Не боимся злой зимы!

Мы — вороне серой сестры,

Все пальтишки носим пестры.

Не страшны нам холода,

Мы зимуем здесь всегда.

Дятел

Дятел Красный Колпачок

Опустился на сучок.

Как по лесенке высокой,

По стволу прошелся боком.

Хоть у дятла крепок нос,

Но и он устал в мороз

По коре весь день долбить.

Где бы шишку раздобыть?

Осмотрелся. Вот она,

Спелых семечек полна.

До чего ж они вкусны!

Много шишек у сосны.

Значит, есть ему всегда

И зимой в лесу еда.

В ельнике

В пышном ельнике густом

На еловой ветке

Зимним утром у клестов

Появились детки.

Им не холодно ничуть

В снежной колыбели.

Ночью песню им поют

Вьюги да метели.

— Чем же, чем же, папа-клест,

Ты кормить их будешь?

Нет букашек и стрекоз.

Где ты их добудешь?

— Клё-клё-клё, — на ельник весь

Песенка веселая. —

Нет букашек — в шишках есть

Семена еловые.

Рысь

Пятнистая. Пушистая.

Кисти на ушах.

У нее неслышный,

Как у кошки, шаг.

К дереву прижмется —

Разве отличишь?

Ждет она добычу…

Снег вокруг и тишь…

Зайка, не зевай-ка,

Убегай скорей!

Улетай, ворона,

От ее когтей.

Путник одинокий,

Тоже берегись.

Это же не кошка,

Это — злая рысь.

Мишка

Зимним днем в глуши лесной,

Под огромною сосной,

Под корягою рогатой,

Медвежонок спит косматый.

Снится мишке день веселый,

Солнце жаркое и пчелы.

Лапу он во сне сосет,

Будто лапа — сладкий мед.

А вокруг его берлоги

Вьюга ходит без дороги.

Тише, вьюга, не гуди,

Мишку ты не разбуди.

Пусть он спит до весны,

Пусть про лето видит сны.

Зайчик

— Ты скажи мне, заинька,

Ты скажи мне, маленький,

Где ты прыгал, где скакал,

Где ты шубку покупал,

Шубку беленькую

Вместо серенькой?

— Эту шубку мне сама

Перекрасила зима:

Снегом-вьюгою мела,

Набелила добела.

Пусть посмотрит лиса

На меня во все глаза:

Не увидит на снегу,

А я — в лес убегу!

Воробушек

— Воробушек, воробей,

Не пугайся, не робей,

Залетай в окошко.

Посиди в тепле со мной,

Очень холодно зимой

Прыгать по дорожке.

Все засыпано снежком,

Ты, бедняжка, босиком.

Я тебе на ножки

Смастерю сапожки,

Маленькие, ватные,

Теплые, приятные.

Отвечает Чик-Чирик:

— Я к сапожкам не привык.

Ты не шей сапожки.

Птицам их не надо.

Если я присяду,

Мне согреют ножки

Лучше всякой ватки

Перышки-мохнатки.

Сурок

Пусть мороз трещит суровый —

Темной ночью, ясным днем

Спит сурок в норе глубокой

Зимним, долгим, крепким сном.

Потому и говорится,

Коль мальчишке крепко спится,

«Спит сегодня мой сынок

Крепко-крепко, как сурок».

Ежик

Не напрасно ежик

Осенью погожей

Листьев пожелтелых

В норку натаскал.

Кончатся метели,

Встанет он с постели,

Выглянет из норки:

— Славно я поспал! —

Отряхнется, скажет: —

Не заметил даже,

Как зимы не стало,

Как весна пришла.

До чего ж хорошая.

До чего же теплая

На зиму постелька

У меня была.

Весна близко

Зарывшись в вату и листву,

Морозом усыпленный,

Всю зиму ежик спал в углу

Веранды застекленной.

Пригретый солнечным лучом,

Проснулся он сегодня.

Веранду обошел кругом,

Сердитый и голодный.

Ребята вынесли еду.

«Меня не троньте лучше!» —

Он фыркнул. Тут же, на виду,

Свернулся, стал колючим.

Потом взглянул исподтишка

Блестящим черным глазом.

Когда ж напился молока,

Он оживился сразу.

Еще снега лежат вокруг,

Весенней нет приметы,

Но если еж проснулся вдруг, —

Весна здесь близко где-то…

Зеленый сон

Сосны стройные, словно мачты,

Поднимаются в небеса.

И на них раздувает ветер

Изумрудные паруса.

И ложатся зеленым кружевом

Тени легкие от берез…

Где-то в темном лесу зеленом

Ходит-бродит огромный лось…

Плещет озеро. Плещет озеро.

В берег бьет зеленой волной.

Рыбки плавают серебристые

Стайкой бойкою, озорной.

В сонных травах горят приветливо

Земляничинки-огоньки.

Рядом с ними, встречая каждого,

Машут шляпами боровики.

На полянке скрипач-кузнечик

Нарядился в зеленый фрак

И ударил смычком по струнам

Музыканту-соседу в такт.

Полилось стрекотанье-песенка,

Убаюкивая ребят…

В сон зеленый корабль уходит.

Тише! Тише! Ребята спят!..

ТАРАТОРОЧКА

Две сестрички

Жили в одной деревне две сестрички. Обе беленькие, обе курносые, обе голубоглазые, обе с косичками — ну так похожи, никак сразу и не различишь. Даже мама часто путала, которая из них Маня, которая — Саня. Скажет, бывало:

— Саня, дочка, принеси-ка воды.

Девочка вприпрыжку к колодцу бежит. Тут только мама и догадается, что это не Саня, а Маня, потому что Маня была работящая да послушная, а Саня — ленивица.

Утром мама встает — и Маня платье натягивает. Встанет, постель уберет, причешется, умоется и бежит маме по хозяйству помогать. И все с песенкой делает, весело.

А Саня, если не разбудить, весь день проспит, если не заплести ей косички, так и останется непричесанная, если чистое платье не дать, будет ходить грязная.

Сделала весной мама грядки, сказала:

— Вот, девочки, вам грядки, посадите что хотите и сами ухаживайте, ни на кого не надейтесь.

Маня обо всем маму расспросила и посадила огурцы, морковь, репу, горох. Поливала, полола, ухаживала. А Саня кое-как разбросала семена, раз полила, а потом и думать перестала.

У Мани вся грядка зеленая. Огурцы зреют, горох по тычине вверх карабкается, усатый, стручковатый, сладкий. Морковь и репа день ото дня все толще становятся. На Манину грядку мотыльки и пчелы летят, и каждому смотреть на нее приятно. Только Санину все подальше обходят. Кроме сорной травы, на ней ничего не выросло. А Сане и горя мало. Знает она, что сестра всегда с ней поделится и огурцом свежим, и репой-крепышкой, и горохом сахарным. Да и мама, хоть и посердится на Саню, потом все-таки пожалеет, накормит.

Вот однажды собрались родители в город ехать, а сестрички — в слезы: возьмите, мол, и нас с собой. Мама и говорит:

— Нельзя всем уезжать, кому-нибудь надо дома остаться. Побудь ты, Саня, дома, а Маня с нами поедет. В следующий раз тебя возьмем.

Саня, конечно, не хочет и слышать о том, чтобы ей первой остаться. Ну, а Маня сразу согласилась.

Мама, папа и Саня уехали вечером. Пора Мане спать ложиться. Постелила она постель, разделась и — под одеяло. Кот Васька тут как тут. Прилег рядышком, мурлычет, на кошачьем языке сказки рассказывает. Жучка у двери растянулась, глаза закрыла, одно ухо опустила — Васькину сказку слушает, другое подняла — слушает, не идет ли кто, не надо ли полаять. Хорошо Мане, спокойно.

Утром, чуть свет, слышит Маня сквозь сон: стучит кто-то в окно. Открыла она глаза, смотрит: Буренка под окном стоит.

— Что тебе, Буренушка, надо? — ласково спрашивает девочка.

— Вынеси мне пойла ведерко, напои да к пастуху отведи, а я тебе за это молока парного дам.

— Сейчас, сейчас, Буренушка, — заторопилась Маня. Вскочила, оделась, умылась, пойло приготовила, отрубями посыпать не забыла и Буренке понесла. Без передышки выпила пойло Буренка, языком утерлась.

— Спасибо! — говорит. — Вкусно приготовила.

Дала она Мане молока много-много. Поблагодарила ее девочка и повела к пастуху. Идет обратно, песенку распевает.

Вдруг курица Пеструшка бежит, квохчет:

— Вынеси ты мне пшена горсточку. Я тебе за это яйцо свежее снесу.

— Что ты, Пеструшка! — говорит Маня. — Да я и так тебя накормлю, ничего мне не нужно.

Накормила, напоила она курицу. Та даже хохолок от удовольствия распушила и повела девочку к своему гнезду. В гнезде яйца, да все крупные, белые, свежие.

— Бери, — говорит Пеструшка, — сколько хочешь.

Принесла Маня яйца, села завтракать, а Жучка с Васькой рядом сидят, на нее посматривают. Накормила их девочка и сама наелась досыта. Все прибрала, подмела и на огород пошла — капусту поливать.

Так в труде да хлопотах незаметно и день прошел. Приехали родители, а у Мани все в порядке, все сделано. И Буренка с Пеструшкой, и сама Маня — все сыты и довольны.

Похвалили ее мать и отец:

— Вот молодец, дочка! Умница ты наша, хлопотунья!

Стали они собираться в следующий раз в город и говорят:

— Ну, поедем, Маня, с нами. А ты, Саня, теперь дома оставайся. Смотри, чтобы у тебя все так же хорошо было, как у сестренки.

Не хотелось ленивице оставаться, да что поделаешь, пришлось. Уехали все. Пора спать ложиться, а девочке платье снять и постель приготовить неохота. Так, не раздеваясь, и свалилась она на кровать. Кот Васька недоволен остался, сказки не стал рассказывать, а Жучка под скамейку забилась.

Вот утром, чуть свет, слышит Саня сквозь сон: стучит кто-то в окно. Открыла она правый глаз, видит: стоит Буренка, просит:

— Вынеси мне пойла ведерко, напои да к пастуху отведи. Я тебе за это молока вкусного дам.

А Сане вставать неохота, она и говорит:

— Не мешай мне спать, Буренка. На речке воды напейся да сама к пастуху иди.

Повернулась девочка на другой бок и опять уснула. У-ух и рассердилась же на нее Буренка! Рогом погрозила, хвостом махнула и убежала на речку.

А Саня-ленивица спит да спит. Вдруг опять она слышит сквозь сон: постукивает кто-то в стекло. Открыла левый глаз, видит: сидит под окном на завалинке курица Пеструшка.

— Ну, что ты мне спать мешаешь? — говорит недовольно Саня, а Пеструшка просит:

— Вынеси мне пшена горсточку да воды чашечку, я тебе за это яйцо снесу.

— Вот еще, очень мне нужно! Уходи, я спать хочу.

Рассердилась курица, закудахтала, убежала.

Давно все в деревне встали, за работу принялись. Только ленивица в постели нежится, сны досматривает. Так и проспала она почти весь день. Встала, хотела поесть, а есть-то и нечего, кроме черствого хлеба. Увидела в окно Пеструшку, крикнула:

— Дай мне, Пеструшка, яичко! Я есть хочу.

— Как бы не так, — отвечает ей курица. — Ты мне пшена не дала, а я тебе яичко дай! Нет, и не жди.

Приуныла девочка. Тут как раз Буренка идет.

— Дай мне, Буренка, молочка немножко, — просит ленивица.

Не хочет ей Буренка молока дать, рогами сердито мотает:

— Ты мне пойла не дала — нет у меня молока для тебя.

Пошла Саня в огород. Подошла к своей грядке, сунула руку в траву, нет ли там огурчика, и чуть не заплакала от боли: как огнем, обожгла крапива. Стоит она, высокая, пышная, Сане кланяется:

— Спасибо, девочка, за то, что вырастила меня.

Рассердилась Саня.

— Так ты меня за это жалить решила, противная? Ладно же, подожди, я тебя всю выдергаю!

Зашелестела весело крапива:

— Где тебе! Если бы ты не Саня, а Маня была… А тебя-то я не боюсь…

— Ничего, испугаешься! — пригрозила ленивица.

Подошла она к Маниной грядке, хотела огурец сорвать, а огурцы все под листья спрятались, ни одного не видно. Не хочется ей потрудиться — под листья заглянуть, так и ушла ни с чем.

«Пойду-ка я, — подумала девочка, — к соседке. Она добрая, накормит».

Соседка узнала, в чем дело, сказала строго:

— Нет у меня ничего для такой ленивой девчонки. И мама тебя жалеет напрасно. Очень уж ты с ленью сдружилась. Иди-ка лучше подумай, как ее прогнать.

Обиделась Саня, надулась, ушла домой. Взяла черствую корку, жует. Кот с собакой прибежали:

— Накорми нас.

Затопала Саня на них, закричали:

— Что вам от меня надо? Мне самой есть нечего.

— Ладно же, вспомнишь ты нас, — сказала Жучка и убежала. А за ней следом Васька.

Прослонялась Саня остаток дня из угла в угол, да так и спать легла. Только не спится ей с голоду. Тут еще и страх берет. Мыши из нор вышли, на Саню внимания не обращают, радуются: нет, мол, сегодня страшного кота Васьки, гуляйте, подружки, веселитесь. За окнами все будто кто-то ходит, а Жучки тоже нет, убежала.

Промучилась ленивица ночь. Утром рано-рано поднялась. Шла мимо зеркала, взглянула в него, да так и отступила: смотрит на нее какая-то растрепанная девчонка, в помятом платьице, чумазая и заплаканная.

— Ой, кто это? — испуганно спросила Саня.

— Разве ты не знаешь? — удивилась девочка. — Я — твоя лень. Красивая, правда?

— Уходи! Уходи!

— Куда же я пойду от тебя? Мне с тобой очень хорошо. Ты не умываешься, не причесываешься, работать не любишь, и я такая же… Будем с тобой, как сестры жить, ведь ты на меня похожа больше, чем на сестру. С ней тебя все-таки различают, а уж со мной никогда не различат.

— Не хочу! Уходи! — снова закричала Саня. — Не хочу быть такой!

Побежала она к умывальнику, умылась с мылом чисто-чисто, расчесала волосы, заплела косички туго-туго и платье сменила. Вышла во двор, пойло приготовила, Буренку напоила, в табун проводила, Пеструшке пшеницы вынесла, постель застелила, пол подмела. Потом схватила мамины старые рукавицы, натянула их, побежала в огород к своей грядке и давай скорей крапиву выдергивать. Крапива шелестит испуганно:

— Не тронь меня, Маня! Это не твоя грядка.

— Что? Не узнала свою хозяйку? — смеется Саня. — Хватит, покрасовалась. Говорила я, что выдергаю, вот и выдергала.

Соседка к изгороди подошла, посмотрела, улыбнулась:

— Давно бы так…

Стукнула калитка. Отец с матерью заходят. И Маня за ними.

«Что за чудо? Саня это или не Саня? Никогда ее такой не видела. Уж не Маня ли дома оставалась?» — подумала мама. Посмотрела на дочерей. Стоят они перед ней, как одна: веселые, опрятные, причесанные.

В дом зашла, смотрит: и там все в порядке, будто и впрямь дома Маня оставалась.

— А ну-ка, девочки, кто мне воды принесет? — спросила она. Не успела оглянуться — дочери наперегонки к колодцу бегут.

С той поры стала Саня прилежной, аккуратной, послушной.

А если не верите, приезжайте в эту деревню и сами посмотрите на двух сестричек.

Самый красивый

Было это летним утром. Солнце только что поднялось над землей. Умытое, чистое, оно радостно улыбнулось каждому листочку, каждой травинке. И навстречу ему птицы, весело отряхнувшись от сна, запели в лесу. На лугу ромашки раскрыли белые ресницы и посмотрели вокруг озорными золотистыми глазами. А на лесной полянке, под белоногой березкой, осторожно раздвинул прелую листву гриб-боровик. Он потихоньку выглянул из-под шляпки и восхищенно вздохнул:

— Ой, как хорошо! И какой же красивый мой сосед!

Действительно, сосед его был красив. Стройный, высокий, с оборочкой на ножке, он нарядился в это утро в ярко-красный остроконечный колпачок, усыпанный белыми хлопьями. Это было так красиво, особенно здесь, на зеленой, освещенной солнцем полянке.

Боровику стало стыдно за свою скромную коричневую шапочку, за неуклюжую крепкую ножку. От смущения он даже готов был снова спрятаться под листья, но этого нельзя уже было сделать, и он только прошептал:

— Извините, пожалуйста, я, кажется, слишком близко к вам поселился.

Сосед даже не заметил его и не обратил внимания на извинение. Он по-прежнему горделиво щурился на солнце.

Пробегавший мимо муравей остановился и недовольно пошевелил усами:

— Нашел перед кем извиняться! Перед таким задавакой. Лучше бы уж обабку поклонился или маслятам.

— Где же они? — спросил боровик.

— А ты оглянись, может, и увидишь, — посоветовал муравей, ухватил большую сосновую иголку и скрылся в траве.

Боровик смущенно осмотрелся. Недалеко, под сосной, дружной семейкой расположились грибочки в желтых скользких шапочках. Под осинкой стоял высокий тонконогий гриб. Ростом своим и стройностью он, пожалуй, не уступал красивому соседу, но шляпа его была толстая, рыхлая и такого же коричневого некрасивого цвета, как у боровика, а ножка в серых грязных крапинках.

— Фу, какой некрасивый! — прошептал боровик и отвернулся. — Нет, уж никому не сравниться с красавцем-соседом.

Вдруг откуда-то выпорхнула трясогузка. Она испуганно повертела головкой во все стороны, помахала хвостиком и, тревожно крикнув: — Ци-ри! Ци-ри! Берегитесь, грибы! — так же быстро исчезла, как и появилась.

«Что с ней?» — подумал Боровик. Но тут он увидел девочку с корзинкой в руках. Девочка перебегала от куста к кусту и заглядывала под них.

Вот она совсем близко подошла к боровику. Сейчас он даже рассмотрел ее голубые глаза, светлые волосы и пестрый, как лесная лужайка, сарафанчик.

— Ой, грибочки! — радостно засмеялась девочка. Она сорвала гриб и тут же бросила его. Это был масленок, один из братьев под сосной.

— Какой противный, скользкий!

Девочка брезгливо сморщила нос и вытерла руку о траву.

— Вот вам! — сердито крикнула она и начала топтать грибы.

— А это еще что за грязнуля? Ну, как есть по лужам бродил и весь забрызгался, — склонилась она к подберезовику и, не раздумывая долго, так пнула его, что пухлая шляпка далеко отлетела от ножки и разломилась на две части.

Боровику стало страшно. «Неужели и меня так же?» — подумал он. Но девочка не замечала его. Вдруг она увидела его соседа-красавца и звонко крикнула:

— Бабушка! Бабушка! Иди скорее сюда! Посмотри, какой я красивый гриб нашла!

На полянку, опираясь на палочку, вышла старушка. Она зорко посмотрела на девочку, на гриб, который горделиво красовался перед нею, и покачала головой:

— Эх, Танюша, Танюша! Ничего ты у меня еще не понимаешь. Вот маслят, я вижу, ты потоптала, а почему? Только потому, что они вида такого не имеют, как этот франт, а того и не знаешь, что его есть нельзя. Ведь это — настоящая мушиная смерть.

— Как мушиная смерть? — удивилась Таня.

Бабушка засмеялась и опустилась на пенек.

— Садись, Танюша, послушай, что скажу. Мухомор это. Красивый он, правда твоя. Так и красуется, так и лезет в глаза своей нарядной шляпкой: возьми, мол, сорви поскорей. Поверит ему такая глупышка, как ты, сорвет, попробует и отравится. Только и годится он для того, чтобы мух травить. А вот маслят жаль — зря загубила. Хороши они, жаренные в сметане.

Тут бабушка вздохнула и вновь окинула поляну взглядом.

— Э-э! — сказала она, — самого-то красивого ты и не заметила.

«О ком она говорит?» — удивился боровик.

В этот момент над ним склонилась бабушка, приговаривая:

— Вот он, красавец-то настоящий! Скромный, никому в глаза не лезет — недаром ты его и не заметила. Только не смотри, Танюша, что он такой незаметный, неуклюжий. Зато нет вкуснее гриба, чем белый гриб.

Она бережно подрезала его ножичком, полюбовалась и положила в корзину, где было много других грибов. Отсюда, сверху, боровик отчетливо видел пеструю от ромашек полянку, березку, под которой стоял минуту назад, и красавца-мухомора.

Ветер качнул над корзинкой высокую травинку, и тут боровик заметил знакомого муравья. Тот раскачивался на травинке, пошевеливая усами.

— Ну как, приятель, видно, недаром ты завидовал гордецу-мухомору? Ведь он невредимый будет долго стоять здесь, а тебя сегодня же съедят, — сказал муравей.

— Что же, лучше пусть съедят, чем стоять и гнить бесполезно или даже принести кому-нибудь вред, — прошептал боровик.

Муравей с восхищением посмотрел на него.

— Вот теперь и я вижу, что ты самый красивый. Побегу расскажу о тебе братьям, — сказал он и проворно спустился на землю.

Тараторочка

Была у колхозницы Дарьи курочка. Пестренькая такая, с пушистым хохолком на голове. А веселая да болтливая — всем на удивление. Бывало, бегает по двору, червей ищет, мух ловит, а сама все не унимается — звонко-звонко тараторит, болтает разный вздор. За это Дарья и прозвала ее Тараторочкой.

Пошла как-то Дарья на речку белье полоскать, а калитку прикрыть забыла. Тараторочка и рада. Выбежала из калитки и пошла вдоль улицы. Идет, на все стороны поглядывает, задорно кричит:

— Ко-ко-ко! Посмотрите-ка, какая я красивая, какой у меня хохолок пышный, какое платье пестрое… Ко-ко-ко! А уж как меня хозяйка любит, какой вкусной пшеничкой угощает. Я ей за это скоро яйцо снесу. Ко-ко-ко!

Словом, хвастает Тараторочка на всю улицу. Слушая ее хвастливую болтовню, черноносый лохматый щенок Дружок даже перекувыркнулся от смеха, а молодой петушок Петя чуть было не кукарекнул. Только коза Мемека вылупила глаза, послушала, послушала, сердито похлопала хвостом и побежала к приятельнице — козе Бебеке, чтобы рассказать ей про смешную хвастливую курицу.

А старая курица Чернушка покачала головой и сказала:

— Ах, какая ты еще молодая и глупенькая. Нехорошо так много хвастать. Надо быть скромнее. Ну, ничего, станешь постарше, меньше будешь глупости болтать.

Но Тараторочка ни на кого не обращала внимания и еще больше шумела и хвастала. Вдруг видит она: из-за угла курица выходит. Только что это за курица? Клюв у нее широкий, красный, ноги короткие, смешные. Идет эта курица, с боку на бок переваливается. Остановится, клювом перышки поправит — и опять дальше.

Тараторочка сначала от удивления даже болтать перестала. Потом не выдержала, засмеялась:

— Кхо-кхо-кхо! Вот так курица, нечего сказать, Куд-куда? Куда это ты так важно шествуешь, будто лучше тебя никого на свете нет? Хватит прихорашиваться, оставь свое платье в покое, все равно не станешь красивой. Посмотри-ка на свои ноги. Я никогда не видела ничего безобразней. Ведь это не ноги, а просто лопаты какие-то, разве их можно сравнить с моими?

— Кря-кря! Я совсем не курица и не прихорашиваюсь, — смущенно возразила коротконожка, — а если и перебираю перышки, так это я смазываю их жиром, чтобы они не намокали в воде. Ноги мои некрасивы — это верно, но зато они помогают мне плавать.

Тараторочка видела воду только в своей чашке для питья и не знала, что значит плавать, поэтому она снова закудахтала:

— Куд-куда-куда-куда! Ты думаешь, что я не смогу плавать так же, как ты?

— Так-так! Кряк-кряк! — сказала незнакомка, покачивая головой. — Не будем спорить, а лучше пойдем к реке, и ты покажешь, как умеешь плавать.

— Глупая, не ходи, утонешь, — растревожилась Чернушка. Но Тараторочка даже не выслушала ее до конца.

Коротконожка, как только подошла к реке, быстро опустилась на воду и легко поплыла. Ножки ее с плотными перепонками бойко работали, загребая воду, как маленькие красные весла, а перья, смазанные жиром, не намокали, и она могла плавать и нырять, сколько ей угодно.

Ух, как страшно стало Тараторочке, но ей не хотелось отступать от своих слов, и она кинулась в воду. Перья ее сразу же промокли, а ножки, сколько она ни старалась перебирать ими, не помогали ей передвигаться. Громко закричала Тараторочка, попробовала лететь, а уж крылья-то отяжелели от воды и не могли поднять ее на воздух.

Какой тут переполох поднялся! Дружок бегал по берегу, заливаясь неистовым лаем. Петя-петушок, верно от страха, первый раз в жизни взлетел на забор и отчаянно заголосил: «Ку-ка-ре-ку!» Прибежали на шум Бебека и Мемека, растерянно топтались на месте и таращили глаза на утопающую Тараторочку, а Чернушка кудахтала на все село:

— Я говорила!.. Я говорила!..

Хорошо, что Дарья полоскала белье поблизости: услыхала крик и побежала спасать курицу, приговаривая:

— За всю свою жизнь не видела, чтобы курица в воду лезла. Ах ты, глупая, глупая Тараторочка, дохвасталась. Ну, где же тебе, скажи, за уткой угнаться?

До пояса в воду Дарья забрела, платье вымочила, а хвастливую свою курочку все-таки спасла.

И теперь-то уж Тараторочка никогда ни над кем не смеется и не хвастает.

Что случилось однажды ночью с хвастливым Котом в сапогах

Дверь пионерской комнаты захлопнулась. Щелкнул замок, и в коридоре затихли шаги. Тишину нарушали только большие стенные часы. Они мерно отсчитывали время. Вдруг в них что-то зашипело, а вслед за этим послышались мелодичные удары. Один, два… пять… восемь… Двенадцать часов!

Как только смолк последний удар, под потолком комнаты вспыхнули гирлянды разноцветных лампочек, послышались шорохи, и тоненькие голоса звонко пропели:

— Ку-ка-ре-ку!

Это пели елочные петушки, сделанные из яичных скорлупок. Да, да, ребята, елочные петушки! Они хлопали бумажными крыльями, вытягивали бумажные шеи и старательно выводили свое «ку-ка-ре-ку».

И сейчас же игрушки, которые лежали на столе, заговорили, зашевелились. Картонные филины желтыми глазами посмотрели на потолок, где на нитках висело много серебряных звезд, и сердито сказали:

— Фу-бу! Фу-бу!

Дятел постучал носом в толстый сук, на котором сидел.

Краснощекие матрешки оправили цветистые сарафаны, взялись за руки и запели частушки.

— Ай да матрешки! Молодцы! — зашумели игрушки со всех сторон.

А молчаливые золотые рыбки, глядя на них круглыми глазами, от удовольствия даже пошевелили плавниками.

Пестрые мотыльки и синие стрекозы расправили целлофановые крылья и поднялись под самый потолок.

Большой Дед Мороз погладил ватную бороду ватной рукой в ватной рукавице, добродушно улыбнулся и спросил:

— Ну как, друзья, все ли готовы к елке? У всех ли все в порядке? Не отклеивается ли у кого-нибудь рука или нога? Не отрывается ли голова?

— Кря-кря? У меня, кажется, одна ножка немного короче другой, — пожаловалась уточка и прошлась перед Дедом Морозом.

— Ничего, ничего, совсем незаметно, — успокоил ее Дед Мороз. — Это даже красиво, когда ты переваливаешься.

— Дедушка! — звонко крикнула Снегурочка, притопывая голубыми сапожками и расстегивая пушистую ватную шубку. — Ух, и жарко здесь, дедушка! И зачем только так натопили печь?..

— Что же делать, внучка! Люди любят тепло. Да ведь мы с тобой не из снега, а из ваты, не растаем.

— Правда, дедушка? Не растаем? А я-то боялась… А к елке мы все готовы, дедушка. Ты же слышал, как говорила вожатая: «Хорошие игрушки сделали ребята!»

— Да, верно, хорошие. Потрудились нынче ребята. Молодцы! Вон и ты у меня какая красавица писаная. Не зря подружки Лена с Катей старались — рисовали, раскрашивали. Даже Петрушка на тебя засмотрелся, а уж что было бы, если бы здесь находился королевич из какой-нибудь сказки…

— Ой, что ты, дедушка! — смущенно засмеялась Снегурочка и закрылась голубой варежкой.

— Ай, ай! Дедушка, спаси меня! — испуганно пропищал в этот миг серый байковый мышонок, кидаясь к Деду Морозу.

— Что такое? Кто тебя обижает? — удивился Дед Мороз и прикрыл мышонка полой своей узорчатой шубы.

Тут его чуть не сбил с ног — и кто бы вы думали, ребята? — кот, только не простой кот, а настоящий Кот в сапогах. Сапоги у него, как и полагается, были красные, высокие, с серебряными шпорами и красивыми пряжками. Над ухом была лихо заломлена широкополая шляпа, над которой горделиво колыхалось белое перо.

Кот мчался за мышонком. Шпоры на сапогах звенели, красный плащ развевался за его спиной.

— Стой, разбойник! Что ты делаешь и откуда взялся? — рассердился Дед Мороз.

— Я? — подбоченился Кот, расправил усы, сверкнул зелеными глазищами и ударил себя лапкой в грудь. — Я Кот в сапогах, из сказки! Разве вы меня не узнали? Кот маркиза Карабаса. Видите, как я богато одет! Сапоги у меня из сафьяновой кожи, шляпа из бархата, сабля золотая, шпоры и пряжки на сапогах серебряные, а плащ шелковый. И сделали меня в самой хорошей мастерской самые лучшие мастера, раскрасили лучшими красками и продали в самом лучшем магазине города.

— Ой ли, так ли? В самом ли деле сапоги у тебя из кожи, шляпа из бархата? А не из такой же ли ваты, как и мы все? — покачал головой Дед Мороз. — Какой ты хвастун! Нашел чем гордиться. «Самые лучшие мастера… лучшими красками… в лучшем магазине…» Этим, дружок, нечего хвастать. Не мудрено быть таким красавцем и богачом, если тебя сделали в лучшей мастерской да из лучших материалов. А вот нас всех смастерили сами ребята. Понимаешь, сами ребята? Как умели. Как придумали. А уж это лучше всего!..

— Ха-ха-ха! — засмеялся Кот. — Вот насмешил! Нечего сказать, красавцы вы все, как я посмотрю!

Он снова подбоченился и прошелся перед игрушками.

— Дедушка, надо наказать этого хвастуна! — сказала Снегурочка.

— Ха-ха-ха! Наказать! Интересно, как вы можете меня наказать? Ну и игрушки! Смех один. Посмотрите-ка сами на себя. Ты, «писаная красавица», и не замечаешь, что одна нога у тебя тоньше другой. А нос! А глаза! Что это за глаза? А шубка? Разве можно Снегурочке носить такую шубку? А ты, старик, неужели считаешь, что похож на настоящего Деда Мороза? Все боятся сказать тебе откровенно, а вот я скажу правду: ты похож на бродягу! Да, да, на бродягу!..

— Как он смеет? — послышались возмущенные возгласы.

Дед Мороз даже замер от неожиданности.

— Что ты сказал, заморский франт? — сердито сверкнул черными пуговками плюшевый медведь. — Кому ты дерзишь? Самому Деду Морозу?

Кот в сапогах насмешливо отвесил поклон:

— Да, да, представьте себе, самому Деду Морозу!

— Ах, негодный котище! И что только скажет! Да ты знаешь, что дедушку сделал из папье-маше отличник Петя Иванов? Он все умеет делать. А меня смастерили Лена с Катей. Они рисуют лучше всех в отряде…

Тут Снегурочка не выдержала и заплакала от обиды. Петрушка, увидев Снегурочкины слезы, бросился ее утешать:

— Милая Снегурочка, не плачь! Я сейчас разделаюсь с этим франтом.

И он повернулся к Коту.

— Эй, ты, болтун, выходи драться! Слышишь? Выходи! Я тебя поколочу…

— Ха-ха-ха! — расхохотался еще веселее Кот. — Интересно, чем ты будешь драться! Уж не своим ли дурацким колпаком? Или, может быть, бубенчиками?..

Петрушка с огорчением посмотрел на зажатые в руке бубенчики, погрозил ими Коту и растерянно оглянулся. Недалеко от него стояли красные конники. В руках у них так и сверкали посеребренные сабли.

— Товарищи конники, дайте мне, пожалуйста, саблю! Я разделаюсь с этим хвастуном. Умоляю, дайте!

— С удовольствием бы, дружище, — ответили ему конники, — да ведь мы не можем этого сделать, потому что вырезаны вместе с саблями из одной картонки.

Поник Петрушка. А уж Кот хохотал, кривлялся, ломался, крутил рыжим хвостом. Он был очень доволен.

Но вот конники пошептались между собой, подняли сверкающие сабли, дружно пришпорили коней и помчались на Кота. За ними устремились и все остальные игрушки. Петушки приняли боевой вид, взмахнули крыльями и полетели. Слон угрожающе трубил и тяжело шагал за конниками. А разгневанный Дед Мороз указывал им палкой на Кота.

Что делать? Кот метнулся в одну сторону, в другую, но со всех сторон на него надвигались его враги. Испуганно сверкая зелеными круглыми глазами, он отступил на самый край стола. Выхода не было. Оставалось только спрыгнуть на пол. И, не раздумывая долго, Кот кинулся вниз головой. Тут он с ужасом заметил, что падает в ведро с грязной водой, которое оставили здесь ребята.

Когда игрушки добежали до края стола, они услышали только звонкий шлепок.

Вот и вся сказка о хвастливом Коте в сапогах.

От него остался только ком грязной мокрой ваты, клочок размокшего картона и кусок проволоки, потому что, как вы, наверное, уже догадались, весь он вместе с саблей и сапогами сделан был, как и всякая елочная игрушка, из ваты.

Когда же утром в пионерскую комнату пришли ребята, чтобы закончить уборку и украсить елку, кто-то из них вспомнил о Коте в сапогах. Они поискали его, но не нашли и, не найдя, тут же решили, что его унесла куда-нибудь учительница. Вскоре ребята любовались сделанными ими игрушками, а о нем и думать совсем забыли.

Ну, что же, так всегда и бывает с зазнайками, которые не уважают других и не ценят чужой труд.

Как ребята Осень искали

Ребята, знаете ли вы, где найти чудесное яблоко? Ну, конечно, нет, так же, как не знали этого ребята из Нового города. Да и правда, откуда им это знать, если они в школе еще не учились и книг читать не умели.

Жили они в большом доме по улице Сталеваров. Хорошо жили, дружно. Но крепче всех дружили Алеша, Наташа и Андрюша. Они никогда не ссорились и в обиду друг друга не давали никому.

Однажды заболел Алеша. Приуныли ребята, загрустили. Сидят на скамеечке во дворе, вздыхают. Смотрят: заходит во двор доктор Иван Петрович, которого знали все ребята на семь кварталов вокруг.

— Иван Петрович, — подбежала к нему Наташа, — вылечите, пожалуйста, нашего Алешу.

— Что ж, постараюсь, — ласково кивнул доктор.

Долго ждали ребята Ивана Петровича. Наконец, он вышел, серьезный и задумчивый. Вытер большим платком лоб, протер очки и сказал:

— Гм… так вот, друзья мои… Алеша и в самом деле серьезно заболел, и я смогу его вылечить только тогда, когда у меня будет…

— Лекарство? — зашумели ребята. — Давайте мы сбегаем в аптеку, выкупим лекарство. Аптека здесь близко…

— Нет, нет, — вздохнул доктор, — одним лекарством ничего не сделаешь. Лучше всех лекарств для Алеши — яблоко.

— Яблоко? Какое яблоко? — удивилась Наташа.

— Чудесное яблоко из сада Осени…

— А где этот сад? Вы не знаете?

— Вон по той дороге надо идти, — махнул рукой Иван Петрович в сторону дороги, что за воротами вдаль убегала. И добавил грустно: — Только трудно до Осени добраться. Далеко очень, утомительно. Ветер и дожди к ней пройти не дают, с ног сбивают, водой поливают, разбойничьим свистом да воем оглушают. Усталость да сон с ног валят. Не всякий туда пройдет. Придется, верно, нам ждать, когда Осень сама придет. Может, и чудесное яблоко она с собой захватить не забудет.

Ушел доктор. А ребята совсем пригорюнились. Что делать, не знают.

— Ой, а я придумала! — вдруг закричала Наташа. — Пойдемте искать Осень, попросим у нее чудесное яблоко для Алеши!

— Хорошо придумала! Пойдем, — поддержал ее Андрюша.

Тут и другие зашумели одобрительно. Всем захотелось идти искать Осень.

Посвистал Андрюша. На его свист прибежал щенок Топка, который в это время беспечно гонялся во дворе за бабочками. Заглянул Топка хозяину в глаза, тявкнул весело:

— Что делать велишь?

— С нами пойдешь. Нечего тут тебе без дела вертеться. Помогать нам будешь в дороге.

А Наташа позвала своего кота Мурзика и строго-настрого наказала ему, чтобы он шел к Алеше да развлекал бы его сказками.

Вышли ребята заворота. Смотрят — навстречу грузовик бежит, везет зерно золотое. Колхозницы песни поют. Увидели ребят, спрашивают:

— Куда вы, малыши, одни пошли?

— Мы идем Осень искать. Вы не знаете, где она?

— Осень? — удивились колхозницы. — А зачем она вам?

— Нам нужно чудесное яблоко из ее сада достать. Понимаете, у нас Алеша заболел, и доктор говорит, что ему надо съесть яблоко из сада Осени.

— Да, да, это — чудесное лекарство. От него-то уж Алеша обязательно выздоровеет. Что ж, мы сейчас Осень в поле видели, а вы ее, наверное, в лесу найдете. Только… даст ли она вам яблоко? Ведь вы еще маленькие, работать не умеете, а она дает плоды тем, кто хорошо поработал. Вот смотрите, сколько мы хлеба везем. Это все она нам за труд подарила.

— А мы тоже работали: грядки копали, морковку, репу сажали, водой поливали.

— Ну, если так, то смело на поиски идите. Сейчас вам навстречу утки попадутся. Спросите у них.

Убежал грузовик. Колхозницы платками помахали:

— До свидания!

Хотели ребята дальше идти, да видят: летят над ними утки.

— Серые уточки, подождите! Куда же вы улетаете? Скажите нам: не попадалась ли вам по дороге Осень?

Спустились утки на землю, отряхнулись, перышки поправили. Одна, самая толстая, закрякала важно:

— Как же, как же, конечно, мы видели ее.

— Еще бы, — бойко поддакнула ей молодая уточка.

— Запомните:

Если солнце холодней,

Если дни короче,

Вечер пасмурный длинней

И темнее ночи…

Если тучи низко-низко

Это значит — осень близко, —

подхватила ее подружка. Тут все утки солидно подтвердили:

Это так, это так.

Нам поверьте. Кряк-кряк-кряк!

И пора нам понемногу

Собираться в путь-дорогу,

От мороза и от вьюг

Улетать скорей на юг…

— Правда, — прошептала Наташа, — солнце не так уж греет, как раньше, и день короткий.

— Значит, Осень где-то здесь, близко? — спросил Андрюша.

— Конечно, так! Конечно, так! Отправляйтесь в лес да спросите у березки: она вам поможет Осень найти.

Попрощались утки, расправили крылья и улетели.

Только подошли ребята к лесу — вдруг навстречу им как засвистит, загудит да подует. Листья с деревьев так и посыпались.

— Ой, что это? — испугалась Наташа. — Я идти не могу.

А навстречу все гудит, свистит да хохочет.

— У-у-у! У-у-у! Не ходите! Не пущу! Я вас свистом оглушу.

— Как же не пустишь? Нам Осень надо найти, — огорчилась Наташа.

Опять засвистело, загудело:

— У-у-у! К Осени-то я вас и не пущу. Я знаю, что вы хотите похитить из ее сада чудесное яблоко. Мне все рассказал мой сынок, Легкий Ветерок.

— Да это Ветер! — закричал Андрюша. — Не бойтесь его, ничего он нам не сделает.

— Как так «не сделает»? Вот дуну и не пущу. У-у-у!

Запыхтел Ветер, дунул так, что ребята попятились, а Наташа даже упала, коленку ушибла.

— Держитесь друг за друга крепче! — снова закричал Андрюша. — Тогда он нас не осилит!

Взялись ребята за руки. Чуть не лопнул Ветер от натуги, а поделать с ними ничего не мог. Взвыл он, зашумел еще сильнее:

— Дождик! Дождик! Иди ко мне на помощь! Не пускай их!

Потемнело вокруг. Набежал Дождик, сверкающий, шумливый, стал обливать ребят холодной водой. Растерялись они. Холодно им стало, зуб на зуб не попадает. Вдруг слышат: шумит красавица Ель:

— Негодный Ветрище, только и обижает старых да малых. Вырвал с корнем мою матушку, Старую Ель, и меня хотел погубить. Да я сильная, не скоро меня победишь. Идите-ка скорей ко мне, дети. Смотрите, как здесь сухо.

Подбежали ребята. Укрыла их Ель ветвями. И сколько ни шумели вокруг Ели Дождь и Ветер, из силы выбились, но не могли ничего поделать. Дождик от злости шлепнулся в лужу и водой разлился, а Ветер прочь умчался. Только на прощанье загудел Ветер пуще прежнего да так дунул, что даже Ель заскрипела, закачалась. Тут и солнышко выглянуло, согрело ребят, приласкало, платье высушило.

Поблагодарили дети добрую Ель и пошли дальше. Глядь — наперерез Ручей мчится, широкий, бурливый. Сердится он, кипит, пеной брызжет, шипит злобно:

— Вы моего отца Дождя перехитрили. А я вас все-таки не пущу, не пущу! Попробуйте пройти через меня, с ног собью, утоплю!

Остановились ребята в нерешительности. Что тут делать? И вправду, не перейдешь, утонешь — вон какой сердитый! Посмотрели по сторонам, видят: рядом сломленное деревцо лежит, ветки по земле раскинуло.

Обрадовался Алеша, говорит:

— Давайте мостик сделаем через Ручей.

Ухватились ребята за деревцо, тяжелое оно, еле-еле подтянули к Ручью, перекинули через воду.

Плещет Ручей, а поделать ничего не может: не перепрыгнуть ему через мостик. А ребята уже перебежали на другую сторону.

Долго пенился Ручей, шумел, и то ли от злости, то ли от того, что дождь давно прошел, начал он утихать и сохнуть. А ребята тем временем уже подходили к лесу.

В лесу березы да осины качаются, шепчутся о чем-то. До того изменились, что и узнать трудно. Вместо ярких зеленых платьев приоделись они в золотые, с красными узорами наряды.

Ребята окружили самую маленькую, самую тоненькую и кудрявую березку и спрашивают:

— О чем вы разговариваете и почему так нарядились?

Зашелестели на березе листья:

— Ш-ш-ш-ш! Тише! Тиш-ш-ше!

Если на березе

Пожелтели листья,

Если на рябине

Зреют ягод кисти,

Если ветер северный

С веток нас срывает,

По дорожкам мокрым

Весело бросает, —

Значит, осень близко,

Значит, осень рядом.

Вот она выходит,

Шелестя нарядом.

И верно, вышла из лесу Осень, синеглазая, веселая, румяная. Золотистые косы красными лентами перевиты. Платье на ней из желтых, красных, коричневых и бледно-зеленых листьев соткано. На голове венком рябиновые кисти краснеют. Деревья сильнее зашумели, закачались, почти до земли кланялись Осени, сыпали золотые листья, ковром их расстилали перед ней.

— Здравствуй, Осень! — хором крикнули ребята.

Осень посмотрела на них и засмеялась так, будто первые льдинки разбились, зазвенели:

— Какие у меня гости хорошие! А я и не заметила вас. Что вам нужно, ребятки?

Подбежала к ней Наташа, попросила:

— Добрая Осень, дай нам, пожалуйста, чудесное яблоко из твоего сада.

Нахмурилась Осень:

— Для чего вам яблоко чудесное? Полакомиться захотели?

— Нет, нет, это для Алеши, — поспешила сказать Наташа.

И Андрюша поддержал:

— Да, да! Для Алеши! Понимаете, у нас заболел мальчик Алеша, наш товарищ, и доктор сказал, что ему нужно съесть чудесное яблоко.

Снова улыбнулась Осень:

— Вот оно что! Для товарища вы пошли искать меня, не испугались. Молодцы! Но как же быть? Ведь я даю плоды только тем, кто хорошо потрудился…

— А мы тоже трудились…

— Знаю, знаю. Грядки копали, овощи сажали. Это хорошо, но придется вам все же еще поработать. Согласны ли?

— Согласны! — зашумели малыши.

— Ну, что ж, ступайте за мной, — улыбнулась Осень и пошла вперед легким шагом. Ребята едва поспевали за нею. Деревья опять зашептались, закланялись. Приметила Осень среди них зеленую березку, прикоснулась к ней, приговаривая:

— Что же ты от сестер отстала? Пора и тебе переодеться.

И вмиг зеленые листья на березе превратились в золотые.

Помахала Осень кленовой веткой — зарумянились на рябине тяжелые кисти, рядом шиповник зарделся. Повела веткой вправо — грибы из-под старых листьев выглянули; повела влево — болото ребятам открылось, а на болоте по зеленому мху брусника, клюква заалели.

— Угощайтесь, ребятки, — приветливо сказала Осень.

Но Наташа печально покачала головой:

— Нет, спасибо, дорогая Осень, нам надо поскорей к Алеше идти.

— Вы мне нравитесь, — кивнула Осень.

Тут она взмахнула кленовой веткой — и очутились ребята в саду. Ходят в саду люди, срывают спелые яблоки, груши, бережно укладывают их в корзины. Увидели они Осень, поклонились:

— Спасибо тебе, золотая Осень!

— Моих трудов здесь мало. Вы хорошо потрудились, вот и плоды хороши, — улыбнулась Осень, потом серьезно сказала ребятам: — Подрастете, сами научитесь выращивать такие яблоки, а я приду, разрумяню их, разукрашу. А сейчас покажите-ка, как вы умеете работать. Наберите корзину яблок, тогда я и дам вам то, за чем вы пришли.

Рассыпались ребята по саду, стали яблоки собирать с земли, укладывать их в корзину. А корзина большая, наполняется медленно. Устали все, но виду не подают: боятся, как бы Осень не рассердилась, не отказалась дать чудесное яблоко.

Наконец наполнилась корзина. Тогда протянула Осень руку к одной яблоньке, на которой, выделяясь из всех, алой звездочкой сияло яблоко, сорвала его и протянула Наташе:

— Держи крепче, не потеряй, не съешь это яблоко. Если хоть крошечку откусишь, оно всю силу свою потеряет.

Бережно приняла Наташа яблоко.

— Спасибо тебе, добрая Осень.

Поклонилась она Осени и повернулась к ребятам:

— Теперь скорее домой!

Ух, и длинным показался ребятам обратный путь! Все усталость почувствовали, отдохнуть захотели, а Катя, самая маленькая девочка, захныкала:

— Ой, устали ножки! Отдохнем немножко!

Присели ребята на пеньки, на траву, прислонились друг к другу. А Сон уж тут как тут. Маленький такой старикашка в сером халатике — сразу и не заметишь — и с палочкой волшебной в руке. Обежал он, крадучись, полянку несколько раз, помахал палочкой у каждого перед глазами, опутал легкой серой паутинкой. Вот ребята и задремали, да и забыли, что им спешить надо, что их больной товарищ ждет.

Откуда ни возьмись — Сорока. Плутовато посмотрела на детей одним глазком, потом другим, незаметно подобралась к Наташе. Только нацелилась клюнуть яблоко — посыпались на нее шишки сосновые. Закричала Сорока, прочь полетела. Тут Топка кинулся за ней следом, чуть-чуть за хвост не сцапал, едва удалось ей улететь.

Одна шишка прямо в Сон угодила, с ног его сбила, паутинку волшебную надорвала. Пока Сон в траве барахтался, Наташа вскочила с пенька, прижала яблоко к себе, посмотрела вверх, а там Белка сидит, круглым глазком на нее поглядывает.

— Не спи, — говорит, — утащит Сорока-воровка яблоко, что тогда будешь делать?

— Так это ты меня разбудила? — обрадовалась Наташа. — Спасибо тебе, милая Белочка. Я больше не усну…

— То-то же! Смотри во все глаза, — засмеялась Белка. — Прощай, мне нет времени болтать с тобой, надо делать запасы на зиму.

Помахала она лапкой Наташе и скрылась в пушистой сосновой зелени.

Засмотрелась Наташа на яблоко и не заметила, что Сон опять рядом стоит, палочкой своей колдует. И показалось ей, будто яблоко шепнуло: «Посмотри, какое я, попробуй, хоть маленький кусочек съешь». Наташа уж к губам его поднесла, чуть-чуть не откусила, да нечаянно рукой взмахнула, паутинку сонную разорвала и сразу про Алешу вспомнила.

— Нет, нельзя, нельзя. Это яблоко для Алеши, — прошептала она и закричала: — Ребята, проснитесь! Вставайте! Идемте скорей домой! Гоните Сон, чтоб он и близко не подходил.

Проснулись дети, глаза протерли, попросили:

— Дай нам яблочка, Наташа. Мы устали. Есть хочется.

Наташа яблоко за спину спрятала.

— А как же Алеша? Вы забыли?

И Андрюша пристыдил их:

— Правда, что вы, ребята? Разве можно? С чем мы к Алеше придем?

Вздохнули дети, виновато глаза опустили. Вдруг загудело что-то в воздухе… Вот ближе, ближе… Смотрят: это пчелы летят. Чуть было не разбежались дети со страху, а Сон под пенек залез и сам не знает, где палочку свою волшебную потерял. Опустились пчелы на пень, оправили крылышки, протянули детям по лиловому колокольчику, до краев наполненному душистым медом, поклонились, прожужжали ласково:

— Мы принесли вам свежего, ароматного меду. Попробуйте, и к вам вернутся силы.

Тут ветки на деревьях затрещали, и с них попрыгали рыжехвостые белки. Они положили к ногам детей по большой кедровой шишке и сказали с поклоном:

— Подкрепляйтесь!

Грызли дети орехи, пили мед, а белки с пчелами сидели на ветках, сложив лапки на животиках, посматривали на детей да переглядывались.

Вот и съедено все. Усталости — как не бывало. Можно идти дальше. Попрощались дети с новыми друзьями и поили в обратный путь. Скорей, скорей к Алеше! Как-то он там?

А в это время Алеша лежал в садике на раскладушке. Кот Мурзик старательно рассказывал ему сказки. Но мальчик почти не слушал их: он думал о ребятах, о том, почему они так долго не возвращаются.

Сами собой сомкнулись веки. Задремал мальчик. Сквозь дремоту почудилось ему: стрекочет рядом Сорока. Пересилил себя, открыл глаза. Видит: в самом деле, Сорока близко вертится, стрекочет хвастливо:

— Где я бывала! Что я видала!

Обрадовался Алеша, спросил:

— Не видела ли ты, Сорока, Наташу с ребятами?

Засмеялась Сорока:

— Хи-хи-хи! Видела, видела! Идут они домой. Только напрасно ты их ждешь. Хи-хи! Да, да, напрасно, потому что яблоко, которое им подарила Осень для тебя, они съели…

— Съели? — охнул Алеша.

— Да, да, съели. Хи-хи! — снова захихикала Сорока.

— Никогда моя маленькая хозяйка Наташа не станет есть чужое яблоко. Она даже ни разу не выпила мое молоко. Слыш-ш-шишь ты, болтуш-ш-шка? — зашипел на нее Мурзик. — Да уж не ты ли сама, воровка, стащила яблоко у ребят и съела его? Признавайся!

В два прыжка догнал Мурзик насмешницу и вцепился в ее пышный хвост так, что перья полетели.

— Спасите! — закричала Сорока, вырываясь.

— Р-р-р! Опять ты здесь, воровка? — зарычал Топка, вбегая во двор. — Погоди, р-р-разбойница!

Следом за Топкой вошли ребята. Впереди всех шла Наташа. Несла она на розовой ладошке чудесное яблоко, которое так и сияло.

Засмотрелся на него Алеша, чуть приподнялся навстречу Наташе и протянул руку к яблоку. В это время с другой стороны во двор вошел доктор.

— Здравствуйте, дети! — сказал он, пробираясь к Алеше, и вдруг остановился пораженный. — О, что я вижу! Яблоко! Какое чудесное яблоко! Так-так-так! Дайте-ка взглянуть на него поближе. Так… конечно, это оно.

— Конечно, оно, — сказала Наташа. — Его нам Осень подарила. Ведь мы ее искать ходили.

— Чудесно! Чудесно! А ну-ка, дружок, откуси немножко, — протянул доктор яблоко Алеше.

Алеша надкусил тонкую кожицу яблока и тут же, на глазах у всех, сбросил одеяло с себя и сел, спустив ноги с кровати. Ребята даже притихли, наблюдая за каждым его движением, за тем, как силы возвращаются к нему.

— Что же вы не дадите Алешеньке полежать спокойно! — заворчала Алешина бабушка, выбегая из подъезда.

— Что? Что это такое? — изумилась она. Алеша, ее слабенький, больной внучек, соскочил с кровати, подпрыгнул и повис у нее на шее.

— Я выздоровел, бабуся! Выздоровел! Правда! — закричал он.

Бабушка обняла его крепко, еще плохо веря в случившееся.

Доктор протер очки и сказал бабушке:

— Замечательные у него товарищи, Анисья Петровна. Хорошо жить на свете с такими товарищами.

Не успел он закончить эти слова, как послышался легкий звон и рядом с кустом сирени появилась сама красавица Осень.

— Доктор правду сказал: хорошо иметь таких друзей. Вы не побоялись идти искать меня, не испугались Ветра, Дождя, сердитого Ручья, не соблазнились яблоком, не съели его. Молодцы! И я за это щедро награжу вас. А ну-ка, яблоньки, дайте ребятам яблок!

Хлопнула Осень в ладоши — появились перед ней яблоньки, грушевые да сливовые деревья. Клонились они, роняли спелые плоды прямо в фартуки, в подолы платьиц, в шапочки и в кепки.

Всех оделила фруктами Осень, никого не забыла. На прощание сказала:

— Вспоминайте меня, когда придет к вам зима.

Нахмурилась она, и сразу потемнело вокруг. Солнышко за тучу спряталось. Дождик стал побрызгивать, мелкий, сырой, с первыми снежинками. Холодно стало ребятам. Посмотрела на них Осень, засмеялась. И снова солнце выглянуло, заискрилось в дождевых капельках, пригрело, приласкало ребят. Приложила Осень к губам тростниковую дудочку, заиграла, засвистела. Налетели птицы со всех сторон, так много, что все небо закрыли. И утки, и гуси, и журавли, и мелкие пташки — все прилетели.

— Пора, пора вам в дорогу собираться, друзья! Зима-Старуха за мной следом идет. Не любит она вас, — сказала птицам Осень.

— Летим! Летим! — откликнулись птицы.

Села Осень на спину к самому большому журавлю. Распахнул журавль широкие крылья, закурлыкал и поднялся высоко-высоко к облакам, а вслед за ним и все птицы поднялись. Осень только успела помахать пестрым платочком.

Долго смотрели дети и не могли понять — то ли это Осень с птичьей стаей, то ли легкие облака тают в голубом небе.

ЗАГАДКИ

Кто же он?

Ты продрог в пути-дороге,

Промочил в болоте ноги.

Но присядешь рядом с ним, —

Он тебя теплом своим

Вмиг согреет, ободрит,

Даже чаем напоит.

А в кругу ребячьем, тесном

Хорошо залиться песней

И раскрыть свои мечты,

Не смущаясь, не робея…

Кто же он? Скажи скорее!

Догадался, верно, ты.

(Костер)

Что за мост?

Над полем, над речкой, над лесом далеким,

Над теплой умытой землей

Раскинулся мост разноцветный широко

Сияющей, яркой дугой.

Коль по мосту вдруг ты захочешь пройти,

Недели и месяцы будешь в пути,

Но только, поверь мне, на мост не взойдешь

И даже тропинки к нему не найдешь.

(Радуга)

Друг

Звезд давно не видно в небе.

Темный лес стоит стеной.

Эх, с пути не сбиться мне бы…

Ничего, ведь друг со мной!..

Он укажет в непогоду

Путь на север и на юг.

Он всегда со мной в походе.

Догадайся, кто мой друг.

(Компас)

Два брата

Когда гурьбою мы в реке

Купались день-деньской,

Два брата тихо в уголке

Лежали в кладовой.

Но лишь река покрылась льдом,

Едва окреп мороз,

Они веселым зимним днем

Сбежали под откос.

И понеслись стремглав вперед

На молодой прозрачный лед.

Всегда вдвоем, всегда вдвоем

Они бегут, звеня о том,

Что лето жаркое не скоро,

Что хорошо студеным днем

На льду вычерчивать узоры…

(Коньки)

Две сестрицы

Сестрицы любят быстрый бег.

И вам они знакомы.

Когда засыплет землю снег,

Им не сидится дома.

Задрав носы, они бегут.

След вьется на сугробе.

Там, где другие не пройдут, —

Легко проходят обе.

(Лыжи)

Сердитый дворник

Сердитый дворник у ворот

Метлою белою метет.

Всю ночь работал до утра,

А снегу больше, чем вчера.

(Метель)

Странная подушечка

Кто подушечку с иголками

Обронил в лесу под елками?

Что с ней делать, я не знала.

Долго думала, стояла,

А подушечка… сбежала.

(Еж)

Зеленый физкультурник

Сладкий да зеленый,

Молодой да крепкий,

Выпустил проворно

Усики-прицепки.

Рук не видно — не беда.

Физкультурник хоть куда.

Экий молодчина!

Лезет по тычине.

Вот добрался до вершины,

Покачался и повис

Головою вниз.

(Горох)

Content

Голубая синица

„Золотые крупинки мысли и слова…“

СКАЗКИ МОЕГО ДЕТСТВА

Сапожок на карте

Добрая волшебница

Жароптицево перо

Серебряные рыбки

Мое лебединое озеро

Путешествие в юность

НИТОЧКА НЕЗРИМАЯ

Дедушко Слышко

Старая телеграмма

Человек с Пионерской улицы

Веселый сказочник

Голубая синица

Город славен ремеслом

Всегда со мной

Аленушкины сказки

Чудесный клад

Если б…

Ниточка незримая

Чувство дружеской теплоты

БЕЛАЯ ПАРТА

Мамин галстук

Вовкина бабушка

Бегут пути

Строгий проводник

В вагоне

Осени приметы

Особенный урок

Белая парта

Палочки-считалочки

Первая ночь в интернате

Рисуют ребята

Кошки-мышки (Шутка)

Две Танюшки

Посиделки

„Чистый“ день

Новинка на ужин

Наследство

В столярной бригаде

Впрок идет наука

Пусть заблудится ветрище

Наш сапожник

От сказки начинается

Гребешки да ложки

Приходите в кино

На детском базаре

Парус серебристый

Расти бы сосенке…

Бабушкин внук

Это Вова или нет?

Тяп-Ляп

ТЕРЕМ-ТЕРЕМОК

Зимним вечерком

Терем-теремок

Лисонька

Косули

Белочка

Волки

Снегири

Сороки

Дятел

В ельнике

Рысь

Мишка

Зайчик

Воробушек

Сурок

Ежик

Весна близко

Зеленый сон

ТАРАТОРОЧКА

Две сестрички

Самый красивый

Тараторочка

Что случилось однажды ночью с хвастливым Котом в сапогах

Как ребята Осень искали

ЗАГАДКИ

Кто же он?

Что за мост?

Друг

Два брата

Две сестрицы

Сердитый дворник

Странная подушечка

Зеленый физкультурник