Михаил Соловьев (Голубовский)

Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

(сборник)

Михаил Соловьев (Михаил Степанович Голубовский; 1908–1979)

* * *

@biblioclub

© В. В. Агеносов, предисловие, составление, 2021

© М. Г. Талалай, послесловие, редакция, комментарии, 2021

© А. Н. Кравцов, статья, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Дизайн обложки И. Н. Граве

Оригинал-макет Е. А. Виноградова

Корректор Д. А. Потапова

* * *

В. В. Агеносов

Таинственный свидетель истории с «пятнистой биографией»

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Ф. Тютчев

Имя Михаила Соловьева (Михаила Степановича Голубовского) до недавнего времени было неизвестно не только отечественному читателю, что вполне естественно (эмигрант), но даже и писателям послевоенной эмиграции.

Обладая, по его собственным словам, «пятнистой биографией», Соловьев тщательно запутывал будущих исследователей, давая самые разные, порой противоположные сведения о себе.

Достоверно известно, что он родился 15 марта 1908 года в селе Петровском на Ставрополье в многодетной семье крестьянских революционеров. Отец погиб в Гражданскую войну. Из пяти его братьев четверо были героями Гражданской войны. Позднее Василий стал красным командармом, генерал-лейтенантом, в Великую Отечественную воевал под Москвой, дошел до Берлина; Иван выбрал карьеру профессионального военного и дослужился до подполковника. Михаил уже в 12 лет вступил в сформированную в 1918 году 1-ю Ставропольскую рабоче-крестьянскую дивизию. В 1920-м воевал в составе Первой Конной.

Как участник Гражданской войны Михаил учился со стипендией имени Фрунзе сразу по двум специальностям (журналистика и история) в МГУ, после окончания которого отправился на Дальний Восток. Если исходить из автобиографического романа «Когда боги молчат», то он участвовал в строительстве Комсомольска-на Амуре, где издал две книжки[1]. Будущий писатель работал референтом оргкомиссии ВЦИК в Кремле. Затем перешел в «Известия», и вскоре стал военным корреспондентом этой газеты. После процесса над редактором «Известий» Н. И. Бухариным в числе многих сотрудников газеты был выслан из Москвы. Однако вскоре его вернули в состав армейских корреспондентов. Участвовал в Финской войне.

В начале Великой Отечественной войны был старшим лейтенантом, командиром разведывательного эскадрона в 55-й кавалерийской дивизии, которая прошла через линию фронта и проводила диверсионные акции в тылах 24 танкового корпуса Гудериана. В сентябре (или октябре) 1941 году оказался в плену в лагере военнопленных под Ямполем (Сумской области, недалеко от границы с Брянской областью). По его словам, из лагеря военнопленных его выкупили в ноябре 1941 года сердобольные русские женщины.

А уже весной 1942-го Голубовский стал редактором бобруйской газеты «Новый путь».

Вопрос об участии будущего писателя в т. н. Русской Освободительной армии подлежит прояснению. Сам он в письме 1950 года к старейшей политической деятельнице Е. Д. Кусковой пишет, что не грешил этим, и что по его требованию ИРО[2] изучил картотеку власовского движения, и там его имени не обнаружилось[3]. Он, возможно, состоял в иной структуре — КОНР[4]. Сотрудничал Соловьев и с Национал-социалистической трудовой партией России (НСТПР), т. н. «локотской партией», закончившей свое существование на состоявшемся в Минске в июне 1944 года съезде, когда советские войска уже вплотную подошли к городу. Известно, что с апреля 1944 года редактировал с Минске газету «Руль». Эти факты его биографии принесли Соловьеву в дальнейшем немало неприятностей: преследовавшее его обвинение в коллаборационизме.

В мае 1945 года Бобров был арестован вместе с 12 чинами РОА.

Конец войны встретил в Австрии лагере Ди-Пи Парш под Зальцбургом, где издавал журнал «Огни» и редактировал газету «Почта Колумба» (1946–1949, вышло 798 номеров). Переехал в США, жил в Александрии (штат Вирджиния).

В 50-е годы занимался активной общественной деятельностью: входил в руководство Мельгуновского[5] леводемократического Союза борьбы за свободу России (отвечал за издательскую деятельность), в Совет Освобождения Народов России, Союза Андреевского флага.

За десятилетие 1953–1962 опубликовал роман «Когда боги молчат», «Записки советского военного корреспондента» и роман «The Smiling Kouros» («Смеющийся Курос»).

Создав в романе «Когда боги молчат» эпическую картину жизни большой семьи Суровых, «людей хлеборобческой природы, но не хлеборобов», Тимофея, его жены тетки Веры и их 19 детей, Соловьев ставит в центр повествования самого младшего — «поскребыша» Марка. Ему к началу революции и Гражданской войны всего 11 или 12 лет. Это позволит писателю, как он сам скажет, «посмотреть, что выйдет из этого, от детства потрясенного человека, и куда он дальше пойдет», «поглядеть, что выйдет из человека в новую почву, в революцию, корнями вросшего, ничего, даже воспоминаний, за революционными пределами не имеющего, и бедой, трудом, ударами закаленного, и нормального родительского водительства лишенного, и совсем в одиночестве средь людей войны оказавшегося».

Каждый этап жизни Марка связан с той или иной исторической вехой жизни России. Писатель воссоздает сложную и противоречивую эпоху в конкретном ее воплощении.

Уже в первой главе писатель, подобно автору «Тихого Дона», не только показал довоенную жизнь земледельческого села, «ставропольской нации», но и первые тревоги, доставшиеся семье Марка: гибель на фронте двух его старших братьев Якова и Серёги, драму потерявшего руку Семена.

Достаточно зажиточное южное хлеборобское село после Первой мировой войны, в которой погибло множество односельчан, совсем не хочет продолжения старой власти. Революцию хлеборобы воспринимают как начало новой справедливой жизни. «То было время, когда люди… мечтой жили, полновесному революционному слову верили и думали, что мир великой правды перед ними открывается». Именно таким, бескровным, скажет автор в романе, должен был стать, но не стал, переход к новой жизни.

И очень скоро персонажи романа, в том числе и семья Суровых, столкнулась с жестокостью как защитников старого порядка, так и носителей нового. Только в «Тихом Доне» и много позднее в «Докторе Живаго» можно найти такую диалектичную оценку Гражданской войны, какую дает М. Соловьев:

«Междоусобное побоище — болезнь заразная: заболеешь, скоро не вылечишься. Казалось попервоначалу, что недоброе братоубийственное дело долго твориться не может, опамятуются люди, ведь братья же, христиане православные, и делить им вроде нечего. Но дальше в лес — больше дров. Дни тяжелые, словно лопасти каменного молотильного катка, катились, и всё меньше оставалось у людей надежды, что кончится взаимное истребление».

Словами командира зеленых Павла Хлопова автор объясняет, почему в этой жестокой междоусобице участвовали те, кто еще недавно был горячим сторонником перемен: «Приехал в хутор таким апостолом, что хоть сразу на кресте за коммунистическую веру распинай. А потом стал примечать: новая власть большую нелюбовь к народу имеет, жалости в ней нет».

Стоило красным проявить эту жалость, объявить амнистию борцам с незаконными действиями большевиков — и отряд зеленых складывает оружие и возвращается к мирному труду. Другое дело, что, как выяснится в конце первой книги романа, не надолго хватило у власть имущих гуманизма: при создании колхозов вспомнили об амнистированных зеленых и погнали их в Сибирь.

Уже во втором томе романа автор устами одного из персонажей выскажет только сегодня пришедшую в нашу оценку Гражданской войны мысль о том, что понимали ее упрощенно:

«на одной стороне трудовой народ, отменяющий неправду и зло старого, а на другой — защитники старого, эксплуататоры, буржуи и прочее в этом роде… Отбросив нашу мерку, нам придется признать, что у белого движения была своя правда, и в свете дальнейшего не такая уж и худосочная. Оно было попыткой сдержать наш анархический, опасный бунт, который мог принести и принес России неисчислимые беды… В белом движении… было много такого, что способно украсить историю любого народа, а мы — нам не подходит, сгружай на свалку… Победили те, которым наплевать, и установили они железную истину, что всякий, кто был, есть и будет против них — слуга дьявола и подлежит истреблению».

Вновь приведем цитату из романа: «На каком-то крутом повороте пути простая и добрая правда выпала из колесницы русской революции, и тогда, в этот несчастный момент, особые свойства и заслуги человека были отменены, и стал он как бы вовсе и не венцом творения, а пузырем на болоте».

И вновь приходится вспомнить, что примерно в то же время, когда создавался роман Соловьева, Борис Пастернак писал о сначала восторженном приятии Юрием Живаго революции, а затем о том, как она быстро ожесточилась, омертвела, и стала ненавистна его герою.

Значительный интерес представят для современного читателя главы о московском периоде жизни Марка.

Автор показывает, как уже в первых дискуссиях «взбудораженного поколения взбаламученного времени» формируются страшные принципы будущих лет, «азарт революционного разрушения… Уничтожив прежние понятия о красоте человеческих отношений, новых не создали. Оставили человека голым на голой земле».

Казалось бы, давно забыта книга Пантелеймона Романова «Без черемухи» (в романе она названа «Без цветов»), но и сегодня актуально звучит вопрос о красоте человеческих отношений и противостоящем им безнравственным физиологическом удовлетворением желаний.

Всем развитием сюжета писатель разоблачает практику коммунистического строительства, предполагающую возможность человеческих жертв во имя будущего «Вера в цель, — рассуждает автор на страницах романа, — была шорами, надетыми на его [Марка] глаза; из-за них он [и не он один. — В.А.] только вперед видел, а то, что по сторонам проносится, что позади остается, как бы вовсе и не замечал».

Несколько страниц романа, посвященных взаимоотношениям Сталина с женой и ее матерью, убедительно показывают, как был убежден в праве на жестокость во имя будущего вождь партии. Можно найти некоторые неточности в описании похорон Надежды Аллилуевой и посещении Сталиным ее могилы. (Впрочем, художнически эти не имевшее места визиты описаны с необычайной глубиной и достоверностью.) Но несомненно, что автор романа сумел показать постепенное вырождение партии и искажение великих целей революции. М. Соловьев утверждает:

«Учение партии, хоть и приниженное новыми апостолами всевластия, еще жило, но оно уже теряло свое началополагающее значение: началом становилось не учение, а единодержавная воля. Жестокий прагматизм убивал последние остатки партийности… Вера умирала, фразеология крепла».

Это противопоставление поистине грандиозных планов и их бесчеловечного воплощения убедительно реализовано в сюжетах строительства города на Амуре. Энтузиастов-комсомольцев, съехавшихся со всех уголков СССР на грандиозную стройку, совершенно бессмысленно отправляют зимой в тайгу, где нет ни жилья, ни продовольствия и — главное — где до весны нельзя начинать строительство.

Вставной эпизод (записки геолога Петра Сергеевича Новикова) о том, как на добычу найденного им угля были брошены тысячи заключенных, помещенных в нечеловеческие условия, восставших и погибших вместе с охранявшими их конвоирами, дважды повторяется. В сценах заготовки леса принудительно отправленными на эту работу колхозниками и опять же заключенными; и в рассказе о восстания заключенных на прииске Холодном. Тем самым «осатанелость» показана не как единичное явление, а как закономерность.

Характерно, что герой романа Марк Суров, уже во многом начавший сомневаться, отказывается признать правду восставших. Будущее, показывает автор романа, всё еще было универсальным оправданием происходящего.

Но если Марку Сурову понадобится еще немало времени, чтобы во втором томе романа понять, что цель не оправдывает средства, то М. Соловьев пытается уже в первом томе найти истоки этого заблуждения — особенность русского характера, по мнению писателя:

«однолюбство, исступленная приверженность единоверию и легкость, с какой мы подавляем сомнения, не зная им подлинной цены. Сомнения мы часто принимаем за слабость, тогда как с них всё великое зачинается. Другой стороной нашего однолюбства является нетерпимость к инакомыслящим. Того, который не согласен с нами, мы сразу к врагам причисляем, огнем и мечом истребляем».

Итогом первого тома служит авторское начало тома второго:

«Россия во тьме задыхалась; мутное солнце обреченности, под которым ей довелось жить, не светило и не грело — мертвое солнце. Просто немыслимо придумать, какое зло до войны совершено еще не было и что не было сделано, чтобы русскую народную правду окончательно забить и в глубокое подполье загнать. Вовсе одинокой и беззащитной правда тогда осталась — ведь она в человеке живет, делами его движется, совестью его дышит, а если человек задавлен и страшно, самоубийственно молчит, и страшно, самоубийственно голосует, апробирует и аплодирует, то какая же он правде защита? Одним словом, перед войной тянулись годы, когда Россия набухала горем, а годы эти предуготовили минуту-смерч — войну».

М. Соловьев рассказывает о том хаосе, который творился в первые дни войны, и одновременно показывает, как рядовые красноармейцы и их командиры в этой неразберихе совершали подвиги, как ценой многочисленных потерь совершался героический рейд в тыл врага. Не обходит писатель и вопрос о цене подвига. «Как при поражениях, так и при победах, русских солдат гибло больше, чем солдат противника, — подчеркивает автор романа. — О сохранении жизни воюющего человека те, что наверху, думать не хотели, что делает солдатский подвиг вдвойне святым».

Показана в книге и судьба попавших в плен советских солдат и офицеров. Лишь в наши дни стали известны страшные цифры потерь: за первые четыре месяца войны в плен по официальным данным попали 3,3 миллиона человек. Яркие конкретные описания существования в фашистских пересыльных лагерях, устроенных прямо в поле, писатель сопровождает страшным мартирологом: «Сколько людей в тех пересылках было — не считано, сколько в общих ямах-могилах погребено — неведомо, сколько беды лагерные люди хлебнули — не рассказано». Автор отдает дань уважения советским военным врачам и медицинским сестрам, спасшим тысячи узников, называя их великими подвижниками: «Они… боролись в голоде, в царстве вши, в мире великого отчаяния».

Сегодняшнему читателю все эти факты покажутся знакомыми. Он знает их из повестей Константина Воробьева «Убиты под Москвой» (1963) и «Это мы, Господи!» (опубликован в 1986); из романов В. Гроссмана «Жизнь и судьба» (опубликован за рубежом в 1980, в Советском Союзе в 1988) и В. Астафьева «Прокляты и убиты» (1995). Не лишне напомнить, что «Когда боги молчат» вышли зарубежом в 1953 году.

Есть и еще один аспект войны, до сих пор лишь слегка получивший отображение и осмысление, как в научной, так и в художественной литературе. Речь идет о жизни нашего народа в фашистском тылу, под фашистским игом.

«В войну… было много такого, о чем не говорится и, Бог весть, будет ли сказано… Много лет с войны прошло, а правде о тогдашней жизни людей, отданных врагу, до сих пор хода не дается», — говорит Соловьев в одном из авторских отступлений и пытается восстановить утаенную правду.

С первых страниц второго тома писатель утверждает, что «немецкая дорога с русскими дорогами совсем не смыкается». Вместе с тем миллионам людей, оказавшихся в оккупации, брошенных на произвол судьбы, нужно было жить. И в свете этого провозглашенная Сталиным тактика сожженной земли (не оставлять немцам заводов, полей, продовольственных складов) была антигуманной по отношению к своим людям. Страдали не столько немцы, сколько оставшееся без средств существования население.

Вначале Марка неприятно поражает, что идет война, «враг кругом шатается, а они [люди] словно от всего в стороне живут и ничего знать не хотят». Но со временем Марк понимает, что «немецкая оккупация растекается по поверхности земли, корней у нее нет. А кругом происходит подспудное, что немыслимо трудно выразить. Живая завязь возникает, жизнетворение ничем и никогда не может быть остановлено. Государства воюют, а люди живут волей к жизнетворению». Отлученные в колхозах от собственности крестьяне засеивают поля. Рабочие налаживают производство кастрюль, необходимых каждой хозяйке. «Мысль пришла — немец тут вовсе не самое важное… за этим фасадом живет совсем другое, и это другое — русские люди, русская земля, небо русское, жизнь русская».

Не менее сложной и неоднозначной оказывается и проблема сотрудничества с немцами. Дважды сталкивает писатель своего героя со старостами в оккупированных районах. Знакомится Марк и с бургомистрами, и с полицейскими. И начинает понимать, что всех этих людей в предатели и немецкие наемники зачислять — «одна из хитрых неправд войны. Были такие, что людей бедой били, но и такие, что людей от беды защищали». Надо было налаживать жизнь под немцами, обеспечивать население питанием, заботиться о детях и сиротах, о стариках. Надо было кому-то жестко пресекать беспредел выпущенных немцами из тюрем уголовников. Часто жители, а то и партизаны, просили уважаемых и честных людей стать старостами и бургомистрами. Многие из них прятали евреев, помогали сбежавшим из немецких лагерей военнопленным.

И вновь скажем, что только через 16 лет в повести В. Быкова «Сотников» встретится аналогичный сюжет.

Перед любимыми персонажами писателя встает проблема, лишь много лет спустя получившая продолжение в «Жизни и судьбе» В. Гроссмана: «Простая победа над иноземным врагом — мало для нашего народа… дали немцу пинка, выиграли войну, а дальше?» Герои романа, противостоящие врагу, хотят сказать вернувшейся советской власти: «Милости просим. Но только давайте вместе землю в порядок приводить и старое рушить. Мы без вас тут кое-чему научились, давайте теперь вместе. Народ, если он вместе, всё может».

Так возникает сложнейшая и характерная для всей военной прозы второй эмиграции тема «между двух звезд», впервые поднятая в одноименном романе Л. Ржевского (1953), позже — в «Кудеяровом дубе» (1958) Б. Ширяева[6].

«На святой Руси, — рассуждает оказавшийся в тылу врага бывший генерал Высоков, ставший командиром партизанского отряда, — в данный момент пришли в столкновение три силы. Иноземное нашествие — это одна сила. Против него стоит наш народ — это другая сила. Отражая иноземного захватчика, наш народ укрепляет то положение вещей, которое сложилось до войны и враждебно ему… Из этого положения вытекает, что есть еще одна сила, она не выражена, не организована, но она есть. Это сила подспудно живущей, уже давно живущей воли нашего народа к новому».

Так возникает в романе и делается попытка диалектично решить тему так называемого Русского Освободительного движения. Уже в наши дни историк К. Александров почти дословно повторил аргумент М. Соловьева о причинах невиданного ранее массового участия 120 тысяч человек в войне против своего государства: «Большевики истребили в России целые сословия, уничтожили Церковь и старую морально-религиозную основу воинской присяги, ввели новое крепостное право и принудительный труд в масштабах страны, развязали массовые репрессии и отказались, тем более, от собственных граждан, попавших в плен»[7].

Впервые художественно достоверно изображается драматическая судьба генерала Власова и его окружения. С одной стороны, писатель показывает искреннее раскаяние ранее успешного генерала в том, что он и его товарищи по партии творили с народом до войны. С другой стороны, постоянные уступки Власова немцам, нравственные компромиссы, на которые он сознательно идет, приводят, как показывает автор романа, Власова к моральной и физической деградации.

Автор романа пытается доказать, что попытка бросить вызов Сталину, независимо от того, достигла бы она успеха или нет, имела несомненное значение.

Вместе с тем, в романе художественно доказано, что заигрывание с фашистами не могло принести России и ее народу свободу. В целом ряде сцен автор показывает, что фашисты даже слышать не хотят о России как самостоятельном государстве. Особенно ярко нарисована сцена в кабинете Розенберга. Беспощадно звучит авторская оценка Власова: «Они в Берлине говорили о возможности действовать, а люди в оккупированной России действовали».

Желание увидеть новую Россию без сталинской «осатанелости», показывает М. Соловьев, объединило вчерашних коммунистов, комсомольцев, репрессированных советской властью людей. Другое дело, что значимость Победы заслонила задачу исправления ошибок прошлого. Народ тогда не получил заслуженной свободы.

Так возникло подробно описанное в романе великое отступление тысяч советских людей на чужбину, в эмиграцию.

«Когда прошлое, осужденное и отвергнутое народом, начало снова надвигаться с востока на штыках побеждающей русской армии, люди еще раз отвергли его и выбрали горькую долю беженства… Катились эшелоны с беженцами — на неведомый Запад, в чужие земли, на неведомую судьбу стремились люди. Страх перед новым народоистреблением витал повсюду, разрастался».

По мнению. М. Соловьева, «гордость и бунт выражены в этом исходе с родины… не от немцев, а от своих».

«Нет ничего страшнее Бога умолкнувшего и оставившего человека», — говорил Марку мудрый дед Осип. «Но ведь это не Бог отступает, — полемизирует с ним в финале романа Марк, — а человек отступает от Него, убивая в себе порыв к добру, счастье ласкового отношения к жизни; отступает и тем создает эпохи молчащих богов».

Любимые персонажи автора романа, пройдя долгий и сложный путь исканий, заблуждений и открытий, не допустили, чтобы боги оставили человека, прекратили его жизнетворчество. В твердом убеждении, что он не умрет, а растворится в будущем, уходит из жизни Марк Суров. Погибли все его братья, кроме Корнея, прошедшего всю войну, увенчанного множеством орденов, но главное «частично восполнившего убыль в суровском роду: у Корнея росло три сына и дочь, да вдобавок, сироты Ивана, Борис и Наташа, крепко-накрепко в Корнееву семью и в сердце его заключены были».

До сих пор мы говорили об исторических событиях, охваченных авторским видением. Пора сказать и о мастерстве М. Соловьева.

Автор владеет умением, поставив в центр одного персонажа, построить многосюжетное повествование о судьбах всего рода Суровых.

Фольклорными образами наполнено описание главы рода Тимофея: «Ступал легко, размашисто, хоть людям и казалось — где он ногу в чоботе с широким голенищем поставил, земля там прогнулась, а если он, скажем, плечом шевелил, то кому-другому на ум падало, что толкни он тем плечом угол хаты, быть ей без угла».

Воплощением христианской любви является жена Тимофея тетка Вера. Жалостливая к человеческой жизни, она уговаривает сына не мстить избившему ее белому офицеру, но орлицей бросается в защиту сына на высокопоставленного чекистского чиновника. Как в сказке, оказывается она там, где нужна ее материнская поддержка. Да и гибель ее несет фольклорное начало.

Взрывчатым характером и необычайной смелостью наделил автор Корнея; в нескольких словах охарактеризовал веселого гармониста и танцора Ивана, раскрасившего подаренные брату санки.

Соловьеву подвластны и характеры интеллигентов, для которых «жизнь оказалась сложнее, труднее, запутаннее, чем революционная теория»: Виктора Пересветова, Льва Бертского. Писатель рассказывает о них уважительно, ярко, иногда с юмором (красные штаны Бертского).

Сюжеты соловьевского романа увлекательны, динамичны и драматичны. Личная жизнь героев вписывается в те исторические рамки, о которых говорилось выше.

Несколько выпадает из реалистического сюжета романа линия Марка и любимой им девушки Кати, Колибри, как он ее называет. Почти детективная история работы Колибри на советскую разведку, ее похищения японским разведчиком дипломатом кажутся, по крайней мере, на первый взгляд, надуманными. Но в философском и психологическом осмыслении пути Марка эта линия имеет очень большое значение. Колибри — воплощение идеи свободной жизни, предназначенности человека для счастья. Марк в период их любви мечется между проповедуемыми Колибри мыслями и оправданием жестокости и насилия во имя высокой цели. А когда Колибри ушла из реальной жизни Марка, он ведет с ней мысленный диалог, всё чаще поверяет свои поступки словами Колибри.

Немалая роль в этом споре принадлежит вставной новелле «Записки для памяти геолога Петра Сергеевича Новикова».

Безусловное мастерство Соловьева-художника проявляется в пейзажах, помогающих осмыслить происходящее. По контрасту: идет Гражданская война, льется кровь, а «вокруг него [Марка. — В.А.] степь лежала, степь без конца и края, до самого соединения с небом. В ней всё так спокойно, так непоколебимо, что с непривычки страшно становилось». По сходству — Марк едет в «неведомое», где его ждут испытания:

«Осенний ветер гулял по степи, с лихим посвистом налетал на города и села, выл дурным голосом в тесных улицах, а там, смотришь, уносился ввысь и безобразничал средь туч — гнал их по небу, сбивал в кучу, а то вдруг начинал разгонять, рвать на шматки. Надоедало ему в вышине забавляться, опять падал на землю и выл в трубах домов, гудел над рощами и селениями, на что-то жаловался, кому-то грозил».

Не менее выразительны авторские оценки. Выше уже приводились логические рассуждения писателя. Вот еще одно, полемизирующее с оценкой большевиков в «Балладе о гвоздях» Н. Тихонова («гвозди бы делать из этих людей»):

«Настоящий, однако, человек, даже после больших вбиваний в жизнь, все-таки не мертвый гвоздь… Только по крепости он гвоздю подобен; ну, а если мечты, то есть правды, у человека нет, имеется человекогвоздь, которому всё равно куда его вбивают — в очередное переписывание истории или, скажем, в живые и кровоточащие души людские».

Но немало в романе и лирических авторских отступлений. Таких: «Ах, какая непотревоженная тишина бывает в зимнюю хабаровскую ночь! Идет человек и чувствует — вокруг она. Холодная, колючая, искристая и такая плотная, что ее грудью нужно проламывать». Или таких: «Если плачет мать, это горе, если плачут миллионы матерей — война. Плачьте, матери!»

Из приведенных примеров ясно, что автор владеет широкой языковой палитрой: от просторечия до философской лексики, от диалектизмов до литературного языка.

Можно и дальше продолжать перечень достоинств романа «Когда боги молчат». Но, как говорится, лучше один раз самому прочитать, чем услышать.

Что касается «Записок советского военного корреспондента» (1954), то они содержат множество ранее неизвестных фактов, порой забавных, порой трагических. Автор, рассказывая о себе, создает яркий образ Красной армии, от генералов до рядовых солдат.

В 1962 году выходит мистический роман М. Соловьева «The Smiling Kouros» («Смеющийся Курос»). В пяти главах («визитах») незнакомец рассказывает историю необычной любви, как героев романа, так и статуи юноши Куроса, ищущего свою Кору. Несмотря на то, что действие происходит в современной Греции, основные персонажи носят античные имена: Пенелопа, ее подруги Титина и Тотула, сестра Пенелопы — Анна. Роман был написан на русском языке, но русский текст не сохранился. Имеется только английский перевод Г. Стивенса (H. C. Stevens).

В последующие 16 лет вместе Соловьев с приемным сыном содержал бюро переводов. Чем занималось это бюро, покрыто тайной.

Умер он в апреле 1979 года. Более точная дата неизвестна. Похоронен в Вашингтоне.

Владимир Агеносов,

март 2021 г., Москва

Андрей Кравцов

Между вымыслом и фактом

В статье «Конец романа» О. Э. Мандельштам полагал, что человеческая биография — это композиционная мера всякого романа. Он писал: «Человеческая жизнь еще не есть биография и не дает позвоночника роману. Человек, действующий во времени старого европейского романа, является как бы стержнем целой системы явлений, группирующихся вокруг него»[8]. Аналогично можно утверждать, что автобиография, являясь, по сути, романом о себе, об авторе, авто-романом, также группирует вокруг себя множество явлений действительности. Таким образом, возникает пограничное состояние, при котором жанровое своеобразие романа, предполагающего определенную дозу вымысла, соединяется в автобиографии с документальной основой, опирающейся на пережитую реальность. Возможно ли в этом случае уловить грань между ними, между романом — человеческой биографией и автобиографией — романом о себе?

«Литературная энциклопедия» отличает документальную литературу от художественной в ее стремлении к точному воспроизведению определенного участка действительности, переносе преимущественно познавательной функции без каких-либо специальных художественных установок. При этом всё же четкую грань между документальным и художественным текстом иногда провести крайне трудно. Разнообразные и многообразные жанры мемуарной литературы часто переплетаются между собой[9]: романный и мемуарный тексты, по словам Л. Я. Гинзбург, «встречаются», т. е. смысл привносится романом, а события извлекаются из фактов. Но в итоге рождается все-таки «осмысленная событийность».

Именно такая встреча наблюдается в книге Михаила Соловьева «Когда боги молчат», выходящем в настоящем издании впервые полностью на родине автора. За семьдесят лет до этого отрывки из романа публиковались в парижском журнале «Возрождение». Как было указано в редакционной сноске к той публикации, — «предлагаемый читателю очерк автобиографического характера имеет особый интерес: здесь занавесь, отделяющая нас от событий гражданской войны начального периода советской власти, приоткрывается как бы с другого конца. Эмигрантская литература, естественно, почти не касалась психологии тех, кто был в „красном“ стане в 20-х годах»[10]. И действительно, то, что текст Соловьева (автор выступил тогда под псевдонимом Бобров) был напечатан в эмигрантском журнале, не склонном к сантиментам с Советской Россией, говорит об умеренной позиции редакции, возглавлявшейся в то время С. П. Мельгуновым.

В опубликованном очерке рассказывается о противостоянии между Красной Армией и партизанами, называемыми автором «зелеными». События разворачиваются в Даурии сразу после отмены продразверстки 1920-х гг. и замены ее на продналог. В связи с этим обстоятельством Лениным была объявлена амнистия противникам большевиков, что смутило и обрадовало многих «зеленых»: «Вот теперь вроде начинает советская власть на правильную дорогу выходить. Разверстку отменила, амнистию вот объявила…»[11]. Из большевистского отряда на переговоры с партизанами направлен разведчик Марк Суров, от лица которого и ведется повествование. Ему удается убедить партизан сдаться на милость советской власти, что и происходит с одним отдельно взятым отрядом, участники которого убеждены, что не должны продолжать борьбу, «когда вся Россия молчит и не борется против советской власти»[12]. Позицию автора, совпадающую, по-видимому, с восприятием героя-повествователя, можно оценить, как вполне дружелюбную по отношению к обеим конфликтовавшим ранее сторонам. Его оценки взвешены, спокойны, доброжелательны, что выражается в появлении юмористических деталей. Напряженный стиль повествования местами смягчен юмором: «Но особенно замечательны его брюки, сшитые из красного биллиардного сукна. Красное галифе — верх шика, о них мечтают все буденновцы, но, к сожалению, претендентов на красные шаровары было больше, чем биллиардных столов, покрытых красным сукном, и поэтому большинству оставалось только мечтать»[13]. Диалоги противоборствующих сил выписаны подробно, точно передают настроение говорящих, приметливо воспроизводится просторечный стиль и южнорусский говор: «Я думаю, что незачем советской власти обманывать. Надоело всем воевать, и пора за дело браться. <…> Дед Ипат говорит, что ни Ленину, ни советской власти верить ни в чем нельзя. Пообещают прощение, а потом, когда вернемся, всех перехватают и пустят в распыл»[14].

В то же время не всё разрешается так благостно, как хотелось бы. Есть и другие «зеленые», которые решают продолжать борьбу (видимо, тут дед Ипат является голосом сомневающихся). Для них-то, что «проделывают большевики с Лениным во главе, является не освобождением и не революцией, а голым насилием, в некотором роде, разбоем»[15]. Так что задача, поставленная командиром перед Суровым, не может быть окончательно решена, что наводит на мысль о возможном продолжении повествования, которое могло входить в намерения автора. Публикация была названа «отрывком из книги», однако в № 16 журнала «Возрождение» вышло продолжение уже под иным названием: «Ниспровергатели богов» (стр. 107–115). Сама книга позднее вышла под названием «Когда боги молчат». Причем, вначале она была опубликована на иностранных языках (английском, французском, шведском, китайском, норвежском, хинди и других) и лишь спустя 10 лет, на русском[16].

Возвращаясь к разбору жанровой специфики данного текста, зададимся вопросом, является ли она автобиографическим очерком, как о том заявлено издателем? В опровержение данного постулата необходимо отметить, что в очерке повествование обычно ведется от третьего лица. Автор лишь наблюдает происходящее. Для автобиографических произведений всё же более характерно повествование от первого лица. В то же время схожее с ним повествование от третьего лица — это уже чья-то биография, когда текст основан на воспоминаниях, документах и прочих свидетельствах[17], и всё это опять-таки обобщает автор.

Так биография ли перед нами? Не совсем. Ведь описываемые события, как и имя героя повествования, не документированы и не поддаются перекрестной проверке по иным источникам. Как мы знаем, первичная и наиболее примитивная форма эго-документов — дневник. Более сложная и частая форма — воспоминания или записки. Третьей формой можно считать автобиографию, для которой обязательно нахождение личности внутри повествования. Часто поэтому автобиография называется исповедью. Разумеется, данная классификация схематична и не охватывает всех жанровых модификаций. Также «следует иметь ввиду, что эти записи нередко составляются с явной целью самооправдания, самообороны их автора»[18]. Определенный исповедальный дискурс в очерках Соловьева-Боброва присутствует. В качестве иллюстрации обратим внимание на сцену, когда главный герой должен был подарить своего верного коня перешедшим на сторону большевиков партизанам: «…Марк никак не мог избавиться от чувства, что Воронок посмотрел на него печальным осуждающим взглядом, словно понял, что Марк изменил ему»[19]. Также я бы обратил внимание на явную аллюзию с «Конармией» Исаака Бабеля. Здесь герой — рассказчик Марк Суров. У Бабеля — корреспондент Кирилл Лютов. И Суров и Лютов — от их характеров — суровый и лютый. А еще в очерке «Мой первый гусь» у Бабеля встречаем казака Суровкова. Обращаясь к биографии Бабеля, можно найти сходство с его главным героем, так как Бабель сам служил корреспондентом в Первой Конной под фамилией Лютов. И Бабель — Лютов, и Бобров — Суров проходят службу у Буденного в рядах Первой Конной. «Армии Буденного было приказано создать 12 отрядов ОББ — отряды по борьбе с бандитизмом. <…> Один из таких отрядов был выделен полком Марка. С отрядом уходил и весь взвод разведчиков, в котором находился Марк»[20]. «Конармия» отчасти представляет собой обработку дневниковых записей Бабеля, но в основном писатель руководствовался воспоминаниями. Хотя образ Лютова достаточно автобиографичен, автор всё же не тождествен ему, он находится на определенной дистанции и от героя, и от изображаемых событий. Именно этот момент в «Конармии» Бабеля, как и в «По долинам и по взгорьям» Боброва, позволяет говорить об использовании авторами приема метапозиции[21].

Может сложиться впечатление, что в данном очерке образ автора не совпадает с образом описываемого им героя. Это становится еще более очевидным, когда мы узнаем, что автор «очерка автобиографического характера» Михаил Голубовский-Бобров-Соловьев родился в 1908 г. и на момент описываемых событий ему было 12–13 лет (продразверстка была заменена продналогом, что было основной мерой перехода к политике НЭПа, 21 марта 1921 г.). Таким образом, мы склонны отнести данное произведение скорее к романистике, худо жест венному произведению исторического характера. К тому же в очерке, как в любой беллетристике, присутствует интрига, заявленная в самом начале: «В советском отряде, что бродит в поисках партизан, появился комиссар, который может превращаться в невидимку»[22].

Однако из фактов биографии Голубовского, описанной исследователями В. В. Агеносовым, М. Г. Талалаем, И. Р. Петровым и К. М. Александровым, становится очевидным, почему автор упоминаемого предисловия относит книгу «Когда боги молчат» к автобиографическому роману. Художественная стилистика угадывается в разного рода аллюзиях, метафорах и гротескных отступлениях: «Мерным, спокойным шагом идет немолодой, рыжий конь, и есть в этом всаднике и в его коне что-то мрачное, пугающее, словно встали они оба из могилы, чтобы посмотреть, что происходит в мире, и так едут уже давно, едут неторопливо, безостановочно»[23]. Это напоминает шествие Коня-Блед, несущего нечто смертоносное и пугающее. Можно найти близкое к этому описание у Булгакова: «И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна „успокоит его“. Волшебные черные кони и те утомились и несли своих всадников медленно, и неизбежная ночь стала их догонять»[24]. Разумеется, здесь мы имеет дело с мифологемой смерти, которая в чем-то определяет и поэтику повествования Михаила Голубовского-Боброва-Соловьева.

Таким образом, обнаруживается «просвечивание» автобиографического автора в произведении, созданном, казалось бы, по законам жанра романа, в котором большую нагрузку имеет вымысел. Но следует помнить, что при написании автобиографии и биографии главная цель — это создание образа человека (себя или биографируемого), создание характера на основании прожитой им жизни. «Что же касается автобиографии, то она создается в порядке автоконцепции. В этом случае, наряду с влиянием шаблона, заметно стремление пишущего подчеркнуть уникальность своего жизненного пути. Написание текста автобиографии — это не изложение на бумаге своих воспоминаний, а сам процесс создания автобиографического воспоминания»[25]. Работы Михаила Голубовского в достаточной мере «оснащены» художественными приемами, его автобиографический дискурс почти неразличим, но это не значит, что он отсутствует. И это лишний раз доказывает, как сложно провести грань между вымыслом и реальностью как в художественном, так и в автодокументальном текстах. Однако, применительно к Голубовскому очевидно, что в своих произведениях он опирался на документальность и факты своего военного опыта во Второй мировой войне, перенеся эти свои переживания и ощущения в прошлое. Его опыт в более зрелом возрасте, таким образом, оказал влияние на его воспоминания о молодых годах, проведенных в пожаре Гражданской войны. Осознанно или нет, но именно такое «домысливание» придает его документальным, в общем-то, сюжетам, характер надуманного, художественного. В этом он становится в один ряд с мемуарами писателей, когда столь затруднительно отойти от художественности вымышленных образов к документальности образов реальных.

Как автор нескольких книг, уже написанных к тому времени, и как журналист, обладающий навыками успешной подачи материала, он балансирует на грани беллетристики и мемуаристики между жизненным опытом и устойчивой художественной образностью.

Андрей Кравцов,

июнь 2021 г.

Мельбурн

Когда боги молчат

Часть первая

Межевание

I. Поскребыш

Говорили когда-то, что сорок лет — бабий век, да много ли в этом правды? Слов нет, бывает и по пословице этой, но и иначе бывает, и об одном таком иначном случае мы тут расскажем. В ставропольской степной глухомани, где мужичья жена уже годов с тридцати к старушеству притулялась — платком чернее ночи по самые очи куталась, непримятую грудь старалась незаметной сделать, глядела этакой Варварой великомученицей — так вот, в этой землеробной крайне, тетка Вера, жена Сурова Тимофея, народила сына. И дело, конечно, не в том, что народила (тогда мужичьи жены щедрыми на это были, не пустоцветили) и не следовало бы наш сказ с этого починать, но тут одно обстоятельство вмешивается: возраст. Тетке Вере за пятьдесят годов перевалило и по всем тогдашним понятиям была она в сроке жизни, что не любовным утехам, а помыслам о спасении души отведен.

Опять могут сказать — ну, что за невидаль? Кто ж не знает, что одно дерево летом плодоносит, а другое — глубокой осени дожидается, и придется нам признать: верно! Есть добрые деревья, что по глубокой осени плоды дают, но бывают ли такие, чтоб и летом, и осенью, и в заморозки? Тетка же Вера, если сравнение с добрым деревом продолжать, как раз из таких была — по весне своей начала суровский род приумножать, с тем и в заморозки вступила, и вот, давно молодость позади оставив, затяжелела она, по счету в девятнадцатый раз, и принесла сына, вызвав средь людей пересуды и спор: от Бога то, или от нечистой силы, что баба такого запредельного возраста всё еще детородит?

Подобный спор для того времени простителен — люди без сил потусторонних не обходились — но нашему просвещенному веку он невместен, так как ясно и понятно, что не в тайных силах была причина, а в самой тетке Вере, а еще больше в Тимофее, муже ее богоданном. Был это человек неторопливый, малословный и чрезвычайно бородатый, как всё одно природа, отформовав тяжелое тело, избыток сил в бороду ему вогнала. Починалась она с головы, пшеничными валками, ветром взъерошенными, поверх ушей и щек ложилась, рот на вовсе закрывала, а там и по груди размётывалась. Подстать бороде был и весь Тимофей. Глаза серые, усмешливые. Нос тупой из бородищи, словно птенец голый из гнезда, глядит. Плечи широченного прямого разворота. Ступал легко, размашисто, хоть людям и казалось — где он ногу в чоботе с широким голенищем поставил, земля там прогнулась, а если он, скажем, плечом шевелил, то кому-другому на ум падало, что толкни он тем плечом угол хаты, быть ей без угла.

Богатырского корня был Тимофей Суров, а могутность, как все знают, не в одной лишь лютой работе, а и в утехе-радости исхода просит, и ничего, следовательно, не было удивительного в том, что впав уже в возраст, оставался он жадным до жениной ласки и искал ее с таким напором, что не приведи Господь. В который раз тетка Вера, затяжелев, надеялась, что поскребыша Господь шлет; в который раз знаменитейшая бабка намертво заговаривала от еще-каких детей; но и молитвы, и бабкины заговоры отступали перед Тимофеевой силой, и по прошествии некоторого положенного времени, тетка Вера опять чуяла: новый о себе заявляет, места на земле просит. Узнав о том от жены, Тимофей, бывало, дня три-четыре головой мотал, как тот бугай, не насовсем обухом оглушенный, но потом утешение находил в мысли, что не от его греховности такое происходит, а по Божьей воле. На выкидыш уповали, а появлялось новое дитя, принимали с любовью и лаской — как всё одно только его и не хватало.

Так, любовно, и девятнадцатого приняли. Тетка Вера, стыду поддавшись и насмешек страшась, носила его почти что неприметно — знаки неотвратимого под широкими юбками хоронила и стан себе рушником стягивала до полной невозможности дышать. На людях она показывалась редко, а в своей семье, известно, мать примечают мало — ласку и заботу от нее принимают, это да, а чтоб новое в ней заметить, это нет. Доходила она до срока, а только Тимофей, да еще невестка Варвара, сына Семена жена, знали, что суровский корень новым ростком к свету рвется.

По календарю уже была осень, шел сентябрь, но лето в тот год выпало затяжное, непомерно жаркое и пыльное. Всё еще надеясь на выкидыш, тетка Вера тяжелой работой себя изматывала — мешки с мукой с места на место без нужды переставляла, задок старой, вышедшей из дела брички рывком от земли отрывала, камни тяжеленные из одного ненужного места в другое ненужное место почала носить, да за этой костоломной работой и настигло ее. Выпустила она из рук камень, глаза болью переполнились, но не вскрикнула, не простонала, а молчком, как-то боком двигаясь, до сарая дошла и к двери притулилась. Стояла, словно всё еще не веря, сама к себе прислушиваясь и губы быстро-быстро языком смачивала — а губы вдруг затвердели, потрескались и тяжелой кровью набрякли — потом охнула, сжала руками живот и так, согнувшись, в сарай вошла. Тут чистую, заранее припасенную полстинку на ворох соломы кинула, холстинные пеленки из торбы вынула, кадку с водой придвинула и только потом на полстинку легла, рушник, что стан ей стягивал, распустила, и затихла.

Трое из суровских сынов в кузне, что к сараю одной стенкой приткнулась, новые колеса шинами обтягивали и так как дело это не мужичье, то мы должны разъяснить, что суровская семья не совсем хлеборобческой была: земли своей она не имела, а ремесленичала — это за главное шло. Поглядеть на тех троих Суровых, что в кузне тогда были, мало мужичьего в них заметишь. Старший, Яков, имел руки мосластые, закоптелые и чрезвычайно ловкие. Бородой зарос, повадками старался на отца походить, когда того не было — надевал его многократно пропаленный кожаный передник, на младших братьев строго покрикивал, в работе, опять же отцу подражая, присапливал. Сергей — тот совсем другим был, Митька еще больше другим, а за ними много прочих Суровых, и каждый на свой лад, каждый своими повадками отмеченный. Будь их всех поменьше, можно было бы пытаться о всех них рассказать, а то ведь столько их, что одно перечисление имен сколько места займет, а раскрытие характеров, а в душевные миры проникновение — да на это ведь всей книги не хватило бы и потому — несправедливость неизбежная — многим Суровым у нас самое малое место отведено будет.

Как случилось, что суровский род от земли оторвался, мы в другой раз осветим, сейчас же наша думка тетке Вере отдана и тому изначальному подвигу материнства, который она в одиночестве совершала, потому как Тимофея и Варвары дома не было, а кого-другого она на помощь звать не смела. Перезваниваясь в кузне молотками, сыновья не сразу услышали, что рядом в сарае дитя криком заходится, но потом, уловив крик, они, удивленные и даже напуганные, к матери гуртом ввалились — Яков с клещами, а за ним Сергей с Митькой. Тетка Вера уже не лежала, а сидела на полстине, пряча под собой следы происшедшего, но самый главный след на разостланном рушнике лежал, ногами дрыгал, орал и она старалась и не могла его запеленать — даже такое простое дело было ей в ту минуту непосильным. Увидев мать с новоявленным младенцем, Митька от неожиданности и смущения крякнул, Сергей за ус себя дернул, а Яков клещи выронил, закопченную пятерню в бороду погрузил и, причудливо смешивая русские и украинские слова, как все в тех местах делают, громко проголосил:

«Да где вы его взяли, мамо? Да вы ж уже стара, мамо! Да на биса нам сдалась ще одна дитына!»

Младенец, против которого голосил Яков, не пищал, как полагается человеку его возраста, а издавал ровную густую ноту, и это было так смешно, что пятнадцатилетний Митька прыснул в кулак и сказал:

«Его в церкву дьяконом визьмут. Подумаешь, який басистый!»

Сказал и покраснел, — краснел он постоянно, ненавидел себя за это и думал, что не может быть для человека большего несчастья, чем вот так, беспричинно, краснеть.

Тетка Вера с опаской на сыновей поглядывала, знала — осуждают! Хотела примирить их с тем, что случилось.

«От Бога всё», — сказала тихо. — «По Его святой воле».

Якову помолчать бы, да куда там!

«Мне, мамо, скоро тридцать годов сполнится, и я знаю, як диты роблятся. Бог Богом, да и вы сшутковали», — сердито произнес он.

Мать хотела сказать, что не она, а отец во всем виноват, да как такое скажешь детям! Сергей, третий сын, если сверху считать, оторвал руку от своих каштановых усов — он в свободное время нежил их, лелеял — и, жалеючи мать, сказал Якову:

«И чего ты, Яшка, к матери пристал? Хочешь всё знать, так у батьки спроси, он тебе по священному писанию ответит».

Мать благодарно взглянула на Сергея, любимым сыном он у нее считался и с него, как Тимофей определял, материна порода пошла, хоть если и был кто по-особенному на Тимофея похож, так это Сергей. Глаза у него получились маловатые, но веселые и всё примечающие, скулы раздались в стороны, обличьем круглый, телом сбитень — покрой такого бородой и получится Тимофей в молодости. Но покрыться бородой Сергей не хотел, на усах остановился, и вполне согласен был, что не отцовой он, а материной породы. Мягкий характером, добрый парубок, плохой словесности избегал и за ласковость его братья телком звали, а сельские молодайки по причине той же его ласковости на него заглядывались.

«Ты, Серега, сам у батьки спытай», — огрызнулся Яков в сторону брата. — «Спроси, безусым будешь. Он твои усы с корнем выколупнет».

Тетка Вера еще ниже над новорожденным склонилась, не любила она, когда дети неуважительно меж собой говорят, но не клонись она долу, а прямо на сынов взгляни, увидела бы, что они много ласковее, чем слова их. Стояли они над матерью, расстраивались, а сами ее жалели, любили, помочь хотели. Яков руку протянул, матери волосы на голове огладил, а волосы мокрыми от пота были, и это страшным ему показалось. Лицо тетки Веры вроде вовсе непривычным для них стало. Мать в своем возрасте моложавость сохраняла и румянцем то и дело покрывалась, а при румянце конопушки обильные, к вискам погуще, мало приметными становились, теперь же она сидела перед ними с носом обострившимся, с губами бледными и с конопушками, прямо в глаза им лезущими. Митька на корточки присел, но Яков пнул его носком сапога, заставляя отодвинуться.

«Ползи, а то раздавлю», — сказал он ему сердито, а сам опустился на его место и, не глядя на мать, начал младенца пеленать. Делать этого он не умел, но направляющая рука матери помогала, и ему удалось ноги новорожденного в подходящую позицию привести и руки ему скрутить, чего тот вовсе не одобрял и басовито заливался криком.

Тимофей в тот день ходил на хутор молотилку на ход поставить, и когда всё это происходило, он назад возвращался, шагая прямиком через степь. Можно было бы выйти к дороге и подсесть к кому-нибудь на бричку, доехать, но любил он вот так, в одиночестве, степь шагами мерить, сам на ту степь похожий — молчаливый, крепкий, целинный. Скажи ему, однако, что он на степь похожий — засмеется, не поймет, а скажи, что он к тому же еще и влюбленный в степь, вовсе засмеется, не поверит. Что любить в этой плоской и вовсе даже невыразительной земле? Спасибо кочевники когда-то курганы понасыпали, а то и вовсе глазу не на чем было бы запнуться, такая это ровная земля. Сказать о степи Тимофей мало что мог, не был он богат словами, и думами он к ней не приковывался — что о ней думать, когда вот она, перед глазами? — но степь он чувствовал и хорошо понимал. По тому, как дышет земля и какой крепости полынный дух, мог он сказать, сеять озимые, или лучше под яровые землю оставить. Сетку трещин в сухой земле читать мог. Если они меж собой редко смыкаются, не истомилась земля от зноя, если друг друга часто пересекают, быть зиме снежной, если же на снежинки похожи — центр, а от него снопиками расходятся — жди в будущем году беды — суховеи налетят от Каспия.

Шел Тимофей, всё вокруг примечал. Стрепета при его приближении белыми молниями в небо били. Нежный перепев травинок слуха достигал — сухой перепев, вроде как бы со звоном, значит, лето не кончилось. Вдалеке заяц белым задком знать о себе дал. Тушканчик непуганый бесстрашно из-за кочки глядел. Вся неброская степная краса перед Тимофеем раскрывалась, радость в нем будила, заставляла голову приподнимать, а над головой небо — такое же бескрайнее, как и степь.

Вдалеке из земли игла высунулась, поначалу совсем малюсенькая, но чем ближе он подходил, тем яснее она в крест превращалась, потом купол церковный из-под нее вылез, а там и колокольня. Вышел он к тому месту, с которого пологий скат починается, и всё село ему открылось — большое степное село. Стали видны обе церкви — одна пониже, а другая, что крест иглой в степь высовывала, повыше — улицы и проулки стали видны, домов неровные ряды, сады, пылью посеребренные, и ставки, в которых в жаркое время, не вода, а жидкая грязь сохраняется на радость гусям да поросятам визгливым.

Удивительными были ставропольские села в предреволюционную пору. По величине они больше на городки походили, по пять-шесть тысяч живых душ насчитывали, но всем укладом своей жизни принадлежали не городской, а землеробной России. Что особого удивления достойно, так это то, что вся их жизнь была соткана из немыслимой смеси, которая нигде в других местах и возникнуть-то не могла бы. Одна лишь помесь языков и наречий чего стоила! Некоторые селяки по-русски или, как там говорили, по-москальски гуторили, другие по-украински или, опять-таки, по-хохлацки балакали. Одни на кубанскую распевность напирали, другие на волжское оканье, а третьи по-воронежски пришептывали, а из-за всего этого совсем даже не просто сказать, какой язык люди тех мест имели и лучше всего признать, что был, а то и поныне есть, особый ставропольский язык, многие другие языки и наречия смешавший и сохранивший в прямо-таки поразительно-неправильной форме. Да и не в одном лишь языке, а во всем укладе жизни — в нравах, обычаях, постройках — во всем ставропольское смешение выявлялось. У одних, тех, что больше к москальским нравам клонились, сыновья выделялись сразу после женитьбы, а у других — у хохлов — семьи разрастались до почти что несусветных размеров и выделить сына почиталось стыдным делом. Или, к примеру, дома-хаты. В чем ставропольцы жили — в хатах или в домах — никогда установлено не было. Одни свое жилье хатой именовали, а другие — домом. Постройки были разные, друг на друга мало похожие. Одни подальше от людей, в глубину двора, прятались, а другие, напротив, в улицу въезжали. На одних были крыши соломенные, на других — камышевые, на третьих — черепица, а на четвертых — мечта всеобщая — железные крыши, суриком покрашенные. Можно, конечно, попробовать сказать, что какие из кирпича, те дома, а если из домодельного самана, то это хаты, но тут опять затруднение: у многих, как у Суровых, дом из самана, а на фундаменте кирпичном — куда его отнесешь?

Самое простое было бы немыслимую ставропольскую смесь вовсе не приметить и повествование ею не обременять, да будет ли оно в таком случае к жизни близким? Смесь эта трудно выразима, это верно, но отмахнись мы от нее, особость тех мест и тех людей сразу утеряем и разумному пониманию истории препону воздвигнем. Ведь не случайно же возникла она, на причины история прямо указывает. Во времена далекие в эти места запорожцев на поселение гнали, разгульную донскую голытьбу к земле тут приковывали, освобождение крестьян от крепостного права выправляли переселением воронежских и курских мужиков на степной простор, и что ж удивительного, что всё смешалось и как-бы особая нация произошла. Не великоросы, не малоросы, а что-то посередке. Не городские не деревенские, а сельские или хуторские. Не крестьяне, а хлеборобы, или, в крайнем случае, мужики. Не казаки, а на коренных и иногородних неведомым путем поделились.

Одним словом, ставропольская нация.

Да и земля этой нации на все другие русские земли была мало похожа. Одно дело степь, а другое — какая степь? Широкая само собой, но ведь и даровитая, щедрая, да только безводием до такой меры изморенная, что даровитость и щедрость не могла людям по-настоящему явить. По весне выедет хлебороб в степь — тогда больше на яровые налегали — шестерик коней в букарь заложит и как проведет борозду из края в край, так дух захватывает — такая она длинная. Земля под лемехами нутро свое откроет, кажется, что само плодородие из каждой борозды в небо глядит. Зеленя пойдут буйные, сочные — стопудовый урожай жди. А потом жара наступает, землю опаливает. Хорошо еще если суховеи не придут, пудов по сорок с десятины соберешь, а подуют они, понесут раскаленные пески — нечего убирать, сгорело. Удобрениями можно землю ту усиливать, да ведь тогда из всех удобрений только навоз или гной, как тут его называли, известен был, а к нему у степняков прямо-таки чудное отношение сложилось.

«Як це можно, щоб Божий хлиб на гною рос!», — скажет бывало хлебороб. — «Може яки там кацапы-москали по гною сиють, так они в лаптях ходють, и Бог у них чи есть, чи нема».

С чистой земли люди хотели чистый хлеб получать, ну, а если недород, а то и вовсе неуродило, так то по Божьей воле.

Тимофей пересек площадь, постоял с мужиками у волостного правления, пошел дальше и у церкви повстречал хуторянина, которому уже давно обещал починить косилку. Но потолковать им не пришлось, так как из церкви вышел отец Никодим — дороднейший и благообразнейший из всех сельских священников, бытовавших тогда на Руси — и хуторянин оборвал разговор с Тимофеем. Рысцой-рысцой, побежал он к духовной особе; на бегу помахивал кнутом, как бы самого себя по заду стегал, подгоняючи. Чуть не ударившись головой в объемистое чрево отца Никодима, хуторянин застыл в ожидании благословения.

«Ты, чадо мое духовное, нынче третий или четвертый раз под благословение сигаешь», — строго сказал священник.

«Так я ж, батюшка, с хутора. От нас до твоего святого благословения черта лысого доберешься», — проговорил хуторянин тонким, въедливым голосом.

Отец Никодим опростал руку из широкого рукава малинового подрясника, взмахнул ею сверху-вниз, справа-налево, и со стороны казалось, что он пнул хуторянина в лоб, дал щелчка под подбородок, а потом наотмашь хлестнул по одной и другой щеке. Пока о. Никодим благословлял усердного богомольца, Тимофей успел с площади ускользнуть, не дал отцу Никодиму, как до этого, подловить его и привести к той части церковной ограды, где одна секция выпала из кирпичного гнезда и требует от Тимофея приложения рук. Работа не то, чтоб большая, для церкви и большее сделаешь, но все-таки дня три она возьмет, а летом день неделю кормит. Посмеиваясь в бороду, очень довольный тем, что отец Никодим промашку дал, Тимофей скоро был у своего двора и первым делом в кузню заглянул. Кликнув Якова, он указал ему на обтянутое шиной колесо — на ободе проступали подпалины.

«Коваль из тебя, як из гусака иноходец», — строго сказал он. — «Мало я тебя учил шины натягивать без перекала?»

Яков молчал: отец прав. Чертовы подпалины были незаметными, пока колесо на наковальне обрабатывали в железо, а остыло, и все грехи наружу вылезли.

«Где мать?», — спросил отец, и было видно, что он уже отошел, забыл о колесе.

«В сарае», — ответил Яков. — «Ждет вас, батя, прямо не дождется».

Тимофей посмотрел на старшего сына, уловил в его прищуренных глазах смешок, хотел тут же вспылить, но вдруг взволновался и шагнул во двор, прямо к сараю повернул. Яков вернулся в кузню. По кузнечному делу он был за главного, отцу только в умении уступал, и когда хаяли его работу, сердился.

«Батько, як тот неезженный жеребчик, в сарай скакнув», — сказал он братьям, в такой смутной форме высказывая обиду на отца.

Сергей поставил кувалду у наковальни, вытер пот с лица.

«Я всё думаю, як то бувает? Бачили, яка чиста дитына? Рази можно, чтоб така чиста дитына на свит нарождалась?», — спросил он.

«Ты думать думай, а за кувалду держись», — строго сказал Яков, орудуя клещами в горне. — «Пока мы пришли, тетка Вера его облизала, потому и чистый он. Она мабуть усих нас облизывала».

Митька покраснел, представив, как мать и его облизывала.

Тимофей вошел в сарай и опустился на корточки возле жены.

«Вот и слава Богу, вот и хорошо», — сказал он. — «Да чего ж ты плачешь? Радоваться надо! Сын, значит? По голосу сразу угадаешь».

Говорил, а сам расплывался в улыбке. Оказалось, что под могучей бородой есть рот, а во рту белоснежные, нетронутые ни табаком, ни болезнями, ни зубодранием зубы, и всё это может вдруг обнаруживаться, стоит только человеку улыбнуться. Ему хотелось сказать жене что-нибудь особенное, значительное.

«Церковную ограду я завтра же начну чинить. Нужно будет две штанги отковать», — сказал он.

Тетка Вера тихонько плакала, на благочестивое побуждение мужа не откликнулась, а свое сказала:

«Дети осуждают. Старые мы, а я рожаю. Молилась святому Марку, не помогло».

«Это не их щенячье дело, судить нас», — строго сказал Тимофей. Ему было жалко жену. Не зная, чем остановить ее слезы, он погладил ее по голове и хоть не вполне уместно, но очень нежно произнес:

«Дура ты, тетка Вера, да и всё тут».

Помолчал, прошелся из конца в конец сарая, зачем-то переставил вилы, попробовал на ощупь старый хомут, без дела висевший на колышке — кожа высохла, потрескалась — сказал:

«Сколько раз приказывал Митьке смазать хомут. Вот, возьму батог… А как звать его будем, поскребыша-то?»

«И не знаю, поскребыш ли», — жалобилась тетка Вера. — «Уже о трех думали, что поскребыши. Неуемный ты, Тимоша, сладу с тобой нет».

«Старая песня». Тимофей опять широко улыбнулся, сверкнув зубами. «Вот что, тетка Вера, раз ты молилась святому Марку, а он определил молитву без внимания оставить, то пусть так оно и будет — Марком ему быть».

«По святцам батюшка нарекает, какое имя в святцах, такое и назначит», — шелестела тетка Вера.

«Я ж сказал, что церковную ограду починю. Отец Никодим его девой Марией наречет, если за ограду». Тимофей помогал тетке Вере подняться на ноги, старался не глядеть на мокрое и кровавое, что под нею обнаружилось.

Семен с женой ко двору вернулись, и Варвара, узнав о происшедшем от тех, что в кузне были, заголосила и в сарай прибежала, Тимофея оттуда выпроводила, воды принесла и всё, что полагается в таких случаях, сделала, а потом в доме колыску к потолку привесила, ту самую, в которой все Суровы поочередно качались. Сыновья смотрели через щель в стене кузни, когда мать с отцом вселяли в хату нового Сурова. Тетка Вера прошла через двор, за нею Варвара шла, прижимая к себе басовитого младенца, а Тимофей шагал позади. Он накручивал бороду на квадратную ладонь, потом отпускал ее, потом опять крутил и при этом прямо-таки невиданно улыбался. Но сыновья, конечно, не знали, что улыбался он потому, что в этот момент женой любовался. Только что родила, а посмотри — красавица, да и только. Высокая, стройная, в талии опять по-осиному тонкая и на лицо румянец вот-вот вернется. Греховодник был Тимофей в мыслях своих, а всё от того, что сила в нем пенилась.

Отец Никодим без спора нарек младенца Марком и, чтобы сделать всё ясным, мы тут скажем, что больше детей у Тимофея и тетки Веры не было, на девятнадцатом как ножом обрезало.

Суровская хата стояла в глубине двора, выставив на улицу узкую сторону с двумя подслеповатыми окошками, а всеми другими окнами во двор глядела. Была она старой, но крепко обжитой и очень вместительной. От времени немного покосилась, потолок вроде провис, в землю вросла, но стояла неколебимо, словно решив держаться до скончания веков. По примеру других хат в тех местах, суровская на две части делилась — чистая половина хатой называлась, а та, в которой печь необъятная — хатыной. Вместительная хата, а все-таки приходилось ей растягиваться, чтобы всей суровской семье место дать. От сеней клетушка была приделана, отец с матерью в ней обитали. Со двора к хате льнула пристройка для Семена с женой и их сыном Петькой.

С появлением Марка, семья Тимофея временно определилась. Из девятнадцати, десять сыновей и дочь через родовые неудачи и детские болезни в жизнь вошли. Прибавить к этому счету нужно Варвару, жену Семена, и сына их Петьку, и тогда можно подвести временный итог: пятнадцать душ жило в то время в суровской хате, не так и много. Ведь если бы Суровы во всем были подобны другим селякам, то семья их должна была бы уже разветвиться на много стволов, растущих из одного корня. Люди в ставропольских местах рано брачную жизнь начинали, и у ставропольского архиерея существенным доходом были сборы и подарки за выдачу разрешений на браки до достижения законного возраста; тут же, в суровской семье, сыновья в открытый разрыв с обычаями и нравами вступили. Яков был женат, да померла жена при преждевременных родах и с тех пор он наотрез отказывался жениться, вдовство предпочитал. Семен женился, счастливо жил с Варварой, но дальше первенца Петьки дело у них не двигалось, из-за чего тетка Вера должна была добавочный стыд на себя принять, так как два меньших сына, Петьке дядьками доводясь, моложе племянника оказались. Сергею пора жениться — не женится, Корнею и даже Митьке уже надо было бы о женитьбе подумывать, а у них и мыслей таких нет.

«Какие-то чудные у нас хлопцы, Тимоша», — часто говаривала тетка Вера. — «Яшка сколько там пожил с женой, а померла, его не заставишь жениться. А самому скоро тридцать будет, перестарок. К солдаткам потайно бегает. Сергей и вовсе не хоронится, к Наташке, при живом-то муже, сердцем притулился. Только Семка живет, как надо, да однодетные они, опять беда».

Тимофей сам не понимал, почему такое происходит с сыновьями, и отмалчивался. Время от времени в нем шевелилось подозрение, что его семье настоящего весу в селе не дают. Нужный он человек, но все-таки не хозяин, и его сыны не будут хозяевами, может, даже в город подадутся. Какой уважающий себя хлебороб выдаст дочь в такую нестойкую семью? Может быть, всё это и не так, но как проверишь, когда сыновья, как скаженные, от женитьбы отмахиваются, в этом деле отца вовсе не слушаются.

Не зная, что сказать жене, Тимофей начинал сердиться, бурчал в бороду:

«Вот, возьму кнут и переженю этих сукиных сынов».

Нельзя, однако, сказать, что суровские парубки вовсе о женитьбе не думали. Думали они, но выходило непотребное, и всё меж ними самими. Заглядится, скажем, Сергей на какую-то там дивчину и скажет:

«Жениться, что ли!»

Другие братья, как те коршуны голодные, только того и ждут. Яков поглядит на дивчину и скажет: «рябая вроде». Семен поглядит: «по глазам видно, что дура». Корней на гулянке полапает и новость принесет: «пот у нее дюже вонючий». Митька и тот, при всем его малолетстве, за старшими тянется. Сбегает, поглядит на невесту и является: «да она ж хромая. У ее одна нога короче другой». А там и самая мелюзга лезет. Гришка придет и, подученный Яковом, скажет, что на ногах у девки по шесть пальцев. Тарас и Филька скажут: «дюже храплива. За три двора слышно, як во сне храпит». После этого Сергей сам поглядит на дивчину и, действительно, вроде не то. Красивая, веселая, не одному парубку голову вскружившая, а он никак не может гипноз братьевых оценок преодолеть: вроде неровные ноги, и рябинки вроде приметнее стали, и смеется вроде дураковато, и, может, шестипалая, и, может, храпливая.

Так и держали братья друг друга, все женитебные планы гуртом рушили, но, конечно, не крепкими то были планы, иначе кто мог бы их порушить?

А во всем другом семья была славная — работящая и дружная — и Марку просто повезло, что он в нее попал. Не вполне похожа на другие семьи, да ему что до этого? Непохожесть не только он, а даже отец уразуметь и объяснить не мог бы, хотя с него-то она и брала начало. Тимофей в селе был своим человеком, родился в нем, и отец родился в нем, и дед, по слухам, жил тут с молодости, а в то же самое время был он другого жизненного пути, и хоть путь свой не сам выбирал, а обстоятельства его вели, но от этого ничего не меняется. Не таким он был, как другие селяки, это Тимофей ясно сознавал. Учено рассуждая, можно было бы сказать, что Тимофеева жизнь складывалась под влиянием капиталистического развития в России, и хоть это, может быть, и верно, но сам Тимофей на себя не по ученому смотрел, а по-простому, житейскому. О капиталистическом развитии в России он мало чего знал, а думал, что не было ему в молодости талана, и от того он из справного хлебороба стал тем, что есть. От отца перешло к нему налаженное хозяйство. Женился он, тетка Вера приносила ему детей, а Господь Бог посылал неурожайные годы, и пришлось ему землю по кускам продать и в город на заработки пойти. Отдав старших сыновей в батраки, оставив тетку Веру с меньшими, он сам много годов подряд в Воронеже кочегаром на железной дороге был, в село на лето наезжаючи. Деньги копил, надеясь землю откупить, себе во всем и всегда отказывал, жене скупо отмеривал, и вполне возможно, что откупил бы, да тут, в девятьсот шестом году, драка рабочих с полицией произошла и за участие в ней, нарушителя законов отправили по месту жительства в родное село. Тимофей города не любил, а город Тимофея переработал и вернул селу совсем не таким, каким взял. Скоро он прослыл великим умельцем. Мог он заставить испорченную косилку опять косу гнать. Пускал молотилку на ход. Бричку на новые оси ставил. Коней подковывал. Даже умел чоботы с широкими ставропольскими голенищами стачать. Ремеслу он и сыновей учил, и стали они на мужичьих детей мало похожи, в тайне от отца в сторону города поглядывали. Хлебороб теперь пахал сложным букарем, конную сеялку вводил, хлеб не каменным катком, а молотилкой обмолачивал, и должен он был прибегать к помощи золотых рук Тимофея и его сынов. Известно, сколь люто жаден мужик на уплату, но дела Тимофеевы шли вовсе не плохо, и не было ему резона землю откупить и в хлеборобство погрузиться.

Так оно и вышло, что ко всей прочей ставропольской смеси Тимофей и ему подобные еще одну черту прибавили: хлеборобческой природы люди, а не хлеборобы. Не посторонние селу, нет, но и не совсем свои. Живут тут, а от первейшего и почетнейшего — хлеборобческого — дела отошли. Нет, открыто никто не мог оспорить, что в селе Тимофей Суров у себя дома, а что касается самого Тимофея, то он, хоть и чувствовал двойственность своего положения, не страдал от нее так уж сильно, но что думают о нем прикрыто? Не смотрят ли на него как-нибудь обидно, вот что хотел бы он знать. Обиду он не стерпел бы, знал, что не заслуживает ее. Не сам выбирал свою жизнь, жизнь выбрала его. Не хлебопашествует, так ведь ему иная сноровка дана, и умельческий труд не хуже, а лучше кормит, чем хлеборобство. Стал Тимофей мастеровым, сыновей мастеровыми сделал, но сам себя сознавал принадлежащим селу — сельские радости ему дороже городских были.

Скажут — какие там радости, горе одно, да ведь неправда это! Сельскую жизнь, известно, со стороны не разглядишь; не погрузившись в нее — не познаешь. Хлеборобы работали тогда горячо, себя не жалеючи и только на себя надеючись. И жили горячо, а вовсе не так, как во многих книгах тоскливо описывается. Ставрополье свадьбами своими славилось — шумные, озорные и опасные были свадебные игрища. Когда по улице ехал свадебный поезд, люди по дворам разбегались — сомнут. Десятка три тачанок в таком поезде, кони бешенством распаленные, кучера с рушниками через плечо друг перед дружкой лихостью похваляются, а жених или невеста сидят в тачанке счастливые и изо всех сил стараются не выпасть на бешеном скаку — произойди такое, и свадьбу на похороны перестраивай. Опять-таки и похороны были приметными. Покойника на плечах по всему селу носили, прогулку ему устраивали. У дворов родичей останавливались, гроб на табуретки ставили, и дьякон громогласно читал молитву, а хор пел с положенной грустью. После церковного отпевания и предания усопшего земле на поминки шли, а они иной раз два-три дня тянулись, и до того усердными были, что люди забывали, по какой-такой святой причине они собрались и начинали веселые песни петь, а то и добрые драки учинять. Если уж на то пошло, то и о драках кое-что может быть сказано. Мужичьи драки чаще всего добродушными были, хоть шуму они производили — не дай Бог! Редко какая из них примирением не кончалась, и примирение, можно сказать, самой главной частью драки было. Возникали драки так себе, без особых причин, главное потому, что в людях удаль была, силу свою они хотели показать и не очень остерегались побить кого-другого или же себя под чужие кулаки подставить. Случайные драки возникали часто, попадали драчуны в холодную и выходили оттуда примирившимися и друг к другу любовью пылающими. До следующей драки. Были, однако, не только случайные схватки, а и организованные битвы, узаконенные стародавним обычаем. В каждый праздник они происходили на мосту через пруд. Сначала детвора с двух сторон на мост вступала, друг друга кулаками молотила. Потом парубки шли, за ними женачи, за женачами бородачи, а там и деды лихость свою показывали. Толпа людей криками да улюлюканьем жар схваток на мосту поддерживала, и до самого позднего полудня побоища гремели. Марку довелось в них участвовать, свою долю оплеух получить и потом победами перед всеми похваляться.

Это была та жизнь, которую Тимофей знал и любил. Крепкая, устойчивая; легко такую не встряхнешь. И вовсе она, жизнь-то эта, не отвечала тем невежественным городским понятиям, которые издавна укоренились и через печатное слово силу достоверности приобрели. Меж городских людей, хлеборобческой судьбы не знавших и не зная — не любивших, модно было говорить, что сельская жизнь одной лишь медвежьей дикости полна, а того, что в ней есть много мягкого и ласкового, люди эти не видели, не видя — не признавали. Тогда сын отца с матерью уважительно на вы, называл. Прохожий сворачивал в сторону, чтобы сказать работающему: «Бог в помощь!» Осиротевшие дети сельским сходом под опеку отдавались, и опекун крестом себя связывал, обещая доглядеть сирот, как своих детей. Нищие в пароконных бричках ездили, побираючись. Путнику не нужно было думать, где ему поужинать и переночевать — в каждой хате он желанный гость. Даже цыган-конокрадов бивали милосердно — не до смерти, а так — для порядка и поучения.

Конечно, были и отступления от этого — и до смертоубийства доходило, и жестокие люди встречались — но мы ведь говорим не об исключениях, а правило вот в чем выражено: люди к доброму тянулись, себя уважали и другим в уважении не отказывали.

Семья Тимофея, хоть многим чем она и непохожа была на другие селяцкие семьи, все-таки этой, а не городской жизни принадлежала. У сыновей бывали мысли о городе, но от века установившаяся слитность крестьянской семьи держала их при отце с матерью. Заметнее в них, чем в других, их собственная воля была, но она в спор с признанной властью отца и любовью к матери не вступала. Отца побаивались не только потому, что отец, а еще и потому, что хороший отец и мастер первейший. Сыновья свято верили, что нет на свете такого ремесленного дела, которое было бы отцу не под силу. Мать в почете у сыновей была, но о любви к ней ни ей самой, ни промежду собой не говорили. Такое слово, как любовь, трудно людьми произносилось. Впрочем, не так-то и трудно, когда о коне, например, а то о корове речь шла. Селяк без всякого труда мог сказать, что коня он любит, добрый конь, корову уважает, добрая корова, а спроси его — жену-то он любит? — обязательно застыдится и скажет: «К чему ее любить? Я ее соблюдаю». Люди трудно меж собой этим словом, любовь, обменивались, да ведь может оно и не так уж потребно там, где настоящая любовь живет. Тетку Веру в семье любили, на селе уважали, что ж об этом говорить? По заведенному порядку, дети ее на вы называли, но это когда говорили: «вы, мамо», а если хотели теткой Верой назвать, то тут на ты переходили. Отец кривился от вольности, с какой дети с матерью разговаривают, не любил, что они ее теткой Верой кличут, но терпел, сам грешен был. Это он прозвал ее теткой Верой, а за ним и сыновья стали так величать.

Короче говоря, не хваля признаем: хорошая семья Марку попалась, и рос он в ней, как опара на дрожжах. В положенное время справным хлопчиком стал — остроглазым, быстроногим и всегда всякими вопросами заполненным. От отца у него глаза были серые, скулы раздвинутые, нос тупой, а от матери — примета вечная — конопушки на лице и в том же порядке, что у тетки Веры: к вискам погуще. Из-за них его конопатым называли, а то еще меченым поскребышем.

Пришел девятьсот четырнадцатый год, и пятерых Суровых позвали на войну. Утром одного дня Марк проснулся, хотел, как всегда до этого, обрадоваться, что опять день пришел, но что-то мешало его радости. Он с младшими братьями на деревянной кровати спал, а кровать была такой широкой, крепчайше построенной самим Тимофеем, что мать им четверым поперек стелила и места вполне хватало. Солнце всходило, в окно заглядывало; птицы перекликались; через открытую дверь волна свежего, сенного, воздуха вплывала — а порадоваться Марк не мог, и ему казалось, что у них в хате стало совсем по-новому и вроде даже страшновато. Хотел он мать покликать, да Иван — его место рядом было — толкнул его в бок, зашептал:

«Наши на войну пошли, а ты спишь, конопатый».

К вечеру ушедшие вернулись. Сыновья остались во дворе, а отец вошел в хату и чужим, непривычным голосом сказал матери:

«Ну, гордись, тетка Вера. Товар твой первого сорта, забрили всех пятерых».

Мать приложила рушник к глазам, голову в плечи вжала, затряслась в слезах, а Марк с собой боролся, чтоб вслед за матерью в слезы не ударится — у него тетки Веры легкость к слезам была. Чувствуя, что ему с собой не справиться, он всхлипнул и мимо отца в сенцы шмыгнул, а оттуда во двор. Тут старшие братья кучкой стояли — в расшитых праздничных рубахах, в лаковых сапогах с голенищами в гармошку — и Марк сказал им басом, стараясь отцу подражать:

«Баба без слез не может. Плачет тетка Вера».

Сказал, и сам заплакал.

Наступила ночь, когда старая хата в последний раз привечала всю семью. Завтра пятеро новобранцев уйдут германца бить. Мать спозаранку уложила меньших детей спать, чтоб не мешали, дочку Таньку отправила за холстинную занавеску в хатыне, где у той ночное место было. Потом она в сенцах на глиняном полу толстый слой сена и соломы накидала, четырем уходящим постель приготовила, а пятого, Семена, к жене за перегородку услала. Марк решил было не спать, братьев охранять. Ему с его места на кровати были видны сенцы, постель, приготовленная для братьев. Из хатыны мать выносила теплый хлеб с запеченными в нем яйцами, разрезала куски сала — готовила сыновьям харчи на дорогу. Новобранцы разошлись, у каждого было с кем попрощаться, в хате только дети малые, да мать с отцом. Незаметно Марк заснул, не слышал, как братья домой вернулись, спать уложились, и снился ему дракон, точно такой, как в церкви на иконе. Побежал дракон на него, дым и огонь из пасти; страшно ему было, а убежать нет сил: ноги к земле приросли. От страха он и проснулся. В сенцах тень маячила, мать там неподвижно стояла, и это смутное видение страх перед драконом вытеснило и жалостью Марка потрясло. Не знал он по его малолетству, что много-много матерей вот так над сынами в последнюю ночь стоит, да не о многих с ласковой жалостью в книгах рассказано, нет, он этого не знал, его жалость к матери его собственной была. Чувствовал он, как предательская теплая влага вверх в нем идет, хотел, как отец, обратиться к матери басом, но вдруг тонюсенький писк из него вышел и, услышав свой писк, Марк в плач ударился.

Мать пошла к нему. Опережая ее, Корней на ноги подхватился, взял Марка на руки и рядом с собой положил. Последнее, что видел Марк, засыпая, были холщевые сумки на ослоне у стены. Их было пять, и они смутно белели, поставленные в ряд.

Прошел год. Старая хата Суровых была теперь тихой, хмурой, в себе затаившейся, и только редкие письма с фронта возвращали ей оживление. Они по обычаю начинались с поклонов всем родичам и знакомым, поклоны шли долго — никого забыть нельзя — и только в самом конце сообщалось, что сам писавший жив, здоров и немцев успешно бьет. Письма тогда получали по выклику, а не так, как теперь. По праздничным дням народ из церкви к волостному правлению шел, и писарь выкликивал. Тимофей сам на выклик ходил, и когда получалось ему письмо, он домой спешил, всех домашних за стол усаживал и, пристроив очки к глазам, по складам читал. Дети бойчее его были в грамоте, но никому доверить чтения Тимофей не мог. Начнет он бывало читать, а тетка Вера сразу в слезы, и он то и дело шутливо покрикивает, глядя на нее поверх очков:

«Чего плачешь, дурна? Я ж еще поклоны читаю, а ты уже плачешь!»

Прочитывали до конца, и если было в письме что-нибудь о других солдатах — из соседних или дальних дворов — отец посылал детей с вестью об этом. Потом приходили солдатские отцы и матери письмо слушать и Тимофей до того дочитывался, что наизусть мог его повторить.

Корней не писал. Грамотей он был никудышный, и позже сам признавался, что ему было легче лишний раз сходить в атаку на немецкие траншеи, чем написать письмо. Но долго ли, коротко ли, а и от него пришла весть. Кроме поклонов от белого лица и до сырой земли, было написано, что в госпитале он, ранен. За храбрость произведен в унтер-офицеры и награжден георгиевским крестом. Мать слезами обливалась, сын-то может быть умирает, а отец резонно считал, что ранен не шибко, иначе не написал бы, а главное то, что награжден и повышение получил. Это давало Тимофею причину для гордости перед другими — понапрасну он гордиться не любил, а по делу, по заслуге, очень даже гордым мог быть.

Однажды пришла уже настоящая беда. Тимофея позвали в волостное правление и писарь по казенной бумаге объявил ему, что сын его, Яков, погиб за веру, царя и отечество. А дальше всё пошло по пословице: пришла беда, отворяй ворота. Через короткое время опять тот же писарь прочитал отцу такую же казенную бумагу. На этот раз в ней говорилось о Сереге — погиб где-то на Карпатах ласковый Серега. И третий раз беда постучалась. Письмо от Семена пришло: в бою отличился, оторвало руку, но награжден крестом.

Билась в слезах тетка Вера, тучей ходил отец, голосила Варвара, жена Семенова. Недавно похороны в доме были — умер их единственный сын Петька — а тут и страшная весть, что муж безруким остался.

Долго ждали приезда Семена, да так в тот раз и не дождались. Выписавшись из госпиталя, затерялся он, не хотел стать обузой для отца.

Война грохотала далеко, но отзвуки ее достигали степей. Всё больше панихид служили в обеих церквах о погибших на поле брани, новых солдат отправляло село на фронт. Потом стали приходить вести о всероссийской смуте, о восстаниях. Повсюду заговорили о революции.

II. Революция

Дворы в селе были обнесены высокими стенами из дикого пластинчатого камня — он неподалеку в холмах гнездился, да оттуда мужиками для хозяйских потреб и вынимался. Стену из этого никчемного материала соорудить, прямо-таки геркулесовский труд. Иной раз мужик года три около такой чертовой стены потогонил, всё время, оставшееся от неотложных хозяйских дел, в нее вкладывал, а спроси мы, зачем ему та стена в два человечьих роста, удивится. У других такие, а он что, хуже!

Село к неторопливой, вразвалку, жизни тянулось. Хлебороб простоты чаял, каменной стеной от всего мира отгораживался, к городу спиной поворачивался. Привезут, бывало, соль из города — белая, молотая, лучше не надо и на пятак три, а то и все пять фунтов, но упрямый селяк лизнет этот городской продукт и покрутит головой: не та мол соль, не дюже соленая и вроде совсем даже безвкусная. Запрягает он коней, отправляется чумаковать за семьдесят верст к реке Манычу, где соль вековыми пластами осела, ковыряет там пласты, грузит на бричку и домой, медленно поспешая, едет. Дома соль обухом топора дробит, в ступке колотит, камни отделяет, через решето просеивает. Поработает так человек недели две или три, и солью себя на весь год обеспечит. Зернистой, темной, с горчинкой. Или, опять-таки к примеру, самовар. Эта тульская штуковина главным украшением, почитай что, в каждой хате была, в девичье приданое обязательным украшением входила, а пользовались ею редко. Городским чаем по большим праздникам баловались, а так всё больше к калмыцкому склонялись, а ему не самовар, а чугун в печи нужен. В калмыцком чае, как известно, чай мало приметен, а всё больше вишневый лист и вишневая ветка, и если их хорошенько в молоке разварить, курдючного жиру пустить, солью сдобрить, а поверху коровьего масла для разводов дать, то получится как-раз то питье, какое доброму хлеборобу соответствует. Выпьет человек три, а то, скажем, пять или шесть стаканов такого чая, да еще с хлебом, густо присоленным темной и горьковатой манычской солью, отяжелеет и, расстегнув пуговицу на штанах, умиротворенно скажет:

«Ну, слава Богу, почаёвничали».

Устойчивая, неторопливая селяцкая жизнь, книжникам непонятная, собственными соками питалась, и хоть многое из того, что город продвигал, хлеборобческий народ принимал, но мог он при нужде и без всего этого обойтись. Что же касается всяких перемен, то к ним мужичье сословие склонности не имело, с подозрением относилось, и поэтому ничего удивительного нет в том, что степной край заметно отставал от событий, происходивших тогда в России, и даже довольно удачно не заметил февральскую революцию. Наезжали всякие агитирующие и разъясняющие люди, селяки их слушали, а сами меж собой поговаривали:

«Нехай они там в городе колобродят, там же голытьба бесштанная, а нам спешить — перед Богом грешить».

Ждали, глядели, ничего не меняли, а тут сыновья-фронтовики начали домой возвращаться.

Зима в тот год где-то придержалась, и осень была затяжной и непомерно слякотной. Однажды Марк сидел на каменной стене, что суровский двор от улицы отмежевывала. Небо состояло из лохматых белесых туч, грозилось снегопадом, да всё никак не могло растрястись, а ему нужен был снег, и немедленно. Со стены он нет-нет, да на новые санки поглядывал — под стеной во дворе они были, а веревочку от них он в руке держал. Смастерил санки отец, брат Гришка раскрасил их чернилами, но как тут покатаешься, когда зима всё еще на кулачках с осенью бьется, и осень не отступает! Марк уже хотел было в хату идти — уроки учить — да тут бричка из-за угла вывернула, и он остался. Таких бричек он не видывал — высококолесная, в зеленое выкрашенная, а в упряжи кони диковинные. Свои степные кони — поджарые, сухоногие, низкорослые, а тут — огромные, кургузые и совсем безхвостые, что Марку было вовсе удивительным. В бричке два солдата, подвернули они коней к суровским воротам, один соскочил на землю и замахнулся на Марка кнутом.

«Вот я тебя батогом по тому месту, виткиль ноги растут», — сказал он, скаля белозубый рот.

Марк от неожиданности довольно громко носом хлюпнул, в солдате, замахнувшемся на него, Корнея признал, а в другом — Митьку. Кубарем скатился он со стены, в хату кинулся с вестью. Мать горшок выронила, тут же в слезы ударилась. Корней с Митькой вводили во двор коней с бричкой, а их с флангов тетка Вера атаковала. Бросалась она от одного сына к другому, висла на них, плакала, а отец, стоя рядом, буркливо говорил, что осень мол, а тут она бабскими слезами сырость увеличивает, но сам радостью светился. Из всех щелей другие Суровы повылезли. Гришка и Филька теперь кузнечным делом занимались, а Тарас всё больше у сапожного верстака орудовал, и Иван к нему в помощники прибился. Корней, с отцом трижды обнявшись, младших братьев в ряд поставил, прошелся перед ними, как взводный командир, остался смотром доволен и каждого поочередно обнял, а потом Татьяну облапил, но не удержался, за косу дернул и сказал:

«Ты, Танька, совсем барышней становишься».

Таня от непривычного слова покраснела, собралась было заплакать, да взглянув на братьев сдержалась — засмеют за слезы, не поймут, что не от слова городского и вроде обидного она плачет, а от радости, что братьев видит.

Для Марка наступили хлопотливые времена. Начать с того, что Корней и Митька привезли с собой не только винтовки, но и пулемет. Вещи с подводы разобрали другие фронтовики, что вместе с ними приехали, коней и бричку куда-то угнали, а пулемет поставили в сарае, и Корней приказал младшим братьям стеречь его. От Гришки приказ перешел к Филиппу, от него к Тарасу, от Тараса к Ивану, а от того к Марку. Но как можно и пулемет стеречь, и ничего из рассказов братьев не пропустить? Бежал Марк в сарай, рукавом рубахи смахивал с сизой стали осеннюю влагу, а потом возвращался в хату, в которой братья вели бесконечный рассказ о войне. Корней в первый же день по приезде всё насчет революции разъяснил, и из его слов выходило, что революция по всей России уже произошла и только в их селе ее не было, а что такое революция, так это проще простого: царя по шапке, всё отменяется, воевать больше не нужно, и Россия отменяется, а будет для всех народов земли одинаковый порядок и мировая революция.

Марк прямо-таки непомерно гордился братьями, и казалось ему, что нет и не может быть храбрее, умнее и красивее солдат, чем Митька, а особенно Корней. До призыва Корней был высоковатым, худощавым парнем; славился лихостью чрезмерной и опасной отчаянностью в уличных драках, что, между прочим, и служило причиной тому, что отец бивал его смертным боем, как ни одного другого сына не бивал. Теперь же Корней вернулся с фронта в ослепительном блеске: унтер-офицер, дважды георгиевский кавалер, трижды ранен и в полковой ревком выбран солдатами, каковой ревком и дал приказ по домам разбегаться, фронт бросать. Сидел Корней, в парадный мундир обрядившись — парадное обмундирование ревком солдатам раздал, чего ему пропадать? — картинка, да и только! Воротник мундира желтый, погоны с золотой буквой К — великого князя Константина полк — шпоры на сапогах и штаны с кантом. В таком живописном виде человек особый вес приобретает, и даже отец, на что уж он Корнея знал, первое слово ему за столом уступал и заслушивался его рассказом.

А Митька скромнее, проще был. Парадного мундира у него не было — по дороге они его с Корнеем пропили — и был он в простой солдатской одежде. Сидел так, словно и не покидал на целых четыре года этой хаты, краснел, как и раньше краснел, и отец подозревал, что краску на его лицо Корней своей похвальбой нагоняет. Но брату Митька не мешал, а всё больше на младших детей глядел и на мать, которая печь Варваре с Таней поручила, а сама стояла у двери, слушала и то и дело рушник к глазам прикладывала.

Тимофей долго в ту ночь не спал, не брал сон и тетку Веру.

«Тимоша, а как же без царя? Он же помазанник Божий», — сказала она мужу, неоднократно повздыхав и молитвы все прошептав.

«Вот я о том и говорю», — сердито произнес Тимофей и неодобрительно хмыкнул. И хоть он ничего точного не сказал, тетка Вера поняла — тревожится.

Что царь отстранен от власти, хлеборобный народ знал, но всерьез это отстранение не принимал. Отстранили городские одного царя, будет другой, цари всегда меняются, но чтоб вовсе без царя — такого не бывало, Корней же говорит — долой царя, и вообще всё отменяется, и даже России не будет, а замест всего мировая революция. Этого не только тетка Вера, но даже Тимофей поначалу уразуметь не мог, хоть и не хотел признаться в том жене.

Скоро и однорукий Семен пришел — он два года в самой Москве жил. Тяжелой была с ним встреча. Увидев левый рукав его шинели, заткнутый за пояс, Варвара плачем зашлась. Дети с ужасом смотрели на рукав, в котором не было руки, жались по углам, боясь к брату подойти. Но мать не плакала. Обняла сына, который со смертью Якова старшим теперь был, и почти весело сказала ему:

«Ничего, Семушка, это ничего, что нет руки. Привыкнут. Проживешь и с одной рукой. Господь знает, кому что дать и от кого что взять».

Действительно, вскоре все привыкли и перестали замечать пустой Семенов рукав, а первой с ним свыклась Варвара.

Хата Суровых стала местом собраний фронтовиков. Никто не знал, что надо делать, как революцию произвести. Кричали до хрипоты, ругались, но к решению не приходили. Что земля должна принадлежать крестьянам, это все понимали, но к чему это, когда земля и без того у хлеборобов, помещиков нет, богатых мужиков немного, и они, вроде, и не против, чтоб землю переделить. Самая большая трудность была в том, что власти, которую можно было бы по-революционному сменить, не находилось. Волостной старшина есть, писарь имеется, урядник сохранился, но у этой старой власти нет желания сопротивляться революции, а из-за этого фронтовики не знали, что им делать, чтоб революцию углубить. А тут еще старый Суров им хода не давал, благо в его хате их сборища происходили. Кричат фронтовики, что сменить нужно власть, а Тимофей спрашивает их — какая же новая власть-то будет? Те отвечают, что вовсе без власти жить можно, а Тимофей начнет перечислять: три десятка сирот на общественном попечении, топку для школ привозить нужно, учителей кормить, больницу Ивана Лукича поддерживать. Кто всем этим будет заниматься, если власть отменится?

Семен однажды поехал в город, вернулся через неделю. Зима уже тогда наступила, но в тот год она была к людям доброй, вьюгами да трескучими морозами не разила. Дня через два после того, как Семен вернулся, в селе все-таки произошла революция, и начало ей было дано в суровском дворе, а самыми видными ее участниками поначалу были дети — видными потому, что они на стенке, словно галчата, сидели, за происходящим во дворе наблюдая.

Двор был полон людьми. Фронтовики явились с винтовками и в солдатских шинелях. Корней щеголял в своем парадном мундире, но погоны снял. Шинель он не надел в рукава, а на плечи накинул, хоть это и не вовсе ловко было. Подходили мужики с ближних и дальних улиц. Люди дымили самосадом, кричали, как всё одно самое главное в революции друг друга перекричать. У всех на языке революция, но все-таки никто толком не знал, как надо поступать. Мужики с надеждой смотрели на фронтовиков — они всё это начали — но вряд ли и тем было ведомо, что делать. Неумение делать переворот, фронтовики скрывали за многозначительными выкриками и намеками, из которых можно было заключить, что им всё известно, всё они могут, и нет для них более знакомого дела, чем революцию совершать.

Но надо было, наконец, что-то предпринимать. Выкатили на середину двора старую бричку. На нее однорукий Семен поднялся. Он рассказал о событиях в городе. Читал прокламацию городского совета каких-то там депутатов. В прокламации говорилось, что надо брать власть в свои руки. Но как ее брать? Власть — штука невещественная, ее и пощупать-то нельзя. Как взять ту власть, за какое место взять и чем взять? Если бы кто-нибудь сопротивлялся, тогда другое дело, а тут даже никакой захудалой контры не находится, и оттого революция как-то не получается.

После Семена, говорили фронтовики. Самые запальчивые требовали, чтобы революция была похожа на настоящую революцию, а не на черт-те что, а для этого надо немедленно кого-нибудь расстрелять. Худой фронтовик, отравленный на фронте газами, поднялся на бричку. Он говорил, что ликвидировать надо вредный класс. А так как вредный класс это церковный староста Гаврило, отказавшийся отпускать фронтовикам в долг самогонку, которую он гнать великий мастер, то надо Гаврилу изгнать из села, або расстрелять. Богатых мужиков не трогать, но обложить налогом. Солдат исходил в крике:

«Братва! За что кровь проливали? Пока мы на хронте страждали, они дома сидели, и Гаврила им самогонку гнал. Революция должна всех к едреной матери уравнять. И пусть они, гады, по три ведра самогонки-первача ставят для революционных хронтовиков».

Когда нашумелись, накричались до хрипоты, старики заговорили. Человек с апостольской бородой — узкой и длинной — долго мялся на бричке, прежде чем начать речь. Зажиточный хлебороб Фролов. Пришел в суровский двор с двумя сыновьями-фронтовиками революцию делать. Не сомневался, что переворот нужен, хотел помогать ему. Расправив бороду, зычным голосом обратился к народу:

«Всё от Бога и свобода от Него. По Божескому надо поступать, никого не обижать, чтоб каждому, значит, его место было отведено. Оно по три ведра самогонки поставить вполне возможно, я сам с превеликим удовольствием поставлю, но только в революции не это главное».

Старику не дали сказать, что же главное в революции. Услышав, что он согласен поставить самогонку, воспламененные фронтовики стащили его с брички и начали качать. Бросали высоко, ловили на руки и опять бросали. Разлеталась апостольская борода, при каждом взлете старик крестил побледневшее лицо, а фронтовики кричали:

«Качай его, братва! Мы завсегда знали, что сознательный он старик, революционный старик!»

Вместе с фронтовиками кричали и дети на стене — радостное возбуждение, созданное во дворе речью Фролова, передалось и им. Не скоро они угомонились бы, да их внимание отвлекло появление всадника. Он слез с коня у ворот, накинул поводья на колышек и вошел во двор.

«Это к Корнею», — пояснил Марк. — «Они вместе воевали. Тыщу германцев убили, а може больше».

В семье Суровых человека, приехавшего тогда ко двору, знали, и так как он в нашей повести время от времени будет появляться, то тут мы о нем сразу и расскажем. Был он из соседнего села, что в тридцати верстах находится. Фронт сдружил его с Корнеем. Служили они в одном полку, вместе отличились в бою, в один день получили унтер-офицерские нашивки и георгиевские кресты. Вместе и домой вернулись, когда стал распадаться фронт и везде заговорили о революции, а когда вернулись, он стал часто наезжать к Корнею.

Панас Родионов был из батраков. В том хлебородном краю, о котором мы рассказываем, помещиков, не в пример прочим русским землям, было мало — край новый, без них зачинался, без них и жил — но сколько-то их все-таки развелось. Помещичье сословие больше вокруг губернского города гнездилось, однако же, кое-где в самой степной глухомани усадьбы возникли. Такая усадьба в Панасовом селе была, помещика Налимова имение. Помещик был так себе, средней руки, больше не богачеством, а гонором славился, однако же, хоть и средней руки, а хозяйство имел обширное — постоянных батраков десятка два, а то и три держал. Меж них и Панас до войны обретался.

Вот этот-то Панас Родионов и слез с коня у двора Суровых, когда в нем зачиналась революция. Поздоровавшись со всеми, поговорив с Корнеем, он поднялся на бричку и, путаясь в словах, сообщил, что в его селе фронтовики уже создали ревком и взяли власть. Его послали объединиться.

Выслушали люди нескладную речь Панаса и сразу поняли, как надо делать революцию: создать самый революционный комитет, который и будет властью. Быстро, без особых споров, выбрали председателем однорукого Семена. Труднее оказалось выбрать командира красной гвардии. В нее решили объединиться фронтовики для защиты новой власти, хотя они еще и не знали, от кого ее надо защищать. Фронтовики хотели командиром Корнея.

«Он на хронте отличился», — кричали они. — «Два Егория за всякую хреновину не дали бы! Он за трудовой народ раненый!»

«Так то ж он раненый за царя!», — отбивались нефронтовики. «Куда его выбирать командиром, когда он буйный, на него удержу нету!».

«Корнея», — ревели солдаты.

«Долой!», — не тише кричали другие.

На стене шла потасовка. Дети разбились на две враждующие партии — одна за Корнея, другая против. Трепали друг друга, сбрасывали со стены. Марк сражался с рыжим соседским парнишкой: Марк, конечно, за Корнея, а рыжий — против.

Шум детей мешал людям во дворе и Корней, позаимствовав у кого-то кнут, подбежал к стенке.

«Замолчите вы, горобцы!»

Кнут больно стегал по спинам и ногам детей, и драка меж них затихла. Марк потирал руку, на которой кнут оставил больной след.

«Я за тебя, а ты дерешься!», — сказал он басом в спину брата.

Фронтовики победили, Корней был выбран командиром. Тимофей поднялся на бричку и дал обещание, что он присмотрит за сыном.

«Не сомневайтесь!», — сказал он. — «В случае, если Корней будет что-нибудь непотребное творить, я ему, сукиному сыну, голову оторву!».

Все смеялись. И Корней смеялся, но всё же с опаской посматривал на отца. С ним шутки плохи, кулак у него знаменитый.

Шумной, крикливой и свистящей ватагой бежали по улице дети, а за ними тянулась процессия. Впереди тачанка, пулемет на ней. Лошадьми правил фронтовик. Серая солдатская шапка набекрень. У пулемета, положив ладонь на зеленоватую сталь, сидел парадно выряженный Корней, красногвардейский командир. Чеканили шаг фронтовики. За солдатами валили толпой остальные участники революции. Из домов выбегали люди, присоединялись. Какая-то древняя старушка, завидев толпы народа, начала креститься и поспешать за остальными. Старые ноги не слушались и старушка, всхлипывая и сморкаясь, просила людей:

«Подождите, Бога ради, не поспею я за вами!»

«А куда ты торопишься, бабуся?», — спрашивали ее.

«На площадь. Революцию, говорят, привезли. От царя-батюшки».

Люди смеялись и проходили мимо. До чего ж несознательная старушка!

Процессия вышла к сельской площади. Шли возбужденные, громко перекрикивались.

Шли устанавливать советскую власть.

Волостной старшина — высокий, сухопарый старик — уже давно ждал, что кто-нибудь освободит его от власти. С тех пор, как в городе всё изменилось и старые порядки рухнули, он не знал, что ему делать с этой самой властью и тяготился своим положением. Встречая фронтовиков на улице, он говаривал им:

«Что же вы, братцы? Везде, почитай, солдаты власть взяли, а вы только девок щупаете, да самогонку пьете».

«Подожди, дед!», — отвечали ему. — «Революцию делать, это тебе не вареники есть. Надо всё обсудить, приготовить, и только тогда дать тебе по шапке».

«Вот-вот, по шапке!», — радовался старшина неведомо чему. — «А то ношу ключ от волостного правления, а зачем он мне теперь?»

Старшина был предупрежден, что в селе происходит революция и по этому случаю принарядился и приколол к кожуху красный бант. Послал за урядником, огромным рыжим силачом. С тех пор, как полицейское начальство в уезде исчезло и перестало присылать жалованье, урядник решил, что его обязанности кончились, повесил на стене в своем доме казенную шашку и мундир и занялся делами хозяйства. Когда прибежал посыльный, он так и явился к старосте в мужичьей свитке. Староста замахал на него руками:

«Что ты, что ты! Тут революция происходит, а ты безо всякого торжества пришел. Одевай мундир и шашку, власть сдавать будем».

Урядник хотел вступить в спор, но староста оборвал его:

«Не спорь, слушать не желаю! Надо, чтоб торжественно было. Всё ж таки новая власть. Свисток не забудь».

На колокольне ударили в колокола. С паперти спускался отец Никодим в полном облачении, а за ним церковный хор. Слабый голос дородного отца Никодима тонул в могучем реве хора, которым издавна славилась церковь. Слава та была особого рода, о ней в двух словах не скажешь. Повелось как-то так, что в хор принимались только самые густоголосые, басистые, а тенорам или там всяким альтам хода не давалось, их из хора попросту сживали. Мужики, что в хоре пели, вроде как бы круговую оборону вели. Регент, человек тщедушный и большой семьей обремененный, уже давно капитулировал, на одних басах церковное благолепие старался блюсти. Певцы сами и пополнение себе подбирали. Приходит какой-нибудь из них и говорит другим:

«Павка Грунев с хутора дюже добрый голос имеет. Крикнул, стервец, на жеребую кобылу, так та со страху до времени ожеребилась».

По прошествии короткого времени Павка Грунев в церковном хоре, а по селу люди восторженно говорят меж собой:

«Ну и голос же у сучьего сына! Як рявкнул в Отче Наш, так отец Никодим прямо заплакал. В ризницу ушел и там сказал, что не может обедню служить, когда львы в церкви рыкают».

По случаю революции хор против регента окончательно взбунтовался.

«Раз свобода, так для всех», — сказали басы регенту. — «Свободно теперь петь будем, и ты не тыкай нам в пуза камертоном. Вполне можем тебя голосом с ног сшибить, вишь, какой ты хлипкий!»

Регент махнул на всё рукой и предоставил исход Божьей воле.

Пели в хоре люди всё больше в летах и с добрыми животами. Они гурьбой валили позади отца Никодима, оставив регента позади, и изрыгали такую волну густого, дробящего звука, что все участники процессии с почтением обнажили головы. Певцы шли, широко раставляя ноги, в коленях их не сгибали. Даже звонарь прекратил было заливистый перезвон колоколов и, перегнувшись с колокольни, что-то кричал и грозил хору кулаком. Басы в ответ взяли еще одной нотой выше. Звонарь ударил сразу во все колокола. Хор потонул в беспорядочном звоне, но басы решили лечь костьми, а не уступить. Их лица стали бурачно-красного цвета, рты перекосились и изобразили из себя полунаклонившееся «О». Загудел хор со страшенной силой, но вдруг сорвался. Среди хористов начался спор.

«Ты ж нижнюю до должен держать, а тебя черт к верхнему до тянет», — кричали хористы на Куприянова, одного из самых главных и самых сокрушительных басов.

«На биса мини твое нижне до, воно у меня в горле, як малое лягуша в море-окияне», — кричал в ответ Куприянов.

Тем временем отец Никодим окроплял святой водой фронтовиков и народ. Подойдя к тачанке, на которой коленопреклоненно стоял Корней, он покропил его, подумал, и покропил пулемет. После этого процессия двинулась к волостному правлению. Хор опять гремел, но не так, что б очень уж свободно: теперь впереди басов помахивал рукой регент.

С высокого крыльца сошли люди. Старшина с огромным ключом от волостного правления. За ним рыжий урядник в полной форме — при шашке и свистке. Рыжие усы нафабрены, торчат в стороны прямыми стрелами, как в самое лучшее урядницкое время. Сзади волостной писарь, несколько сторожей складов, куда свозилось казенное зерно, и замыкал шествие доктор. Старшина собрал всех, кто получал жалованье от волости, решив, что они-то и есть власть, которую теперь люди хотят сменить.

Тачанка остановилась, остановились фронтовики, а за ними и все остальные. Корней сбросил с плеча шинель, поставил ногу на пулемет и обратился к старой власти:

«Так что, граждане, старая власть смещается и отменяется, а вводится новая, которая, значит, народная и народом выбранная. Ежели вы будете там какую контру строить, то мы вас зараз к ногтю».

Корней не был рожден оратором.

«И чего ты выдумляешь, Корней», — торопливо сказал староста. — «Ну, чего мы будем контру делать? Бери тую власть, ну ее кошке под хвост! Вот тебе ключ, держи!»

Но принимать власть и все ее знаки должен ревком. Семен с членами ревкома вышел вперед. Подрагивая плечом без руки, он принял из рук старосты ключ. Все крикнули ура, громче всех сам староста.

Потом вперед выступил урядник. Он снял портупею с шашкой, начал разоблачаться. Остался в длинных полосатых кальсонах и в холстинной исподней рубахе. Переступал с ноги на ногу — босой и какой-то уж очень нелепый. Женщины отворачивались от огромного детины, отвернувшись, начинали кричать:

«Что же он делает, паскудник! Да он, может, и подштанники снимет и нагишем тут стоять будет!»

«Бабы, молчать!», — начальственно крикнул урядник. — «Должен я казенную имуществу новой власти сдать? А подштанники на мне свои, не казенные».

Выпучив глаза и натужившись до красноты, урядник крикнул через головы людей:

«Клавка, давай одёжу!».

Ответом послужил разрастающийся вокруг смех. Переступая с ноги на ногу, урядник сказал:

«Вот ведь, зараза! Сказал ей, чтоб несла одёжу, а ее нет».

Округлив глаза, он опять закричал:

«Клавка, убью! Давай штаны».

«Да здесь я, чего орешь?», — раздался женский голос совсем рядом с тачанкой.

Молодая разбитная бабенка, жена урядника, уже давно пробиралась к мужу, но попала в гущу фронтовиков, а те тискали ее, мешали передать узелок с вещами. Отбиваясь от них, она, наконец, добралась до тачанки, и урядник начал одеваться, а одевшись, схватил жену за руку и потянул в сторону.

«Стой!», — приказал Корней. — «Ты есть вроде как бы воинский чин, тебя надо разжаловать. Правильно, товарищи?», — обратился он к толпе.

«Правильно! Разжаловать его к хрену!», — миролюбиво откликнулась толпа.

Урядник неохотно, но всё же вернулся. Корней вынул шашку из ножен. Ему доводилось слышать о воинском разжаловании, и он хотел соблюсти правило.

«Стой смирно, я тебя буду разжаловать!», — приказал он.

«Чхал я на твое разжалованье!», — сказал урядник. «Мало я тебя в холодной, сволочь, держал», — добавил он, но Корней на его слова внимания не обратил.

«Товарищи, как принято в нашей доблестной армии, мы разжалуем этого сукина сына урядника в простые мужики. Быть ему, гаду, бессрочно мужиком без права повышения по службе», — крикнул Корней.

После этого он старался сломать клинок шашки, но он был из плотной, плохо гнущейся стали, не ломался. Корней покраснел от напряжения, но не ломалась шашка, да и всё тут. Другие пробовали, сам урядник пробовал — не сломалась.

Наступила очередь писаря. Он положил на подножку тачанки толстую книгу:

«В первой части пишутся входящие, во второй — исходящие!», — сказал он фальцетом.

Начались выборы писаря. Нового писаря из фронтовиков рекомендовал какой-то хуторянин.

«Всенепременно, граждане, выберем его», — говорил он. — «Рост у него прямо писарский, никудышный рост, вроде как бы для мужика стыдный. К тому же, граждане-товарищи, говорит он нудно и все непонятные слова у него наперечет. Как заговорит, так сразу муторно на душе становится».

Выбрали. Новый писарь из фронтовиков произнес с тачанки речь. Понять было можно только то, что он неграмотный, но, несмотря на это, готов быть писарем. Выборы тут же отменили и вернули прежнего.

«А что я должен сдавать?», — спросил доктор, маленький толстяк, которого очень уважали в селе.

«Товарищи, как быть с доктором Иваном Лукичем?», — спросил Семен. — «Оставим его, а то кто ж людей будет лечить?»

«Это как, то есть, оставим?», — вмешался фронтовик, отравленный газами. — «Раз старому режиму служил, долой его! Он, гад ползучий, к старому приверженный, я знаю. Пришел я к нему, а он посмотрел, пощупал и говорит: излечить тебя нельзя, раз ты газами отравленный, но жить будешь, только берегись болезней всяких. Как, то есть, излечить нельзя? Раз наша власть, так мы и вылечиваться желаем. Долой буржуйского доктора! Выберем в доктора Юрку Курова, он на хронте санитаром был и всю науку превзошел».

«Юрку доктором!», — дружно взревели фронтовики.

«Не надо Юрку! Он только своих фронтовых дружков лечить будет, а нас — в шею!», — кричали не-фронтовики.

Юрка Куров, высокий красивый солдат, уже был на тачанке.

«Это вы совсем даже зря толкуете, что одних только фронтовиков», — сказал он, рисуясь. — «Мы всех можем лечить, у кого организма осечку дает. Если выберете меня, буду стараться для народа. Клизму там или втирание от всех болезней — всегда с моим удовольствием».

Путь к докторскому званию Юрке неожиданно преградили женщины. Они не вмешивались, пока сменяли других представителей власти, но словно взбесились, когда дело коснулось доктора, и подняли крик на всё село. Молодая вдова с дальней улицы особенно старалась.

«Не надо нам вашего Юрку!», — кричала она. — «Он — охальник. Как я перед ним голой буду, ежели по болезни надо, чтоб доктор меня всю обглядел и облапал?».

«Ишь, чертова баба!», — кричал Юрка с тачанки. — «Как перед буржуазией, так она разоблачится за мое удовольствие, а перед трудовым народом не хочет».

Бородатый мужик со смешливыми глазами, лысый и курносый, подался вперед и крикнул:

«Чего ты на нее лаешься? Приходь к ней вечером, так она разоблачится так скоро, что ты глазом моргнуть не поспеешь».

Лицо вдовы пошло красными пятнами, кинулась она к обидчику, пыталась схватить его за бороду, до визга подняла голос:

«Перед тобой, старый кобель, раздевалась я? Говори, раздевалась?»

«Отстань, баба, отстань от греха!», — пятился мужик, защищая руками бороду. Но тут вплелся еще один голос. Жена мужика, подшутившего над вдовой, поняла происшествие по-своему.

«Ах ты, паскудник старый!», — кричала она, надвигаясь нa мужика с другой стороны. — «Люди добрые, посмотрите, вдовам ходит!»

Она ринулась на мужа, но тот торопливо юркнул в толпу.

«Пустите меня!», — кричала баба. — «Пустите, я ему бороду выдеру, кобелю непутевому».

Ее не пускали, и тогда она повернулась к вдове.

«А ты, паскудница», — кричала она, — «чужих мужиков отбиваешь? Голой перед ними представляешься?»

Вдова кричала в ответ:

«Нужон мне твой мерин выхолощенный! А ты сама потаскуха, к Сеньке-бондарю потайно бегаешь!»

Неминуемо быть бы драке, да помешали фронтовики, криками, шутками, свистом они развели баб по разным концам площади, и торжественная часть революции, прерванная так неожиданно, могла продолжаться.

Выбрать доктора оказалось нелегким делом. Настойчивости фронтовиков, желающих Юрку, бабы противопоставили свою напористость.

«Не желаем раздеваться перед Юркой, да и всё тут!» — кричали они. — «Он, кляп ему в рот, и не доктор еще, а всех девок перелапал».

Какая-то молодайка льнула к мужу-фронтовику, лебезила:

«Проня, невжель, ты хочешь, чтоб я перед тем Юркой без ничего казалась?»

Фронтовик свирепо посмотрел на жену.

«Я тебя, холера, гвоздем в землю вгоню, если застану с Юркой!», — прохрипел он.

Старый доктор был утвержден в своем звании, но все-таки и Юрку не навовсе от медицины отстранили: ему определили быть при докторе и наказали смотреть, чтобы трудовой народ получал правильное лечение.

Так и совершилась революция в степном селе — шумная, озорная, но все-таки ничего себе революция, милосердная. Люди доброе начало в себе имели, а ежели и жило меж ними зло, то не такое уж смертоубийственное.

III. Надлом

Думали, что на том и конец. Была одна власть, стала другая; управлял старшина при писаре, а теперь ревком при том же писаре. Никто за власть не борется, никто не сопротивляется, даже передел земли прошел без особых споров и потрясений, чего же еще ждать?

Но где-то, далеко от степных сел, уже собирались тучи. Доходили слухи, что междоусобица не утихает, а всё сильнее размахивается. Беда шла.

Корней редко теперь дома показывался. Вместе с пулеметом, он переселился в волостное правление, в котором постоем стал красногвардейский отряд. С некоторых пор Марку запретили туда являться, а ведь раньше сам Корней приводил его, давал винтовку и однажды даже позволил выстрелить. Хвастался Марк — стрелял из настоящей винтовки — а о том, что плечо после выстрела болело, не говорил. Но это было раньше, теперь же, если он подходил к волостному правлению, Корней кричал ему из окна:

«Уходи, Марк, сиди дома с матерью!»

Это очень обидно, если человека, уже стрелявшего из настоящей винтовки, посылают сидеть с матерью.

Семен, изредка появляясь дома, говорил мало. Кто-то идет, это Марк и Иван твердо знали, но кто, и почему, и зачем идет — неизвестно.

«Идут?» — спросит бывало отец у Семена.

«Идут», — ответит тот и культяпкой неоднократно вздрогнет.

Единственно, что было известно Марку и Ивану, так это то, что идут белые, но почему надо бояться этих белых и почему они более белые, чем все остальные, они не знали.

Беду ждали, но пришла она все-таки внезапно, из соседних областей надвинулась, от казаков — донцов и кубанцев. По весне в степь бело-казачьи войска вступили, мужичий бунт истреблять пришли. Скоро они первую весть о себе и в суровском селе подали. Ночью неизвестные люди наклеили на стены прокламации, а в них говорилось, что вся революционная сволочь будет истреблена. Список, а в нем те поименованы, которые будут повешены, как только попадут в руки защитников свободы и отечества. Защитниками свободы и отечества люди самых разных дел себя называют, издавна так идет. В списке том три десятка имен содержалось, а меж ними, подряд, трое Суровых — отец и Корней с Семеном. Эту ночь Корней и Семен дома проводили, и о прокламации им на рассвете стало известно. С вестью о ней прибежал из волостного правления дежурный красногвардеец. Семен вышел к нему во двор, спросил, что случилось, да на беду этот красногвардеец ни о чем не мог коротко сказать, чем и славился.

«Выхожу я, значит, до ветру, слышу вторые петухи поют и собаки гавкают», — рассказывал он Семену.

«Ну?», — торопил его тот.

«Думаю, чего это они гавкают? А потом вспомнил, что Кабановы суку свою с цепи спустили, а она, зараза, всех кобелей собирает».

«Да скажи ж ты, наконец, чего пришел?» — начал сердиться Семен.

«Вот я ж и говорю. Выхожу по малому делу и думаю, что не иначе как кабановская сука концерту дает».

В это время заспанный Корней вышел, услышал о суке и на посыльного ощерился:

«Вот я тебе по сапатке смажу, так ты сразу вспомнишь, зачем тебя послали», — сказал он.

«Я ж и говорю, прокламации в селе на стенках, а ты, Семен, о суке чего-то спрашиваешь».

Семен вырвал у посыльного лист с прокламацией и молча шагнул в дом, а Корней следом. Вдалеке заливались лаем собаки. Посыльный прислушался, смачно плюнул и с заметным восхищением проговорил:

«И скажи, ведь какая стерва, сука кабановская. Малая, худющая, а как кобелей скликает!»

Марк проснулся от шума голосов. Светила лампа, и в кругу желтого света неподвижно лежали огромные руки отца, а сам он сидел у стола в тяжкой задумчивости и к сыновьям как-будто вовсе не прислушивался. У Корнея от ярости голос клекотал, и он раз за разом повторял, что он горло кому-то перегрызет, и Марк так ясно представил, как Корней чужое горло грызет, и так напугался этого, что сразу в крик ударился — всех остальных в доме разбудил и тем еще больше сумятицы внес.

Село в тот день было похоже на потревоженный муравейник. Целый день у волостного правления шел митинг. Мужики никак не могли решить, защищаться от белых, которые уже осадили село, где командиром отряда Панас Родионов, или покориться. К вечеру стали приезжать и приходить красногвардейцы из сел, занятых белыми. Они несли с собой рассказы о расправе. Говорили, что красногвардейцев расстреливают, мужиков плетьми и шомполами забивают до смерти.

На другой день конные разъезды белых до самых ветряков доезжали, а в селе всё еще митинговали: защищаться или отступать? Все ждали, что скажет ревком. И он сказал:

«Силы неравные. Отступать!»

Ночью красногвардейский отряд Корнея покинул село. Тимофей не хотел уходить, но сыновья, при поддержке тетки Веры, настояли на своем, увезли его с собой. Тетка Вера, обматывая шею мужа толстым зеленым шарфом, говорила ему, от слез задыхаясь, но ходу наружу им не давая:

«Иди, Тимоша, храни тебя Господь! За сынами там приглядишь».

«А как же ты, дети малые как?»

«Не думай о нас. Бог не без милости. Ничего нам никто не сделает».

Опять затихла, нахмурилась суровская хата — ушли в красногвардейский исход, не только отец с Семеном, Корнеем и Митькой, но и троих подростков с собой прихватили. Гришка, Филька и Тарас со старшими отправились, боялся Тимофей, что на них месть белых падет. Из мужского населения в хате теперь были только Иван и Марк, хотя какие же они мужчины, когда старшему одиннадцать, а другому девять? Кроме них, мать, Варвара и Таня, а больше — никого.

Прошел еще день, и в село вошли белые. В отличие от красногвардейцев, эти вооружены на славу, хорошо одеты, пушки есть. Разбрелись они по хатам, присмотрелось к ним село и, вроде, успокоилось. Мало чем отличались белые от красных — такие же фронтовики, такие же русские.

Но и не вполне такие. На другой день пошли по улицам наряды из офицеров и казаков, начались обыски, многих арестовали. К вечеру и к Суровым пришли — офицер и два казака. Хоть их прихода ждали, но когда увидели, что идут, обмерли, а мать и в эту минуту о детях думала и сказала побелевшими губами, что славу Богу, что Танюши дома нет. С утра она отправила ее на дальний конец села — от греха подальше — с наказом быть у родни, пока ее покличут. Непрошенные, страшные гости вошли, и один казак — рябой и бородатый — живо выкрикнул:

«Здорово дневали!»

Марк в угол забился, неотрывно на офицера глядел, а тот, руки в карманы заложивши, почему-то губы брезгливо кривил. Казаки, возрастом постарше офицера, совсем были похожими на степных хлеборобов.

«Бедновато живете», — сказал второй казак, ни к кому в особенности не обращаясь.

«Одним словом, голытьба», — поддакнул рябой, легонько похлестывая по голенищу плетью.

Мать стояла посреди хаты.

«Собирайся, тетка, поведем тебя в штаб», — сказал офицер. — «И все, кто в доме, пусть идут с нами».

Иван — он притулившись у двери стоял — молча выскочил в сенцы, а Марк вцепился в подол материной юбки. Тетка Вера и Варвара бросились друг к другу, словно вместе они могли оборониться от беды. То прижимая Марка, то отталкивая его, чтоб он вслед за Иваном убегал, мать обрядилась в праздничную юбку, натянула на Марка его ватник, укутала Варвару платком. На вихрастую голову Марка, когда мать наклонялась над ним, падали слезы, они жгли. Офицер и казаки смотрели в окна, не хотели всего этого видеть. Тот, с оспинами на лице, обернулся:

«Не плачьте зазря. Спросят и отпустят», — сказал он.

Он полез в карман широких синих штанов, извлек карамельку и, сдув с нее табак, протянул Марку:

«Ну, не горюй. Такой большой, а горюет».

Потом их вели по улице. Марк не отставал от матери. Старые солдатские сапоги, оставшиеся от Корнея, мешали идти, но он все-таки поспевал. Мать и Варвара не переставая плакали, а люди смотрели через окна и сокрушенно качали головами: такого в селе еще не было, чтоб женщин и детей водили под ружьем.

За высокой стеной у самого волостного правления стоял кирпичный дом. Окна в нем были с решетками, и назывался он холодной. В прежнее время староста сажал в него злостных недоимщиков, а урядник по праздничным дням собирал пьяных и запирал в нем до утра. Такая участь частенько постигала Корнея во дни его довоенного буйства. Но чаще всего холодная пустовала, и дети облюбовали ее для игр. Перелезши через стену, они вели отчаянную игру в шагай-свинчатки, которые очень хорошо скользили на гладком каменном полу этой сельской тюрьмы холодной.

Когда двух женщин с Марком привели сюда, холодная была полна людей. Они сидели на нарах, на полу, стояли у стен — мужики, бабы, девки и даже дети. Суровых поместили в первую камеру — в холодной их было три. Среди тех, кого привели раньше, нашлись знакомые. Был тут и старик Фролов. В отличие от других, напугавшихся, он был спокоен, успокаивал других.

«Они ведь русские люди, православные христиане, и не станут Бога гневить», — говорил он, поглаживая бороду.

Увидев, что они не одни, Суровы стали поспокойнее. Мать вытерла слезы, и, взобравшись на нары, прислушивалась к людскому говору, Варвара примостилась рядышком. Марк остался на полу. Тут было несколько друзей — их взяли с родителями — а детское горе, как известно, преходяще, и через какой-нибудь час Марк свыкся с ним и затеял с товарищами игру. Холодная не казалась ему страшной, ведь он бывал в ней и раньше, сражался на ее гладком полу.

Часовые передавали арестованным еду — приносили оставшиеся на воле. Тетке Вере принесли хлеб, тарань, две луковицы и шматок сала. Таня собирала передачу, это мать видела, но сама она принесла, или кто другой добросердный — не знала. Едой все делились меж собой, но есть никто не хотел — людям было непривычно в тюрьме находиться.

Вызывали то одного, то другого и вызванный не возвращался, но освобожден он, или случилось с ним что недоброе, в холодной не знали. На другой день утром вызвали Фролова. Прежде чем уйти, он перекрестился, сказал остающимся:

«Будьте здоровы. Домой пойду, да и вам тут недолго маяться».

Через какой-то час после Фролова позвали Суровых. Повели их в штаб, он в волостном правлении находился, и встретил их там худой, черный и страшноватый офицер. Марку больше всего запомнилось, что у него изо рта одиноко — сиротливо и зловеще — торчал зуб. Сначала офицер кричал на мать и на Варвару, а те в ответ плакали. Марк понял только, что офицер грозится поймать всех Суровых и повесить, а Корнея задушить собственными руками. «Невжель задушит?», — пугливо думал он. «Нет, не задушит», — решил про себя. «Корней ему горло перегрызет», — вспомнил он клекотание брата. От своих собственных угроз, офицер в ярость приходил. Он схватил мать за руку, потащил в соседнюю комнату. Та, словно обезволев, шла за ним. Варвара и Марк кинулись к матери, вцепились в нее.

«Куда вы ее ведете?», — голосила Варвара. — «Берите и нас с нею!»

Офицер ударил Варвару кулаком в лицо, она упала на пол. Приподнял Марка и изо всей силы отшвырнул. Ударившись об угол подоконника, Марк потерял сознание, но не надолго. Когда открыл глаза, матери не было, а из соседней комнаты доносился ее крик, в котором часто повторялось: «Ой, Боже!» Варвара металась по комнате, кричала, почти безумная от горя:

«Ратуйте! Мамку бьют! Ратуйте, люди добрые!»

Марк бросился к соседней комнате. Тот самый рябой казак, что дал ему конфету, перехватил его, зажал меж колен, не пускал. Марк кусал его, бил по рябому лицу, рвал бороду. Им владело безумие. Он слышал только глухие удары, доносящиеся из другой комнаты и затихающие крики матери, только их. Всё ожесточеннее, всё зверинее бился он в сильных руках рябого казака.

Потом стало тихо. Мать вышла, держась за стену. Новая праздничная юбка была рассечена, кофта порвана и висела лохмотьями. Тетка Вера глухо стонала, поводила полубезумными глазами. Помнила, что где-то здесь остался сын, бедная, избитая тетка Вера. А Марк снова был в забытьи, страшно скрежетал зубами. Увидев сына на руках у рябого солдата, мать пошла к нему, но казак легонько отстранил ее, сказал:

«Зашелся хлопчик. Жалко, вишь, мать!»

На руки казака капали капли крови — ногти Марка поцарапали его рябое лицо.

Потом шли домой. Варвара поддерживала мать, а Марк, как-то страшно молчащий, путался в больших сапогах и крепко держался за материну руку. Тетка Вера не плакала, только изредка тихонько стонала. Когда отошли от церкви, их догнала подвода. Правил конями всё тот же рябой казак.

«Садитесь, подвезу домой!», — вроде даже сердито сказал он.

Довез.

Дома мать хлопотала над Марком, а он молчал, и глаза у него горели. До боли впивался он пальцами в руку матери. Та прижимала его к себе, твердила:

«Это ничего, Марк, ничего, родной, мне совсем не было больно!»

Так, не отцепившись от сына, мать легла вместе с ним на кровать. Торопливо, словно виновато, гладила она руку Марка и всё шептала, что ей совсем не было больно. Марк слышал и не слышал. В нем что-то надломилось. Жестоко, мгновенно вытолкнула его из детства жгучая боль за побитую мать. Страшный пинок дала ему еще только починавшаяся жизнь его!

Весь следующий день мать лежала. Таня вернулась. Она и Варвара не отходили от нее, прикладывали мокрое полотенце к голове, омывали синие рубцы на ее плечах и руках. Мать была в забытьи. Когда приходила в себя, тянулась к Марку, Тане, Варваре, а увидев их, спрашивала:

«Ваня не вернулся? Спаси его Господь!»

И снова в забытье, и снова тихий и невнятный шепот.

Ивана не было, и это увеличивало горе матери. Порывалась она встать, бежать ему на помощь.

Переждав еще одну ночь, Марк отправился на поиски брата. Когда он вышел на улицу, ему показалось, что мир вовсе лишен красок: серым и пугающим был этот чужой мир. Знал он, что должен идти вперед, а неведомая сила толкала назад, к хате, где осталась мать.

Направился он в ту сторону, где жили чабаны, дружные с Суровыми. Часто до этого укрывался у них Иван от гнева отца, и Марк думал, что и на этот раз он там. Жили они на дальнем краю села, надо было пройти через площадь. Сторожко приближаясь к ней, увидел Марк такое, что сердце в нем вовсе захолонуло: на телеграфных столбах висели люди. На первом — старик; белая апостольская борода легонько шевелилась по ветру, а связанные за спиной руки, казалось, сейчас поднимутся и совершат крестное знамение. Старый Фролов. Марк побежал и очнулся только тогда, когда его окликнули. Из калитки выглядывала женщина, бывавшая у тетки Веры. Марк подошел к ней, и она за руку повела его в хату. Спрашивала о матери.

В чисто прибранной хате Марка ждала неожиданная встреча. За столом сидел брат Митька. Он кинулся к Марку, поднял его на руки и, кажется первый раз в жизни, поцеловал.

Слух о расправе, учиненный в селе белыми, дошел до Корнеева отряда. Старый Тимофей порывался вернуться в село, защитить семью или погибнуть вместе с нею, но Корней и Семен поперек пошли. Решено было послать Митьку. Что мать арестована, Митька знал, а что выпустили ее — то он от Марка услышал. Выслушав рассказ Марка о том, как били мать, он перекосился в лице, но смолчал, а лишь быстро-быстро свой непокорный чуб рукой заглаживал и в эту минуту это был совсем другой Митька — не краснел, а страшно, мертвенно побледнел и зубами на всю хату скрипнул.

Когда стемнело, отправились они на поиски Ивана. В доме первого по богачеству селяка Громова сияли окна, шла офицерская попойка. Когда проходили мимо, на крыльцо вышел офицер. Свет из открытой двери падал на него. Это был тот самый — черный и страшный.

«Смотри, Митя, это он», — прошептал Марк.

Митька замедлил шаги, впился глазами в крыльцо и Марк слышал, как он прохрипел.

«Ну, мы тебе припомним, гадина!»

Иван, убежав тогда, всю первую ночь прятался в овчарне у реки, а на другой день, голодный и измученный, пришел к чабанам, и там его приютили.

Братья, теперь уже втроем, пришли ночью домой. Митька зашел в хату, но на короткий час. Дело шло к рассвету, медлить было нельзя, и он скоро ушел в ночь.

Села степные испокон века законопослушными и мирными были — войск видеть им не доводилось, оружия хлеборобы не держали, и всё их участие в военном деле состояло в том, что в положенное время они новобранцев царю-отечеству посылали служить — тут же мирному житью людей конец приходил, оружная драчливость и всеобщее потрясение на смену мирной жизни шли. Суровское село теперь на военный стан походило, почитай-что, в каждом дворе казаки постоем стояли, мужиков объедали. Но суровскую хату непрошенные постояльцы обходили, ее бедность их от нее отворачивала. А бедность была прямо-таки невыносимая. Другие семьи корову, а то и две сохраняли, запас зерна или картошки припрятали, а в суровской хате ничего сбереженного не было. Ремесленное дело хорошо кормило семью, но и ремесленников не осталось, и дело их в такое смутное время не требовалось, а припасенные Тимофеем царские и керенские рубли силы не имели. Кормилась швейной машинкой. Тетка Вера с утра до поздней ночи крутила ее ногой. Выполняла заказы молодаек, которые и в такое время всё еще о нарядах думали, но много ли могли эти молодайки за ее труд дать? Принесут хлеба паляницу, или самую малость картошки, или глечик молока — вот и вся плата, да и за то спасибо. Для Марка и Ивана голод и материно горе двумя главными мучениями были. Чтоб облегчить матери ношу, они с весны в люди подались, на свои хлеба: Ивана знакомый хуторянин забрал и к хозяйству приставил, а Марка чабаны в степь увезли, при овечьих отарах кормиться.

В те времена степная целина вроде как бы особой овечьей империей была. Многотысячные отары по ней бродили — по весне зелень объедали, зимой корм из-под снега добывали, а в бураны в зимовниках сбивались, пережидали беду. Издавна в тех степных местах люди овечьим делом занимались, а когда революционная завируха началась, то хлеборобы на овцу, как на спасителя уповали. Коровье или бычиное племя ко двору привязано, и его не сохранишь — забирают воюющие силы на прокорм а овца в степи гуляет, в отаре хоть и большой, но мало приметной, так как чабанам строжайший приказ дан — прятать овец, на самые дальние и глухие пастбища загонять.

Вот с ними и был Марк. Теперь вокруг него степь лежала, степь без конца и края, до самого соединения с небом. В ней всё так спокойно, так непоколебимо, что с непривычки страшно становилось. Взойдет чабан на курган и замрет, как один из тех чабанов, что весть о рождении Христа первыми приняли. Стоит недвижно, словно в небо вписанный — может широтой степи зачарованный, может полынным духом одурманенный.

В степи есть одинокие дома, окруженные сараями и загонами для овец, это — зимовники. Штаб-квартиры овечьих армий. В одном таком зимовнике можно было в то лето найти Марка. Загорел он до черноты, похудел, стал совсем беловолосым. В окружности нескольких десятков верст бродили отары, принадлежащие селу. Всего их было четыре, и при каждой находился чабан с помощником и дюжиной собак, а на зимовнике жил дед Прохор и Марк с ним. Дед Прохор — главнокомандующий овечьей армии: пастухи, подпаски, собаки и овцы — все были подвластны ему. Прозвали его люди Голосуном за то, что, привыкши к степи, он очень громко слова выкрикивал, а тихо говорить вовсе не мог, но старик был отменный — маленький, кривоногий и добрый до невероятности. Опасался он отпустить Марка в отару, решил держать при себе.

Работы было много, но Марк не жаловался. Дед Прохор посылал его с подводой в отары, а иногда и в село — за солью и табаком. Из отар пригоняли больных овец, и тогда Марк стриг их, мазал какой-то вонючей мазью, вливал в глотки такой же вонючий раствор. Больных овец держали в зимовнике до выздоровления, хотя, впрочем, чаще они подыхали. Тогда Марк снимал с них шкуру, а мясо зарывал в землю: дед Прохор строжайше запрещал давать его собакам.

Степь свою целительную силу имеет и первое, что она сделала с Марком — отдалила его от прежних дней, приглушила в нем растерянность, страх, подавленность, что вошли в него, когда мать били, а он в безумие погружался от жалости и любви к ней. Какое прошлое у девятилетнего хлопца, а ему казалось, что у него длинное-длинное позади осталось, и в этом, пожалуй, самое главное: позади. Всё, что с ним раньше было — позади, а тут, ныне, степь неоглядная, и Марк в ней, и будет так сегодня, завтра, всегда; и поедет Марк в село, привезет сюда тетку Веру, Варвару, Таню, и тогда вовсе им всем покойно и хорошо будет. Степь, как могла, исцеляла Марка, незаметно причащала его из дароносицы великого спокойствия, и хоть в его думах мать всё так же первое место держала, страха и боли за нее в нем поубавилось. Может быть, и совсем он успокоился бы, да на зимовнике была чья-то могила и, по причине неведомой и необъяснимой, тревожила она его душу. Когда Марк впервые появился здесь, он сразу увидел за стеной овчарни аккуратный холмик земли. Спросил о нем у деда Прохора, и тот без видимой охоты выкрикнул, что могила это; догнали казаки какого-то красногвардейца у зимовника и забили, а он его за овчарней похоронил.

Сказав всё это Марку, дед Прохор неведомо по какой причине вдруг осерчал и строго крикнул пойти и выровнять холмик. Потом они вдвоем смастерили крест.

С тех пор могила волновала Марка, и нельзя было понять, что ему за дело до нее? Ведь не мог же Марк догадаться. Ведь ничего не сказал ему дед Прохор о том, что произошло.

А было это на другой день после того, как в селе побывал Митька Суров. Не ушел он тогда в степь — вышел на окраину села, а потом назад повернул. Неудержимая сила влекла его к дому Громова. Казалось ему, что офицер, побивший мать, всё еще стоит на крыльце, всё еще курит. Но дом был тих, в окнах темно. У дома часовой. Митька заговорил с ним, притворился пьяным. Ничего о черном и страшном офицере он от часового не узнал. Уйди он сразу после того, как хату свою оставил, и легко миновал бы заставы, но нужно же ему было, на горе свое, к громовскому дому вернуться и драгоценное время потерять! Можно было день в селе переждать, да Митька решил идти, понадеялся на счастье. Свернув с дороги, пошел он прямо по степи, чтобы не попасться на глаза конным разъездам, когда рассветет. Но один такой казачий разъезд заметил одиноко шагавшего человека. Отделились от него двое, поскакали к Митьке. Он продолжал идти — мало ли по каким делам человек по степи ходит! Всадники приблизились. Впереди на большом вороном коне молодой светлоусый офицер.

«Стой!» — крикнул он. — «Кто такой?»

Офицер подъехал к Митьке, и они узнали друг друга. Сын Громова, в доме которого ночью шла попойка. Вернулся с фронта и жил в доме отца тихо и незаметно, но пришли белые, и вот — на коне и во всей офицерской красе. Митьку он знал хорошо, так как тот часто работал у его отца.

«Суровское щеня!»

В тоне, каким это сказал молодой Громов, была радость. Медленно, наслаждаясь, он вынимал револьвер из кобуры. Выстрелил. Пуля обожгла щеку Митьке, а дальше всё было, как во сне. Митька прыгнул, потянул его с коня. Тот растерялся, выпустил револьвер. Еще один выстрел. Громов пополз с седла. Казак ударился наутёк. Митька на коне Громова уходил в степь, а за ним, всё больше растягиваясь, казаки. Может быть, и ускакал бы Митька — земля степная твердая, конскому копыту легкая — но поблизости был другой казачий разъезд, перерезавший ему путь. Повернул Митька в одну сторону, а навстречу казаки, повернул в другую — казаки, и тогда погнал он к зимовнику деда Прохора, словно хотел умереть на виду, словно хотел, чтобы дед Прохор потом рассказал братьям и отцу, как умирал Митька, всегда красневший лицом, а в конце землю своей кровью окрасивший.

Дед Прохор видел погоню и кричал, старый, к Богу крик обращая: «Господи, чи Ты не бачишь, что беда человеку? Поможь скорийше!»

Но чуда не произошло. У самого зимовника упал человек с коня, застонал, вздрогнул и крепко прижался к земле — защиты у нее просил.

«Похорони гостя!» — крикнули казаки Прохору и, забрав коня, в степь подались.

Подошел он к мертвому и сразу узнал: Суров Митька. Дед очень сердито, неодобрительно, в небо глядел, творя над мертвым молитву, а сотворив и перекрестившись, сказал сердито: «Ну, воля Твоя. Спорить не приходится». После этого он нагрел чан воды, обмыл покойника и похоронил за овчарней, а когда, по весне, Марк на зимовнике появился, он решил ничего ему не говорить и лишь строго велел за могилой присматривать.

На зимовник стали казаки наезжать — из разных отрядов. Война тогда была беспорядочная и где положено быть белым, а где красным — никто не знал. Фронта не держали, а всё больше по дорогам да вокруг сел воевали. Казаки наезжали, а то, глядишь, разведка красных появлялась и на зимовнике коням отдых давала, но до поры-времени казаки и красные разный интерес имели. Казаки приезжали за овцами, реквизировали для прокорма войск и скоро переполовинили овец у деда Прохора. Но докончили дело все-таки красные. Однажды поутру остановился у зимовника их отряд, человек с сотню в нем было. За командира учителькин сын из села, он с Корнеем при всеобщем отступлении ушел. Сын этот учителькин до всеобщей завирухи непутевым парнем почитался, даже мать на него рукой махнула. Мать в школе учительницей, а сын всякими непонятными делами занимался и эсэром себя называл. С полицией у него нелады бывали и, когда было ему годов шестнадцать, он от матери ушел и к деду Прохору в подпаски нанялся — к народу его тянуло, а попал от народа к овцам. Но это давно было, теперь же учителькин непутевый сын к зимовнику привел отряд, и дед Прохор, признав его, сразу помрачнел. Марк знал, от чего помрачнел дед — овцы-то, какие остались, от казаков на самые глухие пастбища упрятаны, а этот сын учителькин в степи, как дома, и если за овцами приехал, то найдет. Сердитым был дед Прохор, а все-таки руку ковшиком красному командиру подал и в хату позвал. Там гостя непрошенного на ослон под иконой посадил, а сам к стенке притулился с таким видом, словно сказать хотел: «Принесла же тебя нелегкая». Гость весьма весело, дерзко сказал, что приехали они деда Прохора от трудов его праведных освободить и овец у него на прокорм красной гвардии забрать. Слушая, дед Прохор мрачно и очень оглушительно сморкался в кулак, а отсморкавшись спросил, сколько ж овец учителькин сын может забрать, ежели и овец-то не осталось, казаки всех поели. Гость смеялся, сказал, что у Гусьего Яра он видел чьих-то овец, и у Саматной балки их малость имеется, а от его слов дед Прохор вовсе помрачнел, так как-то как раз и были потайные пастбища, о которых только Господь Бог да чабаны знают.

«Ты что ж, хочешь своих потравить?» — спросил дед, не очень веря в свой план. «Овцы те заболели, может чума накинулась и их людям на прокорм дать — погубить людей. Да, промеж того, и не угнал бы ты их. Тут недалеко в степу казаки стоят, тысячи, дай Боже тебе от них без овец уйти. Може, они уже окружают зимовник, так что ты, того, не засиживайся тут. Вон один хотел овец забрать — за овчарней его могилка. Невжель хочешь, чтоб и твоя рядом была?»

Учителькин сын разгадал дедову хитрость. Он скалил зубы на почерневшем от загара лице, очень ласково смотрел на деда. Сказал, что овец он мог бы и без дедова согласия забрать, а если заехал на зимовник, так главное потому, что хотел его повидать. К тому же, сказал он, Корней Суров наказывал побывать тут, а то, мол, дед Прохор обидится, что забыли его. Дед Прохор опять сморкался, но ничего больше придумать не мог и тогда вовсе пронзительно крикнул, что за грабеж Бог и учителькина сына, и Корнея накажет, что своих грабить — Бога гневить, а что распиской, которую в это время писал учителькин сын, тот может подтереться. Учителькин сын протягивал деду руку на прощанье, а тот свирепо отплевывался и всё повторял, что об грабителеву руку он свою пачкать не будет. Двинулся отряд в сторону потайных дедовых пастбищ, а сам дед начал в дальнюю дорогу собираться. Взял запасную пару крепких черевиков, положил в котомку холстинные штаны, принес и вложил туда же банку с вонючей мазью, которой овец лечил. Потом позвал Марка и велел слушать.

«Никак не можно, чтоб забрали овец», — волнуясь и оттого еще громче кричал он. — «С какими глазами я в село возвернусь. Пойду за овцами, может сколько-нибудь сохраню. А ты дождись чабанов, скажи им, чтоб шли в село и сам иди. Моей старухе передай, чтоб не тревожилась, при овцах я не пропаду, а там — что Бог даст!»

Вскинув котомку, старик зашагал в сторону, где рассчитывал перехватить отряд, когда тот овец погонит.

Марк остался один. Свистом созвал собак — с ними не так страшно. Опустевший зимовник казался ему враждебным, чем-то грозил. Окруженный стаей собак, он обошел его. Выкупал у колодца лошадь. Постоял у одинокой могилы — и она принадлежала к его маленькому степному миру, так внезапно рухнувшему.

К вечеру пришли чабаны, двенадцать угрюмых людей. Узнав от Марка, что дед отправился вслед за овцами, они чесали в затылках, с недоумением смотрели друг на друга.

Беспокойно прошла ночь. Грызлись под окнами собаки из отар с теми, что были на зимовнике. Тревожно переговаривались чабаны, беспрерывно курили. Надо будет держать ответ перед селом за овец. Может быть, мужики будут их смертным боем бить, а может, и пронесет. Марк о другом думал. Теперь труднее будет матери прокормиться, все-таки подарки деда Прохора помогали им.

На другой день пастухи входили в село. Сзади ехала подвода с имуществом зимовника и лошадью правил Марк. Уныло брели позади безработные собаки, которым наскучило грызться меж собой. Это всё, что осталось от овечьих отар деда Прохора.

В суровской хате теперь стояли постоем шестеро донцов — люди пожилые. Междоусобная война им, ну, ни на какого беса, не была нужна. В своих станицах дела край непочатый, а тут приходится средь ставропольских хохлов находиться, а до них донским казакам никогда никакого дела не было. Когда казаков не вели в степь, они, главное, занимались тем, что по семьям скучали и свои протяжные песни спивали. Насчет песен один средь них особенно заядл был, его Серафимом звали, и отличался он тем, что в правом ухе серьгу носил, и борода у него курчавилась, и всем обличьем — персюк, да и только. Спали казаки на соломе, попонами прикрытыми, укрывались лоскутными одеялами тетки Веры. Когда Серафима на песни вело, он садился на ослон у стены, на то место, где Тимофей всегда сидел, и голосом прямо-таки серебряным песню затягивал. И такой тонюсенький был тот голос в глотке волосатого Серафима, и так он жалобно пел, и так долго мог одну ноту тянуть, что тетка Вера всегда при его песнях рядом с ним садилась и рушником лицо закрывала — плакала. О том, что из этой хаты много людей с красными ушло, казаки знали, но это никаких особых чувств в них не вызывало — добрые они были люди и простого взгляда придерживались: ныне все куда-то идут, куда-то их черт несет, а баба что ж, баба ни за что не ответственна. Приносили казаки куски мяса, пшено, хлеб; тетка Вера готовила им еду и не было так, чтоб они поели, а других голодными оставили — всегда и для Суровых долю отмеривали.

Казаков часто в степь уводили — красные из-за Маныча начинали жать — но они возвращались, и опять Серафим пел песни своим за душу хватающим голоском, а тетка Вера, после каждого их похода, всё ждала, что они что-нибудь о сыновьях ее или о муже скажут. Однажды не удержалась, и когда Серафим один в хате был, спросила его, не доводилось ли ему встречаться с кем-нибудь из Суровых, спросила так, словно не было войны и белый казак мог с красным Суровым где-то случаем встретиться и потолковать. Серафим засмеялся, сказал, что, может, встречались, да не признали друг друга. Опять засмеялся и сказал:

«Мы ж друг дружке в морды не глядим. Или они нам зады показывают, или мы им. Как тут признаешь, когда с заду, да еще на полном аллюре, все люди одинаковые, штаны только у них разные?»

Подумал и спросил:

«Промежду прочим, слух меж нами идет, что Корней ваш заговоренный и ни пуля, ни шашка его не берет. Правда то, чи брехня?»

Потом казаков увели, они больше не вернулись. Кругом всё упорнее, всё настойчивее слухи шли, что Корнеев отряд где-то поблизости в степи гуляет и вот-вот село будет брать.

Междоусобное побоище — болезнь заразная: заболеешь, скоро не вылечишься. Казалось попервоначалу, что недоброе братоубийственное дело долго твориться не может, опамятуются люди, ведь братья же, христиане православные, и делить им вроде нечего. Но дальше в лес — больше дров. Дни тяжелые, словно лопасти каменного молотильного катка, катились, и всё меньше оставалось у людей надежды, что кончится взаимное истребление и брат брату руку подаст. Что-то темное и страшное, от людей может вовсе независимое, тем недобрым дням свой жестокий облик давало, и люди не имели силы темному и страшному препону воздвигнуть.

Как-то, вовсе даже неожиданно, услышали, что в степи пушки бьют — далеко, а слышно — и тут же паника средь белых началась. От двора к двору весть покатилась: красные идут. Они и пришли. На рассвете конная лавина затопила село, и начались тут объятия и поцелуи, радость встречи яркой была, но могла бы быть и ярче, да только в некоторых дворах плач начался, это в тех, в которые не вернется тот, что ушел тогда в степь — сложил он буйную голову. Отряд Корнея крупным теперь стал, не только селяков в себя включал, а и много пришлых — может быть, с тысячу бойцов в нем было — но устоять не устоял. Белые силу собрали и красных опять в степь погнали, но за те несколько часов, что они в селе пробыли, новое горе и в суровскую хату без зова вошло. Привез Корней весть, что отца тиф унес и похоронили его под городом Астраханью, а Митька, в село ими посланный, назад не вернулся и неизвестно, что с ним приключилось. Дед Прохор тогда, за овцами отправившись, по пути заболел, привезли его домой в беспамятстве, и он, не приходя в себя, умер, Митькину тайну в могилу унес.

Корней об отце полную правду не рассказал — хотел смягчить удар, да другие раскрыли тетке Вере конец Тимофеева земного пути. Поведали они ей вот что:

В зимний день кружили они по степи, казаками преследуемые. С ними небольшой обоз был, на санях раненных везли, а в нем одной обозной упряжкой Тимофей правил. Кольцо белых становилось всё теснее, всё труднее было уходить от них, и Корней, петляя по степи, привел отряд к реке. Всё быстротой решалось. Корней не дал отрезать и окружить себя, переправился отряд по льду, но обоз оторвался, остался в степи.

Белые хотели хоть обоз перехватить, в догонку за ним шли. Тимофей, стоя в санях, гнал свою упряжку к реке, но тут несчастье случилось: ранило одну лошадь, запуталась она в постромках, приковала сани к месту. Перерезал он постромки, да на одной лошади с санями тяжелыми не ускачешь. Односельчанин, который рассказал всё это матери, в обозе был. Увидел он Тимофея в беде, придержал коней и крикнул, чтобы тот прыгал к нему, но не мог Тимофей людей бросить. Обоз переправился, только саней старого Сурова не было.

Узнав о беде, Корней с Григорием, Филькой и Тарасом назад подался, хотел казаков настичь и за отца постоять, да поздно было. С степного кургана видели они, как втягивался казачий отряд в хутор.

Под вечер Григорий, переодевшись в мужичью свитку, прошел через хутор и увидел: отец и четверо бойцов, что в его санях были, висели на деревьях. У дерева валялся зеленый шарф, и Григорий поднял его, на груди спрятал. Ночью с малой силой, добровольно вызвавшейся идти с ним, Корней проник в хутор, и произошла тут ночная сабельная игра. Хуторяне надолго запомнили, как в ту ночь, меж других, носились четверо — двое больших и двое поменьше. Словно дьяволы рубились эти четверо с казаками. Сыны Тимофея Сурова справляли поминки по батьке.

В остальном сказанное Корнеем было правдой. Старый Суров был похоронен в астраханских степях, куда отряд привез его мертвым.

Мать, узнав всё это, вовсе надломилась. Почти не плакала — знать слез больше не осталось. Молча сидела.

Смотрела в угол, где у икон лампада теплилась. С утра до вечера, потом всю ночь и весь следующий день сидела она. Отряд Корнея снова в степь ушел, но тетка Вера не слышала, как сыновья с ней прощались. Когда белые открыли стрельбу из пушек, она даже головы не повернула — не слышала. Кто может сказать, о чем она думала? Раздавило ее горе, вот и всё, что скажешь. Дети и Варвара хлопотали около матери, плакали за нее, но она ничего не видела, даже слез своих детей не видела. Только вечером второго дня она встрепенулась — как птица недостреленная. Хваталась за детей, прижимала их к себе. Неуклюжий Иван нечаянно сбил с ее головы платок, Марк взглянул и издал вопль. У тетки Веры были длинные черные волосы. Когда она по вечерам распускала их, они покрывали ее волной почти до колен. Тут же увидел Марк, что мать — седая. Совсем седая. И старенькая вдруг стала, согнулась.

Отец Никодим, несмотря, что революции не одобрял, о Тимофее после панихиды прочувственное доброе слово произнес, а Митьку велел в безвестии сущих поминать — может, вернется.

Теперь жестокие бои шли. В городе рабочие восстали. Степной край всё больше подпадал под красных. До села доходили громы; пушки степную тишину на части рвали. Через село шли обозы, проезжали конные отряды, проходили пешие. За те полтора года, что война косматым зверем по степи гуляла, люди злее стали, сердцами ожесточились. Теперь грабили мужиков открыто, без жалости, и горе той хате, в которой не накормят обозленного солдата.

Село Суровых лежало на перекрестке дорог, и потому за него обе стороны яростно бились. На самой окраине, на выгоне, куда в другое время люди коров выгоняли, доходило до рукопашных. Но всё труднее было белым стоять.

Ушли они, а на другой день село опять какую-то их часть увидело, теперь уже пленными. Пригнали их под вечер. Полураздетые, окровавленные. Красногвардейцы картинно гарцевали вокруг пленных, картина ж была печальной, никому не в радость.

Прошли те времена, когда захваченных в плен пускали на все четыре стороны; революция требовала крови, пролитая кровь вызывала новое кровопролитие, а круг кровопролития, только дай ему ходу, всех людей без разбора в свой предел включит. Пленных было больше сотни. Марк стоял совсем близко, когда их в тюрьму вели. Вдруг мелькнуло перед ним сухое — черное и злое — лицо, которое он запомнил на всю жизнь. Тот самый офицер, который тащил мать в другую комнату. А еще через несколько рядов, увидел Марк певучего Серафима, когда-то стоявшего у них на постое.

В хате было людно, шумно, когда он добежал со своей удивительной вестью. Семен, подрагивая пустым рукавом пиджака, рассказывал мужикам о новых порядках, которые теперь будут установлены, договаривался о выборах совета. На нарах, потрясая всё кругом храпом, спал Корней, а с ним заодно какой-то черноусый человек — такой длинный, что его ногам в больших солдатских сапогах не хватало кровати и для них подставили табуретку.

Мать была в хате, чистила картошку, слушала, что Семен говорит.

«Мамо, знаете кого я бачив?» — крикнул ей Марк. Торопясь, он всегда употреблял больше хохлацких слов, чем москальских.

Те, что сидели у стола, недовольно поглядели в его сторону: мешает.

«Замолчи!» — приказала мать.

«Я бачив…», — старался выговорить Марк, распираемый новостью.

«Кого ж ты бачив?» — спросила мать, наклоняясь к нему ухом.

Он прошептал ей, опасливо косясь на Семена: «Я бачив того черного офицера, який… Промеж пленных он».

Мать увлекла Марка в сенцы и там зашептала — напуганная, побледневшая:

«Молчи! Ради Спасителя — молчи! Не пощадят они его, братья-то твои. За зло пусть Господь его судит. Никому не говори, слышишь, Марк? Никому! Крестись!»

«А еще бачив я Серафима», — сказал Марк, перекрестившись.

«Спаси его Господь! Хороший он человек, не обидчик. Все домой, на Дон, порывался».

Мать пошла к печке, наклонилась и на горестном ее лице заиграл отблеск пожара, полыхающего в печной утробе. Марк был захвачен новым видением. Во двор въехали на конях Филька и Тарас. Иван уже вел в поводу коней братьев. Марк, как всё равно его и не было с матерью, во двор прыснул — братьев встречать. Семнадцатилетний Филька выглядел совсем взрослым. Одет он был в хорошую гимнастерку, подпоясан пулеметной лентой. Ехал на высоком вороном жеребце. Протянул Марк руку, чтобы погладить коня, но Филька сурово оглядел его с ног до головы и ломающимся баритоном сказал: «Не трогай! Убить может».

«Да я ж только поглажу», — заискивал Марк. — «Уже и погладить нельзя!»

Филька ловко спрыгнул на землю, сказал Марку: «Садись, покатайся».

Они были добрыми друзьями, Филька и Марк, а старую дружбу забывать неловко.

Тарас тоже повзрослел, стал суровым и даже как-бы чужим для младших братьев. Ему было пятнадцать лет, а смахивает на видавшего виды солдата. Очень он стал на отца похожим, но не внешностью — внешностью к тетке Вере ближе — а медлительностью, неразговорчивостью. Похож, но, может быть, и не похож. Отец спокойствие в себе носил, веселости не был лишен, а Тарас словно чем-то тяжелым был наполнен и на его молодом лбу глубокая морщина поверх бровей легла.

«Тарас сильно об отце печалится», — вспомнил Марк слова Корнея, сказанные им Варваре. — «Плохо то, что он смерти перестал бояться, как будто ищет ее. Лезет в каждую драку».

Тарас молча укоротил стремена для Ивана, помог ему сесть на коня и пошел к хате, из которой в это время выбежала мать.

Марк с Иваном наслаждались ездой на настоящих боевых конях, даже учинили что-то вроде кавалерийской атаки, при которой Иван умудрился кулаком крепко смазать Марка по губам, после чего Марков интерес к верховой езде сразу поубавился. Поставив коней в сарай и подкинув им сена, Марк с Иваном пошли в хату. Мать готовила к обеду большой стол. За стол уселись все, кто тут был, для Марка же с Иваном места не было и они полезли на кровать. Корней и тот другой, длинный, уже сидели за столом вместе со всеми. Длинного все называли командующим. Занятая своим делом, мать нет-нет, да и поглядывала в окно. Не показывался еще один сын, Гришка.

«Сема, а когда же Гриша приедет?» — робко спросила она у старшего сына.

«Гришка не приедет», — сказал Филька. «У белых пушку отбили, так он чистит да смазывает ее».

Мать пригорюнилась. Не видать ей Гришки, не променяет он свою пушку на тетку Веру.

За обедом молчали, но потом, положив ложки, все сразу заговорили. Марк не очень хорошо понимал, о чем идет речь, как вдруг Семен сказал знакомое ему:

«Пленных взяли больше сотни человек», — сказал он, обращаясь к длинному. — «Я приказал привести их сюда, в село. Тут белые расстреляли красногвардейцев, попавших к ним в плен. Могилы за селом. Как будем с этими?»

Марк открыл было рот, чтобы сказать свою новость, но мать так на него поглядела, что он сразу вспомнил: нельзя говорить, крестом связан.

Корней искоса смотрел на пустой Семенов рукав, а тот безручный рукав трепетал и это, как знал Корней, означало, что Семен волнуется, и это, как всегда раньше, ожесточало Корнея.

«Перестреляем, да и вся недолга», — сказал он. — «Они нас, мы — их, о чем еще говорить?»

«Корней, да что ж это?», — громко сказала тетка Вера и придвинулась к столу. — «Да в своем ты уме? Да как же это ты людей-то убить хочешь!»

«А вот так: они нас, а мы их», — развязно сказал Корней. Может быть, ему немного неловко было, что мать в их дело вмешалась, оттого и развязность эта ненужная.

«Замолчь, Корней, замолчь!» — строго сказала тетка Вера. — «Отца лишились, так некому вас учить. Как такое может быть, чтоб убить людей!»

«Мамо, вы ж знаете. Они наших убивают», — тихо сказал Семен.

Тетка Вера вдруг припала к безручному Семенову плечу, горячо зашептала:

«Семушка, старший ты теперь. Не надо. Кровью за кровь не заплатишь, добром заплати. Ради отца, детей малых ради — не надо. У них дети, жены — не надо».

Длинный с интересом наблюдал эту семейную сцену, а когда тетка Вера забилась в слезах, Семена обнимая, он вдруг сказал:

«А вы знаете, товарищи, я за предложение вашей тетки Веры».

«Я не предложению, я правду говорю», — шептала старая.

«Тем лучше», — сказал длинный. — «Я за правду тетки Веры. Если мы их пощадим, то может быть они наших, попавших к ним, щадить будут. Как вы думаете, товарищи?»

Пленных отпустили, и Семен перед ними длинную речь держал, призывал за оружие не браться, к домашней жизни вернуться. А поздно вечером Корней уши Марку надрал, да так, что потом они у него полымем два дня горели, и всё за того страшного и клыкастого. Проболтался-таки Марк, что он среди отпущенных пленных был. Корней с Тарасом в степь на конях метнулись, хотели догнать, да разве догонишь — ищи ветра в поле! Возвернувшись из неудачной погони, Корней ушную выволочку меньшому брату учинил, и Марк понимал, что расстроен человек и даже не обижался, раз за разом повторяя в свое оправдание: «Так то ж мамо заборонили казать вам. Я ж не сам, я ж сознательный, а то ж тетка Вера…»

IV. Серошинельные люди

Фронт переместился в другие земли, междоусобное побоище отодвинулось, да вскорости новая беда нагрянула — голод. Три года белые и красные одинаково люто грабили степной край, и села обесхлебились. Когда закрома были пустыми и голодными брюхами новый урожай ждали, а хлеба колоситься начали, и люди с великим упованием на них глядели, как раз в это время понеслись над степью суховейные ветры, пожгли посевы, и пошел по хлеборобному краю голод гулять.

Тетка Вера из сил выбивалась, чтоб прокормить оставшихся с нею детей, но людям не до нарядов было, и теперь ее швейная машинка стучала очень редко. Дети, уже не малые, понимали, что страшная беда пришла, но как против нее выстоять — не знали. Да и не было у них никакой возможности выстоять, обреченными они были, голоду во власть отданные. В хате с пол-мешка муки сохранялось, картошки малость, цибули две вязанки — и это всё. Хлеб пекли, но страшный это был хлеб, в другое время прямо-таки немыслимый. С чего-то решили тогда люди, что курай, трава перекатипольная, питательную силу имеет, и началась за ним погоня. Иван с Марком добрыми добытчиками были, из степи с пустыми руками не возвращались. Секли тот сухой и колючий курай, терли до того, что он в пыль превращался — черная зола от пожарища, да и только. Сначала ее к муке добавляли, а чем дальше, тем меньше муки всыпали и всё больше той пыли, и хлеб из печки выходил порепанный, щелястый, и такой дух был у того, спаси нас Боже, хлеба, какой портянке солдата-пехотинца после длинного похода положено иметь.

Совсем тетка Вера извелась, плакала много, в опустевшей церкви поклоны отбивала и всё на возвращение старших сынов надеялась — придут и спасут. Но не приходили и не спасали, а всё еще свое дело делали — новую власть обороняли. Чем меньше муки оставалось, тем сильнее страх в материных глазах полыхал. Ох, и горько же жилось тогда в суровской хате!

Беда неустранимая натолкнула детей на отчаянный шаг. Решили они найти братьев, позвать на помощь. Где братья и можно ли достигнуть их, они не знали — в то беспочтовое время связь меж людьми трудно было держать — только Семен был в месте известном, в Ставрополе. Изредка от него Варвара с великими муками до села добиралась, сухую воблу привозила и куски хлеба, от скупого городского пайка сбереженные. Большой пост Семен занимал, но равнение в беде с городским рабочим людом строго держал — душой за мать и за малых детей болел, а помочь не мог. Что же касается других Суровых, то ни слуху ни духу от них не было, а их то и нужно было найти: Семен в одиночку не спасет, рассуждали малые, а если другие братья узнают о беде, то гуртом отбиться от нее можно.

Однажды поутру Татьяна, Иван и Марк вышли на степную дорогу. Верст тридцать нужно было шагать до того села, в которое железная дорога уперлась и дальше, в суровскую сторону, не пошла. Стояли они за селом, и у каждого страх был: у Марка перед дальней дорогой, а у Татьяны и Ивана за Марка, идущего в ту дорогу. Осень уже была, степь дочерна в тот год солнце да ветры-суховеи спалили, и оттого даль казалась мертвой, страшной.

По-настоящему Ивану нужно было бы в путь отправляться, старший он, но одно обстоятельство на Марка указывало: чоботы. У Марка были добрые, Тарасом ему подаренные, а Иван вовсе обуви не имел, и немыслимо было пустить босого хлопца в такой путь. Марк к дороге был готов. Сумка с запасной рубахой, портянками и ватной кацавейкой у него через плечо висела. Картуз, от братьев оставшийся, на уши твердым околышем опирался. Холстинная рубаха на нем была и штаны из мешка, теткой Верой сшитые так, что синяя полоса, какой тогда мешки отмечались, как бы лампасом у него на левой штанине была, а на другой штанине, понятно, лампаса не было, поскольку на мешке одна синяя полоса, а не две. С опаской поглядывал Марк вокруг, даже привычные глазу ветряки нынче иначе выглядели — словно въезжали они в степь на своих ветровых крыльях, а степь их силком остановила, в себя не впустила. Танька уже девкой была, к семнадцати годам ей тогда шло; понимала она, конечно, что опасно Марка отпускать, но такое горе и такой страх в хате Суровых жили, что даже она поддалась надежде братьев найти, а в них — спасение. Сестра еще раз попробовала, крепко ли пришиты пуговицы на рубахе и штанах Марка, зачем-то сняла с него фуражку и пригладила волосы, которые она сама же и подстригала.

«Ну, так я пойду», — сказал Марк.

«Боюсь я», — призналась сестра. — «Может не надо?»

«Пропадем мы», — сказал Марк, повторяя слова Ивана. — «И мамо с нами пропадут».

Танька передала Марку хлеб, туго завернутый в белый рушник и крепко-накрепко перевязанный веревочкой. Много дней они втроем откладывали куски, готовя Марка в дорогу. Сколько раз ложились спать совсем голодными, а теперь, когда завернули сбереженный хлеб в рушник, совсем маленький сверток получился, и у сестры сердце от того еще больше болело: не пропал бы Марк с голоду.

Ушел Марк, а брат и сестра долго вслед ему глядели. Только под вечер они в хату вернулись, и скоро плачем горьким хата заполнилась. Вышла мать на степную дорогу, будь птицей, полетела бы в догонку за сыном. Но ноги, от голода пухлые, не догонят ушедшего поскребыша. Позади Татьяна и Иван шли, и горе матери так им души бередило, что Иван схватился за материну руку и крикнул ей, плачем, в себе задавленным, задыхаясь:

«Я догоню его, мамо! Я возверну Марка!»

Как вкопанная остановилась тетка Вера и в детей руками вцепилась. Показалось ей, что и эти двое исчезнут, и так это было страшно, что она даже плакать перестала.

«К Семе в городе Марк покажется, а тот дальше не пустит. Там Варя за ним доглядит, а вы…» Тетка Вера с мольбой прижала руки к груди: «А вы, Бога ради, не спокидайте меня. Господь поможет нам пережить».

Но напрасной была материна надежда, не показался Марк у Семена, а растворился в человеческом месиве, что тогда к железным дорогам выплескивалось в поисках спасения. Годы русско-германской войны, а потом годы жестокого братоубийства превратили Россию в джунгли, в которых человек бродил без цели, без надежды. Неделями, а то и месяцами люди ждали поезда, и часто им было уже всё равно, в какую сторону ехать. Дети, родителей потерявшие, а то и брошенные ими, руку протягивали, но редко кто имел что им дать; девчонки за кусок хлеба себя предлагали и тут же, в пустых и холодных пакгаузах, те сделки завершали; какие-то городские специалисты умудрялись и в этом море нищеты найти, что украсть, и люди смертным боем избивали поймавшихся.

Марк медленно пробирался вперед. Если не удавалось попасть в вагон, лез на крышу, примащивался на буферах, а то и на скользкой цистерне сидел, рискуя под колеса сорваться. Начались места более благополучные; у станций меновые базары шумели. Всё шло тогда в обмен — последний кусок мыла, рубаха и кальсоны, табак — всё на обмен годилось, и за всё это базарные скупо отмеривали хлеб и отваренную картошку — склизкую, а такую желанную. Марк скоро все свои продовольственные запасы исчерпал и по всем тогдашним понятиям на голодную смерть был обречен, а как выжил — уму непостижимо. Просить он не умел, неразумная стыдливость в нем была, воровать обучен не был, и голодать ему довелось так, что пером не опишешь и словами не расскажешь. Но живой был, а это самое главное, и живой всё глубже в Украину погружался — в украинской стороне конная армия тогда постоем стояла.

Сколько жизней человеческих на путях-дорогах тех годов смертью истекло! В людях тогда что-то волчье проявилось — жили и умирали по-волчьи. А потом вша, Боже мой, какую она силу заимела! Железнодорожники, сами голодом изморенные, вошебойки устраивали. Плакат с Лениным повсюду криком исходил: «Борьба со вшой борьба за социализм». А вша ни перед вошебойкой, ни перед плакатом не отступала.

Что Марк уцелел, факт всему здравому смыслу, можно сказать, противоречащий, необъяснимый. Может материны слезы ему путь размывали, может молитва ее не давала ему пасть, а еще вернее будет сказать, что даже в той беде, какая тогда была, не перевелось добро в людях — доброе было от людей, волчье — от беды. Не раз было так, что когда ослабевший Марк в темный угол вокзала забивался, не думая о смерти к смерти готовый, чья-то рука протягивалась и поднимала его. То железнодорожники одиноких детей собирали и супом из прирезанной лошади кормили, то воинский эшелон по ложке каши от каждого бойца отнимал и детям отдавал, а то военный комендант, заприметив дитя-доходягу, забирал его к себе в комендатуру, и там мужские руки отмывали его, чаем отпаивали, кусок хлеба ему скармливали и вшу из головы вычесывали.

Такой комендант, человек пожилой и вконец измученный, Марка три дня при себе держал, а потом дал ему кусок хлеба на дорогу и спросил:

«Можешь двадцать верст пешком пройти?»

«Могу», — ответил Марк.

«В двадцати верстах в городе лазарет буденновской армии остановился, и там о твоих братьях могут знать. Иди туда, сынок, какая подвода будет ехать, проси подвезти, а не будет подводы, пешком дойди. Отдыхать не садись, подняться не сможешь. Сил у тебя мало».

«Дойду», — сказал Марк.

К вечеру того же дня он осилил эти двадцать верст.

Пронзительный осенний ветер завывал в телеграфных проводах, гонял по небу плотные серые тучи, как всё одно не ветер он, а сторожевой пес, гоняющийся за разбившейся овечьей отарой. Почерневшей кучей домов стоял небольшой украинский городок из тех, к которым даже железную дорогу не тянули по причине их малоприметности и неважности. На городской окраине, за стеной в два человеческих роста, каменные строения. Монастырь стародавний.

Было уже темно, когда в широкие ворота вошел маленький человечек. Никого кругом не было, пусто и страшно. Кое-где через окна домов пробивался свет — какой-то чужой, враждебный.

Ветер, примолкнувший было на час, опять рванул, наполнил булыжный двор шумом и шелестом. Пришедший маленький человечек еще глубже вобрал голову в плечи и, словно толкаемый ветром, несмело подошел к тому дому, из которого мутный свет глядел через окна. Стукнул в дверь. Подождал, потом стукнул громче. Щелкнул запор, на пороге невысокий, курчавый паренек в военной одежде.

«Опять ты, паршивец, пришел!», — сердито крикнул он. — «Подожди, завтра я отцу всё расскажу».

Он хотел захлопнуть дверь.

«Постой!», — раздался женский голос. За его спиной женщина в черной косынке. Похожа на монахиню.

«Чей ты, мальчик, и что тебе нужно?», — спросила она.

Маленький человечек вступил в полосу света. Марк. Он с надеждой смотрел на женщину. Захлебываясь от торопливости, боясь, что она уйдет, не дослушав, и оставит его в темной осенней ночи, Марк сказал, что он ищет братьев, а они в буденновской армии и комендант со станции послал его сюда.

Женщина взяла Марка за руку, ввела в дом. Курчавый шел сзади.

«Чего же ты не сказал, что пришел со станции? Я ведь думал, что ты из тех стервецов, что тут баловством занимаются», — говорил он.

Марк, теперь уже спокойнее, объяснил, кто он и зачем пришел.

«А в каком полку твои братья?» — спросил курчавый.

«Не знаю».

«Не легко будет найти их», — сказала женщина. «Армия большая, много в ней полков. Как твоя фамилия?»

«Суров. Марк Тимофеевич Суров».

На лице женщины появилась улыбка, ее позабавило, что этот малец назвал себя по имени и отчеству. Но улыбка была мгновенной, сразу же и исчезла.

«Постой, да ведь ты из тех. У нас двое Суровых, и оба Тимофеевичи», сказала она.

В длинном коридоре женщина открыла одну дверь. В свете керосиновой лампы, у круглого стола, сидел Корней. Он читал книгу. Свет с трудом достигал двери, и Корней не мог сразу рассмотреть, кто вошел.

«Кто?», — спросил он, щуря глаза.

«Это я, Марк».

Голос Марка дрожал, ему хотелось расплакаться.

Корней оказался рядом, сжал его плечи ладонями, толкал ближе к свету.

«Не трогай меня, у меня вошей дюже много», — сказал ему Марк.

Дальний угол комнаты тонул во тьме. Видна была койка и на ней смутные очертания человека. Корней проследил за взглядом Марка и лицо его потемнело.

«Тарас это. Нехорошо Тарасу», — тихо сказал он.

Из темного угла донесся совсем слабый, еле слышный голос:

«Невжель Марк? Или мне приснилось?»

Марк стоял и не знал, что сказать. Теперь он видел лицо Тараса — бледное, худое, покрытое испариной. На том месте, где следует быть ногам, пусто. Это было так страшно, что Марк впился ногтями в ладонь Корнея, дрожал.

«Тетка Вера жива ли?» — шелестело с кровати.

«Живая, здоровая…», — еле слышно шептал Марк, не в силах оторвать глаз от того места, где должны быть ноги Тараса, но где одеяло плотно прилегало к кровати.

«А отец? Надо поехать в степь, коня поискать».

Марк судорожно держался за Корнея.

«Что это он? Что он говорит?» — шептал он.

«Тарас опять в беспамятстве», — угрюмо, трудно ответил Корней.

Через четверть часа Марк подвергся ожесточенному нападению. Курчавый санитар повел его вниз, где уже ждала лазаретная сестра, похожая на монахиню. В подвале стоял чан с горячей водой. Санитар заставил Марка раздеться и влезть в чан. Было стыдно, но он подчинился. Пришел Корней, он сильно хромал.

«У вашего брата одни кости да кожа остались, в чем только душу донес!» — сказала лазаретная сестра Корнею, и непонятно было, почему в ее голосе столько укора и к кому он относится.

«Ничего», — сказал Корней, подбадривая Марка взглядом. — «У нас, у Суровых, душа к телу двойным швом пришита, легко не отрывается».

Санитар яростно тер его мочалкой. Мыла не было, его заменяла какая-то зеленая полужидкая масса, которую он не жалел. Не жалел он и сил, словно решил сорвать с Марка кожу. А Марк был во власти только что виденного там, наверху: Тарас без ног. Это очень страшно. Тарас умрет. Так сказал Корней.

Санитар закончил свое дело, и женщина вытерла Марка полотенцем. Почему она плакала, Марк не знал, но думал, что и она Тараса жалеет. Ему самому хотелось плакать, но держался. Санитар куда-то сбегал, принес одежду. «Тарасова», — сказал он.

«А как же Тарас?», — хотел спросить Марк и не спросил. Перед его глазами — плоское одеяло на кровати. Там, где должны быть ноги, совсем плоское одеяло.

Марк был с братьями всего два дня, когда пришел Тарасов конец. Ночью он вдруг громко застонал и позвал Корнея. Братья были у его кровати.

«И чего те пальцы на ногах болят!» — жаловался Тарас. — «Болят и болят».

Марк с ужасом вслушивался в его слова. Пальцы болят, а ног-то ведь нет!

«Ты, Марк, домой поезжай. Не надо с нами быть», — шептал Тарас. — «Мать береги, она для нас всё, а мы — вон какие. Пошлешь его домой, Корней?»

«Пошлю, Тарас. Не думай об этом».

«И не говори матери, что меня видел. Пусть думает — без вести Тарас пропал. Не оставляйте тетку Веру. А коня моего ты себе возьми, Корней. Хороший конь, верный. Отъездился я. И чего так болят пальцы, ноги-то ведь отрезаны! Уморился я очень. Не ругай меня, Корней, что не слушал тебя. Я им за отца платил, за мать. К морю скоро выйдем, а там — плывем».

Тарас опять был в бреду. Кричал. Его глаза были широко раскрыты. Потом и это прошло. Затих он, только тяжело-тяжело дышал. Корней держал руку Тараса, Марк цеплялся за Корнея. Так были они, сцепившись, пока женщина в черной косынке сказала:

«Всё. Тарас умер».

Марк поднял глаза на Корнея, а у того по лицу слезы текли. Лазаретная сестра прижала к себе Марка, хотела, чтобы страх из него слезой вытек, но Марк не плакал, а тихонько стонал, словно закричать хотел, и не имел силы закричать.

Похоронили Тараса на монастырском кладбище, и тут Корней к себе в полк начал спешить, лазарет возненавидел. Врачи не хотели отпускать его, не был он здоров, но что могли они с ним поделать? Нога у Корнея еще не зажила, ему приходилось прихрамывать, а левую руку он всё время держал в кармане. Разрубленная в плече, она всё еще плохо действовала. И все-таки Корней хотел поскорее к полку вернуться, каждый лишний час в госпитале ему в тягость был.

Через неделю они попрощались с лазаретными людьми. Корней расстался с ними вроде враждебно, словно они в смерти Тараса повинны были. Только монашеского вида сестру он долго и горячо благодарил, а когда все слова у него кончились, он наклонился и руку ей при всех поцеловал. Поехали на тачанке, присланной из полка за Корнеем. Марку надо было быть очень осторожным, чтобы не потревожить руку брата; он видел, как тому трудно подавлять боль, когда он нечаянно ударялся ею о край тачанки.

«Это тебя тогда?» — спросил Марк, заикаясь и кивая головой на левую руку брата.

«Что?» — не понял Корней.

«Ну, рука. Это когда с поляком бился?»

«С каким поляком? Я их много встречал».

«Варвара рассказывала. В газете вычитали».

«В газетах много всякой всячины пишется».

«Расскажи», — попросил Марк.

«Что тут рассказывать? Он на меня, я на него. Он меня шашкой, а я его. Он промахнулся, а я нет. Что же тут интересного?»

«Да, так неинтересно», — признался Марк. При этом он думал, что когда другие рассказывают о Корнее, то получается очень красиво и интересно, а когда он сам рассказывает о себе, то и слушать нечего. «Он на меня, я на него», мысленно передразнил он брата.

«Конь-то Тарасов у кого же теперь?» — спросил Марк.

«Нет Тарасова коня!» — сказал Корней, отвернувшись. Голос его стал сердитым. — «Не знал Тарас, что когда он был ранен, то его конь убит. Нет Тарасова коня. И Тараса нет. Отец, Митька, Гришка, а теперь Тарас».

«Гришка?», вскрикнул Марк.

Корней снял шапку.

«Ну, и Гришка. От тифа он умер. Не сообщал я матери, не хотел ей горя добавлять».

Значит, нет и Гришки, веселого гармониста и танцора. А мать до сих пор его гармонь бережет. Напряженно подавшись вперед и устремив глаза в сторону от дороги, Корней говорил медленно, с трудом:

«Нет отца. Нет Яшки, Сереги, Митьки, Гришки, Тараса. Мать надеется, что Митька живой, да напрасно это, и его нет. А там еще кого-нибудь не станет и изведется род Суровых. Тараса вот не сберег. На польскую пушку в одиночку он кинулся, сразили его».

Скупая слеза катилась по щеке Корнея. Не знал Марк, что сказать брату, но жалость к нему полнила его сердце, и он погладил рукав его шинели.

«Ветер слезу гонит!», — сказал Корней. Он смахнул слезу со щеки и отвернулся.

Через месяц или чуточку больше, когда зима была уже в полной силе, Корней шагал по комнате и в раздражении встряхивал головой. Марк стоял перед ним, и был он похож на молодого козленка, который уперся рогами в стенку, решив не отступать.

«Ты не понимаешь, Марк, что не могу я тебя таскать с полком. И отправить тебя назад не могу, не доедешь ты. Лучше всего оставить здесь. Я договорился с нашими хозяевами, ты будешь жить у них. Мы недолго будем в походе, через две недели я пришлю за тобой».

«Я не останусь! Не хочу оставаться. И потом, я уже не маленький».

Корней посмотрел на бледное лицо Марка, на котором теперь, как у матери, ясно выделялись конопушки, и вышел из комнаты очень сердитым. Перед ним всё время стояла скорбная фигура матери, и досада играла на его лице. «Я же не виноват, тетка Вера, что дети у тебя такие буйные», — прошептал он, проходя через сенцы, словно его слова могли дойти до матери.

Послал Корней нарочного во второй эскадрон, и скоро тот вернулся в сопровождении высокого бойца с подстриженными усами. Боец был не молод, лет сорока, носил длинную шинель и огромную меховую шапку. Звали его Тихон Сидорович Дороненко, но о том, что Тихон и о том, что Дороненко, мало кто знал, просто Сидорычем называли. Вошел он, с грохотом поставил в угол винтовку.

Скользнув взглядом по Марку, хмыкнул в усы, но ничего не сказал. Пришел Корней, приказал Марку выйти. Когда Марк ушел, он подвинул стул Сидорычу, и сам сел напротив.

«Выручай, брат, ничего не могу с Марком придумать», — сказал Корней. «Ты знаешь, что нас опять посылают в поход. Взять его с собой опасно, мал он, тринадцати лет еще нет, может погибнуть зазря. Филиппа я отправил учиться, но что делать с этим, самым малым? После Тараса, боюсь я за братьев. Все-таки, как будто, и я виноват в смерти Тараса».

«Причем здесь ты, Корней Тимофеевич? Ты почти мертвый лежал, когда Тарас на вражью пушку кинулся», — очень спокойно сказал Сидорыч.

«Все-таки надо было удержать Тараса. В обоз перевести».

Сидорыч мотнул головой сверху вниз и веско, рассудительно сказал:

«Не удалось бы. Тарас не из таких был, что в обозе ездют. Понимаю, что тяжело тебе, но только ведь на войне без крови не бывает. Ты о Тарасе не думай. Он был настоящий герой, а таких земля долго не носит».

Вскоре Корней и Сидорыч вышли из дома. Корней нашел глазами Марка, он в это время стоял в толпе бойцов, и подозвал к себе.

«Раз ты не хочешь оставаться здесь, то передаю тебя во второй эскадрон в полное распоряжение Тихона Сидоровича», — сердито сказал он. — «Отныне он твой бог и командир, и что прикажет тебе, то ты и должен исполнять. Не будешь слушаться, не взыщи, накажу по всей строгости. Не посмотрю, что ты мне брат».

Полк готовился к походу. Гражданская война окончилась, но не совсем. Остатки ее живучими были, не отмирали. Больше всего другого, советская Россия тогда замирения хотела, но замирение новых вооруженных битв требовало. Как и во всякое другое смутное время русской истории, разгульные силы ход на русской земле имели. Всевозможных батьков и атаманов развелось множество, и каждый Россию на свой лад спасал, в мутной воде смуты рыбу ловил. Был атаман Григорьев, был батько Бульба, была даже атаманша Маруся, но из всех них Махно на первое место нужно поставить. Убогий этот Нестор отцом анархии прозывался, анархию матерью порядка называл и лихие дела под черным флагом творил. Можно сказать, он всей Украиной потрясал.

Конной армии приказали опять коней седлать и потрясателя того с земли шашками выполоть, а полку Корнея было назначено быть передовым, в хвост махновского воинства вцепиться и висеть, пока другие полки подойдут для общего и последнего разговора.

Суровой была зима двадцатого года, морозной, снежными бурями богатой. В такую зиму хороший хозяин собаку из хаты не выгонит, а тут тысячи людей — плохо одетых, плохо накормленных — в украинские степи вышли, чтоб опять правду своей революции оружием подтвердить. Почти два месяца шла выматывающая гонка, которую Махно замыслил для конармейцев. На стороне махновцев были все преимущества, изрядная часть сельского населения, революцией напуганного, поддержку им оказывала — коней свежих давала, теплыми шубами и полушубками от морозов укрывала. Полк Корнея прямо-таки в бедственное положение попал — Махно в таком бешеном темпе свою предсмертную гонку вел, что поспеть за ним было делом очень трудным. Люди обмораживались, их в госпиталь отправляли, лошади падали, их снегом у дорог заметало. Весь путь полка такими придорожными сугробчиками отмечен был. Главное, что отдыха настоящего не выпадало, не давали махновцы отдыха, гонку вели резво, бойко. Остановятся махновские арьергарды, а в полку радость: привал. Нередко стояли на одном краю села, когда махновцы, по собственным причинам, на другом конце попридержались.

Большой серый конь Корнея на донкихотовского Россинанта стал похож, но был он большой силы и держался. Держался и Корней, который тогда больше всего знать хотел, как еще долго могут они сносить беду этого похода. Съезжал он с дороги, эскадроны мимо себя пропускал, на глаз прикидывал, какую силу полк еще имеет, и от такой прикидки мрачнел. Поредели эскадроны, человек по тридцать-сорок в них оставалось. Да и эти — долго ли выдержат? Будь бои, ожили бы люди, а то ведь бесконечный переход, кусачий холод, от которого они вовсе не прикрыты. Сидят в седлах сгорбившись, одной рукой в рукаве другой руки тепло ищут, стремена тряпками и соломой обернули, чтоб ноги от морозных ожогов спасти, не полк, а процессия великомучеников. И лошадям не лучше, а еще хуже. Измотались кони, с трудом идут и каждый из них кандидат на снежный сугроб у дороги. Сходил Корней с седла, за ним и весь полк спешивался. На пешем ходу люди разогреются, да и коням облегчение. Потом опять в седлах качались — одну версту бесконечного пути, одну версту за другой позади оставляли.

Марк был со своим эскадроном и выглядел он теперь совсем иначе, чем раньше. Теплый полушубок на нем, меховая шапка, валенки. Короткий карабин, не русского образца оружие, у него за плечами висел, шашка с темляком на положенном месте находилась, а так как Марк был еще маловат для шашки, то эфес повыше пришлось подтянуть.

В то время Марково сердце для любви к людям широко открыто было, и весь второй эскадрон малому невыразимо прекрасным представлялся. От природы в нем теткина Верина чуткость была и замечал он много такого, что другим, быть может, и неприметным оставалось. Если ветер бил слева, бойцы Марка на правую сторону ставили, собой от ветра отгораживали. В хату попадали и кормились по закону войны тем, что у хозяев было — Марку первый кусок дают и свирепо рычат на него, если отказывается. Заночуют в холодной клуне, бойцы его своими телами так сожмут, что дышать трудно, но зато тепло.

В окружавших его людях Марк черты отца видел, и дело, конечно, не в том, что они на Тимофея похожими были, а в том, что Марку отца не хватало, и это большое счастье, что жизнь безотцовству его не обрекала, а целый эскадрон добрых и хороших людей в отцы дала. Но Сидорыч прежде всего, к нему Марк прямо-таки намертво сердцем пристыл, и если его не оказывалось рядом, то он сразу же начинал оглядываться и спрашивать о нем. Впрочем, это редко случалось, чтобы его рядом не было, а так он всегда ехал близко от Марка на своей вислоухой лошадке. Сам он был роста высокого, а лошадь под ним маломерная, и оттого казалось, что не едет он на ней, а меж своих ног несет. Марк очень расстраивался и обижался, когда какой-нибудь зубастый боец из другого эскадрона кричал Сидорычу:

«Эй, дядя, не тяжело тебе кошку-то так нести?»

Сидорыч к насмешкам был равнодушен. При всей неказистой внешности конь у него был добрый, выносливый, и он к нему привык, Крейсером прозвал, а это у него было высшим видом похвалы, так как сам Сидорыч был человек морской и на суше случайно оказался. Марка он принял под свою руку как-то очень просто, неприметно, и тут же начал его к морю приучать. Марк в своей жизни моря не видел, но Сидорычу это не столь и важно было, как совсем неважно и то, что едут они на конях, от моря Бог знает как далеко, и дело их нынешнее, ну, никакого-таки касательства к морю не имеет. Сидорыч даже на коне и от моря удаленный моряком себя понимал, это главное, а всё другое — сухопутное и случайное. До потопления кораблей революционными моряками он в черноморском флоте боцманом служил, и не случись этого потопления, на сушу не вылез бы. Из его длинных рассказов — времени в походе не занимать — Марк узнавал, что самые лучшие, самые храбрые и самые красивые люди на свете — моряки; что только портовые города — города, а все другие, в сушу засунутые, так себе, вроде временных поселений; что у одного крейсера боевой силы больше, чем у двух сухопутных дивизий; что черноморский флот был самым лучшим на свете, а в нем самым лучшим был тот крейсер, на котором Сидорыч боцманом служил; что если и стоит человеку на свете жить, то главное для того, чтобы моряком быть, а что касается их сухопутного пути, то Сидорыч был уверен, что он и нужен только для того, чтобы к морю приблизиться.

При всей своей приверженности к морю Сидорыч был конником выдающимся и большим уважением в эскадроне пользовался. С конной армией он с самого ее рождения находился, и каждый ее новый поход считал для себя последним, так как в этом походе путь к морю будет расчищен, и вернется он в Севастополь или хоть в Керчь. На тех, из-за кого поход приходилось предпринимать, он сердился, и сначала деникинцев, потом поляков, потом врангельцев очень охотно бил, опять-таки за это же самое: дорогу к морю перерезают. Вообще говоря, Сидорыч, в своей морской приверженности мог быть очень даже несправедливым ко многому другому, хорошей цены всему тому, что от моря далеко, он не давал. По его словам выходило, что все войны, походы и кровопролития происходят из-за того, что народы не могут морей поделить.

«Каждому охота к морю задницей притулиться», — поучал он Марка. — «Без моря никакое государство и никакой народ жить не може т».

И махновский поход Сидорыч принял как свой последний сухопутный долг. Меж ним и Марком скоро решено было, что после похода, они к морю подадутся, а там для них такая жизнь откроется, что даже подумать страшно, какая это интересная и хорошая жизнь. Марк, как уже сказано, моря никогда не видывал, но Сидорыч в нем мечту о неведомом море пробудил, и он, конечно, согласился следовать за ним хоть на край света, только бы к морю попасть. Теперь Марк знал, что и Тарасу Сидорыч мечту эту прививал. В беспамятстве, в госпитале, Тарас часто море поминал, от Сидорыча та морская мечта у него была. От мысли, что Сидорыч и с Тарасом был близок, Марку хотелось еще теснее к старому моряку притулиться, верил же он ему прямо-таки безгранично.

Но пока, до моря, Марк кавалеристом становился, и получалось это у него вовсе не плохо. Ехал он на невысоком вороном коньке, а у коня белая звездочка во лбу, хвост волнистый, что редко бывает, ноги сухие, резвые и способные с места так рвануть, что дух захватывает. Как и все другие, Марков конь был походом измотан, но молодость брала свое, и он то и дело забывал об усталости, взмахивал головой и начинал идти танцующим шагом. Воронок, это его кличка, был не первым Марковым конем. До этого была у него большая и сильная кобылица, потом гнедой конь с могучей грудью и после него — серый конь. К каждому из них он готов был привязаться всем сердцем, но не успевал: Сидорыч не давал им долго под Марком быть. У моряка свое на уме было. В батарее присмотрел он небольшого конька с корпусом гончего пса, но командир батареи был железного характера человек, и даже Сидорыч не мог размягчить его. Он требовал в обмен на Воронка артиллерийскую лошадь и указывал на одну такую в первом эскадроне. А бойцу, конь которого полюбился командиру батареи, нравился серый конь из третьего эскадрона. Сидорыч начал длинную цепь обменов. Первоначальную кобылицу Марка он променял в полковой обоз известному щеголю, полковому портному, носившему при себе два револьвера и чугунную гранату на поясе. За кобылицу, он получил небольшую, но крепкую лошадку портного и вдобавок полушубок, который тот подогнал для Марка. С тех пор портной ехал в конце колонны на большой кобылице и, как говорили шутники, делал вид, что ему вовсе не холодно и полушубка не жалко. Лошадь портного Сидорыч променял на злого жеребца, дав в придачу колоду игральных карт. Он возил с собой карты, вызывая всеобщую зависть, но никто не знал, что есть у него запасная колода. Ее он и вручил при обмене. Когда на отдыхе в третьем эскадроне попытались поиграть в карты, то оказалось, что шести не достает. Потрясенные в своих лучших чувствах бойцы из третьего эскадрона, с шумом и бранью явились во второй:

«А вы, ребята, на картонках нарисуйте карты, каких не хватает», — поучал их Сидорыч. — «Я вам и картоночки припас».

Коня, за которым явились обманутые, у же не было. Сидорыч быстренько обменял его на одного коня, а этого уже променял на того серого, в которого был влюблен боец из первого эскадрона. Потом, получив наконец артиллерийского коня, он отдал его в батарею, и дальше Марк поехал на Воронке — коне молодом, веселом, радующем морской глаз Сидорыча.

Был очень морозный, но и очень ясный день. Полк растянулся по дороге, и над ним витало марево — пар от людского и конского дыхания. Марк ехал рядом с Сидорычем, когда впереди родился крик:

«Марка к комполка!»

Корней вызывал Марка. Прежде, чем отпустить, Сидорыч всегда осматривал его. И теперь он поправил на нем ремень от карабина, приказал заправить концы шарфа под полушубок и только потом послал вперед.

Поскакал Марк по обочине дороги, догнал Корнея, неуверенно отдал ему честь, как того строжайше требовал Сидорыч. Корней засмеялся:

«Ты совсем бойцом стал, Марк», — сказал он. — «Конь у тебя славный, оружие прекрасное и одет по-походному».

«Сидорыч достал», — сказал Марк. Ему было приятно слышать похвалу Корнея.

«Он вроде отца для тебя», — сказал Корней. — «У меня как-то всегда не хватает времени присмотреть за тобой. Но скажи, Марк, правду: ты очень голодаешь? И почему ты стал так редко ко мне показываться? Я ведь говорил тебе, что ты можешь часть похода проводить на пулеметной тачанке. Там можно поспать, к тому же у пулеметчиков всегда найдется что-нибудь поесть. Сегодня командир пулеметного эскадрона сказал, что ты не являешься к нему. Почему?»

«Все едут верхом, и я хочу со всеми», — сказал Марк. Поглядев на похудевшее лицо Корнея, Марк подумал, что он сам голодает.

«Вы, товарищ комполка, не беспокойтесь, мы не голодные», — сказал он.

«Это еще что за новости? С чего ты вдруг ко мне так служебно говоришь?», — спросил Корней.

Марку так адресоваться к Корнею приказал Сидорыч — по всей военной форме — но не принимает этого Корней.

«Мы, Корней, не голодные», — сказал он, обращаясь к брату в более привычной форме. — «Сидорыч из-под земли выроет, а найдет, что пошамать».

«Слова дурные торопишься перенимать», — поморщился Корней. — «Такие слова городское жулье употребляет, а ты из благородного мужицкого рода. Что ты ел сегодня?»

«Сегодня я еще не ел», — признался Марк. — «Но приедем в село и Сидорыч…»

«Знаю, добудет еду. А время уже к вечеру и ты голодный. От такого питания, брат, можешь недомерком оказаться. Зачем нам, Суровым, поскребыш малого калибра?»

Марк не мог понять, шутит Корней, или серьезно говорит — если шутит, тогда самое время обидеться. На всякий случай сказал:

«Не маленький же я, сам знаешь».

Вестовой Корнея, Витька, к пулеметчикам на разживу ездил, и теперь догнал их. Веселый, красивый парень, и Марк втайне хотел быть на него похожим. Витька-коновод достал буханку хлеба из-под полы и так на Марка взглянул, словно он сейчас победоносную атаку провел и противника в ней посрамил. Подморгнул, ломая хлеб на луке седла, а Марк в это время думал, что без Витьки Корнею совсем хана была бы, но слова такого не произнес, а то Корней опять о благородном мужицком роде заговорит. Маркова мысль верной была, и Витька-коновод взаправду Корнеевым кормильцем был. Армия тогда на самоснабжении находилась, ей не только продовольствия, а часто и оружия не давали — воюй, как можешь! Командиру же, известно, труднее на войне самому прокормиться, чем бойцу и там, где боец пищу достанет, командир только облизнется и, сохраняя достоинство, голодным останется. Разломил Витька буханку, морозом в камень превращенную, одну часть себе оставил, две другие Корнею и Марку протянул.

Замороженный хлеб кусаешь, как камень, но во рту он оттаивает, и такое теплое, вкусное, пахучее получается, что дух у человека перехватывает и до самой глубины радостью наполняет. Кто не пробовал, не поверит нам, но нет на походе большей радости, чем зубы в мерзлый хлеб вонзить и ждать, когда от того хлеба живой дух пойдет. Некоторое время ехали молча. Марк половину своей хлебной доли в карман спрятал — для Сидорыча — над оставшимся куском трудился, когда Витька перестал жевать и недоеденным хлебом на всадника указал. Тот к ним по степи рвался, к конской гриве припадал, нагайкой работал.

«Из нашей разведки!», — сказал Витька. — «Что-нибудь важное. Вишь, как коня полощет!»

Корней сунул хлеб в руку Марка и рысью поехал навстречу разведчику.

Всё произошло как-то вдруг. Где-то прогремели выстрелы. К полку неслось воющее и страшное. Всё сразу переменилось. Марку было страшно оставаться без Сидорыча, который сказал бы, что надо делать. Он погнал Воронка назад, ко второму эскадрону. Снаряды рвались в конце полковой колонны. Как-то внезапно увидел Марк, что на дороге корчатся люди и кони. Полк распадался в обе стороны от дороги. Оглянувшись, видел Марк Корнея, удерживающего на месте коня. Он что-то кричал, но слов не разобрать. «К Корнею!», — подумал Марк и повернул Воронка. И вдруг у него перед глазами мелькнули лошадиные копыта. «Это ж копыта Воронка!», — с удивлением подумал Марк. — «Как же так?». Темнота набегала на него. Высоко над ним лицо Сидорыча. Потом ближе. «Вот не сберег, вот ведь беда какая!» — шептало это лицо. Из-за плеча Сидорыча тетка Вера глядела. Улыбалась робко, но ободряюще. Марк руки ей навстречу:

«Мамо!»

Мать отодвинулась, расплываться начала.

«Мамо!» — кричал Марк, чтоб задержать ее. Рядом голос:

«Марк в беспамятстве мать поминает».

Чужой и незнакомый голос.

Открыл Марк глаза, уперся взглядом в черное со светлыми заплатами небо. Какое смешное небо! Сознание прояснялось. Не небо, а соломенная крыша. Заплаты — дыры в крыше, через них просвечивает настоящее небо. Марк в просторной клуне. Вдоль стен, на соломе, раненые бойцы. Рядом незнакомое бородатое лицо.

«Где я? Уже убит?» — спросил Марк.

«Ну, зачем же убит!» — сказал сосед. — «Поранили тебя трошки». Потом он крикнул в сторону двери:

«Дочка-Надя, Марка перевязать требуется».

Подошла дочка-Надя. Ее так звали в полку. Было ей не больше восемнадцати лет. Марк часто видел ее, она ехала на санитарной двуколке. Юное лицо, а всегда нахмурено. И к Марку она подошла строго поджимая губы. Режущая боль в левой ноге, Марк тихонько пискнул. Дочка-Надя стащила с него валенок. Он все-таки не вполне был в себе, потому, что страшная мысль потрясла: отрезают ноги! Перед глазами был безногий Тарас.

«Не дам! Не хочу!», — крикнул он.

Снова наплыло лицо тетки Веры, ободряющая улыбка.

«Ты будешь ждать меня, а я уже буду мертвым», — сказал он матери.

Лицо дочки-Нади перед глазами.

«Ничего, рана не страшная», — сказала она. И совсем по-детски улыбнулась Марку.

Слова и улыбка ободрили его. Он с опаской кругом посмотрел — не заметил ли кто, что плакал он?

Теперь видел всё отчетливо и ясно. Два бойца из второго эскадрона старались перевязать друг друга. Дальше другие раненные. У двери в ряд четверо; они особенно плотно прижимались к земле. Лежали не на соломе, а на снегу, нанесенном в клуню ветром.

Слышна была стрельба, близкая и беспокойная. Марку нужно было следить за собой, чтоб не плакать, быть, как все другие. Стозубое чудовище вгрызалось в его ногу — медленно, неторопливо. Боль темнила сознание. Он начал срывать бинты, наложенные на левую ногу дочкой-Надей. Бородатый боец, что был рядом, навалился на него, держал. Потом он полой шинели вытер вспотевшее, изуродованное страданием лицо Марка. Марк опять был в себе, всё видел ясно и очень четко.

В сарай вбежал Витька-коновод.

«Разведка проспала», — сказал он кому-то у двери. — «Не заметила, что махновцы выставили батарею, вот мы и вкатили под огонь».

Витька привез приказ комполка: дочке-Наде с ее лазаретом оставаться в клуне до наступления ночи, а ночью подойдет обоз и вывезет их в село. Торопясь, Витька рассказывал, что бой разгорелся, полк спешился и занял позицию. Махновцы чуть было не дорвались до наших окопов в снегу, но третий эскадрон атаковал их и отбросил. Теперь они бьют из пушек, но стреляют плохо, не иначе как пьяные, и наша батарея забивает их.

Витька шел через клуню, к раненным присматривался. До чего ж складный парень! Полушубок на нем черный с белой оторочкой; брюки синие с самыми большими пузырями во всем полку; на голове папаха длинношерстная; а сам тонколицый, задористый и весь пружинистый. Немыслимо красивый и боевой парень, но дочке-Наде всё это как-бы и вовсе неинтересно. Витька главное перед нею прохаживался, а она, выслушав приказ, отвернулась, и это Витьке очень обидно было. Давнее его ухаживание за нею было в полку известно, и все знали, что бравый коновод в этом деле терпит поражение за поражением: дочка-Надя для всех непобедимых полковых ухаживателей неприступной крепостью была; и, может быть, по этой причине особенно, и за это особенно, ее любили, почитали, жизнь ее походную от многого ненужного охраняли. Вот, например, хоть это. Солдат в походе по малой нужде, да и по большой, ни за что далеко в сторону не пойдет и не поедет. Отойдет или отъедет с дороги на положенные для парада десять шагов, ладошкой нужное место прикроет, если по малой нужде, и парад своего эскадрона примет; а если по большой, так и другие эскадроны мимо него прогарцуют. А в полку Корнея нравами это было строго заборонено — дочка-Надя со своей санитарной двуколкой за четвертым эскадроном следовала, и можно ли на ее голубых глазах такое сделать! Когда наступала эта самая нужда, съезжал боец с дороги и в сторону ехал — далеко ехал, а места выбрать всё не мог. С полчаса у него это дело брало, и не всегда удачно получалось. Возвращался и говорил:

«Ездил-ездил до того, что вконец расхотелось. Куда ни заедешь, всё дочку-Надю видишь, а значит и она тебя».

«Да ты в соседнюю губернию смотайся», — советовали ему товарищи.

О дочке-Наде многое рассказать можно, но мы ее тут и оставим — она для нашей истории потеряется. Но прежде, чем потеряется, засвидетельствуем: замечательной та дочка-Надя была, и вовсе не напрасно Витька-коновод сох по ней. Тогда, в клуне, он всё ей передал, всё изложил, а уходить не торопился, и может быть, и еще что рассказал бы, да увидел у дальней стены Марка и нагайкой себя самого по голенище хватил.

«Марк», — крикнул он. — «Да как ты сюда попал?»

Вопрос был неуместный, а то, что радостно он звучал, с обстоятельствами вроде не вязалось, но таков уж был Витька.

«А мы с комполка все канавки осмотрели, всех убитых пересчитали, тебя искали. Комполка говорит, что видел, как ты с коня упал, а куда после того тебя черти унесли, не заметил».

Витька побежал из сарая, и Марку было видно, когда он проносился на коне мимо открытой двери. Ездил он лихо, скособочившись, и так, словно не едет, а летит человек.

Уже было почти темно, когда в клуне появился Корней, провожаемый Витькой. Он подошел, волоча ногу, и положил широкую, шершавую ладонь на лоб Марка. Почувствовав жар, потемнел в лице. Дочка-Надя уже рядом стояла. Марку нестерпимо хотелось заплакать от жалости к себе, от боли, от того, что он понимал мысли Корнея, который сейчас винит себя во всем, но он крепился и даже нашел в себе силу повторить слова дочки-Нади:

«Ничего, рана пустяшная и совсем даже не страшная».

Корнею больно было видеть Марка. Вот, лежит еще один Суров и говорит, что рана не страшная. На войне всё маленькими расстояниями измеряется. Ударь осколок на четверть аршина выше, не было бы Марка в живых.

Корней с дочкой-Надей тихо говорил, Марк их разговора не слышал. Он как бы чувствовал себя перед Корнеем виноватым.

«А как Сидорыч?» — спросил Марк, главное, чтоб показать, что он вполне в себе находится и Корнею нечего о нем так уж лицом темнеть.

Дочка-Надя ответила:

«Тихон Сидорович убит!» — сказала она. — «Принес Марка, вышел, а тут осколок ему в висок. У двери лежит».

Сидорыч мертв. Это не умещалось в сердце и сознание Марка. Ему уже не было стыдно, вовсе не стыдно слез. Корней возле него с трудом на корточки опустился — у самого нога от прежней раны еще трудно гнулась. Он погладил Марка по щеке, стер слезы. Сказал гулко, словно каждое его слово камнем тяжеленным было:

«На войне хорошего не бывает, Марк. Живет человек, потом убьют. Чем лучше человек, тем скорее убьют. Тихон Сидорович хороший был. Но не плачь. Каждый свою смерть с собой к седлу притороченной вози т».

Корней еще раз погладил Марка по спутанным, мокрым от пота волосам и пошел к выходу из клуни. У мертвых остановился, снял шапку. Потом ушел. Прозвенели подковы копыт. Раненый боец рядом с Марком сказал не для других, а больше для себя:

«Не дай Бог какому ни на есть махновцу на шашку комполка сейчас налететь. С той шашкой теперь встретиться, всё равно, что у Бога смерти просить».

Дней через десять, привезли Марка в тот самый госпиталь, в который он стучался когда-то в ненастную осеннюю ночь; привезли еще подавленного горем страшной потери — Сидорыч убит — и в то же время окрепшим в своих мыслях, потому что смерть старого моряка бесповоротно ставила его на тот путь, по которому они вместе начали было идти. Мечта о море, привитая Сидорычем Марку, расширилась в нем необозримо, весь свет, морской и сухопутный, в себя включила, и в этом вовсе ничего странного нет, потому что то было время, когда люди, окружавшие его, мечтой жили, полновесному революционному слову верили и думали, что мир великой правды перед ними открывается.

Поправился он скоро, но его продолжали держать в госпитале, просьбу Корнея уважили. На ноге, пониже колена, коричневый шрам остался, а так нога прежняя — быстрая и бойкая. Рвался он назад к Корнею, а сам неприметно всё глубже в лазаретную жизнь погружался, к новым людям сердцем пристывал. Марково место тогда там было, где его хотели, а в лазарете он скоро свою большую полезность проявил.

Армию политически перемалывали, революционный порыв масс в революционное слово отливали и горячим же, полновесным же было слово то. Оно в самых разных видах до людей доходило — в докладах наезжавших комиссаров, в газетах, на оберточной бумаге напечатанных, в книгах и даже на пивных наклейках. В госпиталь однажды доставили тюк наклеек. На одной стороне «Товарищество пивоваренных заводов», а на другой — слова из Маркса, Энгельса, Ленина, а то и неизвестно чьи слова.

На строгий, искушенный ум нашего времени, эти громкие письмена и зовущая, сулящая, всё объясняющая словесность очень откровенно демагогией отдают, но это для нас, опытом обогащенных и историей наученных, а для людей того времени многое иначе, чем нам ныне, представлялось. Тогдашний человек в революционных обетованиях веру и надежду обретал, потому что этот человек, революцией взбудораженный и распаленный, не знал, и Марк, конечно, не знал, что не всякому обетованию можно верить, и не всякому назначено свершиться, а бывает и так: из святого почина черный грех вырастает и почин тот под себя подминает.

Марк, в своем потревоженном детстве, учился в школе урывками, братоубийственная смута его родные степи потрясала, но промеж других, кто в палате с ним был, его великим грамотеем почитали — другие-то неграмотными или крайне малограмотными выросли — и читал он им всё подряд, и старался понять всё подряд, и пробовал объяснять прочитанное — по-своему, конечно. С утра до вечера палата его голосом была полна, и ковыляли к ней на костылях обезножившие, и шли обезручившие и просто больные из других палат — правду услышать, которую Марк из книг, газет и с пивных наклеек вычитывает.

Но пришло и с госпиталем расставание.

Однажды приехал человек из армейского политотдела. Явился он поздней ночью, заночевал внизу, в холодном пустом складе, а утром к нему позвали Марка.

Водилась когда-то на Руси добротная порода беспочвенных идеалистов, и человек, к которому позвали тогда Марка, был из этой хорошей породы. Из нее в прежние годы исступленное народолюбство истекало, которое то форму благочестивого хождения в народ принимало, то в безумно-смелый терроризм обращалось. Виктору Емельяновичу Пересветову, приехавшему тогда в госпиталь, довелось быть и тем, и другим. Ходил в народ, да не был понят, и тот самый народ, о судьбе которого он душой болел, выдал его царским жандармам. После ссылки, примкнул он к боевой организации эс-эров, участвовал в подготовке какого-то террористического акта, но, раздавленный ужасом человекоубийства, порвал с эс-эрами и уехал за границу. Отец, богатый украинский сахарозаводчик, по смерти оставил ему значительное состояние, которое он отдал в большевистскую кассу. В то врем я он бы л близок с Лениным. Вместе с ним он вернулся в Россию в смуту семнадцатого года. После прихода большевиков к власти, он оказался на крупном посту. Тут обнаружил, что не только народ его в свое время не понял, но и он народа не понимает, не знает, ошибается в нем. Жизнь оказалась сложнее, труднее, запутаннее, чем революционная теория, полюбившаяся ему. Не чувствуя в себе силы увязать свою веру с живой жизнью, запросился он на низовую работу и, таким образом, оказался в скромной роли инструктора армейского политотдела.

Ничего этого Марк о нем тогда не знал, позвали его вниз — пошел. Гость лежал на кипе газет, укрывшись потрепанной шинелишкой. Он смотрел на Марка, а у самого в глазах лихорадка. Улыбнулся какой-то своей мысли и непонятно сказал:

«Да, племя молодое и непокорное».

Сказал как-то так, что Марк пожалел его и поскорее принес ему чай и кусок хлеба, оставшийся у него от пайка. Выпив чаю и пожевав хлеб, Виктор Емельянович поднялся со своего газетного ложа — невысокий, стареющий человек. Лицо освещено совсем голубыми глазами. Их блеск был просто нестерпимым. Гость спрашивал о людях в госпитале, о книгах прочитанных и книгах, которые еще будут они читать. Обстоятельно, как только мог, Марк обо всем рассказал ему.

Гость долго ходил взад-вперед, потом сказал, осветив Марка сиянием больных голубых глаз:

«Собирайся, Марк. Поедем, дорогой, учиться. Политшколу мы теперь организуем, и будешь ты в ней. По-настоящему тебе учиться нужно, долгие годы учиться».

Уехал Марк из госпиталя, оборвал нить, идущую от сердца ко всем госпитальным друзьям. Жалко было покидать их, да непреклонен Виктор Емельянович:

«Учиться, дорогой Марк, надо. Много и хорошо учиться».

Смотря в его лихорадкой заполненные глаза, Марк накрепко поверил: надо учиться!

Но прежде, чем по-настоящему учиться, многое еще должно было произойти с ним и об этом мы, хоть бегло, но расскажем дальше.

V. Зеленые

Виктор Емельянович сразу заметил то, что было совершенно неприемлемым в Марковой судьбе: учиться ему надо, а не оружием бряцать. Главное состояло в том, что Марк был лишен всех свойственных ему прав — от родительской любви и водительства оторван, сверстников не знал, великими идеями зажигался, но ни по возрасту, ни по разуму понять их не мог. Это могло стать источником великого несчастья для него. Марк мог этого не сознавать, по-своему он счастлив был и даже любовью не обойден, потому как люди, меж которых он находился, большой дар любви имели, но Пересветов видел, что линию Марковой судьбы нужно выправлять. Он как раз школу для жадных к учению бойцов создавал. Не такое уж и подходящее место для Марка, но все-таки лучше, чем непосильная ему взрослая, суровая жизнь, которой он жил.

Кочевала школа вместе с армией, политической называлась, но лучше было бы назвать просто Школой, без всяких прилагательных, но обязательно с большой буквы. В ней людей всему учили, с азов начинали. Многие тут впервые узнавали, что за солидной мудростью четырех действий арифметики есть и еще кое-что. Человеческий скелет, скрепленный медными крючками, изучали и удивлялись — до чего разумно человек устроен. Глобус рассматривали, и от Виктора Емельяновича точных и простых доказательств требовали, что земля действительно вертится. Политическую премудрость схватывали жадно, но черпнуть глубоко не могли — знаний не хватало. Учились на походе, книги приторачивали к седлам, а Виктора Емельяновича и других учителей в обозе за собой возили со всеми их знаниями и готовностью вбить те знания в тугие курсантские мозги. В обозе же возили и скелет, и глобус и еще много чего другого.

За полтора года в Школе, Марк вытянулся в росте, стал нескладным и угловатым, как и полагается быть подростку. Его худое лицо с заострившимся носом выражало напряжение мысли, в глазах же появилось что-то похожее на выражение глаз Виктора Емельяновича.

Но Школа неожиданно умерла. Вызвали Виктора Емельяновича в Москву, и больше он не вернулся. Доходили слухи, что его Ленин услал за границу, советскую Россию там представлять, но толком никто ничего не знал, а самым главным было то, что без Виктора Емельяновича Школа была уже не той — словно стержень выпал, вокруг которого всё вращалось.

К осени, в которой пролегает сейчас линия нашей повести, Школы уже не было — расформировали, вернув курсантов в их части. Конная армия теперь стояла на кубанских землях. После махновского похода она покинула Украину. За то время, что Марк в Школе был, суровский род опять урон понес. Где-то в Туркестанских песках пуля басмача обожгла сердце Филиппа Сурова. Еще длиннее стала заупокойная страничка в поминальной книжке тетки Веры. По ней священник в сельской церкви привычным бормотанием много знакомых нам имен произносил. За упокой души читал, поминая воина Якова, воина Сергея, Тимофея, воина Тараса, воина Григория, воина Филиппа. В безвестии сущего воина Димитрия поминал. Длиннее заупокойная страничка в ветхой поминальной книжке тетки Веры, короче страничка, молящая о здравии живых.

Так оно и пришло к осени двадцать третьего года, когда на нити Марковой судьбы еще один приметный узелок был завязан — на память ему и на большое поучение.

По хуторам и горным станицам ползли пугающие слухи. В советском отряде, что бродит в поисках зеленых, есть комиссар, который может превращаться в невидимку. Казачки, приверженные до всего страшного и чудесного, гуторили меж собой, что этот невидимый везде ходит, всё высматривает, всё узнает. В одном хуторе молодая вдова с круглыми, как у совы, глазами как-то проговорилась, что невидимый комиссар ночами навещает ее.

«Впервой, когда пришел, постучал в окно, — рассказывала она сгорающим от любопытства соседкам. — Я, как была в одной исподней рубахе, открыла дверь, а он, охальник, и схватил меня. Да, как стал обнимать, да как стал прижимать, а я, испужамшись, в крик: „Что ты, говорю, над бедной вдовой измываешься! Да кто ты такой есть?“ А он ответствует: „Комиссар я невидимый и дюже в тебя влюбленный“».

«Ну, а дальше?» — добивались от нее соседки. Но вдова конец про себя берегла — не выходило конца в ее рассказе.

«Какой там комиссар», — говорили казаки меж собой. — «У этой лупоглазой совы не комиссар, а коваль Лукьян с Бычьего хутора бывает. Всё норовит, чтоб ночью в наш хутор попасть. Постучит к ней и приказывает: „Отчиняй дверь, принимай комиссара невидимого!“ Ну, она, конешно, перед невидимым силы не имеет. Вдова молодая, кто ж осудит?»

Казаки заливались смехом и подмигивали друг другу — может и не один коваль Лукьян стучался в окно вдовьей хаты.

Осень оставляла людям много времени для праздных разговоров, и легенда о невидимом комиссаре распространялась легко. Казачки пугали детей:

«Замолчь, ты, неуёмный», — скажет, бывало, мать расшумевшемуся ребенку. — «Замолчь, а то комиссара невидимого позову, заберет тебя в свою торбу».

В кубанских горных местах бывают удивительно неуютные осенние дни. Косые дожди идут. Серая муть вместо неба. Горы, и те горбятся и через серую хмарь кажутся гигантскими людьми в бурках. В такие дни даже в спокойное время дороги безлюдеют, а во времена недобрые, в которых наша повесть протекает, человеку и вовсе не было резона путешествовать: того и гляди, на лихую беду нарвешься. В такой чрезвычайно ненастный день, по горной дороге, совсем один, шел казаченок-подросток, и это опять-таки был Марк, да только на себя мало похожий. В другом своем виде, в буденновском, он в синезвездном шлеме, в шинели длиннополой, и с карабином за плечами, и с шашкой на боку, и с Воронком под ним, походил на Алешу Поповича, как его на картине нарисовали, тут же вся эта похожесть исчезла, и был на лицо казаченок-подросток того приметного возраста, когда его не только в шутку, но и всерьез станичником кличут и, хоть не больше шестнадцати годов ему, уже невесту присматривают. На нем была короткая стеганая куртка, в талии тонким ремешком перепоясанная, сапоги с высокими мягкими голенищами, какие люди в горах носят, кубанка с красным верхом, белым крестом перекрещенным. По нему было видно, что не одну версту, и не две, а много верст он прошел — бледным от усталости был, пот с лица ладонью то и дело смахивал.

Дорога пошла вниз, открылась Марку долина, а в ней хутор, точно такой, как многие другие хутора, виденные им. Эту похожесть создает одноуличность — в долинах хутора в единую улицу растягиваются, а так как казаки простор любят и селятся широко, то на версту, а то и больше те хутора идут. На спуске стало совсем трудно, ноги по глинистой грязи расползались, назад нужно было откидываться, чтобы тормозить их ход. Еще с час времени ушло у Марка на то, чтоб достичь хутора. Шел он меж хатами, через окна казачки и дети выглядывали, собаки лениво из дворов обгавкивали его. Заприметив вдалеке у колодца человека с лошадью, Марк в хаты не стал стучаться, а к нему направился. Широкоплечий казак с седой, беспорядочной бородой смотрел ему навстречу, поджидал. Подойдя и поздоровавшись, Марк попросил напиться, и он молча кивнул головой на ведро с водой: конь уже напился и понуро стоял в ожидании, пока его отведут в конюшню.

Марк пил долго, а бородач очень внимательно с ног до головы — осматривал его. Когда он поставил ведро и вытер рот рукавом, хуторянин с деланным равнодушием спросил:

«Откуда Бог несет, казак? По сапогам если, так ты вроде уже давно грязь топчешь».

«А вы здешний?» — вопросом на вопрос ответил Марк.

«Тутошний».

«Иду из Майкопа, у тетки там живу», — сказал Марк. — «А сам я из Хижняцкой. Может слышали о Кононенкове Тимофее? Так то батько мой, до него иду».

Кононенковых в каждой кубанской станице с дюжину найдется, и Марк ничем не рисковал, называя это имя. Бородач задумался — не встречал ли он Тимофея Кононенкова? В его голосе, когда он обратился к Марку, сквозила уже некоторая доброжелательность:

«Нет, Тимофея повстречать не довелось, а вот у нас в хуторе живет Кононенков Ларион, случаем не родич твой?»

Марк снял шапку и почесал в затылке. Ничего, конечно, не вспомнив, ответил:

«Нет, не родич. Кононенков Сидор, Кононенков Серафим дядями доводятся, есть еще Кононенков Василь, дед мой, да все они не тут живут, а Ларион Кононенков — нет, такого не знаю».

«Как же это ты, идешь в Хижняцкую, а попал в наш хутор? Верст двадцать крюку дал. Може ты из тех казаков, яки всегда идут домой, а приходют в кабак?»

Бородач засмеялся, смеясь, он широко открывал рот крупными желтыми зубами.

Марк еще раз примерился взглядом к крупной, брюхастой фигуре старика и сказал:

«Да я и не пошел бы в ваш хутор, если бы не красные. Встретили на дороге, затащили с собой».

Бородач насторожился, но Марк уже был готов к испытанию:

«Доехали мы до балки, что верст за десять от вашего хутора», — продолжал он. — «Красноармейцы дали письмо и приказали нести сюда, Хлопову отдать. Сказали, что тут каждый знает, где Хлопова найти, вот я и хочу вас спросить».

«А красные куда ж делись?» — сторожко спросил дед.

«Назад подались. Передай, говорят, письмо и можешь своей дорогой топать. А теперь до своей дороги мне целый день грязь месить».

«Пойдем-ка!» — позвал старик.

Направились к ближайшему двору. Конь привычно пошел в конюшню, а бородач повел Марка в хату. У необъятной печи хлопотала старуха. Пахло теплым хлебом и какими-то травами — травы пучками висели на стенах. Хозяин продвинулся в передний угол и сказал Марку сесть рядом.

«Давай, казак, письмо. Поглядим, что там написано», — сказал он.

«Они говорили, что Хлопову отдать».

«Я и есть Хлопов. Тут у нас в хуторе шестеро Хлоповых и надо посмотреть, кому из них письмо назначено».

Марк протянул запечатанный сургучем конверт. Старик достал из-за иконы деревянную коробочку, вынул из нее очки, но прежде чем открыть письмо, сказал старухе:

«Там у тебя борщ остался, да и еще чего погляди. Накорми хлопца, с дороги он. И одёжу ему просушить надо».

Потом он устроил очки на носу и сломал печать. Из конверта выпало несколько листков — декрет Ленина об амнистии зеленым. Он отодвинул их в сторону, и Марк решил, что декрет старику уже известен, он читал его раньше. Кроме прокламаций, в конверте было письмо, написанное на пишущей машинке. Эту машинку Марк знал, в ней не хватало буквы к, и писарь, напечатав бумагу, дописывал ее рукой. Старик, как было видно, не силён в грамоте. Читал он по складам, шевелил губами, над каждым словом думал и очень смешно раздувал бороду. Марк уже покончил с борщем и поел вареники, залитые желтоватой сметаной, а он всё еще читал. Закончив, наконец, сказал в сторону старухи, пригорюнившейся у печки:

«Слышь, мать, пишут нашему Павлу письмо. Советуют сдаться, пока амнистия в силе».

Потом Марку:

«Павлу Хлопову письмо послано, сыном он нам доводится. Письмо я сам донесу, а ты поживи у нас, нужда в тебе может приключиться».

Хозяин ушел со двора, а старуха сидела в углу у печи и тихонько плакала, слезы подолом юбки вытирала.

Скоро наступил вечер. Шумели за окном тополя, царапали они ветками по крыше. Привидением двигалась по дому старуха. Зажгла каганец. Дремота накатывалась на Марка теплой, расслабляющей волной, и он поддался ей. Сидя у стола, заснул и смутный полусон видел. Незабываемый клыкастый офицер наскакивал на невысокого человека в кепке, а этот человек весело смеялся. Марк узнал его — Ленин. Потом поползла огромная коричневая вша размером с лошадь. Чудовище охватило щупальцами ноги Ленина. Марк отталкивал его, ломал его лапы, и они переламывались с противным сухим треском.

Прикосновение руки заставило его проснуться. Су хо потрескивал каганец. Старуха наклонилась к нему через стол. В полутьме глаз не видно — какие-то черные провалы.

«Ты скажи, скажи мне», — шептала она, — «чи правду Ленин пише, чи верить ему нельзя? Павло один сынок у нас. Ну, а как возвернется он, а его убьют, что тогда?»

Марк смотрел на нее, и ему хотелось усмирить ее тревогу за сына, но в то же время появилась мысль, что нет у него слов, чтоб утешить ее. Он молчал, и она тихо отошла.

«Ложись спать, я постелила тебе», — сказала она.

На широкой скамье, тянувшейся вдоль стены, уже была приготовлена постель. Сняв сапоги, Марк лег и натянул на себя тулуп, от которого удивительно хорошо пахло чистой овчиной. Такой же запах исходил от тулупа отца. Старуха задула каганец, ушла в боковую горницу. Молилась там. Марк слышал ее вздохи, шелест молитвы. Сон овладевал им, но он сопротивлялся. Жизнь приучила его к полусну. Он спал, но каким-то краешком сознания сохранял над собой контроль.

Пока Марк в просторной хуторской хате, мы можем выяснить, как он попал в эти места. Когда он вернулся из Школы Виктора Емельяновича в свой полк, его причислили ко взводу разведчиков. С Воронком встреча радостной была — берегли коня в эскадроне, Марка поджидаючи. На левой задней у коня был коричневый шрам от осколка, и у Марка шрам на левой ноге, от одного снарядного разрыва они их получили. Из братьев никого в полку уже не было — Корней выше пошел, дивизией командовал. Он к себе требовал Марка, да не мог Марк покинуть полк, в котором ему полюбилось, и он полюбился. В нем он меж своих себя чувствовал, демобилизаций тогда еще не производилось, и люди прежние в полку были, Марку знакомые. Новым был комиссар Лев Бертский. Питомец той интеллигентской еврейской среды, которая, повторяя оторванную от почвы русскую интеллигенцию, производила на свет несусветных фантазеров и невероятных неудачников. Доармейская его жизнь состояла из страстного ожидания, а потом участия в революции, взволнованного чувства всеобщего обновления и полной оторванности от того реального народа, о судьбе которого интеллигенция России жертвенно, но очень неумело заботилась. Бертский был хорошим комиссаром, но чувствовал он себя так, словно отделен от людей своего полка высокой каменной стеной. Марк для него был лазейкой к этим людям. Что же касается Марка, то встреча с Бертским была большой его удачей. Молодой и образованный комиссар просто и легко принял на себя задачу становления Марка, дела, начатого еще Виктором Емельяновичем.

Армия тогда принимала новый облик. Революционная партизанщина гражданской войны стиралась. Переходили на казарменное положение, налаживалось снабжение войск, возникали школы ликвидации неграмотности, клубы, театры. Тогда же начали бурлить новые тревоги в людях. Переходный период затягивался, обрастал новыми подробностями, которые все, как в фокусе, собирались в той страшной нужде, в какой жила тогда Россия. Голод гулял по стране, разруха давила. Люди ждали и требовали от новой власти деловитости, умения, напора в преодолении нужды, но не было деловитости и умения у новой власти, а был только напор, и часто направлялся он вовсе не туда, куда следовало бы. Чтоб накормить голодающее городское население, беспощадному ограблению подвергали землеробческую Россию, а на поверку получалось, что и город не накормлен, и крестьянство разоряется. Те, что оказались у власти, России не зная, говорили об идиотизме деревенской жизни, и тем оправдывали свою беспощадность к тому, что веками в России складывалось и свое право имело и имеет.

Бунтовали люди в городах, бунтовали в селах, да только тогдашние бунты всероссийского размаха не приобрели — смертельная усталость владела народом. Казачьи вольные места в по-революционные волнения заметный вклад внесли — казаки для этого людьми подходящими были, извечно с оружием дружили. В Москве непокорство казачьих мест вызывало особую тревогу. Было решено сломить его, да ведь известно — решить легко, исполнить трудно. Казак быстро за шашку берется, да медленно в ножны ее вкладывает. Появились зеленые отряды, совершали они набеги, не давали новой власти корень в казачью землю пустить. Скоро целая казачья область к полному безвластию обратилась.

Конная армия, по приказу из Москвы, выделила особые отряды, к одному из таких отрядов был придан взвод разведчиков, в котором Марк тогда состоял, комиссаром же отряда стал Бертский. Так оно и случилось, что Марк попал в глухие горные районы казачьей земли.

Месяца четыре бродил отряд по горам. Безо всякой особой пользы блуждал, но с заметным вредом для себя. Измотались люди, вконец подбились кони, а зеленых не видели. Маленькие их группы, человек в двадцать-тридцать, а то и меньше, нападали и тут же исчезали. Не то, что ответно ударить, а даже поглядеть на них не удавалось. Отряд потери нес.

Часто, когда шли по горной дороге, со стороны вдруг начинали выстрелы щелкать, пули песню свою затягивали. Спешивался отряд, принимал боевой порядок, но когда доходил до того места, откуда выстрелы шли, никого там уже не было и только пустые патронные гильзы валялись. Погрузив на коней убитых и раненых бойцов, отряд продолжал путь до следующей засады.

В станицах и хуторах красноармейцев встречали почти с открытой враждой. Безропотно давали фураж для лошадей, продовольствие для бойцов, но на этом всё и кончалось — близости с ними население не хотело и за своих не считало.

«Какая же у вас власть?» — спрашивали бойцы у казаков.

«Никакой!» — отвечали те. «А какую же власть вы хотите?» «А зачем нам власть? Нам и без власти хорошо». По прибытии в безвластную станицу Бертский созывал казаков на митинг. Шли неохотно, слушали его речь, о ни о чем не спрашивали и в спор не вступали. Самым трудным было выбрать совет. Казаки не хотели выбирать, не называли кандидатов. Когда Бертский сам кого-нибудь предлагал, разыгрывалась шумная сцена, почти всегда одинаковая. Поименованные комиссаром люди выходили вперед и угрюмо говорили, что они не хотят быть в совете. В одной станице на собрании казак кланялся в землю, просил:

«Ради Бога, станичники, не выбирайте меня. Нужон мне тот совет, як собаке ще один хвост».

Печальными, обидными были результаты похода. Не уничтожили ни одной группы зеленых, не создали ни одного совета, который удержался бы после ухода отряда больше трех дней, а в самом отряде десятки красноармейцев потеряны убитыми и раненными, зелеными уведено больше ста лошадей, нагло украдено три пулемета.

По-видимому, так же обстояло дело и в других отрядах, что и вызвало приказ: остановить движение и пытаться очистить ближайшие районы.

С этого времени в марковом отряде вся тяжесть дела легла на взвод разведчиков. Отряд стоял на месте, а взвод рыскал в окружности, но ничего не находил. Враг был кругом, но враг невидимый и неуловимый. Командир взвода Голяков, великий энтузиаст разведки, а в прошлом донбасский шахтер, готов был локти кусать от злости.

«Скажи на милость», — кричал он однажды своим ребятам. — «Носом чуем, тут они, те зеленые треклятые, а шкрябнуть не умеем. Усех находили — поляков, врангелевцев, деникинцев — а эту малую заразу шукаешь, як блоху в скирде, а она кусь, да кусь тебя в гузно».

При таких речах Голяков страшенно расстраивался и будёновку снимал, а бойцы его взвода друг друга в бок толкали: гляди мол, какая чучела! Был Голяков рослым, крепко сбитым парнем, привлекательности не лишен, но страдал одним недостатком: нестерпимо ненавидел стрижку волос. По этой причине его черные — прямые и жесткие — волосы отрастали до длины прямо-таки непотребной и он их под шлемом прятал. Забудется человек, а волосы из-под будёновки в обе стороны черными вихрами торчат, а снимет шапку — они ему до самого подбородка падают. Ненавидя стрижку, Голяков и оправдание для себя придумал: зарок дал, говорил он, что до победы мировой революции стричься не будет и не станет клятву нарушать. Будёновку носил специальной конструкции, внизу пошире, чтоб волосы ею прикрывать. Но это не важно, а важно то, что Марку он Сидорыча напоминал. У того была морская мечта, а у этого мировая революция, что, впрочем, Голякову не мешало эту самую мировую революцию на то место в поганой словесности ставить, на котором у нас мать почему-то находится. Может быть, по тому же закону любви — лаемся тем, что дорого. Марк к Голякову был сильно привязан, но, конечно, другой возраст — другая привязанность. Близости такой не было, какая у него с Сидорычем была, но доверял он Голякову так же крепко, как и тому.

Но всё это, пожалуй, и не к делу. Мы ведь не пишем книгу, в которой и о носе героев рассказано, и о щеках их, и о зубах и о всем прочем — как будто человек этим определяется. Нам не так уж и важно, а читателю всё равно, как Голяков выглядел, а важно то, что был он добрый буденновец, гордый своим делом, и разведчик выдающийся. Горевал он от невозможности поближе с зелеными встретиться, почитал это за позор для отряда, и, может быть, горечь натолкнула его на ту мысль, ради которой он Марка однажды за станицу увел и там с ним имел продолжительный разговор. Остановились они тогда у стога сена, коней к нему поставили, а сами на корточки в затишке присели. Голяков закурил, подумал и протянул кисет Марку.

«Кури, позволяю», — сказал он, хоть раньше он никогда Марку закуривать не давал и даже многократно приказывал вовсе не курить.

Пока Марк делал козью ножку, набивал ее махоркой, Голяков молчал, потом, спрятав кисет в карман, сказал:

«Вот что, Марко, хоть Корней и поручил тебя мне на воспитание, но я так полагаю, что ты уже воспитанный боец, и я с тобою, как с равным говорить начну. А может ты ще дитына, Марк, как сам-то ты себя сознаешь?»

Долго, почти до вечера, пробыли они за станицей, всё обсудили, обо всем договорились и уже через два дня, экипировавшись под присмотром Голякова, Марк в путь отправился. Голяков был прав. Худощавый казаченок-подросток мало приметен на станичных улицах и на дорогах. Увидел Марк, что зеленые повсюду, и нюх Голякова не обманывает его.

На улицах хуторов и станиц встречаюсь вооруженные люди. В дворах кони подседланные. Кое-где играли свадьбы и гости, а часто и жених, с винтовками и при шашках были.

Вслед за Марком двигался Голяков со своим взводом, донесения Марка собирая. Выроет Марк ямку под приметным деревом, зароет в нее бумажку, в тряпку завернутую, а над ямкой ветку обломает — не пропустит Голяков обломанной ветки. Потом в ту станицу, о которой Марк сообщал, приходил отряд. В ней уже было пусто, зеленые заблаговременно в горы ушли. Придет отряд, а делать ему тут нечего. Но все-таки Голяков был очень доволен Марком. В одной такой станице, когда пришли в нее, он остановился у хаты и в окно постучал. Старуха-хозяйка выглянула, увидела лохматого буденновца и со злости плюнула.

«А что, бабуся, не осталось от свадьбы пирога?» — спросил Голяков.

«Какого тебе пирога? У нас и свадьбы-то не было». «Ты, бабушка, не греши, Бог тебя накажет за неправду. Выдала Глашку за зеленого, да я на свадьбу опоздал. А пирога пошамал бы. Люблю пироги с изюмом».

«Чур мини, чур!» — крестилась старуха. Она вправду пекла для зеленых пироги с изюмом, но об этом, кроме нечистой силы и бывших на свадьбе, никто знать не может. А Голяков уже стучал у другой хаты:

«Там у сенцах в застрехе наган, дай-ка его сюды», — приказал он выглянувшей молодайке.

«Якой-такой наган?» — вскрикнула молодайка. Голяков слез с коня и, обшарив застреху, наган нашел.

«Ось тебе и якой-такой», — передразнил он молодайку. — «Да я може не только про наган знаю, а знаю даже кто тебя лапает. Но ты не страшись, мужу не скажу».

Так и обходил Голяков дворы, пугая всех своей осведомленностью, почерпнутой им от Марка, а вслед полз слух, что есть у красных невидимый комиссар, который ходит по казачьим домам, всё слышит, всё видит.

Казалось, что собранные Марком сведения никакой ценности не имеют — так думал и сам Марк, и Голяков, и командир отряда. Узнавали о зеленых много, а что толку? Марк с зелеными и на свадьбах гулял, и всякие разговоры, подходящие его положению, вел, прикидываясь казаченком из дальней станицы, да что пользы от всего этого? Поймать-то их не поймаешь, это и сам Марк Голякову сообщал. В тайных местах они скрываются, открытой встречи никогда не примут. На этой почве между командиром отряда и Голяковым лихой спор однажды вспыхнул, крепкими словами они друг с другом перекинулись, и потом недели две один от другого отворачивались.

«Какая ты, у бисовой матери, разведка, когда мы ни одного отряда зеленых не можем накрыть?» — кричал командир Голякову. — «Да ведь так они тебя самого за косу схватят, сонного да сопливого в горы уволокут. Не разведчик ты, а пехотинец невеселый».

Насчет косы Голяков стерпел бы, привык к насмешкам, но не было для него большей обиды, чем пехотинцем его назвать. Он только разведку признавал за войско, всех остальных почитал при разведке состоящими, а пехоту, так ту вообще ни во что не ставил. Других кавалеристов, что за пределами его взвода разведчиков находились, он считал так себе, балластом, и называл их не иначе, как Ваньками, очень многое выражая не словом этим, а ударением, какое он ему давал. Когда командир отряда назвал его пехотинцем, да еще со многими прилагательными, которые на бумаге не выразишь, Голяков в слепую ярость впал, налетел на обидчика с кулаками, требовал перевода в другой отряд:

«Нет!» — кричал он. — «Не разведка, а твой отряд, матери его черт! воевать не умеет. Кажинный день я тебе кажу, где и какие зеленые бузу трут, да ведь пока ты со своими Ваньками раскачаешься, усе кочеты высплются. Ты може думаешь, что они, зараза, сидят в станицах и ждут тебя с хлебом-солью? Раз разведка каже, что зеленые там-то, так ты на крыльях лети, тогда може схватишь, а так — облизнешься. А разведку ты не трожь, без разведки ты будешь, як малое курча. Тебя зеленые затопчут, куча… останется от тебя и твоих Ванёк».

И всё же, как потом оказалось, не зря Марк бродил по тому казачьему краю и пригодились его сведения для дела. Подавить зеленых оружием оказалось труднее, чем ожидалось, и в Москве решено было объявить им амнистию. В отряд привезли декрет Ленина — прощение тем, кто сложит оружие. Командир и комиссар решили искать связи с зелеными, чтобы склонить их принять амнистию. Они писали письма зеленым, а Марк должен был доставлять их, притворяясь прохожим казаченком.

По этому делу он и в хутор Хлоповых попал.

Ночью разыгралась буря. Ветер шалённо носился по узкой долине, с воем влетал в трубы хат. Позванивали в окнах стекла. Марк спал и не спал. Он слышал шум ветра, скрежет веток по крыше. Но неприметно, обессиленно, он поддавался теплому сну. Вой за окном переставал быть воем, становился музыкальнее, и Марку казалось, что играет их полковой оркестр. Звуки оркестра уносились всё дальше, Марк торопился за ними. Потом всё исчезло, и сам Марк исчез, и мысль, что спать ему нельзя, растаяла. Ему казалось, что вот так, бесконтрольно, он спал одно мгновение, но открыл глаза, а за окном уже рассвет брезжил, и буря больше не грохотала. Старуха раздувала в печи огонь, зажигала от него каганец. Когда он загорелся, увидел Марк у двери двух оружных людей. Почувствовал: холодная волна страха поплыла от затылка к ногам. Притворился спящим. Один отделился от двери, подошел к нему.

«Придется разбудить», — охрипшим басом сказал он, легонько толкая Марка в бок. — «Слушай, проснись-ка. Дело до тебя есть».

Марк сел. Над ним человек, закутанный в башлык. По тону, каким он обращался к нему, Марк видел, что опасности пока нет.

«Надо будет тебе, станичник, ехать с нами по важному делу», — сказал казак, раскручивая концы башлыка.

Старуха начала собирать завтракать. Умывшись над лоханью у печки, Марк подошел к столу, за которым уже сидели те двое, что явились за ним. Второй был молод, не старше самого Марка. Позавтракав, собрались в путь.

Под навесом стояли оседланные кони. Выехали из хутора. Мало приметная тропа вела через лес, белеющий корою чинар. На рысях прошли его. По скорости, с какой ехали, Марк решил, что им предстоит короткий путь, в противном случае не стали бы так гнать коней. Ехали часа полтора, почти всё время рысью. Кони притомились, начали спотыкаться.

Марк скоро разгадал простую хитрость бега. Путь нарочно делали длиннее. Когда выезжали из хутора, заметил он вдалеке горную кручу, похожую на спину одногорбого верблюда. Некоторые время ехали прямо на нее, потом она оказалась справа, значит, повернули налево. Позже ее заслонила другая гора, теперь же, когда остановились у ручья, он видел верблюжью горную кручу, но была она с левой стороны. Прикинув на глаз расстояние, Марк определил, что проехав много верст, они далеко от хутора не уехали. Нарочно закруживали его.

Старший провожатый протянул ему башлык.

«Завяжи глаза, станичник», — прохрипел он простуженно.

Грубая рука ощупала башлык — проверила, плотно ли он прилегает к глазам — конь двинулся вперед, его вели в поводу. Через некоторое время почувствовал Марк — осторожно конь ступает, по краю пропасти идет. Дорога резко взяла вверх — позади перестук камней, катящихся вниз. Опять шум ручья, он переместился под брюхо коня, потом позади остался. Теперь копыта коней ступали мягко, только изредка цокали подковы о камни.

Остановились, велели сойти с коня. Кто-то взял за руку, повел. Шли вдвоем, третий с конями остался. Вошли под своды — повеяло сквозняком, шаги теперь звучали гулко, отзвук их падал сверху. Запахло мясом. Навстречу им новый голос:

«Сними с него башлык!»

Сняли. Первым, кого увидел Марк, был старик Хлопов из хутора. Рядом с ним стоял рослый, похожий на него, человек лет двадцати пяти. Он был в высоких сапогах, в шапке, в красиво расшитой длинной белой рубахе, поверх которой накинута бурка. Марк огляделся: пещера.

Свет падает сверху. Вход, через который его ввели, представлял собой высокую галлерею, сворачивающую в сторону. Ему нужно было очень внимательно следить за собой. Вокруг него были люди — бородатые и безбородые, оружные и без, понурые, хмурые и веселые. По-особенному приметен был старик, на вид очень древний. В его лице, манере стоять, опираясь на палку, было что-то, делающее его похожим на коршуна, высматривающего добычу. В Марка он вперил немигающие, вовсе век лишенные, глаза; губы его, не скрытые редкой бородой, на обскубленную коноплю похожей, шевелились, как будто старик хотел что-то спросить. Но не спрашивал. У этого изветшавшего при жизни старика на боку шашка, а на другом — револьвер в кобуре. Старый полушубок подпоясан тонким ремешком с дорогим серебряным набором, а на ногах, совсем без соответствия со всем прочим, головки от валенок. Кроме него да старика Хлопова, другие люди в пещере были меньшего возраста, а средь них несколько подростков. Оружие вокруг. Винтовки у стен. Шашки. Кинжалы в серебре. Распластав потники, лежали седла, но коней не было. Помосты из жердей, вроде нар. На них — овчины, тулупы, бурки и даже одеяла и подушки. У дальнего конца печь, дым вверх идет, а вверху отверстие-расщелина, выходит дым. Освежеванные бараньи туши на колышках, вбитых в щели каменной стены.

Человек в белой рубахе, что рядом с старым Хлоповым был, подвинулся к Марку. По тому предпочтению, какое оказывали ему другие, Марк решил, что он тут старший. Значит, это и есть Павел Хлопов, командир зеленых.

«Расскажи, как красноармейцы дали тебе это письмо», — сказал он Марку. — «Нам надо всё знать. Что они тебе говорили? Может не всё ты отцу передал?»

Молодой Хлопов почти не примешивал к своей речи местных жаргонных слов.

«О чем он? Чего я не рассказал?» — билась в голове Марка взволнованная мысль. — «Уж не догадались ли они?» Но его голос оставался спокойным, когда, почти слово в слово, он повторял свой рассказ. Выслушали его, молчали, вдумывались. Потом старый Хлопов ступил шаг вперед, повернулся к сыну:

«Ты уж извиняй меня, Павло, что я вперед тебя гуторить зачну. Або пусть Ипат Николаич зачнет, он тут годами старший».

Хлопов повернулся к старику, похожему на коршуна, но тот мотнул ему головой:

«Кажи ты, Матвей, я после скажу».

У старика был очень сильный, прямо-таки могучий голос.

«Я так думаю», — запуская руку в бороду сказал Хлопов. — «Самое заглавное во всем этом деле есть, чи можно доверять советскому декрету. Оно, конешно, плетью обуха не перешибешь, нам с нашими малыми силами стоять супротив красной армии затруднительно, однако ж держаться в горах можно».

Старик-коршун внимательно слушал, потом ворвался своим могучим голосом:

«Да чего ты, Матвей, туды-сюды мотаешь, як конячий хвост? Кажи напрямик, ты за то, щоб сдаваться, или щоб биться с той властью, яка нам на шею села, да ще плетью нас погоняе? За що ты сам-то, Матвей, вот що кажи!»

«Вот и я ж кажу», — продолжал Хлопов. — «Власть, что и гуторить, не дай Бог даже турку-нехристю. Однако же, може, она и образумится. Продразверстку вот отменили. Грабежей новых не слышно. Конечно, власть поганая, да мы одни ту власть не перекричим. А и поддаваться ей нельзя».

Хлопов могуче раздул бороду и замолчал. Нельзя было понять, ратует он за то, чтоб вернуться по домам, или не верить амнистии и оставаться в горах. Каждый истолковал его речь так, как ему самому хотелось, и поднялся тут шум. Покрывая остальные голоса, гремел старый коршун.

«Не быть тому, щоб я пошел на поклон. Усех нас к стенке поставят, усех изведут, никому пощады. А то, що пишут Павлу командир да комиссар, так то всё брехня! Посылают посыльных, письма шлют. Надо бы и этого чертеня поспрашивать, чи он не из ихней кумпании. Я чув, що у них есть такие зверята».

Старик повернулся к Марку, облил его волной ненависти из слезящихся глаз, прошипел:

«Попался бы ты мне, сучье вымя, я б тебе показав, як письма носить. Ты б у меня сказав, якой ты есть почтарь и кто тебя послал мутить добрых людей».

Молодой Хлопов отстранил старика, не дал ему до конца вышипеть его угрозы, сказал:

«Не трожь хлопца, дед Ипат. Вреда он нам не принес».

Спор достиг высокого накала. Дед Ипат плюнул в сторону Марка, отодвинулся. Его голос опять возвысился над всеми другими. На него налетел немолодой казак. Со стороны казалось, что он сейчас вцепится в бороденку Ипата. Потрясая перед его лицом кулаком, кричал:

«Нечего нам в горах сидеть. Дети, жинка дома, хозяйство без присмотра».

«К бабе под бок захотел?» — гремел дед Ипат. — «По бабе соскучился?»

«Ну, соскучился, ну, захотел! Тебе-то, черту старому, под боком у бабы нечего делать, рази только бородой в щекотку играться».

Спор грозил перейти в драку. Но раздался негромкий, властный голос молодого Хлопова и все затихли:

«Драться тут не к месту и не ко времени. Надо разумно решать, гуртом решать, да так, чтобы правильное решение было».

Павел говорил спокойно, все присмирели. Сказал, что дело это всех касается. Сам он любому решению подчинится. Сказал, чтоб те, что сдаться хотят, в сторону отошли, а те, что за продолжение борьбы, пусть на месте стоят.

Люди задвигались. На месте остались только дед Ипат и с ним еще четверо, а остальные отошли.

Вечер обитатели пещеры коротали в разговорах, в чистке оружия. Спозаранку залегли по своим местам, о чем-то шептались. Высокий пожилой казак с шашкой на боку возился у печки, ужин готовил. Суп в большом котле покрывался жирным наваром.

Пещера постепенно погружалась во тьму. Свет из расщелины вверху становился слабее. Зажгли два костра, по стенам запрыгали гигантские тени. Молодой Хлопов, писавший всё время, пока сверху падал свет, теперь пересел к костру, продолжал писать. Казак постучал от печки ложкой о сковороду, глухой этот звук ударился о каменные стены, рикошетом отскочил от них и медленно умер. Люди потянулись к печке, получали в котелки суп и возвращались на свои места. Старый Хлопов принес два котелка — один себе взял, а другой Марку дал.

Павел кончил писать, подошел к отцу и Марку. Отец принес ему в котелке суп, но он равнодушно отодвинул его.

Кое-где уже раздавался храп людей. На помосте, между Павлом и его отцом, для Марка оказалось место, и он, до подбородка натянув бурку, скоро согрелся. Молодой Хлопов лежал на спине, курил, тихо рассказывал, а его рассказ доходил до Марка в каких-то обрывках. В буденновской армии до самого конца войны с поляками он был. Назначили командовать эскадроном, в партию он вступил. Так ему тогда хорошо было, что и сказать немыслимо. В Польше ранение, домой поехал. Приехал в хутор таким апостолом, что хоть сразу на кресте за коммунистическую веру распинай. А потом стал примечать: новая власть большую нелюбовь к народу имеет, жалости в ней нет. Забирали хлеб. Угоняли со дворов скот. Как всё одно новое татарское нашествие. Продотряд приехал, в нем не рабочий люд, а больше городская босотва. Хуторских стариков для острастки расстреляли. Павел не стерпел, на коне в горы подался. Партийный билет порвал и по ветру развеял. К нему другие нестерпевшие начали прибиваться, зелеными себя заявили, а его командиром выбрали.

Укрывшись с головой ворсистой буркой, Марк уже спал. Не слышал конца рассказа, хоть и старался дослушать. Рядом тяжело дышал старый Хлопов. Пещера угомонилась, погасли костры, только груды раскаленных углей тлели, от них нежный отпечаток красного бархата вокруг лежал.

В дальнем углу не спали двое — старый Ипат и сын его, Александр, молчаливый человек лет тридцати пяти. В гвардии он до первого офицерского чина дослужился, потом с белыми был, а когда белая эвакуация началась, к отцу вернулся, а тут отец и вовлек его в борьбу, которой он сам не хотел: ему было наплевать, какая власть существует на Руси, лишь бы его не трогали.

С вечера Ипат приказал сыну не спать, а близко перед полночью толкнул его в плечо.

«Слушай», — прохрипел он ему в ухо. — «Этот щенок не иначе, как ихний шпион. Прикидывается дурачком, а сам всё глазами поводит. Требуется хорошо его спросить».

«А зачем?», — вяло откликнулся сын.

«Ежели узнаем, что он подослан к нам, то все эти дураки напугаются, не будут амнистии веры давать», — хрипел Ипат в ухо сына.

«Ах, батько, может и нам вернуться. Что мы можем сделать, когда вся Россия притихла».

На красно-бархатном отблеске стен появились две тени. Они медленно перемещались вглубь пещеры. Марк вдруг почувствовал, что к нему кто-то прикасается. Сон мгновенно отлетел, но он не показал, что проснулся. Прежде надо понять, что происходит, так учил Голяков. Марк остался лежать, притворялся спящим даже тогда, когда услышал голос старого Хлопова:

«Что вам тут надо? Чего вы тут?»

«Хлопца надо поспрашивать». Марк узнал в шопоте клекот старого Ипата. «Може подослан к нам».

«Незачем его спрашивать», — равнодушно сказал старый Хлопов. Он зевал. «Хлопец, як хлопец, никаких особенных делов за ним нету».

Рядом задвигался Павел, он поднялся на локтях, сказал:

«Ты, дед Ипат, выбрось из головы эти штучки. Пытать хлопца мы не дадим. Иди на свое место и спи. Не тебе за всех решать. Александр, ты бы утихомирил отца, а то он на всех кидается, как та цепная собака».

«Нишкни ты, щенок!» — прошипел старый Ипат, — «Я тебе еще правов не давал судить меня».

«Добре!» — сказал Павел Хлопов. — «Уходите, пока я еще не окончательно проснулся».

Больше Марк в эту ночь не сомкнул глаз. Слышал, как дежурный разжигал печь. Поднялись с помоста Павел и старый Хлопов, но Марк делал вид, что он спит. Лишь, когда Павел потряс его за плечо, он сбросил бурку. Командир зеленых выглядел иначе, чем вчера. Затянутый в синий казачий бешмет, плотно облегающий талию, он казался даже выше ростом. На самые брови надвинута кубанка из тонкого каракуля. Красивая шашка на боку, на плече — карабин. Пещера рокотала голосами. Кое-кто плескался водой — умывался. Другие, собравшись в круг, громко переговаривались меж собой. Когда Марк сбросил с себя бурку и сел, старый Хлопов подвинулся к нему, сказал:

«Так вот что, Марк Кононенков, просьба к тебе. Свези письмо красным и если они захотят, приведи их посла к нам для разговору. Павло тебя проводит, всё расскажет и покажет».

Ополоснув лицо ледяной водой из кадки у печки, пожевав холодной баранины и хлеба, Марк был готов. Старый Хлопов завязал ему глаза башлыком, молодой взял за руку, и они двинулись. Опять сверху падал отзвук шагов, потом подул свежий ветер, полный гниловатых запахов осени. Значит, вышли из каменного хода на простор. Марк запомнил: сто одиннадцать шагов в скалистом коридоре. Помня путь в пещеру, он готовился к крутому спуску, но спуск на этот раз был почти неприметным, и дорога короткой. Через четверть часа спокойного шага по чуть покатой дороге, Павел снял с его глаз башлык. Оказались они на том же месте, на котором вчера Марку завязали глаза. Здесь их ждали. Подседланные кони с отпущенными подпругами выедали овес из торб. Молодой казаченок, с которым Марк ехал вчера, стоял притулившись к дереву. На охапке сена спал другой вчерашний спутник Марка. Разбуженный Павлом, он вскочил на ноги.

Марк залюбовался одним из коней. Редкой красоты дончак. Несколько удлиненная горбоносая голова. С каждым взмахом головы взлетала вверх пустая торба, из которой конь уже выел овес. Ему не стоялось на месте, перебирал он ногами — сухими и сильными — похрапывал, толкался о бока других коней. Павел снял с него торбу, отвязал, повод вручил Марку.

День опять был пасмурным и дождливым. Чудесный конь нес Марка так, словно совсем не чувствовал тяжести. Он всё время просил повод, переходил с рыси на галоп. Марк помнил, что они должны выехать к опушке леса, от которой начинается вчерашняя тропа. По ней будут ехать до тех пор, пока гора, похожая на спину верблюда, исчезнет из глаз за другой горой. Но на этот раз путь их был совсем иным. Свернули на еле приметную лесную просеку и скоро оказались на голом пологом месте. Прямо перед ними лежал хутор. Марку был виден колодец, у которого он встретился со старым Хлоповым — теперь возле него какая-то казачка полоскала белье. Легко было различить и дом Хлоповых, в котором Марк ночевал — из его трубы шел дым. Невольно взглянул Марк на своих вчерашних спутников. Близкую дорогу от хутора они вчера удвоили, а то и утроили, чтобы спутать его. Старший понял, о чем думает Марк, усмехнулся. Павел торопил. Они выехали на дорогу, пошли рысью. По этой дороге Марк шел в хутор. Она ведет к пустынному тракту, который тянется в станицу, где стоит отряд. Остановились у одинокого дуба, вытянувшего ветки над дорогой. На недалекой лесной опушке сарай для сена, почерневший от непогоды.

«Запомни это место, Марк», — сказал Павел, кладя руку на гриву его коня. — «Если придется тебе вести сюда посыльных, так не забудь, что остановиться надо под этим дубом и ждать, пока от нас придут».

Он подал Марку пакет, перевязанный крепким шнурком. Марк хотел было сойти с коня, но он остановил его и сказал:

«Слезать не требуется. Поедешь на нем в станицу. Вручи его командиру отряда и скажи, что конь посылается в подарок товарищу Буденному. Я всё написал».

Павел отвернулся, потемнел лицом. Но потом справился с собой и глухо сказал:

«Конь добрый, хороших кровей, на таком не стыдно ездить».

Крупной рысью рыжий красавец понес Марка по пустынной дороге. Долго еще, оборачиваясь в седле, видел он трех всадников у приметного придорожного дуба; они смотрели ему вслед.

Вечером Марк вошел в дом, занятый взводом разведки. Надо было бы отнести пакет прямо в штаб и отвести туда коня, но во взводе такое нарушение субординации строго каралось. Прежде надо доложить командиру взвода. Голяков привел Марка в штаб. Встретив отрядного писаря, он равнодушно и вроде как-бы безразлично справился у него, где командир отряда.

«Зачем тебе командир?» — спросил писарь. Этого было достаточно, чтобы Голяков вышел из себя.

«Эх ты, чернильна муха!» — сказал он. — «Да як это ты, дурень, спрашиваешь? Та може я везу такой секрет, что тебе, карпатому, и доверить нельзя».

Из соседней комнаты выглянул Бертский, увидел Марка, быстро подошел, спросил:

«Привез что-нибудь?»

Марк молчал, как того всегда требовал Голяков, зато Голяков наслаждался. Он растягивал слова, со смаком докладывал:

«Так что докладываю, товарищ комиссар. Военное задание Марк выполнил на ять и письмо привез». «Где письмо?»

«Зараз доложу. Письмо в кармане». «В каком кармане?» «В моем». «Давай!»

«Зараз. Кроме того, привел Марк для товарища Буденного коня».

«Давай пакет!» — взревел Бертский, чего с ним никогда до этого не случалось.

«Зараз!» — невозмутимо тянул Голяков. — «Прошу заметить, что разведка работает классно».

Голос Бертского стал тихим. Он приблизился к Голякову и шипел, оскалив зубы:

«Ты, ихтиозавр, отдашь ты мне пакет?»

«Ну, ясное дело, отдам», — тянул Голяков, запуская руку в карман шинели. — «Для того и пакет, чтобы командиру и комиссару, для того и разведка, чтобы пакет достать и Ваньков от позора спасти».

Бертский вырвал у него пакет и ушел в другую комнату.

«Вот скаженный», — добродушно сказал Голяков. — «Ну, нияк не може без тих поганых слов. А ще студентом був. А, промежду прочим, Марко, що це таке, яхтизав?».

«Не знаю!» — сказал Марк.

Голяков задумчиво шевелил губами. Писарь чему-то смеялся, и Голяков решил его не спрашивать. Поманив за собой Марка, он направился к выходу, но, как видно, непонятное ругательство Бертского требовало дальнейшего исследования.

«Так не знаешь, що таке яхтизав?», — спросил он Марка, когда они вышли. «Не знаю».

«Значит, ты ще не настоящий разведчик, який всё должен знать. А сколько верст до Царства Божьего?»

«А вы знаете?»

«Я?»

Голяков даже остановился от изумления.

«Чи ты сказывся, що Голякова спрашиваешь? Да, я, Марк, може знаю усё на свете и в землю на три аршина дывлюсь, и всё в ней бачу. Я тебя про яхтизава спрашивал для проверки, да ты ще мало знаешь».

Но так как и сам он не знал, что это такое, то от дальнейшего опасного разговора уклонился.

Голяков с Марком еще и не дошли до своего взвода, а в штабе отряда уже шло совещание. Командир и комиссар заперлись в комнате, никого не пускали, о чем-то жестоко меж собой спорили. Доносились выкрики командира употреблявшего ударные слова.

Вечером, когда Марк сидел в жарко натопленном доме, занятом разведчиками, и с вожделением поглядывал на груду соломы под лошадиными попонами, на которой они спали вповалку, совещание в штабе закончилось. Командир приказал писарю вызвать Марка.

Марк явился. Всегда, когда он видел Бертского, ему хотелось смеяться. Комиссар старался походить на старого рубаку. Ходил он вразвалку, завертывал из махорки огромные самокрутки, и хоть от махорочного дыма зеленел, но продолжал курить. Презирая в душе шашку, считая ее нелепым оружием, которому трудно найти в наше время применение, он всегда был при шашке, но почему-то она висела у него не на боку, как у всех других, а на левой стороне живота. На правом боку был у него огромный маузер в деревянном футляре, но и он имел поползновение перемещаться с бока на живот. По комиссарской манере тех лет одевался Бертский чрезвычайно выразительно. Носил желтые сапоги, желтую кожаную куртку, желтую кожаную фуражку. Но особенно замечательными были его брюки, сшитые из красного биллиардного сукна. Красное галифе — верх шика, о них все буденновцы мечтали, но претендентов на красные шаровары было больше, чем биллиардных столов под красным сукном на путях-дорогах конной армии, и потому редко кому счастье улыбалось. Бертский сукно как-то достал, но полковой портной странно сшил ему брюки. Отвислая задняя часть и огромные пузыри галифе неожиданно переходили в тоненькую трубочку, обтягивающую худые ноги комиссара. В довершение всего портной нашил по сторонам брюк, на высоте колен, ряды блестящих пуговиц — тогда и это модой допускалось. Вышло очень здорово! Казалось, что из под кожаной куртки комиссара видна широченная красная юбка, а ноги в красных чулках. Так и ходил комиссар, затянутый в желтую кожу и красное сукно.

Когда Марк вошел в комнату, Бертский и командир сидели у стола.

«Поедешь завтра с товарищем Бертским на то место, какое назначил для встречи Хлопов», — сказал командир Марку. — «Он пишет в письме, что тебе всё показано. Вот ведь, казачья душа, со всех сторон хочет себя обезопасить. Пойдет с вами второй эскадрон, но вы его верст за пять до места встречи оставьте и езжайте вдвоем. Вот только мы не знаем, как быть. Они тебя видели переодетым и не помешает ли то, что ты сейчас появишься у них в твоем настоящем виде?»

«Скорее всего, они догадались, что я послан от отряда», — сказал Марк.

Через два дня у приметного придорожного дуба остановились два вооруженных всадника — один облитый желтоватой сметаной и издали заметный по ярким красным брюкам, а другой — в длинной шинели, в будёновке с огромной синей звездой. Тот, что в красных брюках, ехал на высоком рыжем и некрасивом коне с опущенной головой, второй на маленьком вороном коне с пятном шрама на левой задней ноге. Бертский и Марк. Эскадрон, провожавшей их, остался позади, и к дубу они явились вдвоем. Здесь слезли с коней. Бертский волновался, размашисто ходил вокруг дуба, ждуще оглядывался. Да и как было не волноваться? Лев Бертский впервые встретится лицом к лицу с зелеными. Марк привязал коней к дереву, принес охапку сена из сарая и, дав его коням, опустился на корточки. Прямо перед ним был сарай, из которого он только что взял сено, за ним начинался лес.

Кругом такая тишина, какая бывает только в пасмурный, но тихий и теплый осенний день. Случаются такие дни, похожие на прощальный привет лета. Они приходят внезапно, когда осень, как людям казалось, вполне завладела всем вокруг — когда и дожди стали уже холодными, и деревья потеряли листву и стоят безнадежно опустив ветви, и земля побурела от полегшей травы. Нисходят такие бессолнечные, теплые дни в мареве белесых туманов, в какой-то всепокоряющей тишине, словно невидимое солнце пролило на землю не лучи, а потоки парного молока, сквозь которые не пробивается ни один звук.

Сидя под деревом, Марк думал, что встреча может и не состояться, но сказать свою думу комиссару ему не хотелось. По дороге к дубу, заметил он далеко в стороне всадника, на миг мелькнувшего меж деревьев. Скорее всего, Хлопов уже знает, что посыльные от советского отряда приехали в сопровождении эскадрона. Могут напугаться зеленые, могут уклониться от встречи.

Мысли сонно текли в Марке. Если уклонятся, придется тогда опять бродить среди гор, искать и не находить зеленых, ждать предательского выстрела. Если такой выстрел повалит его, то Воронок обязательно остановится и будет щекотать ему лицо своими шершавыми губами — всегда он так делает, когда Марк засыпает у его ног на привале.

Бертский кружил вокруг дуба, поминутно вытирал кожей рукава вспотевший лоб, сдвигал фуражку на глаза, потом щелчком по козырьку водружал ее на самой макушке.

«Чего он мотается?» — думал Марк. — «Шашка и маузер опять на пузе. Привязать бы к поясу».

Сонный взгляд Марка уперся в сарай. Дверь приоткрыта. Марк приподнялся, чтобы пойти закрыть, но из сарая вышли Павел Хлопов, за ним старик, похожий на коршуна, и еще тот немолодой казак, что хлопотал у печки в пещере. Старый Ипат шел, опираясь на палку и выставив вперед бороденку, словно готовый пронзить ею весь свет.

Бертский заспешил к зеленым, а Марк думал про себя, что Голяков изругал бы его последними словами, узнай он, что не заметил Марк другого хода в сарае. Зеленые, конечно же, вошли в сарай со стороны леса.

Бертский поочередно всем пожал руку, вел зеленых к дереву, на ходу сказал им, что приехали они с эскадроном, но оставили его позади.

«Хитрый какой», — подумал про себя Марк. — «Они и без тебя знают, что с эскадроном».

Павел и Марку руку протянул, а поняв, почему Марк глаза прячет, засмеялся:

«Мы знали», — сказал он, — «что ты подослан к нам, да не хотели пугать тебя».

Подал Марку руку и тот, что варил в пещере суп, но старый коршун только посмотрел на него блеклыми недобрыми глазами, не поздоровался.

Хлопов пригласил Бертского ехать с ними в хутор. Получив согласие, он кивнул пещерному кашевару и тот свистнул. Свист получился слабый, бессильный пробить волны парного молока, которым стал воздух.

«Свистни еще, да покрепче», — приказал Павел. — «Может не услышать».

Но прежде, чем казак исполнил приказ, Марк вложил два пальца в рот и засвистел так, как когда-то в степи, когда овец пас. От такого свиста, перенятого от чабанов, овцы сбиваются в кучу, а собаки грозно скалят клыки. Лошадь Бертского испуганно рванулась, а Воронок поднял голову, навострил уши и весь напружинился.

«Здорово!», — засмеялся Хлопов.

Пещерный повар оскалил прокуренные зубы в улыбке, а дед Ипат остервенело плюнул в сторону и невнятно выругался.

С опушки леса показался всадник, он вел за собой подседланных коней. Марк узнал его — тот самый казаченок, который приезжал в дом Хлоповых за Марком и потом провожал его.

Двинулись к хутору, пробыли в нем весь тот день и под вечер выехали в обратный путь. Завершили дело так удачно, что лучше и не надо. До придорожного дуба их провожал Павел всё с тем же казаченком Остапом, с которым Марк в тот день почти-что подружился. У дуба распрощались, комиссар и Марк поехали дальше. Въехали в лес, и тут Бертский вдруг очень радостно засмеялся и, хлопнув Марка по плечу, не сказал, а выкрикнул:

«Карфаген пал, Марк. Нет ничего лучше, как возвращаться победителями».

Марк не понимал, о каком Карфагене заговорил Бертский, да это и не было важно. Они достигли полной удачи, вот что главное. В воскресенье Хлопов приведет отряд в станицу сдаваться. Бертский настаивал — в станице советская власть сдачу зеленых примет, а не на хуторе. Самому Бертскому сдача хлоповского отряда рисовалась началом всеобщей сдачи зеленых. Вспомнил он деда Ипата.

«Какой силищи человек, этот дед Ипат», — сказал он Марку. — «Я не мог его ни в чем убедить, он не сдастся».

Дед Ипат во весь тот день плевался, и Марк заметил, что плевался он каждый раз, когда смотрел на красные штаны Бертского.

«Я боялся, что дед Ипат плюнет на ваши штаны», — сказал Марк со смехом. — «А Остап мне сказал, что другие казаки, а особенно казачки, решили, что раз вы в красных штанах, то вы и есть самый главный представитель Ленина».

Всю дорогу, до встречи с эскадроном, они смеялись, вспоминали события этого дня, и обоим им казалось, что другой такой удачливый день и не придумаешь.

Воскресный день, на который была назначена сдача зеленых, выдался хоть и пасмурный, но без дождя. Голяков с утра был в хлопотах. В глубине души успех Бертского он приписывал себе и своему взводу разведчиков. С утра он сказал своим бойцам:

«Наш взвод, товарищи, через Марка забеспечив сдачу хлоповского отряда, и у переговорах був також комиссар Бертский. А теперь, як сама сдача есть дило не военное, а политическое, пусть Бертский действует. У нас свое дило есть. Я чую, що в станице сёдни будет до чертовой матери сякого народу шкандыбаться. Зеленых меж ними будет, к той мошкары — захотят знать, як Павло Хлопов оружье ложит. Тут нам надо вухо востро держать, а то як бы нам мозги не выпали из головы в то мисто, яким мы седла лакируем».

После этого Голяков долго переругивался с командном пулеметного взвода, требуя от того две пулеметных тачанки. Получив и поставив их в скрытых местах, откуда они могли бы обстрелять улицы, он полез на церковную колокольню и оставил там разведчика с ручным пулеметом.

К середине дня площадь заполнилась людьми. Много казаков из хуторов и соседних станиц. У некоторых из них подозрительно оттопыривалось на боках — прятали наганы и обрезы — но командир и комиссар решили ничего этого не замечать.

В полдень командир дал приказ строиться у деревянной трибуны, над сооружением которой всё утро хлопотал взвод красноармейцев. Бертский умудрился достать полотнище кумача и трибуна выглядела очень торжественно. Марк с Голяковым были на левом фланге, все остальные разведчики были поставлены у пулеметов и на чердаках домов. Промелькнуло несколько знакомых лиц, приметил их Марк, когда был у Хлоповых с Бертским. Укутанная в черный платок, прошла сторонкой старая Хлопова.

Бертский нервничал. Наступило уже назначенное время, а зеленых не было.

«Как ты думаешь, не передумали они?» — спросил он, подойдя к Марку.

«Нет, не передумали!» — заверил Марк.

«Откуда ты знаешь?»

«Люди из хутора Хлоповых тут есть. Зазря не пришли бы».

Бертский вернулся к трибуне. Из боковой улицы, совсем не оттуда, откуда они ожидались, появились всадники. Впереди на огромном вороном коне Павел Хлопов. За ним, строем по два, люди его отряда. Меж других, увидел Марк и Остапа, рядом с ним Александра, сына Ипата. А старого коршуна не было. Марк улыбнулся Остапу, как старому знакомому, хотел подбодрить его. Но тот не нуждался в ободрении. Он весело поблескивал глазами, улыбка растягивала рот.

Зеленые спешились у трибуны. Бертский каждому пожал руку. Шашка и маузер мешали ему, сползли на живот, но он не замечал и, путаясь в них ногами, обходил зеленых. Марк насчитал тридцать три человека. Значит, человек пятнадцать осталось с дедом Ипатом.

Павел Хлопов, комиссар и командир отряда поднялись на трибуну. Бертский произнес добрую речь. Слушали хорошо, аплодировали. Потом говорил Павел. Признавал свою вину, просил за себя и своих прощения у советской власти. Красноармейцы вместе с зелеными и всеми другими, кто тут был, кричали ура. Зеленые сложили у трибуны оружие, привязали коней, которые по какой-то своей лошадиной нужде начали сжевывать красное полотнище. Но у Бертского и командира отряда был свой план. Командир объявил, что сдаче подлежит огнестрельное оружие, а из холодного только то, какое военного образца. Казачьи шашки оставить казакам. С лошадей были сняты армейские седла, казачьи же седла с бархатными и кожаными подушками остались на конях. После этого командир сказал, что зеленые могут забрать своих коней и считать их собственностью. Это вызвало одобрительный гул.

«Перекуем мечи на орала!», — громко крикнул комиссар, и люди опять гаркнули ура, хоть вряд ли поняли, что он от них хотел.

Торжественная часть кончилась. Зеленые с красноармейцами менялись на память кисетами. Остап подошел к Марку. На ходу он отстегивал свою шашку.

«Возьми, Марк, это наш тебе подарок. Все наши решили дать тебе мою шашку».

Марк был уверен, что у него прямо-таки паршивая натура. Всегда, когда случалось вот такое, неожиданное и доброе, в нем теплая волна к горлу поднималась, грозила слезой его опозорить. Молчал Марк. Принять от Остапа шашку — стать вроде кровных братьев. Побрататься с ним хорошо, но что он может ответно ему подарить? Голяков шипел из-за спины:

«Бери, дурья башка! Дари ему свою шашку, а я у него сразу и отниму, як военного образца».

Все слышали его шипение, смеялись.

Остап перекинул Марку через плечо тонкую, отделанную серебром портупею. Смотрел весело, словно ему вовсе не жалко дедовской шашки.

Марк вспомнил: часы. Подарок Корнея. Замечательные часы — большие и тяжелые. О них нельзя забыть — они оттягивают карман. Работают так громко, что тиканье слышно даже тогда, когда Марк едет рысью. Крепки, как утюг — он ронял их, но они не останавливались и продолжали тикать. К тому же они приблизительно правильно показывают время.

Марк подарил Остапу часы, но разве их можно сравнить с шашкой? Расставшись с Остапом, подошел он к Бертскому, рассказал ему о случившемся. Комиссар сразу решил, что казакам должен быть сделан достойный ответный подарок.

«Это требуется в политических целях», — сказал он Марку.

«Но что?», — спросил Марк. — «Что я могу подарить Остапу?»

Бертский подумал.

«Вот что. Давай подарим ему твоего коня».

«Воронка?»

«Это, Марк, не просто ответ на подарок, это уже большая политика. Надо склонить симпатии зеленых в нашу сторону».

Отдать Воронка — это для Марка всё одно, что оторвать кусок своего сердца.

«К тому же мы должны применяться к казакам», — продолжал Бертский, который с некоторых пор в глубине души считал себя знатоком казачьей души. — «Их надо подчинять себе лаской, доверием, уважением к их традициям. Если мы достойно не ответим на подарок, над нами будут смеяться. Так и решим, ты даришь Воронка и берешь его коня».

Марк уходил от комиссара подавленный. Свою шашку он нес в руке, а та, в серебре, что была у него на боку, уже казалась ему немилой. Из-за нее он теряет Воронка.

В это время к площади приближался одинокий всадник на рыжей худой лошади. Он ехал шагом, чуть наклонившись в сторону. Дед Ипат. На боку шашка, за плечами длинная винтовка дулом вниз.

Зачем прилетел ты сюда, горный коршун яростный и неукротимый? Иль ослабло твое сердце и принес ты повинную голову? Иль нет у тебя больше сил летать? Зачем прилетел ты сюда, старый Ипат, в горле которого бьется клекот хищной птицы?

Молча ехал древний дед. К гриве коня хмурым взглядом тянулся, меховая шапка на самые глаза надвинута, редкую бороденку в грудь упирал. Мерным шагом шел старый рыжий конь, и было в этом всаднике и его коне что-то мрачное, пугающее, словно встали они из могилы и едут так уже давно — неторопливо, безостановочно, вечно едут.

Когда Ипат появился на площади, все с удивлением обернулись в его сторону, он же, никого не замечая и не отвечая на приветствия, к трибуне коня направлял, а у трибуны зеленые с красноармейцами толпились. Тут был и сын Ипата, Александр, к нему-то и ехал старый отец. Доехал, остановил коня, хмуро посмотрел на сына и спросил. Очень тихо спросил:

«Александр, зачем ты тут?»

Сын молчал. Скупая старческая слеза вдруг набежала на бледно-голубые глаза деда Ипата, голос его стал почти нежным, когда он повторил свой вопрос:

«Сашка, зачем ты тут?»

«Отец», торопливо сказал сын. «Ты знаешь, зачем я здесь. Не хочу воевать».

Старик отвел глаза, пожевал губами, а потом свинцово, мертво взглянул на сына.

«Нет, того не будет, чтоб мой сын сдавался. Не хочу я умирать с позором».

«Отец, ты уже стар, не понимаешь».

«Замолчь, недомерок!» — проклекотал дед Ипат. — «Не быть тому! Не быть моему сыну на коленях перед антихристовой властью. Хай Бог простит мой грех!»

Всё произошло мгновенно. Выпрямился старик в седле, молнией блеснула в его руке выдернутая из ножен шашка и упала молния на голову сына. Все растерялись. Сразив сына, дед Ипат вонзил каблуки в бока коня и рванулся вдоль площади, прямо на Марка, который, скорее всего, случайно, попался ему на глаза. Увидел Марк налетающую на него лошадиную морду, а над ней ощеренное лицо деда Ипата и над ним занесенную шашку, услышал клекот хищной птицы:

«Попался, змееныш!»

«Марка зарубав!»

Это кричал Голяков, первым пришедший в себя. Он бежал к упавшему Марку и, изрыгая поток ругани, стрелял из нагана. Марк не был убит, спасло падение на землю. На какую-то долю секунды он упал раньше, чем шашка упала на него. К нему бежали, а он, не вставая, рванул из-за спины карабин. Но лающая очередь пулемета с церковной колокольни уже настигла старого коршуна. Однако, правда, что есть на свете люди, каких пуля не берет. На всем скаку грохнулся о землю рыжий конь, далеко отлетел от него легкий дед Ипат. Но тут же он подхватился на ноги. К нему бежало много людей с винтовками и ненавистными звездами на шапках-шлемах. В сухой комок собралось лицо старого казака, хищное излилось в горловом клекоте и полоснул он шашкой по раскрытому в крике рту красноармейца, по ненавистной звезде на шапке, по всему свету, против которого он в одиночку стоял. С воем повалился на землю человек со звездой, но уже близко были другие.

Все видели, как дед Ипат, перекрестившись, всем телом бросился на свою шашку.

«А ты помнишь, Воронок, ту дорогу? Я тогда ведь и не почувствовал, как упал с тебя на мерзлую землю. Твое копыто мелькнуло перед глазами. У нас с тобой и память осталась от того дня, Воронок — у тебя шрам на левой задней и у меня на левой шрам. А потом, Воронок, помнишь, как водили тебя в обозе? Я вернулся, и ты сразу узнал меня. Теперь расстаемся навек».

Марк всхлипнул, крепко закусил губу и оглянулся вокруг — не видел ли кто его слабости, не слышал ли позорного для бойца всхлипывания. Но поблизости никого не было. Марк с Воронком стоял на дороге, тянущейся через пригорок. В одну сторону к станице, расползшейся улицами и переулками в низине, в другую — к лесу, к горной гряде, через которую река пробила узкое ущелье, а еще дальше — к хутору, в котором Хлоповы живут и куда Остап уведет Воронка.

Воронок словно понимал, что расстаются они. Всегда жизнерадостный, игривый, он стал вдруг печальным, и эта лошадиная печаль вонзилась в сердце Марка нестерпимой болью, так как это была ведь и его печаль.

Из станицы показались всадники, за ними — подводы. Среди верховых, рядом с Хлоповым, краснел штанами, курткой, фуражкой Бертский. Тут, на пригорке, и произошел обмен конями, и к Марку перешел невысокий конек Остапа. Долго отказывался Остап от подарка, краснел, прятал глаза, и только тогда, когда Павел строго приказал ему взять Воронка, он принял повод из рук Марка. Бертский опять произнес речь о том, что этим скрепляется дружба между бывшими зелеными и советской властью. Павел согласно кивнул головой, и всадники тронулись дальше. Бертский и Марк долго стояли на пригорке, и Марк никак не мог избавиться от чувства, что при прощании Воронок посмотрел на него сначала сердито, потом осуждающе, а потом очень-очень грустно.

Разлука с Воронком очень горькой Марку была, но судьба всему свой срок назначает, и в то самое время, когда он горевал, судьба готовила для него и новые испытания, и новый маршрут в жизни. Поздно ночью пришел Голяков, разбудил его и приказал явиться в штаб. Там все были на ногах. Прибыл курьер из Майкопа. Отряд только через курьеров связь держал, другой связи тогда не было. Иногда курьеры пропадали в пути, убиты зелеными, но случалось, что и доезжали.

Тому, которого Марк застал, придя в штаб, повезло в пути, но не повезло в штабе. Ехал он в сопровождении взвода охраны и пробыл в дороге два дня. До Майкопа полтораста вовсе не гладких верст, два дня на них — не так и много, но командир отряда думал иначе. Когда Марк вошел, он всё еще неутомимо распекал курьера — невысокого, крепкого комвзвода.

«Вам, товарищ комвзвода, не срочные приказы возить, а кислое молоко!» — кричал он. — «Два дня в пути, когда от нас срочно ответа ждут. Командарм ждет. Крайний срок — полночь с понедельника на вторник. Видите, сколько вы нам времени оставили?»

Марку командир отряда махнул рукой на соседнюю комнату. В ней были писарь и Бертский. Писарь стучал на машинке, в которой не хватало буквы «к», а комиссар что-то быстро писал. Марк стоял и слушал стук машинки, скрипение Комиссарова пера. Покончивши с комвзвода, командир отряда вошел в комнату.

«Предстоит тебе, Марк, решить не простую задачу», — сказал он, садясь рядом с Бертским. — «До завтрашней полночи мы должны доставить в Майкоп донесение. Тебе может удаться сделать это за такой срок. Тяжесть в тебе небольшая, коню терпимая. Выдержишь?»

Марк стоял, потупив голову. О себе он не думал, привык к седлу, но конь? Воронка нет, а только он, так казалось Марку, мог бы пробежать этот путь.

Командир продолжал:

«Ехать тебе через район, где действуют зеленые, но посылать охрану бессмысленно. Эту дистанцию в такой срок может проделать только одинокий всадник. Вперед я выслал взвод, он прочистит для тебя самый опасный участок дороги, а дальше двигайся сам. Нарвешься на зеленых, донесение уничтожь и поступай, как подскажут обстоятельства. Надеюсь, что не нарвешься. Зеленые сейчас об амнистии раздумывают и не очень охотно нападают».

«Надо ему сказать о Воронке», — билась в Марке мысль. Но сказать он не успел.

«Поедешь ты на том коне, что Хлопов в подарок Буденному прислал», — продолжал командир. — «Конь сильный, должен дорогу выдержать. Что от него после такого перегона останется — не знаю. Со взводом, высланным вперед, я отправил и этого коня. Взвод будет тебя ждать в двадцати пяти верстах. Доедешь туда на своем коне, а там уже пересядешь на дарёного. Его тем временем подкормят».

Бертский закончил писать, проверил напечатанное писарем, расставил недостающую букву и сказал, что донесение готово.

В два часа утра, спрятав пакет под подкладку шлема, Марк ушел и вскоре мимо штаба простучали копыта бегущего коня. Это Марк торопил большеголового, мышиной масти конька, полученного от Остапа. Луна выплыла из-за облаков. Бледный свет упал на огромные скалы, на леса, растущие в долинах, посеребрил реку. Одинокий всадник углубился в лес, потом появился у начала ущелья и исчез в нем. Бойкий перестук копыт возвещал, что он неутомимо убегает всё дальше и дальше.

VI. Перевал

О дорогах в те времена рассказывать — совсем никчемное дело. Зарастали дороги травой, вовсе пустыми были. Потревоженные годы научили людей без самой крайней нужды из станиц и хуторов не выезжать — на дорогах тогда всякая, то красная, а то зеленая чертовщина водилась. В те годы человеку своим был только тот, кого он знает, с кем вместе живет, а всякий случайно встреченный — опасен. На что уж длинный путь Марк проделывал, а за всю дорогу повстречалась ему подвода с какими то древними стариками, да еще малец на коне, посланный по какому-то чересчур уж неотложному делу. Старики с брички и мальчонка с коня на Марка со страхом глядели, а он сам их боялся и постарался поскорее разминуться.

Марк поначалу ехал на большом коне, а маленького в поводу вел. Он уже и клички им дал — Аршином назвал большого, Вершком маленького. У Аршина была очень размашистая рысь, и чтоб поспеть за ним, Вершку то и дело приходилось переходить в галоп. В таких случаях Аршин презрительно косил глазом на маленького соседа и поддавал ходу. Вершок бежал рядом и ни разу не натянул повода, который Марк держал в руке. Попробовал Марк отпустить его, дать ему свободно бежать — получилось. Маленький конь не отставал, не уклонялся в сторону, а бежал рядом. Там, где дорога была узкой для двух коней, Вершок замедлял бег и пристраивался сразу же за Аршином. Знать доводилось ему и раньше длинными дорогами бегать.

Потом Марк начал чередовать коней, и так довольно быстро проделывал свой путь. Станицы и хутора объезжал стороной, делая новые версты пути. Поил коней так, как делается это с древности: напоив, немедленно ехал дальше и даже повышал темп, иначе вода может погубить коней. Перевал через горы прошли легче, чем Марк ожидал. Вершок и тут, на перевале, показал себя — бежал на подъем почти с такой же легкостью, как и по ровной дороге. В особенно крутых местах, Марк привязывал повод Аршина к седлу Вершка, сам цеплялся за хвост Аршина, и маленький поводырь вел их за собой.

Накапливалась усталость. Сберегая силы коней, Марк много бежал рядом с ними, держась за седло. Накапливалась усталость, но Марк опять покидал седло и опять бежал меж коней. Бежал до тех пор, пока гулко забьется сердце, ноги нальются свинцовой тяжестью, едкий пот струйками просочится из-под шлема и начнет есть глаза, дыхание вконец перехватит.

Оставили позади последний горный отрог, переплыли реку. Марк был в воде меж конями, направлял их к пологому берегу. Теперь впереди была ровная степь. Половина дороги пройдена за хороший срок, но меньше сил у лошадей и у Марка. У реки, у скирды сена, Марк устроил коням и себе большой привал. Он разделся, раскинул брюки и гимнастерку на солнечном припеке. Оставшись в мокром белье, водил коней в поводу, давая им остыть. Расседлал, накрепко вытер спины жгутом сена и только потом дал напиться. Простояли почти два часа — кони должны хорошо отдохнуть, прежде чем продолжать путь. Сначала они очень лениво жевали сено — приморились. Марк привалился к скирде с другой стороны. Медленное, ленивое хрумканье коней, пережевывающих сено, усыпляло. Боясь заснуть, Марк скоро встал, проверил потники седел. Ничего, высохли. И обмундирование почти высохло. Он начал одеваться — досохнет в дороге.

Перед тем, как двинуться дальше, Марк честно разделил овес, который был припасен в подсумках седла Аршина. Для себя он нашел в них кусок хлеба. Теперь ехал он тремя приемами: малая рысь, большая рысь, шаг. Потом снова тот же цикл. Через два цикла, он пересаживался с одного коня на другого, но прежде чем пересесть, бежал рядом, пока только у него хватало сил. Начинал сдавать Аршин, Вершок же всё еще держался. Марк изменил порядок езды. Дальше он делал на Вершке три цикла, а на Аршине два. Когда наступил вечер и до города осталось не больше двадцати верст, он, совсем уж безжалостно, поехал только на Вершке, совсем не пересаживался на Аршина, который теперь хрипло дышал, часто спотыкался, и, того и гляди, мог вовсе из сил выбиться.

В полночь они были на окраине Майкопа. Аршин еле держался на ногах, его надо было волочить на поводу. От его гордой, осанистой красы не осталось и следа. А Вершок всё еще не сдавался. Маленькая лошадка словно понимала, как важно Марку торопиться. По ее вздувшимся бокам, по нервному храпу Марк знал, что и ее силы на исходе, но не имел он права жалеть коня и заставлял его бежать и бежать. Аршин стал для них обузой и как только въехали в предместье города, Марк постучался в окно первого же дома и передал его на сохранение хозяину.

На железнодорожных путях, у самого перрона, стояло три больших салон-вагона. Это был поезд командарма Буденного. На привокзальной площади было много тачанок и верховых коней. Лошади ковырялись в сене, брошенном на землю. Втиснув меж них Вершка так, чтоб он мог доставать сено, и не обращая внимания на ругань коноводов, принесших корм для своих коней и коней своих командиров, Марк пошел на перрон. Часовой не пустил его, свистком вызвал начальника караула. Тот выслушал, приказал ждать. Через несколько минут он вернулся и позвал его в вагон.

В небольшом купе Марка встретил рыжеусый человек с коротко остриженными седеющими волосами и с чрезвычайно квадратным лицом. Начальник штаба. Увидев перед собой такого невзрачного курьера, он пошевелил усами, не человек, а таракан запечный. Доложив о себе, Марк полез в шлем, запустил руку под подкладку. Там было что-то мягкое — размоченное, расползающееся под пальцами. Начальник штаба принял размякший пакет, молча ушел. Марку показалось, что, выходя, он бросил свирепый взгляд в его сторону. Дежурный, развалясь на мягком диване, читал газету, а Марк стоял, не смея без разрешения присесть. Он был подавлен тем, что не сберег пакета. Пот разъел бумагу.

Часы на столике показывали начало второго. Прошло всего четверть часа, как он вошел в вагон, а ему казалось — вечность прошла. Робко присел на краешек дивана. Дежурный посмотрел на него, ничего не сказал. Щеголевато одетый адъютант заглянул в купе и поманил Марка за собой.

Его привели в салон, переполненный людьми. Тут сидели командиры, вызванные для доклада. Невысокая женщина разносила чай. Буденный в расстегнутом френче у маленького столика в углу. Он повернулся в его сторону, и Марку показалось, что и командармовы усы сердито зашевелились.

«Подойди сюда!»

Как сквозь туман услышал Марк приказ. Подошел, козырнул и снова отрапортовал, что прислан с донесением из отряда. Хотел добавить, что признает себя виновным в порче пакета, но Буденный не дал договорить и, повернувшись в сторону, сказал:

«Посмотри, Клим, на этого хлопца. Отмахал полтораста верст и в ус себе не дует».

На Марка надвинулся невысокий человек с круглым лицом и с широко поставленными глазами.

«Как же он может в ус дуть, если у него нет усов?» — сказал он. — «Ты, Семен Михайлович, прикажи ему дуть в твои, они у тебя такие, что и вдвоем их вам не раздуть».

Ворошилов оглядел Марка с головы до ног, спросил:

«А ты чего это, товарищ молодой, такой сердитый?»

«Я не сердитый», — заикаясь сказал Марк. — «Боялся, что ругать будете».

«За что?»

«Донесение испортил. Размокла бумага».

Рыжеусый начальник штаба, усмехаясь, пояснил:

«Этот парень спрятал донесение в шапку, как гонец от Кочубея. Это есть такое у Пушкина. Но выдаст шапку только с бою, и то лишь с буйной головою. По дороге потел, разъел пот бумагу. Да только командир отряда предвидел это и завернул донесение в клеенку, размокла только о б ер т к а».

Все засмеялись, а у Марка отлегло от сердца.

Наклонившись к командарму, начальник штаба что-то тихо докладывал. Слушал и Ворошилов. В донесении говорилось о сдаче отряда Хлопова. Начальник штаба приостановился и окинул Марка внимательным взглядом. Молча протянул лист донесения Буденному. Опершись на плечо Буденного, Ворошилов вместе с ним читал этот лист. Дочитав, командарм опять на Марка взглянул.

«Так ты, значит, брат Корнея Сурова? Посмотри, жена», — крикнул он женщине, разносившей чай. «Это Корнеев брат».

Женщина подошла, ласково кивнула головой. «И даже очень похож на старшего». Говорила по-донскому певуче.

К Марку еще один человек приблизился — широкоплечий, затянутый в ремни.

«Я его тоже знаю, мы с ним земляки, да только он гордым стал и не хочет меня признавать», — сказал он.

Марк поднял голову и уперся взглядом в лицо Панаса Родионова.

«Нет, я не гордый!» — сказал Марк, — «да только я не заметил вас, товарищ Панас».

«Слона-то и не приметил!» — засмеялся Ворошилов. — «Его все белые армии приметили».

«Так я ж не белая армия, и со мной воевать товарищ Панас не будет», — продолжал Марк оправдываться.

«Между прочим», — сказал Ворошилов, — «мы теперь кличем его не Панасом, а Афанасием Сильвестровичем. Комдив, брат мой, штука большая».

«А я больше люблю, когда меня товарищем Панасом называют», — сказал Родионов. — «Прошлое напоминает».

«И что вы ребенка мордуете!» — вмешалась женщина. — «Его накормить надо, а они разговорами занимаются».

Командарм расхохотался:

«Ну и ребеночек», — сквозь смех сказал он. — «Он там таких делов натворил, что прямо хоть армию сдавай под его команду. Ба, да у тебя, брат, шашка знаменитейшая. Покажи-ка. Мой дед такую имел, да в кабаке пропил».

Все заинтересовались шашкой, которую Марк вместе с портупеей протянул командарму. Тот вынул клинок из ножен, согнул его, уперши концом в пол. Долго рассматривал арабскую вязь.

«Шашка эта», — сказал он, — «из тех, какими казак дорожил больше, чем головой. С такой шашкой он мог быть вшивым, оборванным, но его повсюду примут с почетом. Сделана не иначе, как в Дамаске. Много надо поработать, чтобы такой клинок получился. В стекле сталь отковывали. Потом садился человек на коня, брал в руки раскаленный клинок и гнал полным ходом. На ветру должна такая сталь стыть, закаляться. А сам секрет стали потерян. Письмена эти. Чтобы выписать их на клинке, мастер год трудился. Вот, брат, какая у тебя шашка!»

Как только Буденный вернул шашку, женщина потянула Марка за рукав.

«Пойдем, пойдем! Им хорошо говорить, они все сыты».

В крошечном купе с одним мягким диваном было жарко. Женщина принесла тарелку с мясом, чай, белый хлеб. Потом приносила что-то еще, но Марк, привалившись к спинке дивана, спал. Проснулся он, когда уже день наступил. Внизу стучали колеса, поезд шел. Мысль об оставшемся Вершке толкнула его из купе в коридор. Здесь он встретился с начальником штаба.

«Куда торопишься?» — спросил тот. — «Спи, время еще есть».

Марк сказал ему о Вершке, сказал об Аршине, которого он оставил на городской окраине. Начальник штаба вдруг захохотал, да так громко, что из купе начали выглядывать заспанные люди. Из его слов Марк всё понял. В донесении было написано, что приедет он на коне, которого зеленые шлют в подарок. Буденный захотел его поглядеть. Марк в это время уже спал. На площади спросили они у коноводов, на каком коне приехал Марк, и те вывели Вершка. Начальника штаба снова потряс хохот.

«Выводят его», — сказал он, — «а он стоит, как крыса. Ноги расставил, голову опустил и прямо-таки смеется над нами. Командарм рассердился, а Ворошилов ради смеха стал доказывать, что конь как раз под Буденного. Тут командарм вовсе расстроился, выругался последними словами и толкнул коня от себя, а тот, не долго думая, хвать его зубами и оторвал половину рукава. Такому кавалеристу, как наш командарм, прислать крысу под седлом — плохая шутка».

Марку было очень обидно за Вершка.

«Конь добрый», — сказал он решительно. — «Он сколько верст пробежал без отдыха, зачем же его толкать? Да только это мой конь. Тот, что для командарма, из сил выбился, не мог я его довести».

Марк почистился, напился удивительно вкусного чая, когда за ним пришли. На этот раз в салоне были только командарм и Ворошилов…

Ворошилов встал, подошел к Марку и нажимом руки на плечо заставил его сесть. Крупными шагами он прошелся из конца в конец салона.

«Надо кончать воевать, Марк Суров!» — сказал он. — «В твоем замечательном возрасте нужно учиться. Придется тебе, товарищ дорогой, разоружиться — повоевал и хватит. Кем ты хочешь быть?»

Марк не знал, что ответить. Он много и горячо мечтал о будущем, но как-то никогда не отводил для себя места в нем. Себя он всегда представлял в боях, походах. Иногда он в своих думах видел себя убитым и с тоской поеживался в седле при мысли о матери.

«Ну, хорошо», — сказал Ворошилов. — «Ты об этом еще не думал. Поедешь в Москву. Дам я тебе письмо, пошлют тебя учиться. Тебе надо атаковать сильную крепость, наукой называется. Это, братец мой, крепкий орешек. Сдавай оружие и за настоящее дело берись».

Прошло два дня, и Марка послали в неведомое.

Осенний ветер гулял по степи, с лихим посвистом налетал на города и села, выл дурным голосом в тесных улицах, а там, смотришь, уносился ввысь и безобразничал средь туч — гнал их по небу, сбивал в кучу, а то вдруг начинал разгонять, рвать на шматки. Надоедало ему в вышине забавляться, опять падал на землю и выл в трубах домов, гудел над рощами и селениями, на что-то жаловался, кому-то грозил.

Доставалось от ветра и поезду. Был это тягучий, медленный поезд, из потрепанных вагонов составленный. Шел он натужно, останавливался часто; скрипел всеми суставами, но шел. В сторону Москвы путь держал. Налетал ветер на вагоны, как будто хотел столкнуть их с рельс, крепко ударялся о деревянные бока, врывался через окна, в которых не было стекол, и торопливо, воровато шнырял вокруг. В одном вагоне натыкался он на паренька. Низко надвинутая на глаза будёновка, длиннополая шинель, истоптанные сапоги. Паренек неотрывно смотрел в окно, за которым медленно проплывала степь — осенняя, почерневшая.

Марк ехал в Москву.

Мало мы о нем рассказали, чрезмерно торопливо, но главное все-таки сказано. Если революция формует людей, то Марк — чистейший продукт от того формования. Жизнь вытолкнула его из детства и повела через революционные ухабы — неученого, малого, ответов на вопросы не знающего. В том, что судьба делала с Марком, должен быть, обязательно должен быть, свой смысл и кажется нам, что он таким был: поглядеть, что выйдет из человека в новую почву, в революцию, корнями вросшего, ничего, даже воспоминаний, за революционными пределами не имеющего, и бедой, трудом, ударами закаленного, и нормального родительского водительства лишенного, и совсем в одиночестве средь людей войны оказавшегося — посмотреть, что выйдет из этого, от детства потрясенного человека, и куда он дальше пойдет.

Но это наши мысли о нем, сам же Марк вовсе о другом думал, грусть расставания им владела. Голякова, Бертского, ребят-разведчиков ему больше не видеть, а привык он к ним, сжился, и мир без них казался ему просто немыслимым… Тетка Вера ждет, что он к ней в село вернется, да другими, далекими от матери дорогами его водит, а что водит, этого он, конечно, не знал, как не знал ничего из того, что его впереди ждет. А что позади остается, было четким, понятным, и очень дорогим. Даже эта степь, за окном плывущая, даже ветер пронзительный и шумный — понятны, привычны. Может быть, ветер и носится-то с таким разбойным посвистом потому, что хочет ему проводы в неизвестность пропеть.

Часть вторая

«Высокая низь»

VII. Через шесть лет

Локомотив утробным пыхтением позвал за собой вагонную череду, оторвал от перрона, и побежала она за ним, каждым окном на старушку в черном поглядела, каждым колесом ей прощально щелкнула. Старушка в самом конце перрона стояла, ковшиком ладонь над глазами держала, от солнца прикрываючись, и в сторону убегающего поезда глядела. Вырвал локомотив череду вагонов из великой путаницы рельс, прогнал мимо товарных пакгаузов, сортировочных горок, заводов, взрытых пустырей, а там и на широкий простор увел. Побежал поезд через дачные поселки, мимо деревенек далеких и близких, городков многохрамовых, через поля, первые зеленя из себя выгоняющие, побежал через Подмосковье, в весне купающееся и глазу отрадное.

В одном вагоне над окном нависал молодой парень. На первый взгляд, ничего в нем примечательного — таких на советской земле миллионы. Костюм на нем мосторговского качества и стиля, рубаха-косоворотка, кепка из тех, что специально придуманы людей уродовать, ботинки тупорылые — что-то среднее между солдатским и городским фасоном — одним словом, парень, и всё тут. Встречавшись с ним раньше, нам вовсе не трудно было бы признать Марка и теперь, хоть, конечно, изменился он изрядно. Это был уже не тот худощавый подросток, несвойственно его возрасту обряженный в шинель и будёновку, которого мы оставили в поезде, идущем в Москву; через шесть лет, в поезде, удаляющемся от Москвы, мы видим его рослым, широкоплечим, по внешности совсем другим. Но, понятно, не по ширине плеча и не по росту человек опознается, а по многому-другому, а это многое-другое в Марке так ясно просвечивало, что ошибиться нам было бы невозможно: всё тот же это Марк.

Если чужим, поверхностным взглядом его окинуть — парень, как парень, миллионного издания, а если иначе поглядеть, как мы глядим, то не безличие миллионов в нем, а он сам с его судьбой и его путем. Раньше всего, любовно и заинтересованно на него взглянув, увидели бы мы, что печалью он подавлен, в его серых глазах она дымком стоит и убегающими назад верстами пути, и широкой и радостной картиной Подмосковья не смывается, едет с ним в далекую дорогу. И вовсе не трудно было бы нам понять, отчего печаль эта. Ведь в конце перрона тетка Вера стояла, вслед поезду глядючи. С нею Марк в мыслях был. Передний край его дум она занимала, но дальше, просвечивая через нее, шесть московских лет вслед ему глядели, и о них, не думая, думалось ему.

Годы эти начались в тот день, когда скрипучий поезд привез его в Москву. Мальченка в синезвездном шлеме даже во времена, когда люди ничему не удивлялись, был не совсем-таки людскому глазу привычным, и на него оглядывались. Обошел он тогда всякие военные и невоенные учреждения, и скоро его судьбу определили — в университет послали и сказали: дальше сам выгребай. Легко сказать — выгребай, а как выгрести, когда у парня за плечами так мало, да к тому же еще и потревоженных школьных лет? Учился он в селе урывками, когда родители, прежде чем детей в школу пустить, выходили во дворы и прислушивались — не стреляют ли. Война кругом полыхала, жизнь степного села до крайности уродовала. Пересветов и потом Бертский приподняли Марка, да ведь и они в короткий срок чуда над ним совершить не могли. Люди в Москве говорили Марку — выгребай, но не верили, и он сам не верил, что можно выгрести. В университете его расспросили и очень недовольными остались: как это такого к ним шлют! Самый старый из тех, с кем Марк говорил — другие его профессором называли — не столько удивленный, сколько напуганный, воскликнул:

«Ваши знания состоят из сплошных пробелов!»

Марк не понял. Мял в руках будёновку, оправдывался:

«Не мог учиться. В армии был».

Вдруг ему показалось, что это Виктор Емельянович перед ним.

«Я обещаю. Буду стараться», — сказал Марк. Профессор поправил очки, пригладил седые волосы — тихо, словно по секрету, сказал:

«Дерзай. Нет ничего невозможного, если человек хочет».

Жестоко голодал Марк — стипендия была крошечной. Терял веру в себя. Впадал в отчаяние перед могущественной сложностью уравнений, углов, корней и химических формул. Но каким-то образом всё же выгребал. Через два года рабфаковской подготовки, университет на Моховой улице столицы втянул его в себя, растворил.

Марк не то, что помнил, а словно кожей чувствовал прожитое. Он был частицей взбудораженного поколения взбаламученного времени. Молодежью владел азарт революционного разрушения. На историческом отделении, на котором он был, история изучалась в жесточайшей критике. В прошлом ничего не было неоспоримого, ничего абсолютного. Брались за изучение философии лишь для того, чтобы разрушить философию. Переплетали учение с политикой. Часто учение переставало быть главным.

Марк шел своим путем. Приехал он в Москву комсомольцем. Кандидатом, а потом членом партии стал. Никаких особых переживаний это не вызывало: единственный путь, данный ему. Просто и без усилий он шел им.

Стоя у окна вагона, Марк улыбнулся. Ему подумалось, что в шести московских годах было и много забавного. Горячие головы бились над проблемами не столько важными, сколько смешными. Несколько лет спорили о том, можно ли носить галстук. Марк помнил суд. На сцене стол под красным. На стене — фанерная богиня правосудия. Приколочена криво. У нее на весах деревянный галстук. Взвешивалась его вина. Юра Вегун и другие судьи. На боковой скамейке Галстук. Из синей гардины, снятой с окна, над головой студента завязан огромный бант. Концы падают вниз, обрамляя лицо. Живой человек вшит в огромный галстук. В руках у него — для ясности — фанерное объявление: «Я — мистер Галстук». Почему мистер? Подсудимый признавался в преступлениях. Вызывая смех зала, он говорил напыщенным слогом.

«Подсудимый Галстук, служил ли ты капиталисту?» — спрашивал Юра Вегун.

«Да», — признавался мистер Галстук. — «Порядочный капиталист никогда не появлялся в обществе без меня, не то, что студент московского университета. Кстати, учитывая благородство моего происхождения, прошу обращаться ко мне на вы».

«А помещику?», — спрашивал Юра. — «Служил ты ему?»

«Помещик относится к благородному обществу, к которому принадлежу и я, мистер Галстук. Мне и с помещиком по пути».

«С рабочими и крестьянами ты водил дружбу?»

«Что вы, что вы?» — возмущенно махал мистер Галстук концами синего полотнища. — «Я родился среди господ и для господ. Прикосновение рабов меня оскорбляет».

Так было установлено, что мистер Галстук является классовым врагом, и ему не должно быть места в новом обществе. Обвинитель требовал высшей меры. Защитник просил снисхождения. Может быть, удастся, говорил он, из классово-чуждого мистера Галстука сделать полезного гражданина социалистического общества. Мистер Галстук с ужасом мотал головой, давая понять, что он никогда не перекуется в советского гражданина, а останется врагом рабочих и крестьян. Потом приговор: смертная казнь через отсечение головы.

На сцене эшафот — ящик из-под лимонада. Наташа в разлетающихся одеждах греческой богини. Соорудили из красных клубных знамен. Она символизировала пролетарскую справедливость. В руке — деревянная секира. Стояла в позе, в какой изображают палача времен Ивана Грозного. Стража подвела осужденного. С плачем, он стал перед ящиком на колени. Воздел руки к потолку. Воскликнул:

«Умираю за господ, к которым принадлежу. Умираю, ненавидя рабочих и крестьян!»

Пролетарская справедливость подняла деревянную секиру. Увлеклась и довольно крепко треснула осужденного по шее. Тот, взвыв от боли, ринулся на Юру Вегуна с кулаками. Зал покатывался от хохота. Заплакавшая пролетарская справедливость скрылась за кулисы.

После суда Марк с друзьями шел в общежитие. Да, Москва дала ему много друзей. Юра Вегун — прирожденный вожак по характеру. Красноречивый, напористый, горящий. С первых дней университета подружились, делили комнату в общежитии. Противоположность ему — Леонид Кулаев. Он с медицинского. Прозвали трупоедом. Ему тогда было за тридцать. Потом еще Алеша. Звали Байроном — поэт. Был и еще близкий друг у Марка, Иван Шаров, с философского факультета.

Когда шли, Юра Вегун сообщил:

«Знаете, ребята, в университет приходит Шинский».

Имя Шинского тогда ничего не говорило Марку. Шла ожесточенная борьба между Троцким и Сталиным. В ней молодежь выполняла ту роль, какую дети играли в марковом селе в воскресных драках на мосту. Застрельщики. Шинский, думал Марк, какой-нибудь троцкистский апостол. Юра из троцкистов, потому и радуется.

«Скучно от всего этого», — сказал тогда Марк. — «Ты радуешься, что Шинский появится. А что толку? Вы будете нападать на сталинцев, сталинцы на вас. Уже и так дело доходит до рукопашной».

«Ничего», — бодро сказал Юра. — «Мы этим цекистским бюрократам шею свернем. Не дадим погубить революцию».

«Сталинцы это самое говорят о вас, троцкистах».

«Никак ты, товарищ Суров, из болота не вылезешь», — рассердился Юра. — «Ведь до сих пор ты не знаешь с кем ты — с нами или с цекистами».

«Я уж лучше», — сказал Марк, — «буду с партией и с советской властью».

«Оппортунист ты, вот что я тебе скажу!» — взмахнул Юра рукой.

Марк остановился, его обидели слова друга, но главное было не в этом, а в том, что у него самого просилось наружу. Он сказал:

«Не знаю. Может быть, ты прав и я — оппортунист. Но только я не хочу, понимаешь, не хочу играть. Простые вещи затуманиваются теориями вроде перманентной революции. Что может быть ужаснее революции, которая не прекращается? Неужели твой Троцкий этого не понимает?»

Юра хотел что-то сказать, но Марк поднял свой голос, почти кричал:

«Все вы словно вывихнутые. Сегодня этот суд над галстуком. Завтра какой-нибудь дурак вобьет вам в голову, что калоши надо расстрелять, так как император Александр Второй носил калоши, и вы пойдете расстреливать их не думая о том, что не должен человек ходить с мокрыми ногами. Общество уже появилось, которое призывает всех раздеваться, голыми быть. Вы и его примете потому, что это кажется вам революционным. Пусть я оппортунист, но я знаю, что людям, чтобы идти к коммунизму, нужны калоши. И галстук, может быть, нужен. А уж штаны обязательно».

Марк повернулся и зашагал в темный переулок. Долго бродил по городу. Без цели и без мыслей. В общежитии было тихо и сонно, когда он пришел. Юра спал. А может быть притворился спящим. Марк разделся. Постель была твердой. Матрац, набитый соломой. «Это надо продумать, продумать надо!», — говорил себе Марк. Ему хотелось понять, почему такой раздвоенной получается жизнь. Но заснул, так и не решив этого вопроса.

Во время летних каникул студенты шли на подработки. На заводы и в железнодорожные склады. Была даже своя биржа труда. С другими нанимался и Марк. Однажды послали работать в Кремль. В старинном доме разбивали каменные полы, расширяли оконные проемы, удаляли со стен штукатурку, пробивали шахту для лифта. Потом ремонтировали квартиры. Сначала Кагановичу. Затем Сталину. Кагановича не видели, а Сталин показывался. Марк хорошо его рассмотрел. Рябоватый. Прокуренные усы. Глаза с коричневыми точками. Кошачьи. Приходя, он высылал рабочих из кабинета. Гремел ключами. В кабинете стоял пузатый сейф, Сталин открывал его.

Полнее у Марка отпечатался образ жены Сталина. Надежда Аллилуева. Из тех, на которых обязательно обратишь внимание. Зеленоглазая, высокая. По виду — добрая и ласковая.

«Мог ли я тогда думать, что это случится?» — сказал сам себе Марк. Это уже в вагоне. Он подставлял голову ветру, бьющему в окно.

Нет, Марк не мог думать, что это случится. Как он мог знать, что пройдет несколько лет, и он будет стоять на древнем кладбище у могилы Аллилуевой. Марком тогда, на кладбище, владел вихрь воспоминаний, фактов, слухов. В центре была она, такая, какой он видел ее в то лето, когда они ремонтировали сталинскую квартиру. Стоя у окна вагона, Марк, как много-много раз до этого, сортировал в уме факты. Отбрасывал одни, приближал другие. Всё приобретало стройность. Один эпизод цеплялся за другой. Перед ним — длинная цепь. От Кремля на кладбище. Но в ней не было, и нет, и не будет последнего звена. Тех тридцати минут, в которые Аллилуева доехала от особняка Ворошилова до своей кремлевской квартиры. Живой из нее она больше не вышла.

Марк помнит. Солнечный день. Войска оцепили улицы. По мостовой двигался огромный черный катафалк. Черные лошади с красными султанами. За катафалком шел человек. Покатые плечи, опущенная голова. Сталин. Один. Позади толпа обитателей Кремля. Но Сталин один. Никто не смел приблизиться к нему. Марк это видел. Знакомый инженер пустил его на постройку. Оттуда была видна улица, с которой прогнали москвичей. И процессия. И одинокий человек с покатыми плечами.

На кладбище гроб опустили в землю. Этого он уже не видел, знал по рассказам. Склонившись, Сталин взял пригоршню земли. Бросил на крышку гроба. Все заторопились, хотели повторить его жест, но он дал знак — и красноармейцы засыпали могилу. Сталин долго стоял у могильного холмика. Знал ли он, что думают о смерти Аллилуевой его приближенные? Что думают о ней люди, прогнанные с улиц, по которым двигался погребальный кортеж?

Марк тогда был поражен этой смертью. Невольно стал собирателем фактов, слухов, предположений. Даже теперь, когда он многими годами отделен от нее, в нем живет эта картина. Восстановленная по кусочкам фактов. Дополненная воображением. Может быть, не абсолютно точно копирующая события, но близкая им. Вот и еще деталь этой картины:

Через две недели, ночью, у ворот кладбища остановились автомобили. Сталин. Как и тогда, при похоронах, он молча прошел вглубь кладбища. Вслед понесли что-то тяжелое. Оно оттягивало руки десятка сильных носильщиков. Памятник на могилу жены.

По ночам у кладбища затихали моторы. Понурив голову, к могиле проходил Сталин. Долго, иногда до утра, сидел он здесь на скамейке. Бледный свет падал на камень памятника. Откуда? Стена древнего монастыря подходит к самому кладбищу. В угловой башне светилось небольшое окошко. Свет из него боролся с ночной тьмой, достигал могилы. Однажды Сталин сказал в темноту позади себя:

«Есть здесь кто-нибудь?»

Подтянутые тени. Он послал их узнать, кто там, за окном, в котором свет. Вернувшись, доложили:

«Две монахини. Молятся всю ночь. Древние старушки».

Потом свет исчез. Сталин пришел к могиле. Рисовалась стена монастыря. Расплывчатым видением висела башня. Но светящегося окна не было. Он послал в башню и, вернувшись, посланные доложили:

«Свет из окна беспокоил товарища Сталина. Монахини выселены из башни, окно замуровано, за ним поставлен часовой.

Резко, словно его подтолкнули снизу, поднялся Сталин со скамейки. Голос его сорвался на крик:

„Дуррраки! Вернуть! Вернуть их на место!“

Путаясь ногами, он побежал по кладбищенской дорожке. Повторял опять и опять:

„Дураки! Ах, какие дураки!“

У окна вагона Марк снова думал об этой смерти. Но как всегда до этого, он знал: последнего звена нет, и никогда не будет. Нет тех тайных тридцати минут. Но многое другое включено в картину, нарисованную им. Вот еще:

Через ворота Кремля проходит маленькая старушка. Мать Надежды Аллилуевой. Встречается со Сталиным. В ее старых глазах тот читает столько мудрого осуждения, что отводит взор. Дочь уводит мать в дальнюю комнату. До самого вечера они остаются вдвоем. Только маленькая Светлана приходит к бабушке.

Было время, когда Сталин и эта маленькая женщина не скрещивали ненависть глаз. Всё началось тогда, когда Сталин стал всемогущим. Деревню гонят в колхозы. Какие-то люди с железными сердцами действуют так, словно попали в завоеванную страну. Повсюду беда. Аресты, избиения. Показательные суды. Расстрелы.

К старой Аллилуевой многие люди идут с мольбой: „Езжай в Москву, повидай Сталина, расскажи ему“. Она едет. Зять выслушал ее в присутствии жены. Сказал спокойно, как будто совсем обычное:

„Чтобы раз и навсегда прекратить эти разговоры, я отвечу вам откровенно. Всё, что вы мне рассказали, я знаю лучше вас. Объяснять вам, почему это нужно, нет смысла, вы всё равно не поймете. Как матери моей жены, я не хочу запрещать вам встречаться с дочерью. Но обращаться ко мне с рассказами о том, как партия сокрушает своих врагов, не позволю“.

„Иосиф, но это не враги!“ — вскрикнула Надежда.

„Это враги, Надя!“ — упрямо сказал Сталин. — „И твоя мать является агентом этих врагов. Пусть эта старая дура не лезет учить меня!“

Хлопнув дверью, он ушел.

С тех пор при встречах Сталин обдает старуху ненавистью своих кошачьих глаз. А она, робкая и застенчивая со всеми, смело смотрит ему в лицо.

После приезда матери, жена будет встречать Сталина угрюмым взглядом. Потом она не выдерживает. С надеждой и мольбой идет к мужу:

„Иосиф, останови своих опричников! Они губят народ, губят тебя!“

„Надя, я запрещаю! На мне ответственность. Я должен довести дело до конца!“

„Но дело ты топишь в крови. Ты его уже утопил!“, — звенящим голосом прокричала жена.

„Молчать! Ты забываешь, что ты — только жена!“

„Я не только жена, я — член партии, как и ты!“

Такие столкновения ничем не кончаются. Сталин уходит от жены, а та бьется в истерике.

Однажды она приходит на заседание политбюро. В нем люди, назначенные Сталиным. Покорные ему. Безгранично покорные.

„Как член партии, я требую слова!“ — говорит Аллилуева.

„Что ты хочешь доложить? О чем говорить?“ — раздраженно приподнялся с места Сталин.

„Я хочу говорить о тебе, Иосиф Виссарионович, и о том, что ты губишь страну и революцию“.

Сталин сморщился, повернулся к секретарям:

„Выведите отсюда мою жену и отправьте ее домой. Политбюро не имеет ни времени, ни желания выслушивать истеричек“.

Плачущую, ее уводят. Вслед приходит комендант Кремля. Он хочет увести с собой старушку-мать.

„Я не позволю!“ — протестовала Аллилуева-дочь. — „Мать у меня в гостях“.

„Я должен подчиниться“ — растерянно сказал комендант. — „Вашей маме запрещено пребывание в Кремле“.

Вот и еще одно звено в Марковой цепи. Собрание партийной организации промышленной академии. Обсуждается внутренняя политика партии. Имя Сталина превозносится. Его мудрость возводится в степень истины. На трибуне Аллилуева.

„Товарищи“, — говорит она. — „Довольно лжи и рабского преклонения. Партия должна сказать свое слово о том, что происходит… Зажали народ в тиски… Голая диктатура… Кругом кровь… Сталин по колени в крови, и мы с ним. Товарищи, как долго будем мы лгать самим себе!“

После этого долгие месяцы никто ее не видел. Слухи — арестована. Потом станет изредка появляться. Но теперь будет молчать. Надлом и тоска в зеленоватых глазах.

Вот уже последнее звено Марковой цепи — пир у Ворошилова. Гостей мало. Ждут Сталина, а он не любит встречаться с малознакомыми людьми. Сталин приезжает с женой. Роскошно сервированный стол. Лакеи, музыканты. Аллилуева много пьет. За столом говорят только о приятном. Сталин весел. Отдыхает в кругу друзей. Изредка бросает взгляды на жену и прячет усмешку в усах. Та молчит. Он заставил ее молчать. В самый разгар веселья, в зале вдруг раздался звенящий, полный слез голос Аллилуевой:

„Это — пир во время чумы“, — вскрикивает она. — „Люди мрут с голоду. А мы веселимся. Веселимся и расстреливаем“.

Краска ярости пятнами пошла по лицу Сталина. Он швырнул в жену бокал с вином. Взорвался криком. Ругательства русские и ругательства грузинские:

„Дура! Набитая дура! Да как ты смеешь!“

Кругом замерли. Аллилуева молча ушла под крик Сталина:

„Вон! Вон с моих глаз! Гоните в шею эту слезливую бабу!“

Потом Сталин вытер пот с лица и злыми глазами обвел гостей. Все в растерянности. Не знают, что делать.

„Веселитесь, черт возьми!“ — вскрикнул Сталин. — „Танцуйте!“

Заиграла музыка. Люди пошли в танце. Улыбаются и делают вид, что ничего не произошло.

А Сталин в это время сидит один в дальнем углу. Рассматривает носки сапог. Потом он поднялся с места и ушел в кабинет хозяина. Ворошилов попробовал пройти за ним, но дверь закрылась перед его лицом. Смутно доносится голос Сталина. Он с кем-то говорит по телефону. Вышел и уселся в свой угол. И опять упорно рассматривает носки сапог. Среди гостей находят Енукидзе. Зовут к телефону. Поговорив с кем-то, он выходит в зал. Побледневший. Подошел к Сталину, что-то сказал ему. Сталин медленно, старчески направился к выходу.

А утром все узнали: Надежда Аллилуева умерла. Больше ничего. Умерла!

Марк заставил себя перестать думать об Аллилуевой. Последнего звена ему всё равно не найти. В мыслях он перенесся к другим людям, другим дням.

Московские годы дали ему и сердечные тревоги. Были две девушки — разные и по-разному близкие. Лена и Наташа. Лена — с юридического. Высокая, полногрудая, покоряющая. Девушка будущего. Нерешенных вопросов не было. Смело, открыто смотрела на мир большими карими глазами. Наташа совсем другая. Медичка. Маленькая, хрупкая. Неисчерпаемый запас жизнерадостности. Второе увлечение Марка. Оба увлечения уживались в нем.

Дружба с Леной зародилась в его ранние университетские дни. Встретились на комсомольском собрании. Крепко повздорили. Потом отправились вместе домой. По дороге продолжали начавшийся спор. А спорили тогда жестоко. В центре — новая мораль. Какой должна она быть в социалистическом обществе? Им это нужно было обязательно решить. Немедленно решить. В газетах спорили. На собраниях. Молодые заходили далеко. Не познав любви, развенчивали: „буржуазный предрассудок“. Делились на сознательных, отрицавших любовь, и на мещан, признававших. Лена была сознательной. Марк — мещанином. Дружбе не мешало. Дружба без столкновений обойтись не могла.

„Ты чудовищно отсталый, Марк. Можно подумать, что ты живешь не в период революции, когда всё кругом должно быть сломано, а в затхлое старое время“.

Это однажды сказала ему Лена. Они гуляли в саду у кремлевской стены. Каникулы шли к концу. Долго не виделись. Встретившись, спор начали.

„А ты, Лена, слишком передовая“, — ответил тогда Марк. „По-твоему, надо убить в людях способность влюбляться, и тогда им будет лучше“.

„Влюбляться!“ — тянула Лена. Много презрения в тоне. — „И слова у тебя какие-то мещанские. Любви, Марк, нет, и не было, и не будет. Словесность и… взаимная тяга полов“.

Лена все-таки покраснела при этих словах. Отвернулась. Но потом нахмурилась. Смело посмотрела ему в глаза, сказала:

„И я отсталая. Мне всё еще стыдно произносить простые слова. Пережиток прошлого. Мы должны перестроить нашу жизнь. Не нужен любовный обман. Надо точно установить, что такое то, что мы зовем любовью. Какова ее социальная роль“.

„Влюбишься, вот и установишь“, — сказал он.

„Дурак ты, раз так говоришь. Как я могу влюбиться, если и любви-то никакой нет. Просто отношение полов. Физиология, которую мы облекаем в красивые слова“.

Он шел рядом с Леной. Думал совсем о другом. Лена верила в то, что говорила. Потому и говорила, что верила.

Не это самое главное. Главное то, что Лена красивая. Простенькое ситцевое платье. Разношенные сандалии на ногах. Платок, перекинутый через плечо. Скромнее наряд и придумать нельзя. А любуешься.

Приехала из Воронежа, от родителей. Приехала раньше, чем требовалось. Занятия начнутся через две недели. Марк подумал: для него рано вернулась. Скучала по нем. И он скучал. Но как выскажешь? Лена сразу же начала просвещать Марка. Никакой любви нет. Голая физиология. Отношение полов. Пухлые вишневые губы Лены способны произносить страшную хулу на любовь. А должны бы из них литься другие слова. Марк их ждал. Хотел.

„Насчет того, что любовь только отношение полов, ты с Юрой Бегуном поговори“, — посоветовал Марк. — „Он специалист по этим вопросам“.

„Да, Юра человек передовой“, — согласилась Лена. — „Для него таких мифов, какими увлекаешься ты, не существует“.

„Ну, и прекрасно!“ — Марк тогда не на шутку рассердился. — „Иди и обсуди с ним, а меня оставь в покое!“

„С Юрой мне обсуждать не к чему!“ — сказала Лена. — „Мы вопрос этот понимаем одинаково. Мне хочется тебя перевоспитать. Простых вещей понять не можешь. Мне, комсомолке, приходится старшего товарища и кандидата в члены партии перевоспитывать“.

„Простых вещей!“ — Марк был очень зол. — „Дай вам волю, так вы из самых простых вещей сделаете черт знает что! Вроде суда над галстуком, который вы с Юрой организовали в прошлом году. Сегодня будем судить галстук, завтра шляпу или носовой платок. Договоримся до того, что людям сморкаться будет нельзя“.

„Не знай я тебя, подумала бы, что ты, Марк, буржуйский последыш“, — сказала тогда Лена. — „Рассуждаешь, как заправский реакционер. Как у тебя, при таких взглядах, уживается преданность коммунизму, просто не поймешь!“

„В уставе партии и комсомола не записано, что надо бороться с галстуком или носовым платком. Есть враги сильнее и важнее, чем эти мелочи. Хочет человек иметь галстук, пусть имеет. Так нет. Вы говорите о свободе личности, а сами не знаете и не хотите ее. Захочется тебе повязать галстук, не смей этого делать, не спросившись у Лены. А если уж и против носового платка поведете борьбу, то придется всем бегать и сморкаться в подол твоего платья“.

„Не злись, Марк“, — примирительно сказала Лена. — „Ты еще не дорос. Дело не в галстуке, а в пережитках. Ну, скажи мне, зачем это ненужное и бесполезное украшение на шее, когда шея должна быть открыта и дыхание свободным? Только для того, чтобы подчеркнуть неравенство? Буржуй с галстучком на шее, интеллигент с галстучком, а рабочий у горячей печки на заводе без рубашки или в парусиновом комбинезоне поджаривается“.

„Так что ж, рабочему для равенства у горячей печки галстук носить, что-ли?“ — сказал Марк.

„Нет, не ему носить, а другим снимать, чтобы не подчеркивать своего преимущества. Ты говоришь — мелочь! Значит, не понимаешь, что из этих мелочей жизнь складывается, и если нам, людям нового поколения, дано преобразовать мир, то ничего нельзя упускать, все изгонять, что мешает нам“.

„Учиться надо, вот что!“ — сказал Марк. — „Сначала учиться, а потом мир преобразовывать, а не наоборот“.

Так и дружил Марк с Леной. При всем ее крайнем радикализме — чистая, хорошая девушка.

И дружба с Наташей. Эта пичуга, как и Лена, хотела быть передовой. Марку было хорошо с ней, легко. Но однажды случилось так, что обе нанесли ему удар. В один и тот же день. Утром Наташа поймала его за рукав. Увлекла в дальний конец коридора. Шаловливая восемнадцатилетняя хохотунья, она на этот раз была очень серьезной. Даже впадала в торжественный тон. Спросила:

„Правда ведь, Марк, ты мой самый большой друг?“

„Ты мне всегда задаешь этот вопрос, когда готовишься сказать что-нибудь ненужное. Говори лучше без подготовки“, — сказал Марк.

„Я тебе скажу“, — понизила Наташа голос. — „Ты ужасно неправ, защищая старое. Все наши девушки считают тебя отсталым в вопросах новой морали“.

„И ты, Наташа? И ты в передовые записалась?“ — воскликнул Марк.

„Я всегда была передовой. Если хочешь знать, так я, Марк, всегда была убеждена, что иметь мужчину так же просто, как выпить стакан воды“.

Марк зажмурил глаза. От Наташи он такого еще не слышал.

„А ты имела?“ — спросил он. — „Имела ты мужчину?“ Наташа зарделась. „Поверь мне, это совсем просто. Стакан воды выпить“, — упрямо сказала она.

„Ты — дура!“ — зло проговорил Марк. — „Это выражение — просто, как стакан воды — ты у Колонтай подхватила. Для той это действительно просто. Может быть, для нее стакан воды выпить даже труднее, чем переспать с мужчиной. Это она называет любовью пчел трудовых. В ее постели побывали аристократы и матросы, генералы и извозчики. Женщина внеклассовая. Ей легко было написать грязную фразу, за которую цепляются вот такие, как ты, девушки с сырыми мозгами“.

Марк был сердит на Наташу, а та, зардевшись, проговорила:

„Правда, об этом стыдно говорить. Но ведь все говорят. В этом новый человек проявляется. Ведь так, Марк?“

„Хорошо, что тебе еще хоть стыдно“, — сказал он.

„Ты никому не рассказывай, а то засмеют меня“, — попросила она.

„Чего не рассказывать? Что это просто, как стакан воды?“

„Нет, не рассказывай, что я призналась, как мне стыдно говорить об этом. Будут считать отсталой“.

После Наташи, Лена. Предложила погулять. Нахмуренное, решительное выражение глаз. Вскинутая вверх голова. Видно было, что разговор задумала серьезный. Марк шагал рядом. Им всё еще владело тяжелое чувство, оставленное в нем Наташей. Шли по саду. Днем в нем мало гуляющих. Радостная тревога вошла в Марка. Показалось, что Лена позвала его, чтобы заговорить так, как он хотел, ждал.

„Я хочу с тобой поговорить откровенно“, — сказала она. — „Уже давно собираюсь, да всё как-то не получалось“.

Марк молчал.

„Ты читал уже?“ — спросила Лена.

„Что?“

„Без цветов“.

Да, Марк читал. Эта повесть только что появилась. В ней срывались последние покровы с любви. С цинической откровенностью старик-писатель описывал отношения без цветов. Со старческой блудливостью смаковал подробности. Да, Марк читал. Стыдно, противно, тревожно было, но читал. Последнее откровение.

„Это то самое, о чем я тебе всегда говорила!“ — сказала Лена. Голос дрожал. — „Нам надо покончить со старыми представлениями о любви и о прочей ерунде. Если я, как женщина, чувствую к тебе влечение, то ничто не может мне помешать принадлежать тебе“.

Надежда в Марке погасла. Стало скучно и противно. Скорее всего, Марк любил Лену, но какая любовь может выдержать то, что она говорила ему?

„Не мямли, Марк“, — нападала она. — „Всё совершенно ясно и понятно. Я ведь вижу, что ты чувствуешь влечение ко мне. И я к тебе чувствую. Мы с тобой новые люди, Марк“.

Лицо Лены заливала краска. Подавляла смущение. Девушка нового мира, ей казалось, что именно так надо разговаривать. Марк молчал.

„Ах, ты удивительный мещанин, Марк! Пережил много, а всё как-то странно на вещи смотришь. Ищешь несуществующей красоты отношений. Одним словом, я согласна“.

„Что?“ — не понял он. — „На что ты согласна?“

„Согласна принадлежать тебе“.

Здесь уместно высказать авторское утверждение — Лена действительно любила Марка. Если бы не любила, сказать такое не решилась бы. Беда состояла не в том, что и как она сказала, а в том, что поколение Лены и Марка было духовно беспризорным. Его пробудили к жизни, привили разрушительные свойства революции, но созидательных идей не дали. Уничтожив прежние понятия о красоте человеческих отношений, новых не создали. Оставили человека голым на голой земле.

И если всевозможные вывихи тех лет больше всего в словах выражение находили, а во всем более существенном молодежь оставалась хорошей и чистой, то это ведь потому, что русская натура всегда была здоровой и от слов, подобных тем, что Лена произносила, не умирала. Что же касается Марка, то о нем совсем другое должно быть сказано. Врождено в него было вот такое, если хотите, отсталое, отношение к тем вопросам, которые Лена, по чистоте своей и революционной неразумности, обнажала перед ним. Может быть, это можно назвать мужицкой дикостью и невежеством, но для Марка частица тетки Веры в каждой женщине жила. Святое отношение к женской любви в нем ничто подавить не могло, к настоящей, конечно, любви, и поэтому, когда Лена наотмашь хлестнула его словами, он побледнел, взглядом по верхушкам деревьев забегал, словно ответа просил, но в действительности не ответа просил, а себя сдерживал, чтобы Лену по ее пухлым губам не ударить за то, что губы эти такое исторгать могут. Но сдержался. Оттолкнул ее от себя и сказал. Глухо, с тоской:

„Я не хочу! Понимаешь, не хочу! Всё, что ты говоришь — отвратительно. Я знаю, что ты не такая, но между нами баррикада из твоих слов. Я не могу перетащить через нее мою… любовь к тебе“.

Марк тогда ушел. Лена что-то крикнула, но он не остановился.

Ночь наступила, а он всё еще по городу бродил. В какой-то пивной, уже поздно ночью, встретил женщину. Знакомое выражение глаз. Зовет, сулит. Марк пошел с нею. Всё было просто и ясно. Она хотела его. А он знал — мимолетное, в сердце не проникающее. Где-то в темном переулке ввела в комнату. Воздух состоял из запаха пудры и духов. Кровать была жаркой и тоже пахла пудрой и духами.

Потом до утра ходил по набережной. Заполненный отвращением.

После той ночи Марк избегал встреч с Леной. Да и она, по-своему истолковав отделение Марка, не искала их. Виделись, конечно, в университете, на комсомольских собраниях. Здоровались, но тут же и расходились. Марк при таких здравствуй-прощай встречах глаза в сторону отводил, краснел. Сознавал, что краснел, и от того становился угрюмым, торопился уйти. Что во всем этом видела Лена, сказать трудно, но видела что-то свое. И, может быть, это совсем правдой не было. Даже наверное не было! Марк глаза отводил и в лице менялся вовсе не потому, что она неприятна ему была. Мысли она в нем стыдные теперь вызывала, в этом всё дело! Не прошла бесследно та ночь, когда в комнате, заполненной запахом пудры и духов, Марк зверя в себе почувствовал. Отвращение к той ночи было, но нет-нет да и вспыхивали в нем мысли о горячем женском теле. Невольно на Лену эти недобрые мысли переносились. Теперь как-то уж очень остро видел он Лену.

Грудь высокая, того и гляди кофточку разорвет. Ноги загорелые. Мысленно раздевал Лену. Стыдился. Но остановиться не мог. При встречах отводил глаза в сторону, мрачнел. Словно ему было неприятно с ней повстречаться. А на самом деле — мысли о Лене обнаженной.

Наташа была словно сестра меньшая. Хотелось защитить ее. Нельзя сказать, что он был влюблен в нее. И она не была влюблена. Но им было хорошо вдвоем. От нее на Марка веяло чем-то родным. Любил наблюдать ее тоненькую фигурку. Любил ее способность задавать самые неожиданные вопросы. Но и Наташа хотела быть передовой. Идеалом для нее была Лена. Тут, пожалуй, и причина, по которой Марк хотел Наташу от опасности уберечь. Удавалось убедить Наташу, что в страстном искании новых отношений, которому молодые тогда поддались, много нелепого. Наташа соглашалась. Но на ней скрещивались разнохарактерные влияния. Согласившись, она могла на другой же день вернуться к старому.

Однажды было такое. Теплый осенний день. Наташа перехватила его во дворе и повела вокруг газона. Излюбленное место прогулок. Марк как раз решал, куда ему пойти. Юра Вегун звал на троцкистское собрание. Но ему больше хотелось пойти в клуб. Лена делала в клубе доклад. О новой морали. Собственные взгляды развивала. Наташины мысли, между тем, были заняты совсем другим. Она спросила Марка, держа его за рукав:

„Марк, как бы ты реагировал, если бы я сейчас появилась тут голой?“

Марк сразу же представил картину. Голая Наташа вышла в университетский двор. У нее тонкие, детские ноги. Маленькая, недоразвитая грудь. Она, конечно, краснеет. Волосы — густые и очень-очень светлые — волной вниз. Прикрывают грудь. Марк уверен, что, будучи голой, Наташа распустит косы и прикроет грудь.

„Почему ты молчишь?“ — приставала Наташа, засматривая ему в глаза. Что бы ты подумал, вступи я в общество Долой Стыд и появись тут голой?»

«Выпорол бы», — сказал Марк. — «Взял хворостину, и выпорол».

Наташа надула губы.

«Это не ответ», — сказала она. — «Выпороть всякий дурак может».

«Посуди сама», — сказал он. — «Общество Долой Стыд распространяет прокламации, в которых пишет всякую ерунду. Ерунду облекает в страшно революционные фразы. Возвещают, что хотят раскрепостить красоту человеческого тела. Говорят, что нужно бороться со стыдом. Явление, мол, недостойное великой революции в России. Утверждают, что стыдливость развивалась в людях эксплоататорскими классами. Предназначена для того, чтобы богатому было легче эксплоатировать бедного. Что ты в этом видишь умного? И почему человек в одежде легче поддавался бы эксплоатации, чем голый человек? Негры в Африке самые голые, но не самые свободные».

«Я всё это понимаю, Марк, но только должно ведь всё быть по-новому, по-революционному. А если всё останется так, как было, тогда зачем же революция?» — Наташа хотела еще что-то сказать, но Марк прервал ее:

«Какая ты смешная, Ната! Укажи мне хоть одного героя или мученика революции, который проповедывал бы что-нибудь подобное тому, что проповедуем мы. Ну, например, можешь ты представить Ленина голым? Или ты скажешь, что у Ленина тоже было много буржуазных предрассудков? Кстати, Ленин все-таки носил галстук, а мы его осудили, и ты выполняла роль палача. Не очень, правда, удачно. Когда ты стукнула осужденного по шее, я подумал — большое счастье, что у тебя в руках не настоящий топор. Ты вполне могла бы оттяпать голову бедному Галстуку».

Наташа смеялась. Пошли в клуб. Здесь верховодила Лена. Больше девушек, чем парней. Свет электрической люстры, смешанный с дневным светом, делал лицо Лены особенно бледным. Наташа упорхнула к подругам. Марк пристроился у окна.

«На наше счастье, мы живем в эпоху, когда начинается заполнение новой страницы истории и первыми словами на ней начертано: „Революция в России“. Это, товарищи, великие слова».

Лена умела зажигательно говорить. Ее слова отзывались в Марке смутно-стыдливым чувством. Лена говорила о буржуазности любви. Простоте социалистических отношений. Инстинкте продолжения жизни у человека.

В это время на улице что-то произошло. Марк выглянул в окно. От Охотного Ряда к университету двигалась группа голых людей. Человек пятнадцать. Толпа москвичей бесновалась вокруг. Голыми предводительствовал высокий полулысый человек. Крысиная физиономия. Синие, вздувшиеся вены на волосатых ногах. Через грудь — красная лента. За ним, подстать ему, уродливые, безобразные. Жрецы человеческой красоты — мужчины и женщины. Милиционер остановил процессию. Крысообразный предводитель вынул из-за красной ленты бумагу. Разрешение демонстрировать. Выдал какой-то придурковатый новатор в Моссовете. Голые вошли в университетский двор. Высыпали отовсюду студенты. Юра Вегун. Голая манифестация оторвала его от дискуссии на собрании троцкистов. Юра остановился перед предводителем. Делал ищущие движения руками. Не знал, за что уцепиться. Рванул за красную ленту. Стегнул ею по физиономии.

«Разжую и выплюну, гад паршивый», — хрипел он.

Юра повернул гада паршивого и дал ему лихого пинка. Тот со скоростью удивительной пробежал по ступенькам подъезда. Сверху вниз.

Марку достался маленький, с отвислым животом человечек. Он противно, по поросячьи, повизгивал. Марк повалил его на землю. Погрузил колено в рыхлую мякоть живота. Рычал:

«Душу вытрясу! Шкуру спущу!»

Безумел от ярости. Схватил рыхлого человечка за обе ноги. Впрягшись, как в оглобли, волоком потянул к воротам. За ними толпа москвичей. Она восторженно приветствовала драку.

Марк вспомнил. Вскоре после этого Юра поссорился с Леонидом. Причина — тогдашние политические страсти.

Леонид был человеком особенным. Нескладный, высокий. В лице что-то лошадиное. Но умные и живые глаза. Был накрепко причислен к болоту. Во внутрипартийной борьбе не участвовал, как и Марк. Раньше фельдшером работал, пошел в университет, чтобы стать врачем.

Юра взорвал обычно невозмутимого Леонида восхвалением Шинского. Тот теперь гремел в университете. К радости Юры гремел.

«Ты, Юрий, напоминаешь мне восторженного теленка», — сказал Леонид, выслушав похвалы Юры Шинскому. — «Выпустят теленка на волю, он хвост трубой и носится, а зачем носится, и зачем хвост трубой — не ведает. От избытка чувств, я думаю. Вот так и ты. Почуял волю и понесся.

Голова вверх, хвост задран, ноги разлетаются. Спотыкаешься и падаешь, но опять подхватываешься и бежишь, так как твое дело телячье, и другого ты разуметь не хочешь».

«Не будь ты трупоедом, я может быть и обиделся бы на тебя», — сказал Юра.

«Вот-вот!» — рассердился Леонид. — «Такие, как ты, и прозвали нас, медиков, трупоедами. Это идет из вашего бодливого существа. Рога еще не отросли, а хочется весь мир боднуть, силу показать. Хоть бы с этим Шинским. Доклады читает. Прослыл среди вас сверхреволюционным и сверхпередовым человеком, и готовы вы в вашей дурацкой восторженности в ноги ему кланяться, а за что, а почему — никто не смей спрашивать! Ты говоришь, что Шинский — последнее слово революционной идеологии. Ты не думай, и я был на докладе, когда он зажег всех вас, телят, утверждением, что никакого права нет и не должно быть, а есть революционная целесообразность, и она, мол, должна быть высшим законом. Это как же получается? Выбрали председателя сельсовета, а закона для него нет. Сто тысяч председателей и сто тысяч революционных целесообразностей, так хочет строить Шинский государство? Да тогда ведь народу никакой жизни не будет от этой самой целесообразности».

«Это ты зря», — сказал Юра. — «Революционная целесообразность — открытие Шинского. Войдет в историю права».

«Не знаю, в какую оно там историю войдет, но вижу, что нас в историю втягивает. Да и никакое это не открытие. Революционную целесообразность открыл не Шинский, а чекисты гражданской войны, которые расстреливали людей по наитию. Тем хоть какое-то оправдание есть — война была, законы созданы не были, а Шинскому и этого оправдания не будет. После его доклада подошел я к профессору Бородину. Смотрю, старик от возмущения головой дергает. Попытался я его увести, да куда там! Собрал он студентов вокруг себя и говорит им. Шинского вашего я процитировать не в силах, не помню его хлесткого трёпа, а вот слова Бородина запомнил на всю жизнь и советую вам вслушаться в них. Сказал он нам так: „Мои молодые друзья, это нечто чудовищное, чему вас учит этот безумный адвокат Шинский. Я всю жизнь занимаюсь философией права и сегодня увидел, что моя жизнь прошла даром. Вы аплодировали Шинскому, значит вам близок его апокалипсический бред бесправия, названного им целесообразностью. А знаете, чем закончил Бородин?“ — продолжал Леонид. — Он сказал: Мои молодые друзья, в тот момент, когда я услышал Шинского, которого не только не посадили в тюрьму, а даже не подвергли психическому исследованию, я понял что наступает страшное время, предсказанное Владимиром Соловьевым. И если не случится чуда, Соловьевым непредвиденного, то мир погрузится во тьму предыстории. Думайте над этим, бойтесь этого. Вот что сказал старик Бородин».

«Твой Бородин просто контра, и всё тут!» — угрюмо произнес Юра.

«Впрочем, Бородин напрасно всё это говорил. Ведь он был окружен телятами вроде тебя, у которых хвост трубой. Что могут они понимать?» — сказал Леонид.

«Трупоед ты, таким и останешься на всю жизнь!» — злился Юра. — «Неужели ты не понимаешь, что Бородин — это мир старый, а Шинский — мир новый, который мы строим. Я бы этого Бородина…»

«Не волнуйся, уже сделано. Сегодня утром его арестовали», — сообщил Леонид очень мрачно.

Марк знал этого маленького человечка в больших старинных очках с клинышком седой бородки. Тот самый, который когда-то призвал его дерзать.

«По принципам революционной целесообразности, проповедуемым Шинским, арестовали», — пояснил Леонид. — «Чтобы не мутил умов и не мешал телятам оставаться телятами».

В это время догорел Лев Бертский. Года через три по приезде Марка в Москву Бертский пришел в студенческое общежитие. Некоторое время он навещал Марка, а потом исчез, и Марк узнал о нем только через четыре месяца: в тверской больнице. Марк поехал в Тверь. Теперь это был совсем другой Бертский — страшный и непонятный недуг завладел им, называли этот недуг детским параличем, и лечить не могли. Худой до прозрачности, потерявший способность двигать ногами и руками, с трудом владеющий речью, Бертский в своем сознании отгораживался от болезни острой заинтересованностью во всем том, что происходит в мире. Он и в Тверь-то попал главное потому, что был тогда там знаменитейший хирург, который экспериментировал с болезнями, подобными его, и Бертский был не столько пациентом, сколько соучастником смелых опытов. Сам себя он морской свинкой называл. После нескольких операций, которые приблизили хирурга к пониманию болезни, а ему, дав неимоверные страдания, не вернули здоровья, а лишь отчасти восстановили речь, Бертский продолжал оставаться сильным в воле и смелым в уме. Больничная койка не оторвала его от партийной жизни, но болезнь умудрила, и он борьбу внутри партии определял, как трагическое недоразумение. Это он удержал Марка от того, чтоб на одной или другой стороне ринуться в бой против своих же, раскрыл перед ним мудрость терпимости, без которой ничто в жизни создано не будет. Потом он умер, Марк был на его похоронах, и так был жалостью подавлен, что на многих страницах письмо матери написал о нем, о Бертском. Тетка Вера не всё поняла, но горевала вместе с сыном, в церкви сорокоуст отслужила, в поминальную книжечку раба Божьего Льва внесла.

Вскоре политическая свара между троцкистами и сталинцами достигла кульминационного пункта. Страсти, вражда, ненависть с партийных верхов грязным потоком низвергались вниз. Юра с головой ушел в свои троцкистские дела. По университету ползли слухи: демонстрация будет. Леонид пытался удержать Юру. При всех их спорах, они все-таки были добрыми друзьями.

«Брось, Юра, эту затею!» — как-то сказал ему Леонид. — «До добра не доведет».

«Дорогой трупоед, ну что ты в этом понимаешь?» — упорствовал Юра. — «Студенчество пойдет заявить свою солидарность с Троцким, и это будет крепким ударом по зубам партийным аппаратчикам и Сталину».

Юра был умный парень. Но его беда — беда многих. Смертельно увлекался. Горел безрассудно. Бурлила кровь бунтаря-революционера. Жажда самопожертвования. Всё равно для чего — жажда, и всё тут. Может быть наследие отца. Тот погиб в тюрьме при царизме. Для Юры революция была его революцией. Победа ее, его победой. Поверил, что люди, подобные Сталину, губят революцию. Люди, подобные Троцкому, спасают ее. Пошел до конца с теми, которые спасали его, Юрину, революцию. Горел таким ярким огнем, каким никто другой не горел. Марк не был с ним. Внутрипартийную свару он не понимал. Или слишком хорошо понял. Понял и отверг. Видел в этой сваре узость, ограниченность. В Юре была нетерпимость и самоупоение борьбой. А в Марке не было. Это делало их совсем разными людьми. Марк любовался Юрой. Трудно было не любоваться. Но поверить в его правду не мог. Она рвалась из Юры обжигающими речами на собраниях. Статьями в троцкистском листке. Схватками в политических кружках. Рвалась из него, обжигала других. И сжигала его самого. Юра похудел, стал костлявым. Быстро покрывался потом. Подозревали в нем болезнь. Но заставить обратиться к врачам не могли. Он был охвачен страстью самосгорания.

Занятия шли полным ходом. Однажды, по коридорам и корпусам пронесся крик:

«Товарищи, все на демонстрацию!»

Море голов в университетском дворе.

«Марк, поверь, это провокация!» — возбужденно говорил Леонид. — «Всё задумано Шинским. Он троцкистам и сталинцам выдал одинаковые обещания. Посылал Юру к Троцкому. Но если он решит, что Сталин сильнее, он предаст Троцкого. И Юру. Или, наоборот, предаст Сталина. Но кого-то предаст, в этом не сомневайся».

«Что мы вдвоем можем сделать? Толпа возбуждена и пойдет демонстрировать. Может быть напрасны твои страхи и всё пройдет спокойно. Походят, покричат и вернутся».

Марк надеялся, что всё это так и будет.

«Раз тут Шинский — не верю! Обязательно произойдет какое-нибудь подлое предательство, вот увидишь!» — настаивал Леонид.

Трамвайное движение остановилось. Появились милиционеры. Толпы москвичей. Красные полотнища с лозунгами. С троцкистскими. С цекистскими. Демонстранты разделились на два лагеря. Но вражда еще не прорывалась.

По пути следования демонстрации, по правой стороне улицы, небольшая гостиница. На балконе группа людей. Впереди, у самых перил, Троцкий. Ветер развевает седые курчавые волосы. Троцкий в том состоянии нервного подъема, когда его речь способна потрясти слушателей.

В полусотне метров от гостиницы котел для варки асфальта. Такие котлы обыкновенно стоят открытыми. Этот же накрыт досками. Приготовлен служить трибуной. Подошли первые ряды демонстрантов. Шинский поднялся на котел. Остановились. Тут стало ясно, с кем он. И против кого. Леонид прав: предательство. Указывая на Троцкого, стоящего на виду многих тысяч людей, Шинский прокричал. Голос у него сильный и звонкий:

«Товарищи студенты! Перед вами Иуда Троцкий, продавший за тридцать сребреников завоевания революции. Он хочет обратиться с речью.

Что может он сказать? Ведь он не расскажет, как предавал и предает наш народ, лижет пятки врагам нашего великого советского отечества… Товарищи студенты! Крепите ряды вокруг ленинского центрального комитета партии и товарища Сталина! Громите троцкистскую нечисть, гоните ее прочь, уничтожайте этих предателей!»

Крики троцкистов. Восторженное ура сталинцев. На балконе растерялись. Заволновался Троцкий. Кричать не имело смысла — далеко. Уйти — похоже на бегство. В толпе драка. Клубок человеческих тел катился к гостинице. Троцкий поднимал руки, призывал к тишине. Но его голос тонул в шуме драки. Марк видел Шинского. На лице торжество. Когда напряжение драки достигло наивысшего предела, он подал знак. В Троцкого полетели гнилые яблоки и какая-то другая гадость. Его увлекли с балкона. Он уходил под торжествующий рев сталинцев.

Сценарий Шинского был разыгран до конца. Но последний акт, акт возмездия, хотел дописать Юра. Марк увидел его, когда он продирался сквозь толпу к Шинскому. Был страшно бледен. Из угла разбитого рта сочилась кровь. Рубинами падала на рубашку. Пот и кровь на лице Юры. Он добрался до Шинского. Молча схватил его за горло. Но Юра был слаб. Истощен дракой. А Шинский откормлен, в расцвете сил. Вырвался. Ударил Юру портфелем. Потом, не удовлетворившись, сорвал с помоста доску. Обрушил на Юрину голову. Марк бросился на помощь Юре, но его оттеснили. Теперь драка шла у асфальтового котла.

Учебная жизнь долго входила в русло. Но вошла. Политические страсти поутихли. Сталин прочно занял положение вверху. Шинский прочно уселся в кресло ректора университета. Юра Вегун исчез. Исчезло много других приверженцев Троцкого. Одних выслали из Москвы. Других не выслали, но исключили из университета. Некоторых отправили в лагеря. Юру Вегуна увезли на Соловки. Высылку Троцкого Марк одобрял. Ему казалось, что политические разногласия не имели такого уж большого значения. Всё дело было в том, какое начало станет господствующим в партии. Революционный ультра-снобизм Троцкого, или идущий снизу большевизм масс. Жалко Юру, но есть ли у Марка право быть сентиментальным? Юра должен переболеть своей болезнью, и тогда он увидит, что ни у кого нет монополии на высшую правду, что правда у них общая, коллективная. Марк верил, что Юра переболеет, но боль за него не отступала. Часто подолгу бродил по улицам. Первый раз узнал, что в жизни есть бессонница. Уставал от необходимости всё время — настойчиво упрямо — убеждать себя в том, что так нужно, что так должно быть. В одну бессонную ночь судьба дала ему Ваську. Беспризорник из тех, какими тогда была полна Москва. Марк вернулся в общежитие под утро. На лестнице было темно: опять лампочки вывернуты.

Одно из обычных занятий беспризорников. Вывертывают лампочки на лестницах и продают на толкучке. Зажигая спички, он поднимался по лестнице. На площадке второго этажа чуть было не наступил на кучу тряпья. Тут стоял тошнотворный запах одеколона. Тряпье оказалось спящим беспризорником. Во сне он издавал носом хлюпающие звуки. Валялась пустая бутылка из-под тройного одеколона. Напился, маленький бродяга, заснул. Марк начал трясти его. Беспризорник проснулся, рванулся из его рук.

«Дяденька, я больше не буду», — верещал правонарушитель. Марк молча и упрямо тянул его за собой вверх по лестнице. Втолкнул в свою комнату, зажег свет и разглядел преступника. Мальчик лет десяти со смешным курносым носом. Копна не волос, а перезревшей осоки на голове — волосы серо-пепельные, слиплись в колтун. На лице черные пятна — следы асфальтовых котлов, какие-то коричневые подтеки и царапины. Пойманный продолжал хныкать, обещал, что он больше не будет, но в его глазах не было страха. Может быть, маленький волчонок вовсе и не знает, что такое страх.

Марк не нежно поступал с ним. Он спросил, как его звать, тот ответил, что Васькой звать, и опять перешел к хныканью. Расспрашивать его было бесполезно, всё равно соврет. Держа его за руку, чтоб не убежал, Марк поставил на керосинку чайник с водой. Начал вынимать мальчонку из его невообразимо вонючего тряпья, чему Васька отчаянно сопротивлялся. Вынул. В тряпье мальчик выглядел низкорослым, неуклюжим, в голом же виде оказался тонким и длинным с ясно выпирающими ребрами и худыми ключицами. От грязи совсем коричневый. Боролся изо всех сил, визжал, даже пробовал кусаться, но Марк тыльной стороной ладони смазал его по губам: не кусайся мол! Васька чрезвычайно стыдился быть голым и обеими руками прикрывал некое место своего хилого и грязного каркаса. Когда вода нагрелась, Марк вылил ее в таз и потянул к нему Ваську. Тот на таз смотрел так, словно в нем не вода, а расплавленный свинец.

«Иди, иди, красная девица», — говорил Марк, силой наклоняя Ваську над тазом. Он ожесточенно натирал ему голову мылом, а Васька пищал, матерно ругался, но продолжал обеими ладонями прикрывать то, что он полагал неприличным показывать. Из соседней комнаты пришли Леонид и Алеша Байрон, пришли ругаться — нельзя ночью шуметь — но увидев в чем дело, помогли Марку отмыть звереныша. Марк вытер ему лицо, повернул к свету и засмеялся:

«Да ты, брат, совсем конопатый», — сказал он.

«Ты сам конопатый», — сердито сказал Васька. Теперь на нем была рубашка Леонида, она доставала ему до колен, прикрываться ладонями больше не требовалось.

Ваську они уложили на пустовавшую койку в Марковой комнате — от Юры Вегуна койка осталась. Марк уже засыпал, когда Васька спросил его:

«Марк, а, Марк! А ежели я встану и убегу, что тогда?» «Будешь дураком, вот и всё. Спи!» «А если украду, что тут есть, и убегу?»

«Я ж тебе сказал, что дураком будешь. Забрать тут нечего. Придет воскресенье, повезу тебя в один дом и устрою там».

«Это куда же, в детский приют?»

«Я еще не знаю».

«Если в приют, так ты и не пробуй. Не будь лягавым», — сердито сказал Васька.

Днем, когда у Марка было два свободных часа после обеда, они с Васькой гуляли. Ходили по улице — большой и маленький, похожие на братьев. Оба конопатые. Девушки кое-как приспособили Ваське штаны. Пиджак на нем был женского покроя.

На Страстном бульваре китаянки с изуродованными ногами продавали растягивающихся бумажных драконов. Старухи торговали семечками, отмеривая гранёным стаканом. Зазывали к себе мороженщики. Не бульвар, а мелочный базар. Какой-то беспризорный собрат Васьки занимался книготорговлей. У него была пачка брошюр, железнодорожные тарифы на 1916 год, но он пронзительно голосил:

«Что делает жена, когда мужа дома нет. Всего десять копеек. Что делает жена, когда мужа дома нет».

«Марк, пойдем в кину!» — просил Васька.

Марк на такие просьбы не откликался. Тягостно тогда было у него на душе. Судьба Юры волновала. Отношения с Леной не наладились. О Наташе тревожно думалось. Проводит время с Костей, сыном профессора Пряхина. Не нравился он Марку, очень не нравился. Всегда нарядно одет. Наигранно-веселый. Порочное в глазах. Чувствуется нехорошее возбуждение. Такое возбуждение Марк пережил в ту ночь, когда случайная женщина шептала ему слова любви. От них кружилась голова.

Однажды, гуляя с Васькой, Марк говорил себе, что надо бы поехать к Наташе. Предостеречь ее. «Но как это сделать?» — спрашивал он. — «Какое предостережение я могу дать?»

«Марк пойдем в кину!» — канючил сзади Васька. — «Картина-то какая интересная, гроб в Индии показывают».

«Ну вот, ты еще заплачь!» — рассердился тогда Марк. — «И что ты пристал — пойдем, да пойдем в кину. Во-первых, не кину, а кино, а во-вторых, у меня нет денег».

«Ха! Да я тебе мигом червонец сработаю. Дай спички!»

Не спрашивая, Васька запустил руку в карман к Марку. Взял спички. Марк не придал значения его словам, за хвастовство принял. Где он может достать червонец?

Но Васька не шутил. Марк видел: вьется впереди по улице. Вот, остановил нарядную женщину. Она, порывшись в сумке, что-то протянула. Неужели деньги? Васька сорвался с места, исчез в переулке. В тот же миг женщина подняла крик. Марк подошел. Никто не понимал, что с нею, а она кричала, звала милиционера.

Появился милиционер. Захлебывалась словами. Рассказала. Она действительно сунула Ваське деньги, когда тот показал ей спичечную коробку. Уверяла, что в коробке было много живых вшей — черных, шевелящихся. Мальчик грозил обсыпать ее ими, если она не даст червонец. Сказал, что вши собраны им с тифозных больных.

Марк ушел. На бульваре небольшой павильон, в нем кофе, пиво и мороженное. Услышал — кто-то его зовет. За стеклом мордочка Васьки. Сидел за столом, пил кофе с настоящими сливками, ел пирожное. Звал, но Марк прошел мимо. Догнал у Никитинских Ворот.

«Видел?» — спросил хвастливо. — «В минуту сработал».

«Видел. И хочу уши тебе надрать», — сказал Марк.

«Это ты, Марк, брось». Васька на всякий случай подался назад.

«И бросать нечего», — сказал ему Марк. — «Ты мне дал слово свои замашки оставить и слова не сдержал. Остановил женщину и отнял червонец. А может быть у нее последние деньги. Ты теперь на эти деньги пирожные покупаешь, а потом пойдешь и еще бутылку водки отхватишь. Ну, как не стыдно!»

«Чудак ты, Марк», — сказал Васька. — «Да разве бедные бабы такими бывают? Идет в мехах, кольцо на руке блестит, и зуб золотой в роте тоже блестит».

«Не в роте, а во рту», — поправил Марк.

«Когда я говорю в кину, ты говоришь в кино, а когда я говорю в роте, ты говоришь во рту. Ты сам не знаешь, как правильно», — сказал Васька. — «А баба эта — буржуйская стерва, вот что!»

Васька шмыгнул носом, не по необходимости, а от возмущения.

«Ты мне этот классовый подход брось», — сердился Марк. «Не имел ты права отнимать червонец».

«Я червонца и не отнимал. Со страху она и не увидела, что два червонца, а не один дает. Но я не виноват, я просил один».

«Как это — просил? Ты грозил ей тифозными вшами в коробке. Откуда ты их взял?»

Васька страшно развеселился. Извлек из кармана коробку. В ней теперь были обломленные спичечные головки. Когда он встряхивал, они шевелились. Испуганная женщина могла принять их за вшей.

Марк повернулся и зашагал в сторону общежития. Скучающий Васька плелся позади. Кино для него потеряло привлекательность. Потом он исчез.

В общежитии Марка ждала подруга Наташи. Просила его ехать с нею. Рассказывала почти мужским голосом. Наташа вернулась под утро. Долго плакала. Потом ушла. Нашли на чердаке. Вынули из петли. С тех пор молчит.

Полутьма в комнате. Скатерть со стола закрывала окно. Наташа комком на кровати, лицом к стенке. До самого подбородка подтянула колени. Столько отчаяния, столько беспомощности! Может быть и не слышала, как вошел Марк.

«Наташа!» — тихо позвал он.

Комок на кровати вздрогнул, еще сильнее сжался и голосом Наташи прошептал:

«Не троньте меня. Ах, пожалуйста, не троньте!»

«Я посижу около тебя», — сказал Марк.

Молчали долго, очень долго, а потом: «Марк, о чем ты думаешь?»

Наташа опиралась на локти. Смотрела на него. Очень влажные глаза.

«Я не знаю, Ната. Ни о чем не думаю».

Всем телом подалась к нему. Распухшие губы, сухой, нездоровый блеск глаз.

«Марк, ненавидь меня, как я себя ненавижу!»

Вскочила, обхватила его шею. Тоненькие руки. Сотрясалась от рыданий. Надламывалась. Он поднял ее, вернул на прежнее место. Крепко вцепилась в его руку:

«Не уходи, Марк, мне страшно! Всё тебе расскажу».

Путалась, сбивалась в словах. Прерывала себя плачем.

Рассказывала:

Не знает, как это случилось. Всё время думала о нем. Когда его долго не было, звонила по телефону. Ходили в театры, в кино. Приводил ее к себе домой. Познакомилась с его родителями. Привыкла к нему. Вчера поехали за город. Там озеро. Большая компания. Есть шалаш. Пили вино, пели. Потом все куда-то разошлись. Она только с ним. Это было страшно. В первый раз наедине. Он был пьян. Хотела удержать его. Сказал, что уйдет. А кругом темно. А потом эта мысль, что всё так просто. Было страшно. Он требовал, она не могла решиться. У него горячие руки. Не было сил сопротивляться. Закричала, стала вырываться. Рвал на ней платье. Ноги отнялись. Не было силы кричать.

«Это мерзко, Марк, ах, как мерзко!» — вскрикнула она…

Наташа вскоре уехала из Москвы. На вокзале ее провожали Марк с Васькой и полногрудая девушка, обладающая мужским голосом. На лице Марка всё еще синели рубцы, но Наташа не смела спросить о них. Связь меж ними прервалась. Может быть, Наташа хотела всё бывшее забыть.

Вскоре и Алеша исчез. Поехал учительствовать на Урал. С полгода переписывались, потом — нет. Жизнь разводила их. Не наладилась связь и с Леонидом. Он к семье вернулся, в Кострому. Марк был уверен — Кострома хорошего врача приобрела.

Ваську от Марка забрали, в школу определили, но он скоро сбежал и затерялся. Марк всё ждал — появится Васька, но не появился. Лена совсем от него отдалилась, и Марк принял это отдаление…

Он сдавал выпускные экзамены. Рисовалось возвращение к себе, в родной хлебный край ставропольский, жизнь с теткой Верой. Но однажды его вызвали в кабинет ректора. Шинского не было. В ректорском кресле сидел человек с желтым, невыразительным лицом. Всё в нем было мелким. Низкий лоб. Глаза неопределенного цвета. Кроме Марка, было вызвано еще два десятка студентов. Все коммунисты. Незнакомый человек с мелким лицом стал на ноги. Мелок и ростом. Заложив ладони рук за пояс, стягивающий гимнастерку, сказал:

«Давайте знакомиться, товарищи. Я — Ежов, заведующий отделом ЦК партии. Вас я пригласил вот для чего. Нам нужны подготовленные работники для партийного и правительственного аппарата. По решению секретариата, вы подлежите партийной мобилизации. Товарищ Шинский организует для вас досрочный выпуск, это уже налажено. Сейчас я скажу, кто из вас куда подет».

После нескольких других, он назвал Марка.

«А вас, товарищ Суров, мы предназначили на Дальний Восток», — сказал он. «Это большая честь. Край далекий, важный. Придется работать в трудных условиях».

В мыслях Марка пронеслись и растаяли родные степные места. Не видать ему их. И не сбыться мечте тетки Веры. Все эти шесть лет она провела на колесах — от одного сына к другому, от другого сына к дочери и, конечно, к Марку в Москву. Привозила с собой нехитрые гостинцы, штопала белье Марку, Юре, Леониду и всем, кто ей под руку попадался, наслушавшись их студенческих споров, уезжала, но Марк знал: скоро вернется. Она его непристроенным почитает и надолго оставить одного боится. Мечтает, старая, что окончит Марк свое обучение, и поедут они к себе в степь. Марк учителем будет, а она за ним доглядит и невесту присмотрит. А тут восток дальний, разве повезешь мать в эту неизвестность? От матери уйдешь, а как уйти от неизвестности и имеет ли он право уйти?

«Я постараюсь хорошо работать», — просто сказал Марк Ежову.

И вот, поезд увозит его. На самый далекий край русской земли. День и ночь будет он стучать колесами, не один день и не одну ночь — и всё на восток. А позади — перрон московского вокзала. Провожающие друзья. Старушка в черном — тетка Вера. Марк ее спешно от Корнея вызвал, мечту ее о возвращении с ним в степи порешил, и она смирилась, и это приняла от своего поскребыша. Не плакала, провожаючи его. Опиралась на палку. Приложив руку к глазам, смотрела вслед поезду. Может быть всё еще шепчет, старая, слова, с которыми рассталась с ним: «Не удержу я вас. Все вы разлетаетесь. Храни тебя Бог!»

«На вос-ток! На вос-ток!» — без устали стучали колеса.

В таком стуке, как всем известно, каждый слышит то, что ему хочется слышать, а Марку больше всего в тот час нужно было грусть расставания приглушить, уверенность почуять и он, прислушавшись к колесному перепеву, подумал, хоть не своими, а из песни словами, но совсем твердо подумал:

«На восток, так на восток. Там ведь тоже русская земля».

VIII. Колибри приносит счастье

Может быть, Хабаровск совсем другим стал. Нынешнего его облика не зная, допустимо возомнить, что теперь и дома высотные в нем построены (слух такой в газетах часто печатается), и улицы замощены, и водопровод во всех домах имеется (и даже вода по нему подается без перебоев), а то может и канализация не только по главной, но и по всем другим улицам и улочкам пролегла; но в то не совсем близкое время, когда Марк в него попал, все будущие благие перемены — от высотности до общегородской канализации — еще даже в планах не фигурировали, и новое в одном лишь доме советов цементно-мавзолейного облика выражалось, да еще в том, что, ставши столицей обширнейшего края, Хабаровск много тысяч всякого служилого люда в себя впитал, что и дало повод какому-то шутнику сказать о нем: три горы, две дыры и сорок тысяч портфелей. Главная, Карломарксова, улица городской вид и тогда имела — дома на ней каменные, в два и три этажа — но от нее, как от туловища сороконожки, боковые улицы и переулки ответвлялись, а в них — одноэтажное царство. Тут дома были из бревен, тротуары из досок — щелястые, ногу на них сломать легче легкого — заборы в полтора человеческих роста, водоразборные колонки на углах немощеных улиц, крылечки у домов в лучшем старо-купеческом стиле — одним словом, поселение устоявшееся, прочно сохраняющее свой особенный лик.

Хабаровск того времени провинциальной свежести и прелести всё еще был полон. Земля далекая, холодная и, может быть, по этой причине редко где в других местах люди зелень так берегли и цветами так любоваться умели. Очарование Хабаровска и зимой не исчезало. Зима бывает суровая, но в ней выпадает много ясных, даже солнечных дней, когда весь город тонет в сверкающей белизне и предстает таким чистым, девственным, что просто немыслимо поверить, что в нем не всем легко дышится. А ночью, если она тихая и звездная, вовсе чудо происходит, дивно хорошеет Хабаровск. Мир становится глубоким, таинственным и совсем по-новому в человека всматривается. Чудо преображения с небес на город опускается, и несут его потоки искристого звездного света, щедро изливающиеся на спящий город. Ночная жизнь в Хабаровске в те времена была приглушенной — город дневными трудами живет, ночью же отдыхает — и потому в зимние ночи редко-редко люди на улицах появлялись. Идет такой редкий прохожий по ночному городу и как бы ни был он перегружен невеселыми дневными мыслями, прелесть ночного мира его от них хоть на короткую минуту отвлечет. Обязательно услышит он тонкий стеклянный звон чистоты неповторимой — снежинки под ногами весть о себе подают; с удивлением заметит, что ветви деревьев зимой вовсе не голые, а алмазной тяжестью голубого снега к земле гнутся; и поймет вдруг — тишина! Ах, какая непотревоженная тишина бывает в зимнюю хабаровскую ночь! Идет человек и чувствует — вокруг она. Холодная, колючая, искристая и такая плотная, что ее грудью нужно проламывать; раздастся, пропустит его через себя и за спиной опять смыкается, впереди же — новые валы плотной тишины, голубым светом пронизанной, впереди — нерушимый, совсем особый мир, в котором ничего нет и очень много чего-то, что ощутишь, а не выразишь.

В одну такую алмазную ночь невеселые люди в крайкоме партии занимались невеселым делом — заседали. Описывать ночные заседания — мука одна, но и ее приходится принимать, это когда от таких скучнейших ночных бдений истекают события, с которыми нашему сказу по пути.

Марк стоял у окна, повернувшись к ночи спиной. Восемь месяцев прошло с тех пор, как дальний край втянул его в себя; срок небольшой, но Марка он своей печатью ясно отметил. Короче всего будет сказать, что за этот малый срок Марк прошел через пору окончательного созревания, и его теперь лишь с некоторым затруднением можно парнем назвать, а лучше сказать о нем, что он — молодой ответственный товарищ. Может быть, этот переход от парня к молодому ответственному не был бы таким ускоренным для Марка, да тут обстоятельства сыграли свою роль. На востоке дальнем произошло его первое настоящее столкновение с жизнью. И до этого в стороне от жизни он не был, крепко впаян в нее с детства, но одно дело брать от жизни ответы, и совсем другое — ответы ей давать.

В крае встретили Марка ласково, но тут же и жестокость над ним совершили, на тяжелый пост назначили. В краевом исполкоме под его начало отдел дали и сказали: выгребай. Точно так сказали, как тогда, когда его, подростка диковатого, посылали в университет.

За полночь уже перевалило, а заседание продолжалось, и самое нелепое состояло в том, что все присутствующие тут знали, что решать им ничего не нужно, всё уже решено в Москве, и ни у кого из них нет силы то решение изменить. Марк стоял у окна, спиной к ночи, и так сжимал рот, и так хмуро глядел, что сразу было видно: слова человек не произнесет. Он думал, что и Виноградов напрасно спорит — ведь ничего изменить нельзя. Скорее всего, тот понимает это и сам — ничего изменить нельзя — но спорит из гордого упрямства. И еще потому, что очень уж он не похож на всех них. Беспартийный инженер, приглашен на заседание для консультации. Правда на его стороне, но кто из них, партийцев, осмелится поддержать его с его правдой, и какая правда может быть сильнее директивы Сталина! Марк хмуро обвел взглядом людей — нет, тут не было таких, которые могли бы стать на сторону Виноградова. И Марк не станет, хоть он и пришел на заседание защищать виноградовскую правду. Узнал, что Сталин уже решил, и смирился. Предкрайисполкома Баенко, который не дольше как утром этого дня был полностью согласен с Виноградовым, теперь сидит молча, и в глазах нет-нет да и вспыхивает усмешка. Потешается над редкостной ситуацией: беспартийный инженер на заседании крайкома оспаривает приказ Сталина. И, наверное, потешается над Вавиловым, который не знает, как всё это прекратить. Марк перевел взгляд на Вавилова. Секретарь крайкома был первой настоящей привязанностью Марка в крае. Всё импонировало в нем — и то, что был он большевиком-подпольщиком, и то, что, будучи малообразованным человеком, вырос он до понимания огромных проблем времени, и то, наконец, что у Вавилова редкостная среди партийных руководителей способность по-настоящему понимать людей и мучиться, когда нужно на них накладывать партийные взыскания, а то и еще более сурово наказывать. Вот и теперь он старается довести заседание до конца и не обидеть Виноградова. Удалил стенографисток, чтобы высказывания Виноградова не перешли на бумагу. Другой на его месте попросту оборвал бы того, сказал, что права голоса у него тут нет, а то и пригрозил бы, но Вавилов страдает, беспрерывно курит, чешет ладонь о седую щетину подбородка, морщины на лице стали на шрамы похожи, но грубо остановить Виноградова не хочет. Марк благодарен ему за это. Ведь так легко обидеть беспартийного инженера на заседании крайкома. И так мало он заслужил обиду.

Когда Марк глядел на Вавилова, тот как раз чесал сразу обе ладони о щетину щек. Потом, словно решив любой ценой закончить спор, он взял со стола лист бумаги, с которого уже несколько раз читал текст московской телеграммы. Сказал твердо, словно голосом и тоном хотел всем дать увидеть ту итоговую черту, которую он подводит:

«Указания центрального комитета партии мы не имеем права оспаривать. Я был бы плохой секретарь крайкома, если бы согласился с Виноградовым и Суровым. Директива совершенно ясна: немедленно завозить людей на место строительства, не взирая на трудности. В телеграмме товарища Сталина так и сказано: „не взирая на трудности“. Не будем терять время на споры. Единственная зимняя дорога — лед Амура. Если мы упустим эту дорогу, всё пойдет к черту, и нам тут не усидеть. Через тайгу тысячи людей не проведешь. Навигация начнется не скоро, да и плавучих средств на Амуре — кот наплакал. Одним словом, товарищи, я требую прекратить дискуссию и все силы бросить на доставу людей к месту строительства Большого Города».

Марк перевел взгляд на Виноградова — сдастся он теперь, или будет продолжать? Нет, Виноградов не сдавался. Он опять поднялся с места. Стоял высокий, худощавый, сильный. Марк поймал себя на мысли, что любуется им. У него высокий узкий лоб в гармошке морщин. Очень спокойные, уверенные в себе глаза. Чертовски крутой, упрямый подбородок. «Каким он был в молодости?» — спросил себя Марк. — «Может быть был костлявым и неуклюжим парнем, похожим на Юру Вегуна». Почему-то Марку было приятно думать, что Виноградов — это повзрослевший Юра. Тот был таким же упрямым.

«Я всё же снова обращаю ваше внимание», — сказал Виноградов. Вавилов взмахнул рукой, останавливая его:

«Нет, товарищ Виноградов, уже всё сказано. Поймите, другого выхода нет. И права обсуждать, кто прав — вы или Москва — у нас нет. Вы — главный инженер строительства Большого Города, назначенный Москвой. До назначения начальника строительства, вы и начальник. Ваши возражения против транспортировки людей к месту строительства можно было рассматривать, как ошибку. После личных указаний товарища Сталина, они могут выглядеть иначе».

В голосе Вавилова была просительная нота, и Виноградов уловил ее, но ничем этого не показал. Дождавшись, пока секретарь крайкома умолк, он спокойно продолжал:

«Я должен вас предупредить, обязан снова и снова предупреждать, что посылка тысяч людей в тайгу без надлежащей подготовки практически ничего не даст, но будет стоить многих жизней».

Обрюзгший человек — он сидел у стола Вавилова, заполняя собой глубокое кожаное кресло — шумно вздохнул и проговорил сиплым, режущим слух голосом:

«Надо запретить эти разговорчики. Сталин приказывает, а Виноградов, видите ли, не согласен. Он смеет свое суждение иметь. Не понимает, что надо поддержать энтузиазм нашего комсомола, взявшего на себя строительство Большого Города».

На этот раз оборвал Виноградов.

«Энтузиазм, о котором говорит товарищ Синицын», — кивком головы он указал на сиплоголосого, — «энтузиазм прекрасная вещь. Но на свете, кроме энтузиазма, есть деловой расчет. От него не скрыть четырех вещей, которых в Москве не хотят понять. Первое, людям в этот холод на берегу реки негде жить. Почва промерзла на большую глубину, и даже землянки невозможно вырыть. Второе, людям нечем будет питаться, так как проект строительства еще только утвержден, и на место ничего не завезено. Переброска продовольствия отсюда — дело трудное и ненадежное. Третье, люди не могут отправиться в такой путь и выжить в тайге в своих городских пиджаках и негреющих пальто. Нужна меховая одежда, а ее нет. И, четвертое, людям нечего сейчас делать на месте будущего города, так как ни инструментов, ни машин туда еще не доставлено. Как беспартийный инженер, я лишен права понимать энтузиазм, но кое-что понимаю в строительстве. И я обязан предупреждать вас, снова и снова предупреждать, что посылка людей не нужна, грозит множеством бедствий».

Марк почти не прислушивался к тому, что говорилось. Всё уже сказано, дальше идут ненужные повторения и вариации. За то время, что он в крае, ему открылась важная и очень простая истина: приказ Сталина неоспорим. Логические доводы рассудка, показания термометра, неизведанность пути по льду, ненужность всей этой затеи, обещающей лишь страдания и гибель людей — ничто не может ни отменить, ни поколебать приказ. В Марка это знание вселяет вялость, в сиплоголосого Синицына — злость, в Баенко — равнодушие. Ощущение автоматичности было новым для Марка, но теперь оно было постоянно с ним. Все они были винтами и винтиками машины власти, и каждому винту и винтику положена нагрузка и функция, и каждый обречен на износ и замену.

Марк невольно любовался Виноградовым. Среди них он — единственный, кто сам по себе, просто человек. Все другие — винты и винтики, объединенные в машину их чувством партийности, дисциплины, сознанием, что так должно быть. А Виноградов сам по себе, сила в себе. «А наша сила в чем?» — мысленно спросил себя Марк, и тут же ответил. В совместности. В партийности. Стадности. Влились в общее. А Виноградов не влился. Его воля вне совместности. В нем самом воля, и она его воля, а не общая.

До этого ночного заседания, они много времени провели вместе. По поручению Вавилова Марк готовил доклад для крайкома, Виноградов помогал ему. Они говорили меж собой о том, что должно быть сделано для подготовки к строительству Большого Города, но мимоходом Марк многое узнавал о жизни самого Виноградова, этого дон-кихотствующего, но страшно занятного человека с очень любопытной судьбой. Года за четыре до всего того, что уже на Марковых глазах происходило, Виноградова за какую-то мнимую контрреволюцию осудили на десять лет лагерей и привезли на Дальний Восток. Здесь он скоро прославился среди чинов ОГПУ своим действительно большим инженерным талантом. Самые трудные постройки в зоне вечной мерзлоты возводились по его проектам. Такое строительство было тогда тайной великой. Сплошь и рядом бывало так, что построят сооружение, а оно при первой же оттепели валится. У Виноградова этого не случалось — особое чувство обстоятельств и условий ему было дано. Как все знают, у чекистов изредка меценатство проявляется: не прикончили человека, значит следует его талантам покровительство оказать. Некоторые неудержимо талантливые арестанты и в тюрьмах свою работу продолжали — котлы прямоточные изобретали, аэропланы новые конструировали, театр на Медвежьей Горе такой создали, что он московскому Малому нос утирал. Виноградов в русло такого чекистского меценатства попал, и тут идея города на Амуре его увлекла. Повезли Виноградова в Москву вместе с его проектом, к Сталину доставили. Тот выслушал его, немедленно согласился с идеей, тут же освободил его из заключения и назначил главным инженером строительства Большого Города.

Когда Виноградов уходил, Сталин остановил его у двери и сказал:

«Ваш проект хорош, но в расчетах есть одна ошибка, которую нужно будет исправить». «Какая?» — спросил Виноградов.

«Вы растягиваете срок строительства Большого Города и заводов на восемь лет, всё это нужно построить в два-три года».

«Невозможно!» — сказал Виноградов.

«Возможно!» — заверил его Сталин. — «Больше напряжения и жертв, меньше сентиментальности, и невозможное станет возможным».

Вскоре по всей стране стали раздаваться призывы к молодежи: на стройку Большого Города! Россия такая страна, в которой всегда найдется много энтузиазма, и веры, и легковерия, и готовности потрудиться для общего дела, и нет ничего удивительного, что призывы к молодежи погнали молодых энтузиастов на Дальний Восток строить Большой Город. В крае растерялись. Приезжающих негде было селить, нечем кормить. Виноградов слал в Москву одну телеграмму за другой, прося отложить приезд людей до весны и лета. Вавилов и Баенко поддерживали его. А наплыв продолжался, и когда ударили по-настоящему трескучие морозы, в крае было уже больше двух тысяч добровольцев, ждущих отправки на место строительства. Ютились они в холодных бараках, отчаянно простужались, заполняли больницы.

Марк рассказал обо всем этом на заседании крайкома, предлагал те меры, которые они выработали с Виноградовым, а главная из них — прекратить посылку новых партий добровольцев-строителей. Он был уверен, что крайком согласится с этими мерами, но всё, как оказалось, переменилось. Когда Марк закончил свой доклад, Вавилов сказал, что вопрос о завозе людей на место строительства уже решен. Он прочитал телеграмму Москвы. Сказал, что им нужно сделать всё возможное, чтобы директива товарища Сталина была выполнена. Марк умолк. Не имеет значения, что все они думают. Сталин приказал, это всё! Россия — корабль. Сталин у руля. Это от плаката: кормчий революции. Таких плакатов много повсюду. На нем Марк видел Сталина, себя же не видел. Сталин у руля, Марк в кочегарке. Как может он возражать приказам, идущим с мостика?

Виноградов спорил долго, настойчиво, а Марк молчал. Знал, что спорить бесполезно, думал совсем о другом.

Его раздумья прервал Вавилов.

«Что ты скажешь об этом предложении, Суров?» — спросил он.

«Я не слышал предложения», — признался Марк. Синицын сердито сказал:

«Во время заседаний нужно думать о том, что относится к делу, а не витать в мечтаниях».

Марк хотел было ответить, но его опередил Вавилов.

«В двадцать четыре года, товарищ Синицын, не только дозволительно, но даже обязательно мечтать», — сказал он. — «Нам с тобой, старым чернорабочим партии, мечтать не пристало. Разве только ты помечтаешь о том, как хорошо бы не иметь язвы желудка, а я — дырки в легком».

Вавилов подошел и похлопал Марка по плечу — он всегда так делал, когда хотел показать кому-нибудь свое расположение.

«Я думаю, товарищи, что Баенко внес хорошее предложение», — сказал он, отходя к своему месту. — «Кроме всего другого, о чем мы договорились, мы пошлем Сурова с первым транспортом. Уполномоченным крайкома. Товарищу Виноградову мы даем хорошего помощника. Вы, товарищ Виноградов, можете твердо рассчитывать на нас. Всё сделаем, чтобы вы могли выполнить директиву товарища Сталина».

Вавилов говорил так, словно Виноградов и не спорил против этой директивы. Было видно, что очень доволен тем, что Виноградов наконец умолк, смирился. Сказал:

«На этом ставлю точку, заседание закрывается. Разбегайтесь по домам, а если кого жена не пустит, время-то позднее, а жены не любят поздних возвращений их благоверных, то тот может ко мне приходить. Моя супружница в нетях обитает, поехала к дочери, да там и засела. В Ростове, вы знаете, климат более ласковый».

Вавилов всегда после длинных заседаний любил немного побалагурить. В комнате теперь было шумно, люди, вжившиеся в ночные бдения, разбегаются не очень охотно.

«Марк пойди сюда!» — крикнул Синицын. Марк подошел. «Хочешь матюкнуть меня?» На Марка Синицын смотрел маленькими и хитрыми глазками, в которых и следа не оставалось от той злости, с какой он нападал на него во время заседания.

«За что?» — спросил Марк.

«Для саморазгрузки. Ты весь вечер злишься, даже конопушки на лице заметнее стали. Матюкнись на деда, облегчись душевно».

Марк смеялся. Синицын сам себя назначил ему в деды, и умный этот дед, ох, какой умный! А то, что он часто злится, слывет людоедом, от двух причин происходит: от ума и от язвы желудка.

«Ладно, дед», — сказал Марк. — «Я уже привык к вам. Вы лучше с Виноградовым помиритесь».

«Придется», — сказал Синицын, со вздохом поднимаясь на свои толстые больные ноги и потирая ладонями поясницу. — «Если бы успехи достигались тем местом, на каком мы сидим, то не только социализм, а коммунизм давно был бы уже построен», — сказал он. — «Героические мы задницы, твердокаменные заседатели… Добре, пойду мириться, как ты говоришь. Знаешь, Марк, я его побаиваюсь. Виноградов мне кажется большим, а мы маленькими, и маленькие кусают большого во все допустимые и недопустимые места».

Тишиной была полна ночь. Подняв воротник шубы, Марк шел по пустынной улице. После табачного дыма в кабинете Вавилова, грудь просила свежего воздуха — глубокого, во всю силу легких, вдоха. Но накаленный морозом воздух обжигал горло, и надо было дышать осторожно, через ворс воротника. Идти в мягких унтах по утрамбованному насту, под которым до весны скрылись тротуары, было удобно и легко. Шуба защищала от холода, оставались открытыми только глаза. На них мороз ожесточенно нападал: ресницы и брови превратились в льдинки.

Тут будет уместно высказать некоторые мысли о Марке — может быть дальше для них и места-то не найдется.

Университет существенно переработал его, но основу духовную не затронул; потому не затронул, что основа эта, вся до конца и последнего витка, на ткацком станке революции была соткана — революции и лет потрясенных, Конечно, как мы уже сказали, повзрослел Марк, в мыслях окреп и безудержные порывы сменились в нем организованной мечтой, но спроси его — во что веруешь? — и он, хоть и по-другому, но скажет то, что всегда говорил: в счастье людское верую, в дело наше верую. Правда, теперь-то Марк знал, что обетованное счастье не рядом, не за следующим поворотом их общего пути ждет их, а придется к нему идти долго и трудно, но ведь это знание, при всей его важности, не может быть главным. Главное то, что он по-прежнему верил и знал, очень твердо знал, что цель их достижима, и что она так велика, так судьбоносна, что к ней нужно напролом идти — жестоко идти, без колебаний и сомнений.

Марк имел зоркие глаза, но полное отсутствие опыта разочарований. Конечно, в его жизни были личные разочарования, даже болезненные, но разочарований больших, гражданских, если это слово тут уместно, у него не было. Нельзя сказать, что жизнь не давала ему указаний; такие указания были, да Марк от них отгораживался своей партийностью, верой в ум и опыт старших товарищей и сознанием, что без ошибок и срывов их великого дела не построишь. По его тогдашнему понятию, любую ошибку можно исправить, любой промах устранить, если основная цель остается ясной и беспрерывное движение к ней совершается. Вера в цель была шорами, надетыми на его глаза; из-за них он только вперед видел, а то, что по сторонам проносится, что позади остается, как-бы вовсе и не замечал.

В этом одна удивительная особенность русского характера выявилась — однолюбство, исступленная приверженность единоверию и легкость, с какой мы подавляем сомнения, не зная им подлинной цены. Сомнения мы часто принимаем за слабость, тогда как с них всё великое зачинается. Другой стороной нашего однолюбства является нетерпимость к инакомыслящим. Того, который не согласен с нами, мы сразу к врагам причисляем, огнем и мечом истребляем не понимая, не зная, не веря, что свобода не с единства, а с различий начинается и если действительно о свободе болеть, то прежде своей, чужую свободу нужно уважить потому, что ведь может быть и так сказано: моя свобода кончается там, где начинается свобода другого.

Из-за шор, надетых на него жизнью, видя лишь вперед, Марк не замечал, а замечая не понимал, что происходит много такого, что их далекую цель искажает или вовсе отменяет. Это было время, когда явственно обозначилось умирание партии. Она переставала быть братством свободно верящих людей, из силы водительства, становилась инструментом властного подавления. Верующие, убежденные ей больше не были нужны. Наступало золотое время покорных и ловких. Сверху донизу происходило измельчание, опошление и людей, и дел их, и порывов. Учение партии, хоть и приниженное новыми апостолами всевластия, еще жило, но оно уже теряло свое началополагающее значение: началом становилось не учение, а единодержавная воля. Жестокий прагматизм убивал последние остатки партийности. На место убежденного коммуниста становился ловкий бюрократ, вооруженный хлесткой фразеологией. Вера умирала, фразеология крепла.

Конечно, Марк был еще далек от такого ясного понимания. Должно было многое произойти, прежде чем он от шор освободился, но жизнь уже тогда, в хабаровские годы, нагнетала в него ощущение беды, тревожила новым, чему он не мог еще открыться.

Но вернемся к самому Марку, одиноко шагающему по ночному Хабаровску. Ему казалось, что он — единственная движущаяся точка в застывшем мире. Неподвижным был воздух, накаленный морозом. Неподвижны деревья, опустившие омертвевшие алмазные ветви к земле. Не шелохнется бархат ночного неба, в который вшиты холодные блески звезд. Вышел он к обрыву. Внизу лежала величавая громада реки, скованной льдом. Дорога в неизвестность, о которой сегодня говорилось в крайкоме. В затоне вмерзли в лед суда, их только весна позовет к жизни. Другого берега не видно — далеко другой берег Амура. Постояв на обрыве, Марк свернул в боковую улицу. Остановился у домика о четыре окна, постучал в крайнее, мутно освещенное изнутри. С другой стороны тень к окну пододвинулась, да разве с той или с другой стороны разглядеть? Стекло морозными наслоениями затянуто, не увидишь через него. Марк выдернул руку из теплой варежки и поцарапал по стеклу, а потом легонько стукнул. Три раза стукнул. Тень исчезла. За дверью шаги. Он вдруг почувствовал тревогу. Ему показалось, что кто-то смотрит ему в спину. Оглянулся, но никого не было. За дверью справились с примерзшим засовом, открыли, и он вошел.

Снежный сугроб невдалеке от дома зашевелился, стал подниматься, принял очертания человека, закутанного в белую шубу. Из-под белой шапки с длинными ушами — ими, как шарфом, можно обернуть шею — остро и настороженно смотрели темные, широко поставленные глаза.

В комнате было тепло, но озябший Марк льнул к изразцам печки. Ресницы глаз взмокли, отяжелели — оттаяли. Городской пиджак на нем вовсе не гармонировал с меховыми унтами на ногах. Рубашка-косоворотка стала слишком просторной в воротнике. Но, в общем, если приглядеться, то тот же человек, что стоял у окна вагона и думал о матери. Серьезный не возрастом, а чем-то другим, что в нем есть. Но и молодой, способный засмеяться. Молодым стариком такого не назовешь — в нем зрелость молодость не оттеснила, как часто бывает, а в ногу с ней пошла.

Обнимая печку, Марк смотрел на девушку, впустившую его в дом. Та вешала его шубу. Какая-то странная девушка — непривычная русскому глазу. Увидев ее, сразу вспомнишь — Азия тут. Широкие скулы, чуть-чуть заметная косоглазость. Не русская. Но и русского много. Русые волосы, они на голове золотой короной. Матовое лицо. Сквозь тонкую кожу нет-нет да и полыхнет такой яркий румянец, что глаза хочется закрыть. Стройная, заметно длинноногая. Узнавалась во всех своих тайных очертаниях сквозь узкое, простенькое платье. Марк любовался ею. Бессознательная грация. Даже варежки положила на печку как-то по-своему — мягким, нежным движением. Таким движением к цветам нужно прикасаться, а тут — варежки.

«Колибри, ты самая красивая девушка, какую только можно себе представить!» — сказал он.

«Тем не менее, ты выбрал печку, чтобы обнять ее, а не самую красивую деву шк у».

Колибри говорила несколько растягивая слова. Может быть, поэтому всё другое в ней шло впереди речи — тепло косоватых глаз, белая кипень улыбки, смех пухлых, немного крупных губ.

«Неправда, Колибри», — засмеялся Марк. — «Прежде я обнял тебя, а печку потом».

«Если то, что ты притиснул меня в коридоре к холодной стенке, а потом прижал к такому же холодному меху шубы да еще при этом пребольно наступил на ногу, называется обнять, тогда ты, конечно, прав».

«Катя, Колибри ты моя смешная, не будь придирой. Я обнял тебя со всем свойственным мне пылом. Что касается отдавленной ноги, то с этим ты должна уже давно смириться. Всегда, когда я пытался поцеловать девушку, я наступал ей на ногу».

«Но к тому времени, когда ты собрался поцеловать меня, у тебя уже был достаточный опыт. Я не помню, чтобы при первом поцелуе ты отдавил мне ногу. Давить начал позже».

Девушка стряхивала с шубы Марка всё еще не растаявший снег.

«Ты тогда избежала этой участи потому, что я провел специальную подготовку», — сказал он, похлопывая руками по горячей печке. — «Помнишь, я усадил тебя с ногами на диван и только потом поцеловал. Не мог же я лезть на диван, чтобы наступить тебе на ногу!»

Девушка покончила с шубой и подошла к нему. Забросила руки ему на шею — глаза, как звезды, в них — радость, улыбка.

«Да, я помню, Марк!» — сказала она. — «Ты казался мне таким угрюмым, нелюдимым, что я не могла бы поверить. Потом поцеловал.

И покраснел. Тебе было стыдно. Но когда я ответила, ты засмеялся. Как все-таки странно! Мы знали друг друга всего несколько дней и… навек вместе».

«Да, Колибри, всего несколько дней. Но я с первого взгляда понял, что ты для меня. Единственная. Я тебя искал».

Может быть и правда, что любовь раскрепощает человека от пут, которые он сам на себя накладывает. Ведь вот Марк, какой он был тугой человек на нежные слова, а с Колибри те слова из него с необыкновенной легкостью лились. Такие люди, как он, при тугости их на открытое выражение чувств, на самом деле бывают полны нежности к людям. В Марке большая любовь к братьям была, к сестре. Лену он любил, Наташу любил. Но никому, а только матери, да и той лишь изредка, ласковые слова говаривал. А тут, с Колибри, нежные слова давались ему без труда, радостно изливались. Колибри научила его этой легкости.

«Ты для меня. Единственный!» — шептала она. — «Я искала тебя. Дол г о».

Свет за окном погас. Человек в белой шубе, постояв еще немного, ушел вдоль пустынной улицы в безмолвную тишину, освещенную алмазами звезд.

В темноте комнаты тихие голоса Марка и Колибри.

«Ты опять не поужинал, Марк. Я приготовила для тебя что-то очень вкусное», — сказала она.

Вспыхнула спичка, Марк закуривал. Свет выхватил из тьмы девушку, положившую голову к нему на плечо.

«Марк, скажи», — проговорила она, когда спичка погасла. — «Мне не показалось, что ты сегодня пришел взволнованный? Ты так странно оглянулся, когда входил в коридор».

«Какая-то глупость!» — признался он. — «Показалось, что кто-то смотрит мне в спину».

Помолчали. Он думал, что им нужно ликвидировать двусмысленное положение. Связь с девушкой, которую любишь, должна завершаться нормальным образом, а у них не брак, а какое-то странное сожительство.

«Колибри, мне всё это надоело», — сказал он. — «Мы поженимся, и тогда не нужно будет таиться».

«Да, родной! Но ты ведь знаешь, что надо ждать. Не всё зависит от нас».

В голосе девушки тоскливые нотки и он прижал ее к себе.

«Не бойся, Колибри. Мы найдем выход, должны найти. Нам придется крепко подумать, как выправить нашу жизнь».

«Но как?» — шелестел голос девушки. — «Я ведь всё тебе рассказала. У вас в России так сложно жить. Если бы папа предвидел всё это, мы остались бы в Харбине».

Девушка замолкла. Марк всё знал, всё она рассказала ему. Отец был служащим железной дороги в Манчжурии, там женился на женщине из Японии. Когда появилась Катя, мать воспитывала ее японкой, отец хотел видеть ее русской. Лет до четырнадцати Катя с трудом говорила по-русски, старалась подражать матери. Потом мать умерла. Затосковавший отец всю свою любовь перенес на девочку. Катя легко поддалась его влиянию. Увлекалась русскими книгами, посещала русскую школу. Год назад отец привез ее в Россию, и тут всё это началось. Его арестовали. Девятнадцатилетняя Катя увидела, что Россия совсем не похожа на то, о чем говорил ей отец. Страна ее мечтаний умерла, но сама Катя устояла. Надо было спасать отца. Странные для нее, очень суровые люди приказали ей наняться к японскому консулу. Девушка, одинаково хорошо говорящая по-русски, китайски и японски, была для них находкой. Она убирала у консула комнаты, стирала и гладила белье, а уходя, уносила в карманах клочки бумаг, вынутые из мусорных корзин. Японцы приказали сжигать эти клочки, но она платила ими за свободу отца, которого отправили на жительство в Туркестан.

Потом из Японии приехал новый сотрудник по имени Иошима. Молодой японец, всегда тщательно одетый и подтянутый. Мрачные люди, получающие от Кати обрывки бумажек, строго приказали ей его ухаживаний не отвергать. Для Кати это очень трудно, у нее Марк, к которому она привязалась, но может ли она рисковать жизнью отца? Теперь она не убирала комнат, а сидела в приемной консула, хотя посетителей совсем не бывало.

Марк был у людей, дающих Кате приказы. Он и раньше встречал их, когда они появлялись в доме советов. Всегда втроем. На тихой, незаметной улице ему открыл дверь один из них.

«Заходите, товарищ Суров», — сказал он. — «Мы не любим, когда к нам приходят, но вы настаивали. Мы готовы говорить с вами».

В большой комнате было тепло. Обстановка купеческого дома. Нельзя было бы догадаться, что здесь находится какое-то странное учреждение, занятое тайными делами. Трое сидели вокруг круглого стола, на столе книги — учебники японского языка. Марк опять отметил про себя, что все трое удивительно похожи друг на друга.

«Водка, ликер, коньяк?» — спросил один из хозяев. Этот был с прозрачными, ничего не выражающими глазами.

«Нет, спасибо, я по делу», — сказал Марк, садясь у стола. — «Я пришел говорить о Кате Антиной».

Человек с пустыми голубыми глазами, было похоже, что он в троице старший, откинулся к спинке кресла. Барабаня пальцами по столу, сказал:

«Мы это знаем, товарищ Суров. Давайте говорить о деле. Итак, Катя Антина. Что же дальше?»

«Я хочу, чтобы вы оставили ее в покое!» — сказал Марк. — «Мне нечего вам говорить о моих отношениях с этой девушкой, вы о них знаете. Тот путь, который вы ей продиктовали, ведет к гибели. Нельзя Катю, спасающую своего отца, заставлять делать… невозможные вещи».

Человек сплел пальцы рук, хрустнул ими, но голубые глаза оставались пустыми, ничего не выразили.

«Вы хотите сказать, что нельзя заставлять Катю заниматься шпионажем?» — спросил он бесцветным голосом.

«Да! Если вы думаете, что это самое точное слово».

Снова сидящий против него человек хрустнул пальцами и, не повышая голоса, сказал:

«Вы очень нежны, товарищ Суров. Будучи столь нежным, вы даже избегаете называть вещи своими именами. Слово шпионаж вам кажется дурно пахнущим, не правда ли? Наверное, про себя вы сейчас думаете, что вот мол, приходится разговаривать с грязными шпионами, втягивающими Катю в свое ремесло. Белоснежная Катя, и вдруг шпионаж, какой ужас! Для краткости нашего свидания, уточним положение. Катя Антина, как человек, нас не интересует. Человеков много по улице бродит, и мы ими не занимаемся. Но как наш агент, она должна и будет работать. Можете как угодно расценивать этот род работы, нас ваша оценка не интересует, но если вы хотите знать наше мнение, то мы можем сказать, что нигде нельзя так успешно послужить партии, как на том участке, куда мы поставили Катю Антину. Ваши отношения с нею нам известны, и мы их терпим. Они не мешают нам. Но если станут мешать, мы оборвем их, можете в этом не сомневаться. Не хочу вам грозить, но всё же помните, что если вы попытаетесь мешать нам, ваши отношения с Катей будут оборваны. У нас для этого есть достаточно возможностей. Теперь подпишите, и до свиданья».

Он протянул Марку лист бумаги — письменное обязательство не разглашать тайны разговора. Марк молча направился к двери, не подписав. Его не остановили. Рассерженный, вышел он на улицу. Нет, он так не сдастся. В тот миг он был уверен, что не сдастся, но вот, прошло уже несколько недель, а он всё еще не знает, что сделать и как спасти Катю от тех, втроем изучающих японский язык.

«Не бойся, Колибри, мы найдем выход», — опять сказал Марк.

Девушка теснее прижалась к нему. Окно, отгородившее их от светлой ночи морозным узором, подслеповато щурилось, словно слушая, о чем они говорят меж собой.

«Знаешь, Марк, Иошима офицер, а не дипломат», — сказала девушка. — «Я почему-то стала ужасно бояться его. Каждый день он два часа учит русский язык, но японцам трудно научиться хорошо говорить по-русски. Я удивляюсь его упорству. Зачем ему это?»

«Для шпионажа, как и…» — Марк оборвал, не договорил.

«Ты хотел сказать, что это ему нужно для шпионажа, как и мне нужен японский язык? Я знаю, то, что я делаю — шпионаж, но если иначе нельзя? Ты покинешь меня, Марк. Кому же охота иметь дружбу с шпионкой!»

Говорила, а в голосе дрожь, слезы.

Марк шептал ей, успокаивал:

«Моя маленькая Колибри, ты глупая, смешная птичка. Ну, как ты могла подумать, что я сравниваю тебя с этим желтолицым разбойником? Я сказал, что русский язык нужен ему для шпионажа, но я знаю кое-кого, и ты их знаешь, кто упорно учит японский язык. Может быть не два, а три или четыре часа в день. О них я говорил, не о тебе».

На рассвете Марк принес из коридора охапку дров, разжег печку. Огонь зарычал в трубе, изгоняя накопившийся за ночь холод. Колибри наблюдала за ним. Ей было смешно. Такой неуклюжий — за все цепляется, расплескивает воду, похож на медведя в своих меховых сапогах.

«Марк!» — позвала она.

Он наклонился к ней. Ее руки появились из-под одеяла, охватили его шею. Поцеловав голые руки девушки, он укрыл ее до подбородка.

«В комнате так холодно, что Колибри может отморозить крылышки», — сказал он.

В голосе уже не было прежнего тепла; девушка почувствовала перемену.

«Нам предстоит расстаться, Колибри. На короткий срок», — сказал он. — «Я уеду, но скоро вернусь. До отъезда я буду очень занят, боюсь, что мы не сможем встречаться часто».

«Но Марк, я не могу не видеть тебя. Мне без тебя совсем плохо, совсем тоскливо».

«Понимаешь ли, Колибри, мне придется работать по ночам. И днем много работать».

«Но ты и так приходишь только под утро».

«Это правда, но я не уверен, что до отъезда я буду часто приходить. Меня посылают туда, где будет строиться Большой Город».

«У вас в России всё или большое, или великое», — тихо сказала девушка. — «Перед всем этим человек себя совсем козявкой чувствует. Если ты не можешь, тогда я буду приходить к тебе».

«В моей комнате не только Колибри, но даже ворона не выдержит, так в ней холодно. Живу в доме с центральным отоплением и в чудовищном холоде. Отопление никогда не работает».

«Всё равно, я буду приходить к тебе», — шептала девушка. — «Я буду греть тебя. Хорошо?»

Марк неловко повернулся, и с ночного столика посыпались мелкие вещицы. Упало и разбилось зеркало. Какие-то шпильки, приколки, флакончики — всё оказалось на полу. Он опустился на колени, собирал всё это.

«Разбилось зеркало!» — тихо и печально проговорила девушка. — «Это очень плохая примета».

«Примета моей неуклюжести, не больше!» — сказал Марк. Ему под руку попалась крупная голубая брошь, которую Катя носила на воротнике кофты. На ней — колибри из голубого камня. Раскинула крылышки и раскрыла клюв, словно издает радостный крик. Марк загляделся на эту вещицу, перешедшую к Кате от матери.

«Из-за этой брошки, я назвал тебя Колибри», — сказал он. — «Птичка показалась мне такой же радостной и светлой, как ты. С тех пор ты для меня — Колибри».

«Знаешь, Марк, мама говорила, что колибри приносит счастье», — сказала девушка, начиная одеваться.

Уже было мутное утро, когда Марк вышел из домика. Мимо проходил китаец в белой шубе и длинноухой шапке. Марк вдруг почувствовал: кто-то смотрит ему в спину. Он обернулся, но китаец удалялся, глядя себе под ноги.

Марк во власти новых забот — подготовка первого транспорта к Большому Городу. Виноградов возложил на него трудную задачу — экипировать людей. Марк устраивал повальные обыски на складах учреждений. Найденные вещи, нужные для транспорта, правдой и неправдой он получал для Виноградова. Трест заготовки мехов долго отбивал его атаки, но должен был сдаться. После нескольких заседаний у Вавилова, просьб, требований, угроз меха были отданы для строительства, и из них начали шить спальные мешки. На складе экспортной конторы было с сотню женских шубок из голубой белки. Они висели длинным рядом в холодном складе.

«Какие замечательные!» — радовался Марк.

Начальник конторы заверил:

«Первый сорт. Заграницей очень ценятся».

Но Марк любовался ими вовсе не по этой причине. Начальник конторы трагически воздел руки, когда услышал, что он хочет получить их для строителей Большого Города, которые и представления не могут иметь, какие на самом деле это замечательные шубки и как важно выполнить экспортный план.

В тот же день начальник конторы стоял перед Вавиловым и, вытирая пот с лица, твердил:

«Не могу, товарищ секретарь крайкома, не могу. Хоть зарежьте — не могу! Валюта это. Под суд пойду, если отдам эти шубы внутреннему рынку».

Вавилов, через Москву, получил и валютные шубы.

В один из тех дней, Марк имел очередную стычку с Южным, вторым по рангу чекистом на Дальнем Востоке. Был это человек рыжий, жирный и для всякого мундира оскорбительный. Марк был знаком с ним с первых дней в Хабаровске, и всегда он вызывал в нем смешанное чувство удивления и неприязни. Пост Южного не маленький, но сам он был какой-то мелкий, крикливый и неприятный. Марк теперь пришел к нему всё с тем же делом — экипировку для строителей Большого Города искал. Южный принял его. Сидел в кресле, заполнив его до отказа опарой своего бесформенного тела.

«На складе пограничных войск имеется много полушубков и валенок. Дайте их строительству Большого Города», — сказал Марк.

Южный завозился в кресле, недовольно засопел.

«Вы, Суров, знаете, что у нас много полушубков и валенок?» — спросил он. — «А откуда знаете? Вы наблюдаете за тем, что поступает на наши склады?»

Марк старался сдержать раздражение.

«Скорее наоборот. Это ваша обязанность наблюдать за мной, а не моя за вами», — сказал он. — «Вавилов справлялся в вашем отделе снабжения и ему сообщили, что теплая одежда имеется, вот он и послал меня».

«Ну, и что? Вы, Суров, в роли няньки при Виноградове состоите?»

«Я выполняю партийное поручение, а Виноградов в няньке не нуждается. Речь сейчас о полушубках и валенках, а не о нем».

Марк злился. Думал о том, что этот самый Южный возил Виноградова в Москву с его проектом. Охотно играл роль соавтора. А потом Виноградова освободили, и Южный уже ненавидит его. По потерянному соавторству скучает.

«Ни полушубки, ни валенков я вам не дам», — крикливо сказал Южный, а когда он кричал, все падежи русского языка у него произвольно смещались. Он сидел в новеньком мундире, который не сдерживал его расплывающегося киселеобразного тела. Марку стула не предложил.

«Вы ничего не получите», — кричал он. — «Может быть вам хочется знать, сколько у нас пограничных войск? Вы думаете, мне неизвестно, что вы сегодня были на армейской базе? Устанавливать военные запасы на нашем языке называется шпионажем. Понятно вам это?»

Марк посмотрел в узкие, заплывшие глаза Южного, увидел в них злость, сам злостью наполнился, но сдержался.

«То, что вы сейчас сказали, глупая шутка», — сказал он. — «Партия знает меня не хуже, чем Южного. На военных базах я был, и от вас поеду к командующему армией. Уверен, что он иначе отнесется к просьбе, чем вы. Можно подумать, что для вас безразлична гибель людей в пути».

«Мне это будет не безразлично, когда они погибнут», — крикливо сказал Южный. «Если погибнут, вы и Виноградов поймете, насколько мне это не безразлично».

После Южного, Марк пошел в штаб армии. Подтянутый адъютант облил его голубым сиянием глаз. Эти глаза, должно быть, предназначались девушке, но произошла ошибка, и они были даны человеку, затянутому в мундир. Может быть, адъютант стыдится своих девичьих глаз, и потому хмурился так сурово. Пригласил он Марка следовать за собой и провел в кабинет командующего. Блюхер дружелюбно улыбнулся навстречу, Марку сразу стало легко и просто изложить просьбу.

«Я не осмелился бы беспокоить вас, Василий Константинович, если бы не крайняя нужда», — сказал он.

«Знаю, всё знаю», — прервал Блюхер. — «Вавилов со мной говорил, просил помочь. Не легкая это задача, мой друг. Даже для командующего особой краснознаменной не легкая. Впрочем, нам легких задач вообще не оставлено, даже пара валенок становится проблемой чуть ли не всесоюзного значения. Но всё, что могу, сделаю».

Блюхер сказал синеглазому адъютанту:

«Дайте телеграмму, посланную наркому».

«Я придумал вот что», — сказал он Марку. — «Мы объявим первый транспорт к месту строительства военизированным походом. В Москве это любят. Это даст нам право выделить обмундирование».

Адъютант принес копию телеграммы.

«Но здесь речь идет о трехстах пятидесяти комплектах зимнего обмундирования», — сказал Марк, прочитав. — «От нас же требуют, чтобы первый транспорт был в тысячу человек».

«Знаю! Но просить тысячу комплектов, наверняка не получить ни одного. Поверьте мне, что это так».

«Вы не представляете себе, Василий Константинович, как много значит ваша помощь», — сказал Марк.

Блюхер улыбнулся. У него было несколько бледное лицо, широко поставленные глаза, и когда он улыбался, то щурился, и оттого казалось, что он сам радуется своей улыбке.

«Теперь давайте поговорим о другом», — сказал он. — «Ведь вы брат Корнея Тимофеевича?»

«Д а».

«Как поживает старый рубака? Постарел? Когда-то мы с ним вместе воевали».

«Он счастлив», — сказал Марк. «Или я надеюсь, что счастлив. Влюблен в службу, ничего больше знать не хочет. Любит говорить, что у лошади голова большая, пусть она и думает».

Блюхер развеселился.

«Узнаю», — сказал он. «Узнаю Корнея Тимофеевича в ваших словах. Он всегда был такой… незадумывающийся, непосредственный. Чудесный товарищ. Будете писать, передайте ему мой привет».

Марк шел по улице. Морозный воздух был чист и прозрачен, к небу тянулись столбы дыма из труб. Триста пятьдесят комплектов зимнего обмундирования делали его счастливым. Впереди из переулка показалась женщина в длинной шубе. Колибри. Никто другой в городе не носит такой смешной меховой шапки, похожей на шлем летчика. Она, должно быть, была у трех близнецов, изучающих японский язык.

Девушка испуганно вскрикнула, когда руки Марка обхватили ее сзади и приподняли. Марк тормошил ее, словно хотел вынуть из шубы. Шапка-шлем на голове сбилась на сторону, волосы густой волной залили плечи и спину — теплая, жизнью пахнущая волна. На лице девушки тревога.

«Что с тобой, Катя?» — спросил он. — «Сегодня утром я оставил тебя радостной и веселой. Что случилось?»

Из переулка, из которого до этого вышла Катя, появилась неуклюжая фигура, закутанная в рваную меховую шубу. Сквозь воротник выглядывало коричневое лицо китайца. Катя проводила его взглядом.

«Почему я так часто вижу этого китайца?» — прошептала она.

«Мало ли их в городе!» — сказал он. — «И все похожи один на другого».

Катя гладила рукав Марковой шубы.

«Не знаю, Марк, должна ли я рассказать тебе об этом», — сказала она. — «Хотела скрыть, но раз ты встретился мне на улице, то это — судьба. Эти люди приказали мне фотографировать бумаги у консула. Учат фотографии. Требуют, чтобы я украла зеленую папку, которую Иошима всегда запирает в сейф. Дали мне ключ».

Перед Марком мелькнули люди, склонившиеся над учебниками японского языка. Катя попала в их сеть, и теперь сеть затягивается. Прижавшись к нему, она говорила, обдавая лицо теплом своего дыхания:

«Марк, милый, я не хочу. Это отвратительно. И страшно! Но они неумолимы. Ты знаешь, что я буду это делать, не могу не делать. Для папы».

Первым побуждением Марка было пойти и увидеть близнецов, защитить от них Катю. Но тут же мысль — бесполезно! Колибри права — они неумолимы.

«Колибри, родная!» — сказал он ей, сжимая руку. — «Да, я знаю, ты будешь это делать. Люблю тебя до боли, хочу помочь тебе вырваться, и не вижу, как и чем помочь. Но мы найдем выход, должны найти. Обещай мне быть осторожной. Я скоро вернусь, и тогда мы будем вместе отбиваться. Ни одного рискованного шага, это ты должна мне твердо обещать».

Марк взял девушку за плечи и приблизил ее лицо к своему.

«Ни одного!» — повторил он, словно стараясь погрузить это слово в широко раскрытые глаза Колибри. — «Они будут требовать от тебя, грозить тебе, но ты не бойся. Они не захотят потерять тебя. Тем временем я вернусь».

«Понимаю», — сказала она, и очень печальным был ее взгляд. — «Знаю, что ты уедешь, не можешь не уехать. Но возвращайся скорее, я так буду ждать тебя!» В голосе слезы.

«У нас еще четыре дня до отъезда», — сказал Марк.

«Я буду ждать тебя, Марк. Сегодня, и когда ты уедешь, и всегда буду ждать». Она провела рукавом по глазам, смахнула слезы.

Но что такое четыре дня для любящих сердец! Пролетели они коротким мгновением, и пришло утро расставания. Перед рассветом из-под косогора, со льда реки, пошел на город могучий, упрямый гул. Ровным басом рычали моторы, залихватски верещали пропеллеры. На речной лед выползали грузовики и аэросани. Они медленно растягивались в длинную черную ленту, останавливались, не заглушая моторов. Вокруг них копошились люди, обряженные фантастически неодинаково. На одних морские бушлаты и мягкие пыжиковые унты. Армейские полушубки на других. Дамские манто из голубой белки. Меховые малицы. Но в одном все одинаковы: молодость.

Первый транспорт. Семьсот строителей Большого Города.

Среди молодых лиц резко выделялась черная, лопатой, борода инженера Смирнова. Начальник колонны. Он проверял укладку груза. Из заросли бороды торчала коротенькая похрапывающая трубка. Небольшие глаза под густыми бровями всё видели, всё подмечали. Смирнову не нравилось, что люди много кричат, смеются, ведут себя так, словно на праздник собрались. Мороз ослабел, но к ночи он опять обрушит мертвящее дыхание. Каждую каплю сил надо беречь, а эти танцуют. Не понимают, что север покоряют без шума, упрямо; север шума не любит.

Смирнов поднял глаза на косогор, улыбка шевельнула его дремучую бороду. Марк всё еще стоял на высоком речном берегу и рядом с ним девушка. В Смирнове шевельнулось сожаление. В его жизни было много берегов, да мало девушек выходило провожать его, таежного волка. Давно это было, когда он впервые приехал на Дальний Восток. Разбогател. Потом, в революцию, всё потерял. Пять лет назад его арестовали, привезли туда, где он прожил много лет, и сказали: «Строй!» И Смирнов строил. Дело знакомое, всю жизнь им занимался. Строил упорно, яростно. О том, что строит социализм, не думал, в самой работе радость находил. Социализм ведь может строиться и людьми, которые его вовсе не хотят, а труд свой любят.

«Марк, родной мой, возвращайся скорее!» — умоляюще сказала девушка. — «Я буду бояться без тебя. Совсем одна».

«Я буду бояться за тебя, моя Колибри. Но ты недолго будешь одна», — сказал Марк.

«Мне страшно», — шептала она, держась за его руку.

На лед выскользнули крошечные аэросани с каким-то игрушечным пропеллером. В них — Виноградов. Они бойко пробежались по льду, заняли место в голове колонны.

Марк поцеловал Колибри, а она, охватив его шею левой рукой, крестила правой и ее губы, вдруг принявшие скорбное и молящее выражение, шептали: «Храни тебя Бог!»

Теми же словами его когда-то провожала мать. От этой мысли в Марке взволнованность струной натянулась, он еще раз, перед тем, как расстаться, крепко поцеловал Катю.

Марково место было в кабине тяжелого грузовика, везущего походную мастерскую. Рокот и вой нарастал, колонна медленно двинулась с места. Колибри стояла на косогоре. Не видела, как из ворот за ее спиной вышел китаец в белой ветхой шубе. Он ушел в сторону. Караван уже скрылся из глаз, а она всё стояла и печально глядела вдоль реки. Косоватые глаза были полны слез и казалось, что в них течет серебряный ручей, освещенный солнцем. От глаз две влажные полоски вниз. Девушка вытирала их тыльной стороной ладони, но они оставались влажными. С испугом оглянулась вокруг. Проходили люди, но чужие ей. За ее спиной был большой город — чужой город. На главной улице, японское консульство; чужие люди там. Дальше, на боковой, те трое, которых она боится — чужие и страшные. Повсюду чужие. Она клонила голову книзу, вытирала влажные полоски на щеках, но они оставались влажными. Вернулись сани с Виноградовым. Он поднялся на высокий берег, пошел было в сторону города, но потом остановился, оглянулся и повернул к Кате. Подойдя, снял шапку, поклонился, сказал:

«Простите, что обращаюсь к вам, не будучи знакомым, но я видел вас с Марком Тимофеевичем. Если могу быть полезным, то буду рад».

«Спасибо, мне ничего не нужно», — дрогнувшим голосом ответила Катя. Виноградов что-то заметил в девушке, сказал ободряюще:

«Марк Тимофеевич скоро вернется. Если что, прошу разыскать меня. Инженер Виноградов, тут меня знают. Буду рад помочь, если моя помощь потребуется».

«Спасибо, мне ничего не нужно», — опять тихо ответила Катя.

Виноградов поклонился, пошел через парк к городу. Боже, как много ей было нужно. Или совсем немного. Хоть самую малость любви. Понимания ее судьбы. Жалости к ней.

«Совсем одна», — прошептала она и тихо пошла в сторону города.

Когда крошечные сани с Виноградовым вернулись назад, караван повели за собой огромные сани Смирнова. Позади колонны двигался грузовик с походной мастерской. Тяжелый караван с грохотом и скрежетом уползал всё дальше.

Амур самая величественная из рек, какие дано познать человеку. Рейн, Дунай, даже Днепр, даже Волга — просто реки, Амур же — Его Величество Река. От монгол понесла она свое имя, а по-монгольски амур не любовь, а величавое спокойствие, безграничная мощь. Пустынны берега реки. Царствует на них первозданный хаос. Нехоженая земля оберегает свою девственность лютыми морозами, непроходимыми топями, хищным таёжным зверем.

Марк, сидя в кабине грузовика, мысленно прочерчивал путь каравана к тому месту, где строительная фантазия Виноградова назначила быть Большому Городу. Невдалеке от Татарского пролива деревушка Терпское. «Здесь будет город заложон!» Восточный форпост военной индустрии. Река — единственный путь. Тяжелый, малоизведанный и опасный, но единственный. С берега посмотришь — ледяная гладь, никаких препятствий на ней, знай, двигайся! На лед вступишь — вовсе не гладь, легко не пройдешь. Снежный сухой наст под ногами расползается, а под ним — лед острыми, режущими кромками к небу повернулся, грозит: не тронь меня, а то покалечу! Человеку налегке двигаться можно, приспособится, а ведь в нашем случае совсем о другом, речь идет — о караване, который семь сотен людей везет, немалые грузы, горючее в бочках. Тут не поскачешь — спасибо, если три-четыре километра за час одолеешь. Аэросани незаменимыми поводырями были, без них автомобилям и с места не сдвинуться бы. Снежный наст, что песок глубокий, в нем автомобилю увязнуть — плевое дело. А аэросани шли. Своими широкими лыжами-ползунами они в снегу две колеи прокладывали, а по ним автомобили с рычанием ползли, и водители на рулевых баранках со всей силой играли, чтоб из колеи не выбиться.

Изредка караван замирал на льду, люди на берег высыпали. На кострах консервы разогреют, чай вскипятят, а там, смотришь, уже приказ от головы колонны идет: всем по местам! И опять ползла черная гусеница, потрясая таежный мир моторным грохотом.

«Надо безостановочно двигаться!» — твердил Смирнов Марку. — «Остановка в таком пути отдыха не дает».

К концу второго дня пути механики и водители были уже похожи на мучеников. Их по двое на каждую машину и сани, но отдых им не выпадает. Нет-нет, да и вспыхивала позади колонны зеленая ракета, пущенная вверх Марком. С какой-нибудь из машин случилась авария, требовалась подмога. Водители, матерясь, устремлялись к хвосту каравана, толпой набрасывались на остановившуюся машину, и делали это с таким ожесточением, словно хотели напугать закапризничавший мотор. И странная вещь: автомобиль снова обретал свою машинную жизнь, а механики и водители уходили вперед. На их руках кровавые царапины и бледные пятна морозных ожогов. Страшно кусач накаленный морозом металл.

Молчалив, угрюм был транспорт Смирнова. Теперь не пели в нем песен, даже словами перебрасывались скупо. Семьсот ребят, едущих авангардом, забивались поглубже в кузова, с тоской всматривались в медленно движущиеся берега. Страшны они для новичков, впервые попавших в дикую окраинную землю. Здесь власть человека ничтожна, власть же стихии безгранична.

Марк с сомнением приглядывался к ребятам, замечал: отчаяние ими овладевает. Собрали их со всей страны. Украинцы здесь и волжане, москвичи и уральцы, беломорцы и кубанцы. Даже узбеки из теплого Туркестана, даже калмык из степи, даже осетин с гор — все тут есть. Выстоят ли они встречу с этой землей?

Тайга взирала на крошечных людей, посмевших нарушить вечную тишину; взирала так, словно раздумывала, чем наказать их. Ночью вселенская могучая пустота становилась особенно страшной. Темнота скрадывала берега. Фары автомобилей и аэросаней слали желтые золотистые снопы в ночь, но они не пробивали черную пустоту. Автомобильные огни боролись с ней, но отчаяние безнадежности было в их борьбе. Марк ощущал эту безнадежность, росла в нем тревога. Тревога за Колибри? Да и за нее, но и за всех тех, кто в темную ночь пробивал себе путь автомобильными огнями. Он как бы чувствовал дыхание ребят, едущих с караваном, отличал в нем нарастающий страх. Днем этот с трах сквозил в глазах, в растерянной покорности, с какой выполнялись приказы, ночью же невидимо повисал над караваном.

Ночью грузовиком с походной мастерской правил механик Таманов — молчаливый, угрюмый, похожий на медведя, в неположенное время покинувшего берлогу. Иногда процедит сквозь зубы невнятное ругательство и потом опять надолго замолчит. Молчал он не только по свойственной ему нелюбви к многословию, но еще и потому, что разговаривать ему было трудно. Язык распух и с трудом вмещался во рту. Ему много приходилось воевать с закапризничавшими моторами. Видел Марк, с какой отчаянной решимостью нагибался он, чтобы продуть трубку бензопровода. После этого на трубке оставались кусочки кожи с губ Таманова.

Однажды ночью задремавший Марк почувствовал: напряглось тело Таманова. От идущей впереди машины оторвался какой-то комок, он пересек лучи фар, исчез в темноте. Не понимая еще, что он делает, Марк прыгнул на лед и бросился вслед. Как только свет фар остался позади, его всосала в себя густая, непробиваемая тьма, из которой доносился удаляющийся вопль. Марк бежал по льду, не видя льда, ничего не видя. Темнота стала красной, словно кто-то поджег ее. В небо взлетела красная ракета, Таманов давал сигнал тревоги. При красном свете Марк увидел неуклюжий комок, с воплем катящийся впереди него по льду. Он напрягал все силы, чтобы догнать его. При последней вспышке ракеты, навалился, прижал ко льду. Вопль стал еще пронзительнее. Человек, подмятый под себя Марком, рвался из его рук. Перчатка с левой руки Марка была потеряна и зубы барахтающегося человека вдруг впились в его голую руку. Было слышно — кто-то бежит вслед за ними по льду, хрипло дышит.

«Сюда!», — позвал Марк, не вырывая руку из зубов человека, грызущего ее с каким-то животным визгом.

Догнавший, споткнувшись, упал рядом. Он торопливо шарил руками по двум барахтающимся телам, рывком вырвал человека из-под Марка. Таманов. Потом они шли назад к огням, кажущимся бесконечно далекими. Таманов с одной, а Марк с другой стороны держали воющего человека. Неожиданно совсем нежным голосом Таманов сказал:

«Ничего, сынок, пройдет. Ты не бойся, оно ведь только попервоначалу страшно».

Вой переходил в плач. Детский плач, хватающий за душу. Марк в темноте не мог разобрать, кого они ведут. Подумал, что это тот семнадцатилетний парнишка, которого он приметил днем. В его глазах было что-то недоброе, истерическое. Тот был одет в беличье манто. На этом белка. Знать, тот самый. Нежным басом, Таманов продолжал разговаривать с плачущим.

«Как звать-то тебя?» — спросил он.

«Серега», — всхлипывая ответил беглец.

Серегу втиснули в кабину, дали сигнал, и караван пополз дальше. Скоро Серега спал на плече Марка. Таманов долго молчал, а потом сказал с таким выражением, словно через долгие раздумья он к этой мысли пришел:

«Дитё оно и есть ребёнок. Долго ли ему напугаться».

На остановках Марк и Смирнов вели между собой очень тревожный разговор. Оба они чувствовали: надо что-то предпринять. Ребята начинают сдавать. Всё труднее заставлять их покидать машины и идти пешком, а без пеших переходов — обмораживаются. Уже двое аэросаней даны в распоряжение врача.

На одной из остановок, Смирнов у костра рассказал об опасности, грозящей им — полыньи. Даже в самые лютые холода, на Амуре встречаются места, прикрытые лишь тонкой коркой льда. Коренные амурцы по каким-то неуловимым признакам обнаруживают полыньи, но и они часто попадают впросак. Невозможно знать, в каком месте путников по льду ждет ловушка. Лед везде одинаков, покрыт ровным слоем снега, на глаз прочен и надежен, а где-то вдруг переходит в тонкую корку, под которой колышется вода. Смирнов говорил о притоках Амура — холодных и теплых. Реки Сунгари и Уссури приносят тепло, которое проникает за сотни километров от мест впадения. Но всё это уже не важно. Важно то, что есть полыньи, они очень опасны, и их нужно бояться.

«Ребята, нужно меньше сидеть в автомобилях и больше пёхом переть. Для пешего полынья не так страшна», — сказал Смирнов в заключение.

Но когда был дан сигнал продолжать путь, все семьсот ребят забились в кузова. Не помогли страшные рассказы Смирнова о ледяных ловушках.

В передних санях Смирнов вез старика-амурца, много раз ходившего по льду Амура до самого пролива. Называли его штурманом. Ночью зажигался прожектор, он освещал лед впереди. Старик сидел в передней части саней и не спускал глаз с ледяного поля. Что-то видел или думал, что видит. Поднимал руку и указывал направо или налево. Водитель послушно поворачивал сани, а следом сворачивал и весь караван.

В серый безветренный день, когда черная тайга, белесоватое, лишенное красок небо, угрюмые берега как бы подчеркивают бесконечность давящей пустоты, случилось то, чего боялся Смирнов. Неожиданно в центре каравана возник многоголосый крик. Горохом вываливались люди из кузовов автомобилей, разбегались в стороны. Марк бежал от хвоста колонны. Автомобили пятились назад. Впереди — черный провал во льду. Он тянулся метров на тридцать. Тяжелая маслянистая вода в нем колыхалась, и вместе с нею колыхались куски поломанного льда.

На Марка набежал человек с безумными глазами. Его рот был открыт в крике. Он кричал, что две машины ушло под лед. Марк был у черного пролома одновременно с аэросанями Смирнова — они прибежали с другой стороны. Исчезли тяжелый трехосный грузовик, шедший в центре колонны, и полуторатонка. В тяжелой машине было два водителя, оба погибли. В малой, кроме двух водителей, четыре пассажира. Двое успели выскочить и повиснуть на твердой кромке льда. Их вытащили на лед. Около них хлопотал врач. В несколько минут они превратились в замерзшие колоды, внутри которых еще тлела жизнь. Одежду с них спороли ножами. Голые лежали на льду. Их оттирали. Старик-амурец смачно плюнул в сторону. Слюна на лету замерзла, резко щелкнула по льду.

«С Амуром шутковать нельзя», — сказал он. — «Сурьезная река, не любит, когда прут по ней дуром».

Спасенных завернули в меха и погрузили в аэросани. Врач натер их какой-то мазью, а Смирнов приказал влить в них неразведенного спирта. Все обнажили головы, постояли минуту над холодной могилой первых шести жертв Большого Города, а потом хвост колонны обошел полынью и примкнул к передней части.

На пустынном левом берегу поднимались столбы дыма. Если подойти поближе, то под этими столбами обнаружатся крошечные избы. Вросли в землю, опасливо выглядывали из-за снежных сугробов. В окнах, вместо стекол, оленьи пузыри. Говорят, что они лучше держат тепло. Село Терпское, на месте которого назначено быть Большому Городу. Затерялось в безбрежной дикой природе. Крошечный клочок земли вымолили люди у тайги, чтоб построить свои жалкие хатенки. Не отвоевали, а вымолили. Суровая природа борется с сильными, а слабых походя уничтожает или вовсе не замечает. Она оставила эти хатенки и их обитателей: пусть живут, убогие! Таких жалких и давить-то не стоит.

Однажды оленьи пузыри в дырах окон начали легонько пошумливать — вроде и ветра, нет, а пузыри шумят, что за чудо? Вышли люди из хат, стали перекликаться испуганными голосами — такого еще не было, чтоб пузыри в окнах беспричинно шумели. Потом услышали: издалека идет глухой, но могучий гул. Испуганные люди торопливо крестились. Гул становился всё слышнее, уже можно было различить, что идет он из-за сопки, за которую сворачивает Амур. Из-за нее выползла гусеница. Издали так себе, небольшая гусеница, ногой раздавить можно. За первой другие поползли. Чем больше их появлялось из-за косогора, тем свирепее гул. Дурным голосом взвыла старая Маланья, что когда-то у шамана обучение проходила и с тех под ведьмой слыла. «Батюшки, светопреставление!» — голосила она. Хромой мерин, единственный конь в селе, который и держался только для того, чтоб невод из воды вытаскивать, вырвался из сарая и с резвостью не по годам в тайгу подался, а за ним следом поскакали два медвежонка, которых один охотник старался приручить. И людям надо бы в тайгу бежать, спасаться от ревущих гусениц, да острые глаза их уже рассмотрели, что не гусеницы то, а караван — сани, а за ними автомобили. Из-за поворота, вслед за караваном, толпы пеших людей показались.

Смирнов был в передних санях рядом со старым проводником, но Марка в заднем грузовике не было. Он с теми, кто пешком, шел. После происшествия у полыньи Марк и Смирнов долгую беседу имели, и всё о том же — как людей взбодрить. Смирнов яростно хрипел трубкой, говорил, что народ сборный, случайный, и весь этот поход — дурацкая затея. Марк хотел ему сказать, что если это так, то Смирнову не надо было соглашаться с Виноградовым, когда тот назначал его начальником колонны, но не сказал, во время вспомнил, что Смирнов не вольный человек, а ссыльный. Только упорству Виноградова они были обязаны тем, что их в ледовую дорогу вел этот бывалый таёжный волк.

Успокоившись, Смирнов глухо сказал, что, по его мнению, Большой Город будут строить заключенные. Марк напомнил ему, что комсомол взял почин, и Смирнов еще ожесточеннее захрипел трубкой.

«Я не о почине говорю, а о деле», — сказал он. — «Погубим общими силами побольше молодых ребят, и на их место погонят заключенных. Тех уж и вовсе никто не считает».

Марк поделился со Смирновым своей мыслью, на которую его навела полынья. Смирнов долго пыхтел трубкой, а потом сказал, что Маркова мысль ему нравится. Если не поможет, сказал он, то и вреда никакого не принесет.

Под вечер караван приблизился к берегу, и всем людям было приказано собраться у головных саней Смирнова. С них Марк обратился к ним. Сказал, что он до этого не имел права сообщить им секретный приказ. Блюхер объявил транспорт военным походом. Читал Марк приказ. Подчинить военной дисциплине. Считать находящимися в составе дальневосточной армии. Призвать к мужественному и самоотверженному выполнению долга.

Марк свернул лист бумаги, спрятал в карман. Ни тени сомнения не появилось у людей, и только Смирнов, наблюдавший эту картину, удовлетворенно оглаживал бороду.

Сознание военной дисциплины сначала придавило ребят, но потом прибавило им сил. Марк был неумолим: четыре часа пешего перехода и два — отдыхать в кузове автомобиля. И неумолимыми были его помощники — он выбрал их из бывших военнослужащих. Обратится комсомолец к Таманову, например, и скажет: «Товарищ командир, разрешите в автомобиле ехать, ноги натер», а Таманов приказывает разуваться. Осмотрит ноги и скажет: «Ты, товарищ боец, портянки наматываешь так, что не только ноги, а мозги натереть можно. Вот, смотри как это делается». Перемотает парню портянки и приказывает: «Вставай!» Тот встанет. «Можешь идти?» Парень попробует, ничего, вроде уже и не так болят ноги. И шагает свои четыре часа, не жалуясь. А врач докладывал Смирнову, что обмороженных больше не поступает.

Марк строго следил, чтобы смена отдыхающих производилась точно по расписанию. Отдыхавшие вылезали из кузовов замерзшие, синие, трясущиеся. В каждой смене больше двухсот ребят. Две смены шагают, одна отдыхает. Построит Марк только что отдыхавших, всмотрится в посиневшие лица, в трясущиеся тела и командирам, к этой смене прикрепленным, скажет: «Задание: атаковать левый берег реки со льда. Выбить противника из опушки, подходящей к берегу. Прочистить берег до того вот далекого поворота реки и присоединиться к основным силам через тридцать пять минут».

Командир посмотрит на часы и его поведет судорога — за тридцать пять минут столько отмахать! Но рассуждать нельзя, ведь и командир уверен, что он мобилизован по приказу Блюхера. А если, к тому же, он еще и из заключенных или ссыльных, то у него и расчет свой есть — такая служба даром не пропадет. Гаркнет он на свою замерзшую смену, построит ее в боевой порядок и бегом ведет в атаку на левый берег, кричит ура, а за ним другие кричать начинают. Почти вовремя к назначенному месту выведет свой отряд. Посмотрит Марк на часы: «С опозданием работаете, товарищ командир. На три минуты позже. Точности нет». Говорит так, а у самого в груди поет от радости. Вернулись люди усталыми, но повеселевшими, полными жизни. Даже песню затягивают.

Со своей сменой и Марк отдыхал. Заваливался вместе с ребятами в грузовик, мгновенно в мертвый сон погружался. Потом снова шагал с пешей колонной, да так и довел ее позади каравана до Терпского, которое казалось недостижимым, а теперь — вон оно, столбы дыма в небо шлет!

«Теперь начинается самое трудное!» — сказал Смирнов Марку. — «Прошу вас сохранить военный порядок еще на несколько дней. Он будет нам здесь даже нужнее, чем в походе».

«Но Блюхер может посадить меня в тюрьму. Ведь всё это иллюзия — приказ и прочее», — сказал Марк. Но тут же перед ним мелькнуло открытое лицо Блюхера, и он добавил: «Впрочем, вероятно не посадит, а посмеется. Да он и в действительности смотрит на нас, как на военизированный поход — сам в Москву об этом писал».

Врач разместил обмороженных и больных в хатах, но что будут делать остальные? Пустынный берег, мрачная тайга — как здесь укрыться человеку?

«Надо немедленно устраиваться», — сказал Смирнов. — «Прикажите рыть землянки». Смирнов подумал и добавил: «Но из этого ничего не выйдет. Грунт промерз, и землянки не отроешь. Придется рыть просто ямы, чтобы хоть как-нибудь защититься от холода».

«Товарищи!» — сказал Марк, построив строителей. — «Одной из задач командующий армией поставил умение устраиваться зимой в условиях пустынной местности. Начинайте рыть ямы для укрытия. О роте, которая раньше других укроется под землю, а также о ее командирах, будет особо доложено товарищу Блюхеру».

Люди вгрызались в землю. Промерзшая, она сопротивлялась, звенела, не желала поддаваться их усилиям. Запылали костры, ими оттаивали почву. Сантиметр за сантиметром углублялись люди вниз. Первым пришел к Марку Таманов. Он дышал тяжело, с хрипом, знать, немало работал сам. На его лице была ледяная корка — замерзший пот.

«Докладываю, что шестая рота укрылась под землей», — сказал он.

«Вы — первый», — сказал Марк. — «О вас, товарищ Таманов, я специально доложу в штабе армии. Вы много сделали для успеха транспорта».

Таманов улыбнулся. Пять лет назад он был командиром взвода красной армии, а потом попал в ссылку.

Вскоре и другие роты укрылись. Ямы сверху забросали ветками, засыпали землей. Оставался только узкий лаз. Смирнов приказал эти отверстия затянуть парусиной — не пожалел брезентов с автомобильных верхов. Рота Таманова тем временем отрыла яму попросторнее, которую сразу же назвали штабной. Она предназначалась для Смирнова.

Полторы сотни ям опоясали Терпское, и в каждой могло уместиться четыре-пять человек. Костер раскладывался прямо на земле, на дне. От него шло тепло и дым. Оттаивающие стены давали сырость. Тепло, дым и сырость неразлучны, человеку долго пробыть в этой могиле очень трудно. Подземные жители часто выскакивали из ям, стирая копоть, грязь и слезы с лиц.

На берегу началась борьба сотен людей за жизнь. Не за будущий Большой Город борьба, не за то, чтобы выполнено было решение Москвы о немедленном начале работ, а за собственную жизнь. Нет, здесь не думали о городе и о том, каким он будет, а думали только о том, как не погибнуть.

Прошел день, прошел другой, а на третий Смирнов спросил Марка. Они стояли над штабной ямой и спрашивая, Смирнов смотрел вдоль подземного города, а не на Марка.

«Мне кажется, что мы думаем об одном и том же, не так ли?» — сказал он, похрапывая трубкой.

«Вероятно», — ответил Марк. — «Вы о том, что ребята начинают сдавать?»

«О том», — подтвердил Смирнов. — «На каждых десять тут поставлен комсомольский организатор, на каждых сто человек — парторг, а ребята сдают. Почему бы это?»

Он искоса поглядел на Марка, но тот молчал. Смирнов сам знает, что в этих условиях происходит проверка человека, а не силы партийной организованности. Они пошли вдоль лагеря, сделали круг и вернулись к штабной яме. Печальное зрелище. Люди на краю отчаяния. Жмутся кучками к ямам, а из ям валит едкий дым. Иногда кто-нибудь из них, промерзши до костей, ныряет вниз, но скоро опять вылезает, вытирает слезящиеся глаза, кашляет, проклинает всё на свете. Они подошли к одной такой кучке. К ней двинулись люди от других ям, образовалась толпа. Марк чувствовал, что ребята чего-то ждут от него и Смирнова, но что они могли бы сказать им!

«Товарищи, надо выдержать!» — тихо сказал Марк. — «Это единственное, что нам нужно. Надо выдержать!»

Толпа подземных обитателей росла. Восточные лица, русские лица. Похудевшие и почерневшие. Заросшие бородами и усами. Ребята были сумрачны.

«Зачем нас сюда привезли?» — раздался вдруг голос. — «На погибель послали?» Толпа ждала ответа.

«Я всё знаю, товарищи! Не хочу успокаивать вас», — ответил Марк. — «Предстоит очень трудная зимовка. Но надо выдержать, ничего другого не остается». На душе у Марка было так же муторно, как и у всех этих ребят. Он снял шапку и вытер ладонью неожиданно вспотевший лоб.

Сказал: «Товарищ Сталин требует отправки. Приказ самого Сталина. Мы его выполнили. Теперь надо бороться за жизнь. Не гнуться. И помогать друг другу».

Молодой узбек, укутанный во всевозможное тряпье и всё время подпрыгивающий от холода, вдруг прекратил свои прыжки и приблизил лицо к Марку. Стал говорить, перешел на крик:

«Зачем говоришь! Мы всё понимаем! Я — секретарь райкома комсомола. Сталин приказал потому, что он не знает, как это выглядит. Дело не в Сталине, а в тех, кто организует стройку. Вредители! Нам еще в Хабаровске говорили, что начальником строительства враг народа. Это он загнал нас на смерть».

Перед лицом Сурова промелькнуло печальное лицо Виноградова.

«Но мы будем бороться, мы выдержим!» — крикнул узбек.

Все молчали, узбек в недоумении оглянулся.

«Привычка к агитации», — думал Марк. — «По инерции проявил энтузиазм. У других даже привычки этой не осталось».

«Совершенно верно!» — сказал Марк. — «Главное, не падать духом».

Люди хмуро смотрели в землю. Смирнов, молчавший до сих пор, вынул трубку из зарослей бороды и сказал:

«В этом самом месте или немного подальше зимовали казаки Дежнева, пошедшие открывать новые земли. Вырыли они такие же ямы и забрались под землю. Сильные это были люди. Казалось, обязательно должны они погибнуть — ни пищи, ни теплой одежды у них не было. А весной вылез Дежнев из ямы, а за ним его товарищи. Страшные, закоптелые, худые, но все-таки живые».

Маленький курносый парнишка спросил:

«Как же это они, живые то есть, остались?»

«А живыми они остались потому, что знали один секрет этой земли», — сказал Смирнов. — «Если человек духом не падает, то земля его прокормит. Если слаб, без веры в себя, то погубит его земля. У казаков Дежнева не было пищи. Но были у них крепкие руки и, главное, сознание, что никто им не поможет, если они сами себя не спасут. Стали они выходить на охоту, и охота давала им шкуры для одежды и мясо. Рыбу через проруби ловили. Так и вытянули, дождались солнца».

Смирнов погрузил трубку в бороду и замолчал.

«Так это было где-нибудь в другом месте!» — вскрикнул широкоплечий парень в армейском полушубке. — «Разве ж тут когда-нибудь бывает солнце? Посмотрите!»

Все оглянулись. Хмурой, тяжелой волной набегала на берег тайга. Низкое небо цеплялось за вершины деревьев. Действительно, трудно поверить, что здесь может появиться солнце.

«Нет, это было здесь!» — сказал Марк. — «А солнце, оно ведь тоже сильных любит, вот таких, как были казаки Дежнева. Перезимовали они, а потом новые земли открыли, прославились».

«Вот сукины сыны, казаки те!» — с восторженной веселостью сказал широкоплечий крепыш в полушубке, по-видимому волжанин. — «И зачем только они открывали на наше горе. А нельзя ли, товарищ Суров, закрыть ее, землю-то эту?»

С трудом раздирая спаянные морозом губы, люди смеялись. Смех, начавшись на низких и безрадостных тонах, становился громче, веселее.

«Петька Шувалов приехал закрывать землю!» — сказал кто-то в толпе.

«А что ж, и очень даже просто!» — вскрикнул волжанин, которого назвали Петькой Шуваловым. — «Дежнев открыл, а мы закроем. Дежнев в деле мало смыслил. Не видел того, неграмотный казачина, что нам надо иметь такую землю, чтобы на ней теплая печка стояла, мы на печке лежали, а в печке борщ варился, а потом горшок сам собой к нам скакал, и мы тот борщ хлебали. Нет, лучше пусть не скачет, пусть его дивчина чернобровая подает и при том улыбается и нас по головке гладит. Вот на такой земле мы вполне можем быть молодцами».

Шутливое балагурство Петьки разглаживало лица ребят, заставляло улыбаться. Довольный всеобщим вниманием, он продолжал:

«Мне определенно здесь нравится. Печки, правда, нет, но чернобровая дивчина предвидится. Видели, сколько их в Хабаровск понаехало? Как только станет тепло, товарищ Суров приволокет их всех сюда. А мы к тому времени хоромы выстроим, а вокруг хором конюшни и для прочего скота помещения. Ну, конечно же, и печки потеплее, чтобы наши чернобровые носики себе не поотморозили».

«Что ж ты, в конюшнях-то, медведей держать будешь?» — крикнули из толпы.

«Зачем же медведей? Мы скотину разведем. Я это предусмотрел и для развода привез».

Петька пошарил в лохмотьях под своей военной шубой. «Вот!» — вскрикнул он.

В его руке была мышь, он извлек ее из глубин своего одеяния. Держал ее на раскрытой ладони, а кругом хохот стоял. Скорее всего он эту мышь тут, в Терпском, поймал, но ему хотелось дать ей другую биографию.

«Петька скотом обзавелся!» — смеялись ребята. — «Разводить будет скотину для Большого Города».

Петька спрятал дрожащего мышонка в свою одежду.

«Как бы насморк не схватил!» — сказал он. — «С Волги, из дома везу. Порода уж очень хорошая, тут такой не найти. Отец осенью засыпет хлеб в закром, приходит весной — пусто! У них аппетит — держись только! Я и захватил одну помоложе для Дальнего Востока. Товарищ Смирнов, прошу на паек эту животину зачислить».

Ребята смеялись, сразу стало видно, что все тут молодые, несломленные.

Смирнов, а за ним Марк полезли в штабную яму. Дымно, сыро, неприютно. Опять обсуждали самый страшный вопрос: провиант. Грузовики, провалившиеся под лед, были нагружены продовольствием. Их гибель чуть не на половину уменьшила запасы. Два-три месяца выдержать можно, а что потом? Если за это время не пришлют транспорт, то катастрофы не избежать, так как там уже начнутся бураны.

В яме повара, заведующий складом, два местных жителя. Сидели на корточках, ждали Смирнова. Сырость, перемешавшаяся с дымом костра и крепчайшего табака, заставила Марка присесть к полу, долго кашлять. Преодолевая приступы кашля, (они пройдут, как только «вдышишься» в эту плотную вонь, заменившую воздух), Марк слушал Смирнова, на которого, кажется, никакая вонь не действовала.

«Каждую крошку надо беречь», — говорил тот. — «Жителей Терпского прошу, не откладывая, начать подледный лов. Дадим в помощь наших людей».

«С мясом плохо», — сказал заведующий складом.

«С мясом не плохо», — горько пошутил Смирнов. — «Плохо без мяса. Мясо только больным. Без жиров люди будут слабеть, зима жиров требует. Но ничего не поделаешь. Мясо только больным давайте».

Марк наконец откашлялся, придвинулся к костру.

«Я думал вот о чем», — сказал он. — «Мясо по берлогам лежит, и его найти надо. Охотников среди молодежи нет. В Терпском всего два охотника согласны отправиться в тайгу — мало они добудут. Единственный выход — нанайцев искать. Местные жители уверяют, что где-то недалеко должно быть их стойбище, еще с осени они прикочевали в эти места. Отправлюсь я в тайгу, буду искать их. Как вы думаете, товарищи?»

«Найти их не легко. Иголка в стоге сена», — сказал Смирнов. Но Марк видел — сам он об этом уже думал. Когда остались в яме вдвоем, обо всем договорились.

На рассвете следующего дня над подземным городом прошли к реке трое.

«Если за три-четыре дня вам не удастся найти их, возвращайтесь». Это сказал Смирнов. Огонек зажженной трубки тлел в самой его бороде.

«А я думаю, что вам лучше отправить и последние аэросани. Как я могу уехать, когда я нужен здесь?» — сказал Марк простуженным голосом.

Они проходили через площадку, с которой вечером стартовал в обратный путь пустой караван. Теперь тут были только одни аэросани, на них Смирнов отправит Марка, когда тот вернется из тайги.

«Вы, действительно, очень нужны мне здесь. Но вам необходимо вернуться в Хабаровск, защитить нас от новых бед», — сказал Смирнов.

«Мне кажется, что все беды мы привезли с собой. Каких еще ждать?» — сказал Марк.

«Представьте себе, что там решат вместо транспорта с продовольствием, послать новый транспорт с людьми».

«Это невозможно!» — вскрикнул Марк. — «Тогда мы определенно погибнем».

Смирнов сказал страшное, но Марк знал: такое безумие возможно. Приказ Сталина, кто может ему противиться? Не снимая варежек, попрощались. Марк спустился на лед, где его уже поджидал проводник. Неся лыжи в руках, двинулись к правому берегу. Смирнов стоял, попыхивая трубкой. Когда две человеческих фигуры где-то на середине реки исчезли из вида, он отправился назад к своей яме.

На правом берегу Марк и проводник стали на лыжи. Тайга встретила их тьмой, да такой густой и непробиваемой, что, казалось, в ней и шагу-то ступить нельзя. Начинающийся рассвет на берегу остался, тут же — царство мертвой ночи. Но каким-то образом в ней многое угадывалось. Деревья угадывались, и Марк обходил их; след от лыж проводника вовсе невиден был, а Марк по чувству держался его; вверху черная пустота неба висела, но какой-то свет в ней все-таки был, потому что ветви деревьев хоть чуть-чуть, но обрисовывались над головой.

Постепенно темень оттеснялась серой мутью, которая где-то между тьмой и светом живет. Зимний день с трудом, но все-таки проникал в таежное царство. Проводник шел впереди — вроде и не очень споро, а Марк лишь с трудом поспевал за ним. Время от времени он окликал деда Игната, прося того остановиться, дать передохнуть. Посмеивался дед в мочалистую бороденку, по-птичьи тонкое лицо к Марку повернув, а Марк прислонялся к дереву, сил набирался. При этом на себя злился — наравне с древним стариком молодой партбюрократ держаться не может! Дед Игнат был прямо-таки поразительного возраста, а Марку за ним не поспеть. Он спросил его о летах, да дед счета им не вел, ответил:

«А кто ж его знает? Не считано. Старуха жива была, считала, а мне это ни к чему. Умерла она, царство ей небесное, когда мне пятьдесят пять годов было, тогда как раз первый пароход по Амуру пошел. Напугалась, и Богу душу отдала».

Пароходы по Амуру уже полсотни лет ходят, значит, деду должно быть за сотню лет, а идет, старый колдун, легко, неутомимо. Высох от возраста, пожелтел, но в тайгу на лыжах бегает, белку промышляет, и с болезнями скорее всего знакомства не водит.

Дав ему передышку, дед опять начинал свой нескорый, а всё же верный ход. За его спиной огромное охотничье ружье. Такое оно длинное, а дед Игнат так мал, что оно прикладом по снегу чертит и на тот угол приклада, что земли касается, бережливый дед железинку набил. С Марком было ружье поновее и покороче, но ему казалось, что в то время, как длинное дедово ружье ловко обегает все препятствия, его собственное за всякое цепляется — то за дерево, то за обмерзший куст.

Когда совсем посветлело, увидел Марк, что находятся они в странном и путанном растительном мире. Познания его в ботанике ограниченными были, но все-таки и не так совсем уж ограниченными, чтобы не поразиться удивительным смешением пород. Много было кедров, но тут же невеста тонкая — белокорая пихта. Лохматится корявая даурская береза, а рядом липа. Дубы огромные, неохватные, и тут же тополя высокие. Ольха корой светится, на ель пушистую поглядывает. Прямо трудно поверить, что всё это в одно место собралось, когда родина у каждого своя, отдельная, и климат каждому разный назначен. Но долго удивляться Марку было нельзя, дед ему времени на это вовсе не давал. Старался Марк не отстать, а сам о себе обидно думал, что это ему не лыжная прогулка по Воробьевым горам в Москве, где он хорошим лыжником почитался. Но больше всего мысли Марка были заняты теми людьми, на поиски которых он отправился — нанайцами. Видеть их ему не доводилось. Припоминал читанное. Оседлый образ жизни нанайцам не дается — ускоряется среди них вымирание, когда их к оседлости принуждают. Нанаец проходит по тайге хозяином, всё в ней ему знакомо, изучено. Медведь, белка, соболь, росомаха, тигр — ничто от него не спрячется. Но из своего обширного таежного хозяйства он берет только то, что ему нужно для жизни. Не убьет он зверя, когда тот линяет. Не убьет ни одной белкой больше, чем это ему нужно.

Марк вовсе из сил выбивался, поспешая за дедом-проводником, всё чаще просил того приостановиться, дать ему передохнуть. Так до самого вечера шли, а вечер от утра в такое время не очень далеко отстоит, день умирает быстро. И дед Игнат к вечеру притомился. На ночевку стали места не выбирая — в тайге везде одинаково. Старик колдовал над костром, а Марк прислонился плечом к шершавому стволу дерева — свинцовой усталостью было налито тело. Пристроил дед Игнат котелок над огнем, варил мясо, которое в его торбе было. Приказал Марку подносить валежник, а сам строил из него какой-то треугольник. Верхним углом было дерево. От него, как землемерная сажень-шагалка, расходились две стенки — их дед Игнат высотой по пояс смастерил. Костер оказался в широкой части незакрытого треугольника. Сооружение простое, а, может быть, тысячелетия были нужны, чтобы к этой простоте приблизиться — так думал Марк, помогая деду. Треугольник принимает тепло, удерживает его в ограниченном пространстве своего чрева, а дед в чреве том, опять же из валежника, что-то вроде низких нар устроил.

Поужинали мясом и хлебом, хлеб у Марка был. Дед в том же котелке начал чай кипятить. Снег в желтоватую воду в котелке превратился — по цвету никакого другого чая не нужно, но дед Игнат из своей торбы извлек коробочку, в каких люди махорку носят, и с великим бережением отсыпал на ладонь несколько крупинок чая. Подумав, добавил еще немного, и скоро чай был готов.

Марку уже ничего не нужно было. Пока дед считал чаинки, он влез в треугольник, лег на нары из хвороста, поворочался, подминая сучья, и почувствовал: сон теплую мохнатую лапу ему на глаза положил. Мелькнула тревожная мысль о Колибри, просились какие-то другие тревожные мысли, но он уже спал.

Проснулся он от людских голосов. Ярко горел костер. Вверху, меж вершинами деревьев, уже зарождался рассвет. Дед Игнат стоял у костра над двумя кучами меховой ветоши.

«Тю! Да как это вы подошли, что я, да не услыхал?»

Одна меховая куча зашевелилась, из нее — тоненький смех. Смех оборвался, послышался незнакомый голос, странно выговаривающий слова.

«Мы с Уреном. Урен говорит: дым есть. Далеко. Отдохнули. Потом пошли. Пришли. Вы спите. Подложили дров в костер. Спали».

«Ну и лешие! Чтоб я, да не услышал! Никогда того со мной не было». Дед Игнат говорил это очень сердито.

«Старый ты стал, Игнат, старый», — ласково смеялась куча меха. «Спишь крепко. Тигр нос откусит».

Марк вылез из треугольника, присел к костру. Теперь он мог разглядеть гостей. Тот, что говорил с дедом Игнатом, был уже пожилой. Широкий расплющенный нос торчал над жидкой растрепанной бороденкой, в которой легко было отличить один волос от другого. Маленькие глаза внимательно и весело смотрели из косого разреза век. Человек жевал. На губах клубилась желтая пена, и несло от него крепким запахом жевательного табака. Второй — совсем молодой. На крепкий остов туго натянута желтая кожа — гладкая и блестящая. Это — лицо молодого. Такие же, как у старшего, косые глаза. Борода едва намечается. Оба одеты в малицы.

«Мы их ищем, а они, вот они, нанайцы то есть!» — сказал дед Игнат Марку. — «На ловца и зверь бежит».

«Да, да!» — радостно кивал головой старший. — «Узнали, много людей на Амуре. С Уреном посмотреть пошли. А Урен говорит: дым. Сюда повернули».

«Как они могли узнать о людях на Амуре?» — думал Марк. «Кругом таёжная глушь, безлюдье».

«Я — Таныло», — продолжал между тем старший. — «А это мой сын Урен. Я — председатель».

Это была удивительная удача. Марк знал, что туземные кочевые советы одна из фикций. Хранят туземцы родовой строй; раньше были у них старшины, потом старшины стали называться председателями, а всё остальное осталось по-прежнему. Но сейчас самое главное то, что Таныло здесь.

«У вас, товарищ Таныло, много богов. Я не знаю, который из них послал вас, но спасибо ему за это», — сказал Марк. Он рассказал Таныло о положении у Терпского. «Главное пища», — сказал он. — «Мы просим нанайцев помочь перезимовать строителям Большого Города. Нужно мясо, много мяса».

Таныло долго сидел молча, жевал табак, думал.

«А скажи, зачем, привез людей? Город строить? Теперь зима, строить нельзя. Зачем не подождал? Тепло будет».

«Таежный охотник сразу понял то, чего не могут понять в Москве», — подумал Марк. Сказал:

«Приказано и никто этого не может изменить. Сам Сталин из Москвы приказ дал».

«Сталин не знает тайгу», — сказал Таныло. — «Не зимовал в ней. Белку не стрелял. Как может давать приказ? Спросить надо тех, кто знает. Я в городе жил. Но знаю тайгу. Почему не спросил? Трудно будет. Сколько людей привел?»

«Семьсот».

«Плохо. Трудно будет. Назад веди». «Невозможно!»

«Я Сталину письмо буду писать», — сказал Таныло. — «Я грамотный. Напишу, что нельзя. Умрут люди. Много умрет. Таныло знает тайгу. Трудно будет. Всем вместе трудно. Помогать будем, но трудно. Не любим мы охотиться на хозяина. Медведя так зовем. Но раз надо, хозяина поднимать будем. Олени у нас есть. Но олени — если совсем плохо. Мало оленей».

Таныло говорил короткими фразами, и табачная слюна пузырилась на его губах. Кажется, ничего нового он не сказал, а в Марке его слова пробудили жгучую тревогу, словно только теперь он понял, что ждет людей на пустынном берегу реки. Нет, ему от этих людей не уйти. Мелькнула мысль о Колибри, оставшейся совсем в одиночестве, но он торопливо отогнал ее. На пути к Терпскому, когда он сидел рядом с Тамановым и золотистые мечи фар врезались в темноту ночей и гибли, раздавленные ею, мысль о Колибри неотступно шла за ним, думал он о возвращении к ней, но когда караван подошел к месту будущего города, посмотрел он на пустынный берег, скованную морозом тайгу и столбы дыма, поднимающиеся к небу; когда вырыли дымные ямы, и все, в том числе и он, стали походить на пещерных людей, и уже стало им безразлично, сколько копоти и сажи накопилось на лицах, понял Марк, что он не может, не должен уйти. На берегу это еще не было окончательным решением, но слова Таныло словно загородили ему дорогу назад.

Дед Игнат уложил в котомку котелок, остатки мороженого мяса, спички. Таныло говорил с сыном на своем языке, а Марк дописывал письмо Смирнову. Писал ему, что не может уйти назад. Если в Хабаровске решат послать новый транспорт с людьми, как он воспрепятствует этому? Всё, что он мог бы сказать, скажет Виноградов. Здесь же он принесет хоть какую-то пользу. Останется с нанайцами. Найдет связь с другими стойбищами. Всё продовольствие, какое может дать тайга, будет посылать на берег. Марк просил Смирнова написать Виноградову. Пусть тот побывает у Вавилова и Баенко, передаст им его письмо. Писал, что они поймут, что он, как коммунист, не мог поступить иначе.

Чертя по снегу прикладом огромного ружья, дед Игнат ушел в обратный путь. В противоположную сторону двинулись трое. Как только стали на лыжи, неуклюжие Таныло и Урен обрели способность двигаться с удивительной ловкостью и быстротой. Они то и дело останавливались и молча поджидали Марка, отстающего от них.

Прошло дней десять. Подземный город у Терпского бедовал, люди от холода под землей, как кроты, прятались. Пустынно на берегу, и трудно было поверить, что здесь обитают сотни людей. Попривыкли они к норам; без особой нужды не вылезали из них. Изредка пробежит в дыму человек и исчезнет, нырнув под землю, да в обед потянутся к избе, в которой устроили кухню, а кончится раздача обеда — опять безлюдно.

В штабной яме всегда кто-нибудь был. Черная борода Смирнова теперь не особенно выделялась — много черных, русых, светлых бород отросло у обитателей подземного города. Трудно было Смирнову управлять этим городом, заполненным неопытной, Севера не знающей молодежью.

Самые продолжительные визиты в яму Смирнова делали повара. Продовольствия оставалось совсем мало. Снизили норму жиров до пятнадцати граммов на человека. Крупа выручала, но долго ли на крупе протянешь?

«Что сегодня на обед будет?» — крикнет кто-нибудь проходящему повару.

«Суп из крупы».

А из ямы в яму уже передается:

«Сегодня на обед опять дорога в социализм будет». Так ребята прозвали ненавистный крупяной суп.

Смирнов держался внешне спокойно. Ходил меж ям, похрапывая своей короткой трубкой. Глазами по сторонам не шнырял, а нет-нет, да и окидывал ищущим взглядом опушку тайги на другом берегу. И однажды увидел: потянулась из тайги темная цепочка. Острые глаза Смирнова сразу подсчитали — пять оленьих упряжек. Бросил он мундштук трубки в заросли бороды, где положено быть рту, дымил в полную силу. Из ям выскакивали люди — страшные закоптелые, оборванные. Они бежали навстречу обозу. Смирнов остался на месте. Олени испуганно поводили глазами и тревожно фыркали, выталкивая из себя клубы теплого пара. Низкорослые и косоглазые люди шли за узкими нартами. Обоз поднялся на берег, где стоял Смирнов. На каждых санях было по медвежьей туше, крепко притороченной веревками. Вокруг шум, свист, хохот. Смирнов, пряча улыбку в бороду, сказал.

«Не хотел бы я быть медведем, когда нанайцы близко. Ни в какой берлоге от них не укрыться».

Нанайцы, к которым Смирнов обращал свои слова, замотали головами: не понимают по-русски. От последних нарт подошел неуклюжий нанаец, на губах у него желтая табачная пена. Рядом с ним другой, молодой. У этого кожа на лице словно натянута на остов — такая она гладкая и блестящая. Олени низко, к самой земле, опустили головы, тяжело дышали. Тот, с табачной пеной, подошел к Смирнову, протянул руку. Засмеялся тоненьким, радостным смехом, а потом сказал:

«Таныло я. А это Урен, сын. Пять хозяев привезли. Хозяином у нас медведь прозывается. Ты — Смирнов?»

«Смирнов».

«Я сразу узнал. Марк говорит: борода у него такая, что птица гнездо в ней свить может. А из бороды трубка торчит. Я не курю, жую табак. Это лучше. Я тебя научу. Куда хозяев девать?»

С шутками и улюлюканьем, подземные сидельцы сняли медвежьи туши с саней и поволокли их к яме, вырытой у самых изб. В ней продовольственный склад. Вышедшим на крик поварам, кричали:

«Кончай варить дорогу в социализм. Отменяется!»

Когда сняли последнего, пятого, медведя с саней, Урен подошел к туше и ткнул меховым сапогом в то место, где полагается быть голове, но где висели клочья мяса и кожи. Сказал:

«С Марком мы этого хозяина взяли. Подняли из берлоги, лезет он. Я жду, а Марк напугался. Топором ему голову срубил. Шкуру испортил. Неправильная охота».

«Такого черта напугаешься!» — сказал Петька Шувалов, с уважением смотря на огромную медвежью тушу. — «Он мертвый да безголовый страшный, а живой — унеси ты мою душу!»

Тем временем Таныло и пять нанайцев, пришедших с ним, шли меж ям, их провожал Смирнов, лагерь гостям показывал. Нанайцы говорили на своем непонятном языке, неодобрительно чмокали губами, ложились на снег и заглядывали в ямы.

«Плохо!», — сказал Таныло Смирнову. — «Плохо жить в таких ямах. Дыму много. Сырости много».

Из одной ямы торчала голова того самого парнишки, которого Марк догонял ночью на льду. Закоптелый, покрытый сажей Серега впервые видел северных людей. Таныло остановился возле него и вдруг нажал ладонью на его голову. Серега исчез в яме, а Таныло нырнул вслед за ним. В яме он сел на корточки.

«Плохая яма. Неправильная яма», — сказал он. — «Вылезай. Будем новую строить!»

Серега вылез, а вслед за ним полетели котелки, ложки, сумки, отсыревшие одеяла. Таныло что-то крикнул своим нанайцам. Двое из них ушли в сторону тайги, остальные взялись за концы бревен, покрывавших яму, начали откидывать их в сторону. Вскоре яма стояла без верхнего покрытия. Толпа наблюдала, как нанайцы разрушают. Таныло потребовал лопату и когда ее принесли, начал обкапывать яму. Оттаявшая земля легко поддавалась, яму он расширил почти вдвое. Ходившие в тайгу принесли на спинах вязанки жердей и хвороста. Вдоль стен ямы они вбили жерди. Под ловкими пальцами таежных людей стала вырастать плетеная из хвороста облицовка стены. Прошло меньше часа, а стены ямы уже были заделаны плетеным хворостом. Скоро и пол был покрыт такой же хворостяной сеткой, но погуще.

«Не будет обсыпаться. Не будет очень сыро», — приговаривал Таныло, работая.

Внутри ямы, из хвороста и жердей, нанайцы устроили возвышение, на котором могут спать пять человек. Потом они навалили поверх ямы бревна, засыпали их землей и землю крепко утрамбовали. Оставили узкий лаз. Разложили костер, но не в яме, а снаружи, на земляном настиле. Костер скоро нагрел земляную крышу и в яме стало тепло и бездымно. Петька Шувалов, парень веселый, восторженный и благодарный, полез было целоваться с Таныло, но увидел на его губах желтую табачную пену, махнул рукой и только похлопал его по спине. Таныло радостно смеялся. Подземный город был теперь похож на потревоженный муравейник. Люди разрушали свои ямы и перестраивали их так, как это только что проделали нанайцы.

Старый Айя любил петь песни. Марк и Айя крепко сдружились. Айя — старик. Нанаец. Его Марку в проводники назначил Таныло, и вместе они прошли по тайге много сотен километров — от одного нанайского стойбища к другому, от одной безымянной речки к другой. За эти зимние месяцы стал Марк и сам походить на нанайца. На нем теперь была теплая, оленьими жилами сшитая меховая малица, под ней, из оленя-пыжика, меховая жилетка. Волосы на его голове отросли, торчали клочьями. Борода мужичьего, лопатного покроя. Давно уже он избавился от брезгливости — донашивал почерневшее, обветшавшее белье, умывался только в случаях крайней необходимости, ел мясо без хлеба, если хлеба не было, без соли, не морщась пил терпкую кровь зарезанного оленя — единственное средство от цынги. Ночевали они у костров, питались, чем тайга накормит, и всё шли и шли, пока не выходили на собачий лай очередного стойбища. Приходили в такое стойбище, а там каким-то неведомым образом уже знали о них. Накормят мясом, напоят чаем, уложат в задней части на куче мехов, в которых вольную жизнь ведут вши, и пока спят Марк с Айей, нанайцы обоз готовят, грузят на нарты убитого медведя, приводят оленя, который должен пойти на корм людям. Просыпался Марк, а обоз уже готов. Уйдет он, а Марк со старым Айя снова в тайгу, чтобы через неделю, а то и через десять дней пути появиться в другом нанайском стойбище.

А потом воющими чудищами пали на землю бураны. Белесой громадой сдвинулось с места небо и понеслось над тайгой ревущим потоком. Поток бури рвался сверху вниз и снизу вверх, и уже не разобрать, где верх и где низ.

День и ночь, день и ночь ревела свирепая буря над стойбищем. С тоской прислушивался Марк к штормовому вою, заполнившему вселенную, и начинало казаться ему, что этому вою не будет конца. Откидывал он оленью шкуру, закрывающую вход в чум, обжигала его буря залпом жгучих снежинок, и возвращался он к костру, ничего, кроме бушующего белого хаоса, не увидев. Садился опять у костра, а Айя тянул свою бесконечную песню, и Марк начинал улавливать то, о чем поет старик. О духах поет. О тайге. Рассказывает, как белку нужно в глаз стрелять, хозяина из берлоги поднимать. О буре рассказ ведет, как будто это вовсе не буря, а шумный праздник духов.

В кармане под малицей Марк носил записку Смирнова, дошедшую до него через многие нанайские руки. Знал он из нее, что к Терпскому пришло два транспорта — один с продовольствием, другой с людьми. Теперь в подземном лагере около двух тысяч человек. Виноградов сам привел транспорт с продовольствием, но паек опять пришлось снизить.

Сдержан был Смирнов, но из каждого написанного им слова на Марка тревога шла. К записке приложил Смирнов свои карандашные рисунки — любит он рисовать, и когда думал, то часто его думы в рисунки переходили. На них — оборванные, страшные люди, похожие на привидения. Но на одном людей нет. Опушка тайги, небольшие холмики под снегом. Они тянутся правильным рядом. На обороте этого рисунка Смирнов написал несколько слов: «Первое наше строительство. Кладбище». Чуть ниже стоит цифра сорок восемь. Что она обозначает? Хотел Смирнов сказать, что умерло сорок восемь человек? Или это случайная цифра? Может быть, он нумерует свои рисунки? Но тогда почему на других нет номеров?

Буран кончился внезапно, как внезапно начался. Ночью Марк проснулся, прислушался. Тишина. В наступившие тихие дни Марк старался обогнать весну — придет, все пути к Терпскому отрежет. Ослабнет мерзлая корка на болотах, не протащит тогда нарты. Позже разольются таежные речки, тогда не то, что обозу, а даже человеку налегке через тайгу не пройти.

Но весна не дремала. Уже шли Марк и Айя не в малицах, а в коротких куртках, малицы за спиной несли. Днем начинало пригревать солнце, и снег на полянах и опушках становился пористым, рыхлым. Деревья были еще голые, но в них уже бурлила жизнь, и не к земле они клонили теперь ветви, а к небу тянули.

Однажды утром посмотрел Айя на бледно-голубое невысокое небо, проследил глазами полет птиц, приложил ухо к сосне, прислушиваясь к забродившим сокам, потом повернулся к Марку и сказал:

«Всё! Нет зимы. Солнце идет».

Пришли они в стойбище, отправили обоз, а через день он вернулся — не пройти к Амуру. Тайга воду вверх послала, лед на реках чистым стал, текучими ручейками снежный наст уходит.

«Может быть человек дойдет?» — спросил Марк.

Нанайцы сказали — нет! Ни человек, ни зверь через тайгу не пройдет.

«Жди!» — сказал Айя. — «Если к Терпскому хочешь — долго будешь ждать. В обратную сторону пойдешь — меньше ждать. Через горы дорога. Там железный конь бегает».

Старый Айя и Марк в меховом чуме жили, нанайцы для них поставили. Целыми днями лежал Марк на груде оленьих кож и медвежьих шкур, и опять целыми днями пел Айя свои песни. Каждое утро они шли к недалекому болоту, к речке безымянной, на сопку поднимались. Не было пути с островка, на котором стоял их чум в окружении шести других нанайских чумов: ждать нужно! Мысли о Колибри вернулись. Волновали Марка.

Однажды утром, когда поднялись на сопку, Айя поскреб пальцами подбородок, прищуренными глазами обвел горизонт и вдруг сказал:

«Чумы с колесами по Амуру плывут».

Так Айя называл пароходы и дома. Но откуда он может знать, что суда уже поплыли по реке? До Амура много сотен верст — болотных, таежных, тяжких — как может он знать что там, за этими длинными верстами? Посмотрел Марк вокруг — деревья почки на ветви нагоняют, трава на солнечной стороне сопки из земли рвется, небо солнцем полно — увидел всё это и поверил: идут пароходы по Амуру. Значит, испытание у Терпского кончилось. Впервые за много-много дней улыбнулся он. Но улыбка, не успев зародиться, погасла. Колибри, что с ней? Надо спешить. Словно разгадав его мысли, Айя сказал:

«Через три деня и ночь мы пойдем, Марк. Проси шамана, духов пусть на помощь шлет. Шесть деней пройдет, за горами будем. Еще пять деней — ты к железному коню выйдешь».

Айя ходил к шаману просить помощи духов.

Через три дня они ушли из стойбища. Шесть раз поднималось и шесть раз опускалось солнце, а поднявшись в седьмой раз, застало оно их стоящими на берегу неширокой реки, глухо шелестящей в каменных берегах. Здесь они набрели на потухший костер. Айя запустил в золу свою коричневую руку, сказал:

«Тепло. Ночевал кто-то».

Потом снял с куста клок шерсти:

«Собака с ним. Черная».

Айя прошел несколько шагов в одну, несколько шагов в другую сторону и, вернувшись, сказал, махнув рукой вдоль реки:

«Туда пошел. Один он и собака. Догонишь, вместе пойдете. Вдвоем лучше».

«Почему тебе не пойти со мной, Айя? Пойдем, гостем моим будешь. В чуме с колесами к Терпскому поплывешь», — сказал Марк.

Старик кивал головой, смеялся:

«Нет, в тайге останусь. Не любит Айя больших каменных чумов. Оленей нет, белку негде промышлять. Таныло ждет. Жёнка ждет. Оставайся с нами, Марк. У нас хорошо. Тайга. Белку будем стрелять. Женим тебя. Нанайцы маленькие будут».

Старик радостно смеялся, словно хотел дать Марку понять, как действительно хорошо то, что он ему предлагает. Марк смотрел на высохшего Айю — на его сероватую бородку, нос, спешащий вдогонку за разбегающимися скулами, слезящиеся глаза — и думал, что Айя неотделим от этих диких мест. Конечно же, он никуда не уйдет. Вернется в стойбище, будет сидеть в чуме, петь свои песни, да так и настигнет его спокойная смерть, которая для него всего лишь переход от костра людей, к костру, у которого пляшут и поют духи.

«Оставайся, Марк. Помогать Таныло будешь. Начальником будешь».

Но как Марк знал, что не пойдет с ним старый Айя, так Айя знал, что не останется Марк в тайге. Разным мирам принадлежат они. Оборвав смех, Айя сказал:

«Иди рекой. Никуда не сворачивай. Одно, два… Пять деней иди. Догонишь того, который ночевал, вместе пойдете. Собака с ним черная. Придешь к большой реке. На другой стороне каменные чумы и железный конь бегает. Там кричи, лодку зови».

Айя вытряхнул из мешка продовольствие и поделил его на две части — меньшую упрятал в свой мешок, большую — в сумку Марка. Сердито закричал, когда Марк сделал протестующий жест:

«Бери, Марк! Молодой ты. Зубы крепкие. Много-много есть надо. Айе хватит. Тайга прокормит. Бери, а то сердитым буду».

Марк ушел с каменной косы, а Айя долго еще стоял, опираясь на свое древнее ружье. Потом и он исчез в тайге.

Города, дома, люди — всё казалось Марку давно промелькнувшим сном. На самом деле — нет городов, домов, людей, а вся земля вот такая дикая, неисхоженная, как та, что перед ним раскрывалась. И только две реальности существовали для него: его путь и большеглазая, яркоротая девушка в конце пути, повторяющая снова и снова:

«Марк, вернись, я совсем одна. И так боюсь!»

Прошло три дня, прошло две ночи, и наступила ночь третья. Может быть, завтра Марк увидит железную дорогу, обещанную стариком-нанайцем — шел он очень быстро — а может быть, и через год. Но если даже через год, он всё равно дойдет. Он шел вдоль берега. Не удалось и сегодня догнать того, что двигался впереди. С ним, как сказал Айя, черная собака. Опять не удалось догнать, а день уже вытеснен ночью. Марк облюбовал для ночевки группу кедров на самом берегу реки, сбросил под ними мешок, поставил ружье, хотел было начать собирать валежник для костра, как заприметил вдалеке огонек. Должно быть тот, с собакой. Прикинув на глаз расстояние и решив, что огонь горит метрах в семистах, не больше, Марк отправился дальше. Но он обманулся, ему пришлось идти долго. Река в этом месте круто загибается, образует дугу. Марк был на одном ее конце, костер горел на другом — на глаз близко, а на самом деле далековато. Часа два пробирался он по берегу. Костер давно пропал из вида, но если идти вдоль реки, то обязательно придешь на него. Когда он уже решил, что ему не дойти и лучше остановиться и заночевать, далеко по реке увидел он огонь — крошечное золотое пятно в кромешной тьме.

Большой пес стоял у костра, повернувшись головой туда, откуда шел Марк. Он не рычал, не лаял, не двигался. Марк, заприметив его, остановился. Легонько свистнул, но пес на Марков привет никак не реагировал. Костер догорал. Протянув к нему ноги, под деревом спал человек. Марк принес сухого валежника. Вышел к реке и вернулся с водой в котелке. Поставил котелок на огонь, начал ужинать. Из всего, что ему дал с собой в дорогу Айя, оставалась еще вяленая оленина и хлеб. Сухое мясо раздиралось на длинные волокна, эта мясная вермишель была соленой, твердой, но если подержать ее во рту не глотая, то она размякнет, и тогда станет вкусной и сочной. Марк отдирал волокна, медленно жевал их, а пес стоял на коротких мохнатых лапах и упорно смотрел на него. Бросил он ему несколько волокон, тот подхватил их на лету, незаметно проглотил и снова принял ту же позу окаменелой неподвижности. Спящий пошевелился, приподнял голову.

«Вставайте, будем чай пить», — сказал Марк.

Человек молчал. Теперь он опирался на локти, рассматривал Марка. Он должно быть очень высокого роста, так как ноги почти дотягиваются до костра. Поджал их, убирая подальше от огня. Удлиненное лицо с неряшливой бородкой, какие отрастают у очень молодых людей. Беловатые волосы на голове. Седой? Нет, скорее светловолосый.

«Хотите чаю?» — спросил Марк. — «Сахару, правда, нет, но заварка еще имеется».

«Нет, я не хочу чаю», — сказал человек.

«У меня есть вяленое оленье мясо и хлеб», — предложил Марк.

«Спасибо, я сыт», — сказал человек и откинулся на спину. Помолчали.

«Вы, кажется, побриты?» — сказал вдруг человек. — «Если у вас есть бритва, то я вам буду очень благодарен».

У Марка бритвы не было, но он научился довольно ловко пользоваться лезвием безопасной бритвы, закрепленным меж двух палочек.

«Я побрею вас утром», — сказал Марк. — «Мое бритвенное сооружение сложное и опасное».

«Спасибо», — односложно сказал человек.

Марк подождал, но человек затих, и тогда он спросил его, кто он? Ответа не было, человек спал. Марк лег с другой стороны костра, с наслаждением вытянулся. Человек, которого он догнал, не хочет вступать в разговор. Странно! Может быть, устал и завтра будет другим.

Таежную тьму, кажется, можно взять в руку и на ощупь определить, какая она тяжелая и плотная. Костер догорал; он уже не отгонял тьму, а изнемогал в борьбе с нею, превратившись в груду жара, выбрасывающего короткие язычки синего пламени. Тьма мертвая; без конца и края тьма, окутала весь мир, и ничего уже нет, всё стерто, поглощено. Немыслимо, невероятно, чтоб нашлась сила, способная поколебать эту тьму, отодвинуть ее, или хотя бы ослабить. Но вот, далеко-далеко, родился слабый свет. Робко, неуверенно он вошел в царство тьмы, начал крепнуть и вдруг, во мгновение ока, набросил на тайгу огромный ковер переливчатого серебра. Это внезапное чудо совершила луна. Она послала авангард светлых лучей, а потом и сама выплыла на небо — уверенно, властно выплыла, давая всему миру видеть, что это она, голубая луна, владычествует над тьмой и побеждает тьму. Темная громада тайги превратилась в серебряное море. Заиграли переливами листья деревьев, пролегли по реке светлые, зыбкие дороги, поплыли в вышине облака. Самые шаловливые из лунных лучей пробежались по вершинам деревьев в поисках лазеек и, найдя их, юркнули вниз, заметались меж деревьев, сплелись в причудливый хоровод на лесной траве, на живых и мертвых древесных стволах. Дерзкий прорыв лучей был таким неожиданным, что молодой медведь, отдыхавший под кустом, тихо рявкнул. В другом месте лунный луч храбро побежал к тигру, терзающему добычу. Тигру показалось, что это приближается враг, он грозно зарычал и со всей силы вонзил когти в лунный блик, но тот невредимым выскользнул из-под страшной лапы и побежал дальше, выхватив по пути голову мертвого пятнистого оленя, пожираемого тигром. Вверху загудели дикие пчелы: спотыкаясь о бугристые края, лунный луч проник в их дупло, и пчелы сердитым гудением хотели остановить светлого вторженца. Не успели успокоиться пчелы, испуганно закричала птица, а на ее крик откликнулись другие птичьи голоса, которые, очень рассудительно, сквозь сон, сказали: «Замолчи! Ведь это только луна».

Черный пес лежал, положив голову на передние лапы. Огонь уже погас, раскаленный жар покрылся налетом черной золы, а пес всё такими же строгими, неподвижными глазами смотрел в чрево умирающего костра. Острый, всё примечающий нюх собаки должен был ловить запахи тайги, в которых так много привлекательного; скорее всего пес и ловил эти запахи, но они не волновали его. Близко прошмыгнул какой-то мелкий зверек — совсем легко было бы догнать его, но собака осталась неподвижной. На берег выпрыгнули две козули. Если б беспечные шалуньи знали, что за ними следят глаза большого и страшного пса, они не пили бы так долго и так спокойно.

Серебряно-голубой свет щедро струился над миром. Марк спал, укрывшись рваной малицей — заснул и ни разу не пошевелился — но тот человек, которого он застал у костра, если и спал, то урывками и очень беспокойно. Во сне он издавал протяжные стоны, и в таких случаях собака приподнимала голову и глядела в его сторону. Потом он проснулся и сел, словно какая-то мысль подняла его. Он принес охапку валежника, усилил костер. Присев к свету, что-то писал в тетради. Марк спал, ничего этого не видел.

Перед рассветом всё вокруг затянулось молочным туманом. Марк вдруг почувствовал, что кто-то прикасается к нему и мгновенно проснулся. Перед ним был человек с ружьем за плечом. Только теперь Марк мог рассмотреть его. Действительно, человек высокого роста. Молодой, худой. На лице резко выдаются скулы. Глубоко запавшие глаза. И голова седая, теперь Марк был уверен — седая. Скатанное по-солдатски одеяло через плечо — казалось, что это огромная змея обхватила человека.

«Извините, что я разбудил вас», — сказал человек. — «Я подумал, что может быть вы согласитесь исполнить мою просьбу».

Марк сел. Человек говорил так, словно ему было очень трудно произносить слова:

«Я хочу дать вам тетрадь. Прошу передать ее в Когоче. Ведь вы в Когочу направляетесь, так ведь? Я написал здесь в тетради, кому передать. Вы окажете мне очень большую услугу, если исполните просьбу».

«Конечно», — сказал Марк. — «Но разве вы сами не в Когочу идете?»

Марк хотел было сказать, что отсюда можно попасть только в Когочу — во всех других направлениях лежит мертвая тайга — но человек прервал его. Он словно не хотел слышать его слов.

«Спасибо… Я надеюсь, что вы исполните мою просьбу».

Положив рядом с Марком тетрадь, он пошел вдоль берега.

«Постойте, ведь я обещал побрить вас», — крикнул Марк, не зная, чем остановить этого странного человека. Но тот не обернулся. Черный пес угрюмо поплелся вслед.

Марк кипятил чай, завтракал вяленой олениной, а сам неотрывно думал о странном человеке, который оставил ему тетрадь и, как было видно, не хотел вступать с ним в беседу. Куда он пошел, если думает миновать Когочу? Кругом — таежное море, в котором человек чувствует себя потерянной пылинкой. Куда и зачем он пошел?

Во весь тот день Марк не мог отделаться от мысли об этом человеке. Он шел, но когда солнце было еще высоко, он всего себя почувствовал заполненным усталостью. Решил пораньше остановиться на ночевку. Может быть, и на этот раз он преодолел бы усталость и шел до наступления полной темноты, как и во все эти дни, но мысль о тетради, которую он нес в своей сумке, не давала ему покоя. Расстелив малицу под деревом, он присел. Отдохнет, а потом уже займется костром и едой. Вынул из сумки тетрадь в черном коленкоровом переплете. Под обложкой заложен лист бумаги, вероятно вырванный с конца тетради. На нем имя: Мария Тарпова. Адрес: Контора геологической экспедиции. Когоча. Этой Марии Марк должен вручить тетрадь. На первой странице тщательно, с закруглениями и завитушками, выведено: «Записки для памяти геолога Петра Сергеевича Новикова». Имя чем-то знакомо Марку. В задумчивости он листал лист за листом. Его глаза стали ловить повторяющееся слово уголь. Это слово помогло вспомнить. Этот Петр Новиков с год тому назад упоминался в связи с шумихой, поднятой в газетах по поводу открытия залежей угля. Марк вернулся к началу тетради, начал читать. Переходил с одной страницы на другую, с этой на следующую, и когда вовсе стемнело, разжег костер и уже при огне дочитал до конца.

Записки для памяти геолога Петра Сергеевича Новикова

Мама, родная моя, ты не напрасно говорила, что родился я под счастливой звездой. Я нашел уголь! Да, я, П. С. Новиков, в прошлом году окончивший институт, нашел залежи угля в том месте, где их присутствие не подозревалось. Сейчас я нахожусь в Хабаровске. Выхожу на дорогу великих. И решил с первых же шагов на этой дороге вести эти записи. Для тебя, мама, и еще для одной женщины, которую я люблю иначе, чем тебя, но так же сильно. В Хабаровске мне сказали, что Москва очень заинтересовалась моей находкой. Дело в том, что уголь там, где я его нашел, решает проблему снабжения топливом будущих новых железных дорог. Не надо будет возить его за тысячи километров из Донбасса. Сучанский бассейн на Дальнем Востоке дает мало угля. В основном здесь держатся на угле Донбасса. А ты знаешь, мама, что это значит? Если погрузить в Донбассе эшелон углем и направить его на Дальний Восток, то пока он придет к месту назначения, паровоз сожжет в своей топке почти половину всего угля.

В Хабаровске мне обещают полный успех. Все поздравляют. Проф. Заикин предрекает, что мне дадут орден. Нет, мама, не напрасно ты породила на свет твоего Петьку. Признаюсь по секрету: я уже мысленно примеряю орден к моему серому пиджаку, и мне кажется, что красивее всего на нем был бы орден Красной Звезды. Не правда ли, мама, это будет выглядеть скромно и красиво?

Вернулся в Когочу, где находится наш центр. Весь день провел в управлении геологических исследований. Мария радуется моему успеху не меньше, чем я сам. Да ведь у нас давно уже все общее — и радость и горе. Теперь уже недолго ждать, скоро мы поженимся. Смешная Мария, она все еще сомневается во мне. Когда мы нынче шли с вокзала, она вдруг остановилась и повернула меня лицом к себе:

— Скажи, Петр, если ты станешь очень знаменитым, не охладеешь ты ко мне? — спросила она. Я рассмеялся и тут же на улице поцеловал ее. Смешная, смешная Мария. Стала геологом, а все еще такая же наивная, как и тогда, когда мы вместе учились в школе. Мы обязательно должны поскорее пожениться. Мария сказала, что она…

______________________

Черт возьми! Я действительно становлюсь знаменитым. В московской газете обо мне напечатана статья в 139 строк. Строки я посчитал сам. Краевая газета перепечатала эту статью, и тут же напечатала свою, в которой 176 строк. Итого — 315 строк о молодом геологе П. С. Новикове, нашедшем уголь в тайге.

______________________

Целую неделю ничего не писал. Совсем сбился с ног. Найденный уголь породил лихорадку. Может быть, так когда-то было в Клондайке. Впрочем, там ведь не было столько учреждений, которые все хотят знать. Я никогда не мог бы подумать, что у нас столько властей, и теперь уже окончательно не знаю, кто кому подчинен. Мне казалось, что исполком является в крае самой высшей властью, а теперь я вижу, что это не так. Вчера я получил телеграмму: «Для доклада Крайисполкому немедленно выезжайте в Хабаровск». Собрался ехать, но меня задержал уполномоченный ОГПУ. Этого уполномоченного я видел несколько раз — серый и невзрачный на вид человек. Сказал он мне коротко:

— Вам не надо ехать в Хабаровск.

— Я получил телеграмму. Краевой исполком…

— Не обращайте внимания на краевой исполком.

— Но как же? Я не могу не подчиниться.

— Если вам моего слова недостаточно, вы получите телеграмму от краевого исполкома.

Проговорил это сухо, мне даже показалось — враждебно.

Действительно через час мне принесли телеграмму: «Ваш приезд в Хабаровск отменяется».

Вот тут и разберись, где же настоящая власть и кто кому подчинен. По конституции, ОГПУ подчинено органам советской власти, а тут «не обращайте внимания на краевой исполком». Насколько все проще в геологии. Проще и точнее.

______________________

Хорошо, что я веду эти записки не в виде дневника, так как получился бы не дневник, а многодневник. Опять за четыре дня я не написал ни одной строчки. Разрываюсь на части. Из Москвы прилетел товарищ Горман, большое начальство в ОГПУ. Его все почему-то ужасно боятся, а во мне он не вызвал никакого страха. Он встретил меня совсем просто. Марию я потащил с собой. Стыдно признаться, но мне думалось при этом: «Пусть Мария видит, какой Петр Новиков, пусть видит его славу». Ведь говорить с Горманом — это уже признак славы… Когда мы вошли в кабинет, Горман стоял, повернувшись лицом к окну. Перед ним тянулся местный уполномоченный. Горман повернулся и протянул мне руку. — Очень рад познакомиться с вами, товарищ Новиков, — сказал он. — Ваше открытие имеет важное значение. Вы, конечно, рады будете узнать, что принято решение немедленно начать разработку открытого вами угольного района. Говоря это, Горман внимательно смотрел то на меня то на Марию. Я догадался, что должен представить ее. Услышав, что Мария моя невеста и геолог, он очень дружелюбно протянул ей руку и сказал: — В качестве невесты нашего молодого следопыта, вам приятно будет узнать нечто, что я хотел оставить на конец беседы. Правительство решило наградить товарища Новикова орденом Ленина. Поздравляю!

Горман порылся в папке и протянул Марии московскую газету всего только трехдневной давности. К нам московские газеты приходят на десятый день, этот же номер прилетел с Горманом. У меня при этом известии был довольно глупый вид, и Мария наступила мне на ногу. В самом деле, это было неожиданно. В моих мечтах на моем пиджаке красовался орден Красной Звезды или еще более скромный «Знак Почета», но орден Ленина — это слишком! Все-таки высшая награда страны, даже для мечты — слишком!

______________________

Между прочим, я совершенно не представляю, как можно начать разработку угля. Ведь это по прямой будет более четырех сотен километров от Когочи. Угольный район лежит к глубине тайги, куда не то, что дорог, а и тропинок в короткий срок не проложить. На пути множество болот. И потом, как вывозить уголь из этой глуши?

Впрочем, наверное, есть какие-нибудь способы преодолеть эти трудности, в противном случае в Москве не приняли бы такого решения.

Мария, когда мы вчера ушли от Гормана, удивила меня. Она сказала, что ей он совсем не понравился. Уверяет, что у него совершенно мертвые, ничего не выражающие глаза. Эти женщины, они всегда что-то заметят. Я, например, даже не заметил глаз Гормана.

Мне приказано собираться в дорогу. С несколькими сотнями людей, я должен отправиться к месту, где нашел уголь, и оставаться там до тех пор, пока это будет необходимо. Сейчас конец сентября. Если мы отправимся через три-четыре дня, то к двадцатому октября будем на месте. Придется много кружить, чтобы объехать непроходимые в это время болота. Мария сказала, что он толкнул ее. Наверное, преувеличивает. Всего месяц, как она понесла моего ребенка, разве может он уже толкаться? Впрочем, все возможно.

______________________

Я чувствую, что эти записи будут совершенно непонятны, так как в них нет начала. Что за уголь, почему я его нашел и как нашел? Постараюсь изложить все это, кстати, выпал свободный час.

Мне просто повезло, дико и нелепо повезло. Должен сознаться, что я никак не рассчитывал на открытие, и все мои желания в то время были направлены на скорейшее возвращение к Когочу, где меня ждала Мария. Когда мы ехали с ней из Москвы на Дальний Восток, мы рассчитывали не разлучаться. Но сразу же по приезде наши расчеты оказались опрокинутыми. Меня направили в изыскательную партию, а Мария осталась в Когоче для систематизации и обработки материалов, которые будут поступать от изыскателей. Вот и получилось, что за год работы я только два раза виделся с ней, да и то на короткий срок.

Наша изыскательная партия провела этот год в тайге, исследуя почву, собирая образцы пород, роясь в вечной мерзлоте. Руководил пожилой инженер Виктов. Он, собственно говоря, не геолог, а путеец, но на нем и лежала главная задача. Он должен был с нашей помощью изучить возможность прокладки железнодорожной магистрали.

Однажды инженер Виктов поручил мне самостоятельную задачу. Я должен был в сопровождении одного рабочего пройти по долине небольшой реки до горной гряды, в которую упирается эта долина. Виктов хотел убедиться, что никаких неожиданных препятствий в этой долине нет. Задача простейшая, требующая лишь крепких ног. Голова могла и не участвовать. Именно по признаку крепких ног я и был выбран.

Если бы в пути я точно придерживался инструкции Виктова, то все обошлось бы тихо и спокойно. Но я нарушил эту инструкцию. На второй день пути я обнаружил, что долина, по которой я иду, уклоняется в сторону. Вскоре я подошел к месту, где она делится на два русла, вроде детской рогатки. Мне следовало бы идти по основному руслу, как этого требовал Виктов, но боковое ответвление показалось мне более коротким путем, и я двинулся по нему. И не больше, чем через два часа, я попал в царство угля. Долина сузилась до размеров широкого оврага, и оба откоса были черными. Угольные пласты висели глыбами над моей головой. Они начинались в двух-трех метрах от поверхности земли, иногда же выходили на самую поверхность. Этот овраг был похож на колоссальный макет в институте геологии, по которому мы изучали геологический разрез пластов земли. Я совершенно не думал, что моя находка имеет какое-нибудь значение, мало ли в земле случайных скоплений угля, не представляющих практической ценности!

В этот день я и мой спутник переночевали на склоне сопки. Отягощенные мешками с образцами породы, мы к исходу третьего дня вернулись к нашей партии. Доложив Виктову о путешествии, я высыпал перед ним образцы. Увидев уголь, Виктов впился в него руками, а выслушав мой рассказ о черном овраге, сказал:

— Знаете ли вы, что это значит? Уголь у самой железнодорожной магистрали! Одно только это может решить вопрос в пользу постройки дороги именно здесь.

Уже на другой день вся наша партия двинулась к тому месту, где я нашел уголь. Пятнадцать дней мы измеряли площадь угольных пластов, рыли ямы. Это было примитивное исследование, но оно дало возможность установить, что мы натолкнулись на угольный район, содержащий промышленные запасы. Виктов приготовил обстоятельный доклад, и с ним отправил меня в Когочу. Я даже не знал, что в докладе честь открытия угля приписана мне и рассчитывал только на то, что доставка доклада позволит мне провести несколько дней с Марией. На самом деле я неожиданно стал героем дня….

Мария. Фактически мы муж и жена, а оформим после. Она говорит, что будет мальчик. Откуда она знает?

______________________

Мы готовы к отъезду в тайгу. Оказывается, нас идет не так уж и мало, около полутысячи людей. Начальником является уполномоченный ОГПУ, тот самый, который запретил мне ехать в Хабаровск. Но мое непосредственное начальство — инженер Затецкий. Вежлив, воспитан, деликатен. По-видимому, из бывших. Может быть поляк, но обрусевший. Много лет работает в ОГПУ по вольному найму. О том, что он был когда-то заключенным, я узнал случайно из слов начальника нашей экспедиции. Затецкий очень опытный специалист. Он строил шахты. Прекрасно, по-видимому, знает золотодобычу. По совести говоря, я совершенно не знаю, зачем я ему нужен. Разве только в качестве проводника.

Сегодня Затецкий принес мне Хабаровскую газету. В ней опубликована беседа корреспондента со мной. На этот раз я не обрадовался, а разозлился. Экая скотина, этот корреспондент! Он беседовал со мной, но я ничего подобного тому, что он написал, не говорил. Пошел к уполномоченному ОГПУ. Тот внимательно прочитал газету и спрашивает: — С чем же вы не согласны? Все как будто правильно.

Но ничего подобного я корреспонденту не говорил — настаивал я. — Все, что написано — его выдумка. Я говорил с ним об угле, а не о себе. Смотрите, что он пишет. Я наугад ткнул пальцем и прочитал: «Я горжусь, что живу и работаю в стране, которую ведет вперед товарищ Сталин». Ничего подобного я ему не говорил.

А разве вы не гордитесь, что живете и работаете в стране, которую ведет товарищ Сталин? — спрашивает уполномоченный.

Ну, горжусь, конечно, — мнусь я, — но к чему об этом кричать? Или вот еще: «Для советской молодежи, к которой я принадлежу, великим примером подражания является товарищ Сталин». Даже разговора об этом не было!

А вы полагаете, что это не так? — все тем же гнусно-тихим голосом говорит уполномоченный, который не может или не желает понимать меня. — Вы находите, что это неправда?

Я смотрю в его холодные глаза и мне становится противно.

— Конечно это правильно, но я этого не говорил.

— Я уверен, что вы об этом думали, а задача советской печати выражать сокровенные мысли советских людей — нравоучительно замечает уполномоченный. — Почему сокровенные? Потому, что наши люди не умеют выразить их и таят про себя. Вот печать и выражает их за вас.

«Издевается он надо мной, что ли?» — думал я. А он тем временем продолжал:

— Между прочим, все эти слова вписал я. Вы очень много говорили об угле, но уголь засекречен, и я вычеркнул сказанное вами. Из присущей вам скромности, вы мало говорили о своих чувствах, которые не могут быть засекреченными. Я восполнил этот пробел и, надеюсь, точно выразил ваши мысли. Не так ли?

Я ушел от него словно оплеванный. Зачем они так? Я ведь действительно хочу послужить родине. Сталин для меня великий человек, которому надо подражать. Но зачем же уполномоченному ОГПУ выражать мои чувства, я мог бы и сам. В этом есть что-то постыдное.

______________________

Почти месяц ничего не записывал. 28 сентября мы покинули Когочу, и только 21 октября добрались к угольному району. Пройти было не легко, но прошли. Беда в том, что нет хороших карт: никто эту местность не изучал. Сначала мы пытались двигаться по нашим картам, но из этого ничего не выходило. Там, где на карте тайга, мы попадали в болото. Русла рек на картах нанесены небрежно, и нам приходилось по два раза переправляться через одну реку, Но все это ничто по сравнению с болотами. Маленькой группе еще можно пройти через них, но большому отряду это было невозможно. Приходилось все время уклоняться в сторону, и в результате, чтобы добраться до места, нам пришлось пройти не 400 километров, а не меньше шестисот.

Наша экспедиция состоит главным образом из охранников. Их больше четырехсот человек. Несколько десятков людей относятся к гражданской группе, к которой принадлежу и я. С нами движется большой обоз из сотни пароконных подвод, заполненных грузами. Главным образом везется продовольствие. Но на каждой подводе мотки колючей проволоки. Зачем — не знаю.

______________________

Уже пятый день мы находимся на месте. Все работаем на постройке большого дома. В тайге рубятся огромные бревна. Пристегивается запряжка из десятка лошадей и бревно волоком доставляется к месту.

Половина охранников занимается колючей проволокой. Мне как-то жутко сознавать, что сюда придут заключенные. Единственно, что здесь готово для них — это площадки, обнесенные проволокой и с вышками для охраны. Иногда мне кажется, что я виноват в том, что этих пока еще неизвестных мне людей приведут сюда и заставят добывать из-под земли уголь, найденный мною. Но всегда в этих случаях на помощь приходит рассудок, который снимает с меня сознание вины. В конце концов, заключенные все равно должны работать. Каждый из них заслужил свою участь. Правда, я много слышал, что арестовывают и без оснований, но я в это не верю. Ведь никто же не арестовывает меня, раз я ни в чем не виноват.

______________________

По-видимому, закончив дом, предназначенный для охраны, вольнонаемных и комендатуры лагеря, мы начнем строить помещения для заключенных.

______________________

Странно, но мы прекратили работу. Большой дом готов, и мы в нем поместились. После палаток, так приятно почувствовать над головой надежную крышу. Охранники быстро устроились в доме — бараке, и теперь целыми днями режутся в карты. Надо будет поговорить с Веселым. Веселый — это начальник нашей группы, тот самый уполномоченный из Когочи, о котором я уже писал. Это имя удивительно не подходит к нему; трудно представить себе менее веселого человека, чем он.

______________________

Поговорил, и такое ощущение, словно наглотался какой-то гадости. Я подошел к Веселому, когда он разбирал бумаги в своей комнате. Спросил его, как о само собой разумеющейся вещи, когда начнем строить дома или бараки для заключенных. Даже глупо пошутил, сказав, что проволочные заграждения все-таки ненадежная защита от холода. Веселый посмотрел на меня и спросил: — Вы серьезно полагаете, что мы будем строить помещения для заключенных? Не находите ли вы, что было бы странным, чтобы войска ОГПУ занимались этим?

— Но позвольте, как же будут заключенные? Ведь уже зима близко.

— Предоставьте им об этом позаботиться самим. Вы увидите, что человек живучее животное.

— Но все же, как можно приспособиться, попав на квадрат земли, окруженный колючей проволокой? Вы знаете, что значит зима…

— Знаю очень хорошо. И знаю еще многое, чего вы никогда не будете знать. В частности, знаю, что нельзя вмешиваться не в свое дело.

Намек был достаточно ясным, и я ушел от Веселого. Долго бродил по тайге. Обошел площадки, обнесенные колючей проволокой. И все-таки не понял, как могут на этих квадратах выжить люди! Сегодня падает первый снег. И зачем только взяли меня сюда! Я ведь понимаю неизбежность иметь заключенных. В такой большой стране, как наша, всегда будет известное количество преступного элемента, который должен быть от общества изолирован. Поэтому тюремщики тоже нужны нашему социалистическому обществу. Но я-то ведь не хочу быть тюремщиком!

______________________

Вчера прибыла первая партия заключенных. Их тысяч шесть. Слава Богу, что среди них нет женщин. Это первое серьезное испытание моей комсомольской верности. Я никогда не мог себе представить, что может быть нечто подобное. Люди прошли пешком от Когочи четыреста верст пути, а редко кто из них одет достаточно тепло. Правда, зима еще только начинается, но все-таки термометр показал сегодня 18 градусов ниже нуля. Шли они 12 дней, и пришли полуживые от усталости, холода, плохого питания. Вместе с ними пришел обоз, нагруженный продовольствием, но, тем не менее, их в пути кормили впроголодь. Оказывается, есть такая норма: для неработающих арестантов. Люди в пути причислены к неработающим, и им выдавалось по 400 гр. хлеба на день и два раза жидкий суп. Дошли не все. Начальник конвоя сообщил Веселому, что он потерял в дороге полтораста человек. Я это услышал случайно и понял, что значит потерял. Попросту они не дошли до места и погибли.

Даже начальник конвоя, много видевший на своем веку, развел руками, когда ему приказали заводить людей за проволочные заграждения, за которыми ничего нет.

Веселый запретил гражданским лицам, следовательно, и мне, появляться в том месте, где размещаются заключенные. Издали я видел, как эта огромная масса людей вползла за проволочные заграждения. Стояла мрачной громадой и слушала приказ Веселого. Приказ был короток. Заключенные должны сами рыть себе землянки или устраиваться, как им заблагорассудится; на все это устройство дается два дня, а на третий все должны приступить к добыче угля.

______________________

Прошел месяц, а добыты горы угля. В лагере числится двадцать четыре тысячи заключенных, целый город. Первоначальные ямы постепенно расширились до размеров подземных домиков. Живут группами по 10–15 человек. Холода стоят суровые, и в землянках целые ночи горят костры. Раскладывают их прямо на полу. Кажется, что невозможно выдержать дым, но человек ко всему привыкает. Я часто припоминаю утверждение Веселого, что человек — «живучее животное». Заключенные похожи на привидения. Грязные, пропитанные дымом, обросшие бородами. Людской муравейник копошится с утра до позднего вечера. Растут горы угля, и с каждым днем растет моя ненависть к этому углю. Она родилась во мне сразу, как только я поближе присмотрелся к заключенным. Жизнь дает мне урок, испытывает мою верность комсомолу, партии, Сталину. Выдержу ли я это испытание?

______________________

Я ненавижу этот уголь, вырастающий горами вокруг. Сознание, что я совершил преступление, не покидает меня. Но в чем мое преступление?

Чем больше я присматриваюсь к заключенным, чем больше узнаю их, тем горше становится на душе. Почти все принадлежат к категории кулаков. На самом же деле, все они простые крестьяне, потомки таких же, как они, земледельцев. Их преступление состоит в том, что они не захотели войти в колхозы.

Я понял, почему так молчаливы эти люди, похожие на выходцев с того света. Это люди с умерщвленными душами. Для них нет будущего, и у них отнято прошлое. Боже, если Ты есть, помоги им!

______________________

Сегодняшний день принес мне радость. Почти полтора месяца я не брался за тетрадь и ничего не писал в ней. Тяжко писать о том, что происходит вокруг. Но вот, неожиданная радость просится на бумагу. Дело в том, что здесь, где мы находимся, оказалось мало угля, и вопрос о промышленном его использовании отпадает сам собой. Во всяком случае, запасы угля не такие, чтобы создавать здесь постоянную добычу. Мы не ошиблись, ведя летом предварительное исследование. Но мы пользовались слишком примитивными способами. Все наши расчеты были правильными, кроме одного: уголь не лежит сплошной массой, а располагается гнездами. Надо же было случиться так, что все наши точки предварительного исследования пришлись на эти гнезда.

Уйдут эти тысячи людей из тайги, уйду и я. Пусть мне не дают ордена, не пишут в газетах, только бы этот кошмар кончился и освободиться от чувства, что ты обрек несчастных на жизнь в дымных норах. Только Мария могла бы понять меня!

______________________

Сегодня уже теплее. Приближается весна. Пять месяцев я не видел Марии, целую вечность. Горы угля все растут и растут. В стороне за лагерем увеличивается число продольных холмов. Могилы. Похоронено уже 1600 человек. Стараюсь обходить это кладбище, словно действительно я виноват в смерти этих несчастных.

______________________

С каждым днем становится теплее. Снег тает. Обозы с продовольствием, которые приходили до этого регулярно каждый день, начинают запаздывать. Сегодня до нас добралась только половина обоза, вторая повернула назад к Когоче, так как лошади не тянут груженые сани по размякшему снегу.

______________________

Весна. Тайга ожила — заполнилась пением птиц, шумит ручьями. Обозы совсем перестали приходить. Высланная навстречу группа охранников вернулась с сообщением, что реки разлились, и болота покрылись водой. Ни проехать, ни пройти. Веселый говорит, что это его не смущает. Продовольствия хватит на две недели, а там реки войдут в свои берега. Может быть, он прав, а может быть, и нет. Реки войдут в берега, но болота?

______________________

Убежали 12 заключенных. Сегодня восемь из них вернулись — истощенные, измученные, полумертвые. Кругом болота, невозможно пройти. Четверо погибли в тайге. Вернувшихся расстреляли за побег.

______________________

Собака Веселого почему-то привязалась ко мне. Ее звать Каро. Она лохматая, черная и очень угрюмая. Я побаиваюсь ее. Зимой я видел, как она по знаку Веселого набросилась на заключенного, пытавшегося бежать. Она повалила его в снег и впилась зубами в горло. И все это молча, без лая и рычания. Заключенный в тот же день умер.

Каро часто сопровождает меня. Иногда я с ружьем ухожу в тайгу, и он плетется вслед. В нем нет ничего, свойственного собаке. Иногда мы видим козуль. Каро не бросается вслед за ними, как сделала бы любая другая собака, а остается на месте, провожая их мрачным взглядом своих коричневых глаз. Птицы тоже не пользуются его вниманием. Он способен меланхолично рассматривать лесную птицу, прыгающую у самого его носа. Но достаточно повстречать в тайге заключенных, идущих под охраной на порубку леса, и Каро преображается. Шерсть на его спине поднимается щетиной, горло раздувается, глаза наполняются яростью. Мне и жалко этого пса, и вызывает он у меня страх и отвращение.

______________________

На нас надвинулась катастрофа. Уже три недели нет подвоза продовольствия. Веселый вдвое уменьшил паек заключенных. Работы прекратились. Сегодня прошел мимо кладбища. Насчитал много новых могил. Похоронено около пяти тысяч.

______________________

Веселый сам ездил в направлении Когочи, но к вечеру вернулся. Пути нет. Мария, я совсем теперь не вспоминаю о тебе и о нем, о нашем ребенке, которого ты носишь.

______________________

Остатки продовольствия Веселый свез в дом охраны. Заключенным больше нечего давать. Веселый приказал снять посты. Заключенные могут уходить, если хотят. Кое-кто уходит, но возвращается. Тайга непроходима.

______________________

Веселый приказал зарезать часть лошадей. На каждого заключенного придется меньше килограмма мяса. Ни хлеба, ни крупы больше нет. Сколько дней можно будет питаться этим мясом? Два? Веселый утверждает, что этого хватит заключенным на десять дней.

Остальных лошадей он поместил у дома охраны. Они окружены цепью охранников. Боится, что и оставшихся лошадей заключенные захватят и съедят.

______________________

Из окна я вижу только кусочек лагеря. Люди, шатаясь, ходят между землянками. Варят в котелках древесную кору. Здесь же лежат мертвые. Теперь их никто не убирает.

______________________

Веселый принял решение. С задней стороны дома по его приказу прорезана широкая дверь. В нее солдаты вкатили телеги. На них грузятся остатки продовольствия. Веселый, собрав охрану и гражданских служащих, сказал, что положение безнадежное. Прихода обозов нельзя ждать раньше десяти-пятнадцати дней. Это означает гибель. Он решил думать только о нашем спасении. Заключенные погибнут, и никто не в силах спасти их. Мы же с обозом уйдем в тайгу, и где-нибудь переждем, а потом, когда вода спадет, проберемся к Когоче.

______________________

Мы бросаем тысячи людей на верную гибель. Никогда не думал, что способен на подлость такого масштаба. Оказывается, способен. Иду спасаться с группой Веселого. Мучительно сознавать себя подлецом, но так хочется жить! Сейчас ночь, в нашем доме никто не спит. Веселый выжидает, пока заключенные скроются в землянки, а это будет только под утро, когда станет особенно холодно.

Вечером мимо окна, у которого я стоял, проходили заключенные. Они ослабели, едва держатся на ногах. У самого окна остановился старик. Но может быть, вовсе и не старик. Здесь невозможно узнать, кто стар, кто молод. Лица всех покрылись слоем землистой копоти. Все с бородами, и все в лохмотьях. Заключенный, остановившийся у моего окна, посмотрел в мою сторону и что-то сказал. Я не расслышал его слов, но понял, что он просит есть. Нам Веселый выдает еще паек, и в моем кармане был кусок хлеба. — Кто вы? — спрашиваю я заключенного. — Откуда? — Из-под Москвы — отвечает он. Я протягиваю ему хлеб. Но не успел он взять его в руку, как на него набросилось несколько других заключенных. Завязалась отчаянная борьба. Охранники кинулись из дома, били прикладами по головам, расшвыривали. Потом все расползлись. Тот, который получил от меня хлеб, лежал, уткнувшись лицом в землю.

Затецкий подошел ко мне и сказал: «Ваш гуманизм здесь никому не нужен. Вы дали ему кусок хлеба, а другие задушили его, отнимая этот кусок. Чтобы мы с вами жили, эти должны умереть. Таков закон отбора сильных, и не нам его изменить». В глазах Затецкого столько холодного и жестокого равнодушия, что я молча отошел от него. Все еще не могу смириться с той ролью, которую выпало мне играть. Но знаю, что играть буду. Ведь жить-то чертовски хочется! Задушенный заключенный так и остался под нашим окном. Вокруг дома уже лежит несколько десятков трупов — застрелены охраной при попытке уворовать лошадей. Сколько осталось в лагере живых, я не знаю. Везде трупы. И все-таки людей много. Они ползают по лагерю, уходят, качаясь, в тайгу. Каро все время находится около меня. Что ему надо? Если у него есть способность понимать, то он знает, что я ненавижу и боюсь его. За эти дни Веселый трижды давал ему приказ, и Каро бросался на намеченную жертву и душил ее. А потом возвращался в дом и угрюмо подходил ко мне.

Пора, Веселый дает сигнал готовиться.

______________________

Я не знаю, сколько дней прошло — может, быть три, а может быть, двадцать. В эти дни я не отдавал себе отчета, потерял себя, и только сейчас нашел. Все случившееся кажется кошмаром, виденным в горячечном бреду. Я настолько не уверен в том, что я действительно видел все это, что сегодня отправился на место. Да это на самом деле произошло. Я видел то место, там все оставалось так, как и было.

Расскажу по порядку. Нам удалось под утро завести лошадей в дом, запрячь их в телеги. Потом мы с обозом двинулись в тайгу. Нас было около четырех сотен человек и с нами полтора десятка подвод, груженных продовольствием. Все мы были вооружены. Имелось даже три пулемета, их сняли со сторожевых вышек. Уйти нам не удалось. Позади шум и крики. Заключенные лавиной двинулись вслед за нами. Эта лавина не отставала. Мы не могли двигаться быстро, так как лошади с большим трудом волокли телеги. Люди помогали лошадям, но и они сами вязли в отсыревшей болотной почве. К обеду мы прошли не больше десяти километров и выбились из сил, а шум сзади нас продолжался; заключенные двигались по нашим следам.

Мы оказались в окружении болот. Следовало бы попытаться, освободившись от обоза, пройти по склонам сопок, но это значило бы углубиться дальше в тайгу без продовольствия. Вернуться назад и двинуться по другому направлению мы уже не могли — сзади лавина заключенных. Веселый созвал командиров на совещание. Среди командиров и Затецкий. Вернувшись, он сообщил, что принято такое решение: дождаться подхода заключенных и уничтожить их, а потом вернуться назад к лагерю.

Мысль не стрелять в людей возникла во мне сразу. Я вспомнил мою Марию и того, кого она носит в себе. Это выше моих сил. Взяв с собой ружье, я незаметно ушел к сопке. Не мог окончательно и бесповоротно стать мерзавцем.

______________________

Об этом писать тяжело. Но, может быть, мои записки будут единственным свидетельством.

Я дошел до середины сопки, когда сзади донеслись крики, вой и стрельба. Мне было видно то место, на котором остановился обоз. Веселый расположил людей полукругом, словно предстоял настоящий бой с наступающим противником. Между деревьями показались люди. Много людей. Они шли в беспорядке, словно подталкиваемые кем-то в спину. Раздался залп. При первых выстрелах толпа остановилась, но только на короткий миг. С яростным воем она устремилась вперед. От телег неслись выстрелы, били пулеметные очереди, доносились глухие пистолетные хлопки.

Каждый шаг вперед стоил толпе многих жертв. От опушки леса тянулся ковер из трупов. И, тем не менее, она двигалась. Шли, шатаясь, ползли на четвереньках. Все это стремилось к подводам, на которых продовольствие. Веселый послал вперед Каро. Я видел, как черным клубком шерсти метнулся пес под ноги приближающимся людям. Он бросался им на грудь, и они падали под ударами его лап. Смерть — ничто. Подводы с продовольствием стали огромным магнитом, тянущим несчастных к себе. Отойди Веселый и его люди в сторону, и на них не обратили бы внимания. Но охранники стояли на пути к подводам. Я видел: толпа доползла до того места, с которого стреляли люди Веселого, затопила его. Почти не останавливаясь, двинулась к подводам. Веселый со своими остался на месте. Мертвые. Стрельбы больше не было. Продовольствие с подвод было истреблено в один миг. Из леса выползали все новые и новые толпы. Они ловили лошадей, резали их и тут же раздирали на куски. Обгладывали лошадиные кожи. К трупам добавлялись люди, корчащиеся в коликах. Каро прибежал ко мне, морда в крови. Его надо было бы убить, но не поднялась рука.

______________________

Мне кто-то говорил, что преступника тянет на место преступления. Я кружил по тайге, кое-как добывая себе и Каро пищу. Ружье — единственная моя надежда. Над тем местом, где произошло побоище, носятся стаи птиц. Сегодня я снова на сопке, с которой все тогда видел. Зловоние разложившихся трупов. Между трупами шныряют волки и лисицы. Среди зверей — мир, так как пищи хватает на всех. У опушки леса горят костры, много костров. Я вижу вокруг них людей, много людей. Они варят мясо. Какое мясо? Не то ли самое, какое пожирают волки и птицы? Между людьми и хищниками мир. Все здесь хищники. У всех одинаковая пища.

Куда и зачем я иду? Ведь все для меня кончено, с этим жить нельзя.

______________________

Почему я держу путь к Когоче? Увидеть Марию? Но это выше моих сил! Я чувствую себя так, как должен чувствовать человек, насквозь проеденный проказой. Нет Петра Новикова, а есть страшная проказа, которая пожрала Петра с его душой; с его надеждами, чувствами, волей. Это даже страшнее той, островной проказы, потому, что там гниет тело, а тут сгнил человек. Могу ли я? Могу ли принести все это Марии, заразить и ее тем, что несу в себе? Ребенок… Боже, Ты знаешь! Еще до того, как ему увидеть свет, его отец погасил для него свет. Зачем я иду к Когоче, когда в другой стороне есть одно-единственное место, где я еще могу быть?

______________________

Вечером подошел какой-то человек. Он ел вяленую оленину, пил чай, а теперь спит под деревом. Сама судьба послала его мне — он принесет эту тетрадь тебе, Мария. Ты поймешь, и мама поймет, что после всего, меня больше нет. Ужас встречи с вами, любимые и дорогие, немыслим, невероятен, непереносим. Я знаю, что вы обе захотите помочь мне, но помочь мне нельзя. После всего, жить нельзя. Вы будете стараться, чтобы я забыл все это, но я не могу забыть и не должен забыть. Милые, дорогие, простите меня. И когда ты, Мария, дашь жизнь нашему ребенку и он, подросши, спросит об отце, скрой от него правду. Она может отравить ему душу. Если даже частица того, что я ношу в себе, перейдет к нему — он погибнет. Молю тебя, Мария, прости меня за все, моя единственная, и помоги маме пережить мой уход от вас.

Сейчас я разбужу этого спящего человека и отдам ему тетрадь. Прощайте и простите, и когда будете думать обо мне, то всегда помните то, что я вам сейчас говорю: с этим жить нельзя!

______________________

Жуткое горе одинокого, потерянного человека потрясло Марка даже больше, чем то страшное, что он описал в своей тетради. В том, что он на писал, многое было недосказано, многое выражено бегло, без желания раскрыть все и всё объяснить, но одно было несомненно — человек сломлен. Поражен в самое сердце, полон ощущения проказы, сожравшей всего его.

Ночью на Марка наваливался кошмар. Кружился он в страшном хороводе искаженных человеческих лиц, а в центре хоровода был Петр Новиков. Марк спрашивал у него, требовал ответа, но он молчал и лишь страшными, пустыми глазами смотрел на него. Просыпался Марк, вновь засыпал, и опять вокруг него кружился хоровод. Это было так страшно, что он крикнул Петру, что у него должен быть ответ, что не может всё так остаться, не может всё кружиться и не могут человеческие лица быть такими страшными! Словно пожелав, наконец, ответить, Петр вдруг тонко, протяжно загудел. Марк проснулся. Издалека доходил гудок, вонзавшийся в тишину вибрирующим ручейком. Столкнувшись с тишиной, он скоро умолк. Марк затемно двинулся в путь, и утром вышел к тому месту, где на другом берегу реки находится крошечный полустанок. Это от него ночью подавал свой голос паровоз. От полустанка отчалила лодка. Бородатый, мрачно молчащий стрелочник перевез его, а через два часа он с товарным поездом добрался до Когочи.

В райисполкоме, где он бывал и раньше, его с трудом признали. Лохматый, костлявый парень в меховой ветоши мало походил на хабаровского Марка Сурова. Ему дали отмыться, кое-как переодели, и он попросил отвести его в контору геологической экспедиции. Марии Тарповой не было, она ожидалась к двум часам дня из поездки в недалекое село. Марк пошел на телеграф, соединился с Хабаровском. По ленте бежали буквы. Вавилов и Баенко передавали, что рады его возвращению. Поезд на Хабаровск проходил через Когочу в три часа дня, и Марк еще раз побывал в конторе Марии. Она не вернулась. Оставить тетрадь он не решался. Написал записку, что он повстречал Петра Новикова, имеет от него для Марии письмо и, если она не перехватит его, Марка, у трехчасового поезда, то письмо будет оставлено у дежурного по станции.

Поезд стоял на станции всего шесть минут. Он вот-вот тронется, а Марии всё еще нет. Марку ничего не оставалось, как вручить тетрадь дежурному. Войдя в вагон, он выглянул в окно. По перрону бежала высокая женщина. Ей должно быть было очень трудно бежать. Она придерживала руками нижнюю часть живота, сразу можно было определить: носит ребенка. Строгое, несколько остроносое лицо под коричневым платочком. Выбившиеся пряди темных волос. Взволнованный взгляд голубых, неулыбчивых глаз. Приметная родинка у левого угла рта.

Поезд тронулся.

«Я оставил тетрадь дежурному», — крикнул Марк женщине. Он был уверен, что это Мария.

«Товарищ, пожалуйста», — крикнула она. У Марка появилось желание выпрыгнуть из поезда и всё рассказать ей, но мысль, что он ведь ничего не может добавить к тому, что написано в тетради, остановила его. Поезд набирал скорость.

На другое утро Марк был в Хабаровске. У вокзала его поджидал автомобиль.

«А вы знаете, товарищ Суров, вас тут уже совсем в мертвые зачислили. Слух был, что пропали вы в тайге».

Молодой исполкомовский шофер, Сеня, отчаянно сигналил. Автомобиль скакал по ухабам разбитой, изъеденной временем мостовой, на починку которой всё еще не находилось средств.

«Куда везти?», — спросил Сеня.

Марк указал рукой в сторону реки, и он повернул автомобиль. Марк молчал, внутренне сжимался от нетерпения. Вот и домик. Да, была зима, когда он в последний раз приходил сюда. Легонько царапал пальцами по стеклу, а потом трижды стучал. Почти полгода минуло с того утра, когда ушел караван. Дома ли Колибри?

Незнакомая женщина открыла дверь. Улыбнулась. Марк смотрел на нее в растерянности. Его мысли так были заполнены Колибри, что появление другого лица поразило его.

«Вы к нам, товарищ? Заходите, пожалуйста!» — певучим голосом сказала женщина.

Марк вошел в коридор. Сейчас в комнате он увидит Колибри. Переступил порог и остановился — не та комната. Но в этом маленьком коридорчике живет только Колибри, другие жильцы ходят через двор. Кровать с металлическими шариками, простой ночной столик, этажерка с облупившейся краской — всё это было и тогда. Но не было этих кресел, трюмо на том месте, где Марк вешал шубу, пестрых ковриков на стенах.

«Где Катя Антина», — почти крикнул он. — «Что с ней? Где она?»

«Я не знаю, товарищ», — сухо сказала женщина, согнав с лица улыбку. — «До нас жила здесь какая-то русская или китаянка — не поймешь, да слышно было — пропала. В точности я не знаю. Мы комнату заняли по ордеру горсовета, и если вы сомневаетесь, то я сейчас его найду».

Женщина сделала движение в сторону стола, но Марк уже ушел.

«Гони!» — приказал он Сене. Женщина высунулась из окна, в руках у нее была кепка, забытая Марком.

«Никто ничего не знает, товарищ Суров», — сказал Сеня, искоса наблюдая за Марком. — «Всякие слухи ходили, а толком никто не знает. Месяца четыре назад, как исчезла, зима тогда еще была. Я хотел вам сказать, да опасался».

Через несколько минут Марка ввели в комнату с круглым столом. Трое, похожие друг на друга. На столе учебники японского языка.

«Водка, коньяк, ликер?» — как и тогда спросил Марка человек с пустыми глазами.

«Где она?» — хрипло спросил Марк.

Пустоглазый внимательно посмотрел ему в лицо и, отчеканивая каждое слово, сказал:

«Нам нет смысла скрывать от вас. Вы не слабонервная девушка, выдержите. Кати Антиной нет. И не будет. Это всё, что нам известно. Дальше начинается область предположений, которые надо долго излагать. Могу вам только сказать, что Антина сослужила большую службу родине, и если она исчезла, то потому, что она эту службу сослужила».

Марк обессиленно опустился в кресло, а пустоглазый продолжал, не повышая и не понижая голоса:

«Катя дала нам в руки драгоценные нити. Но произошел просчет и… мы на этот раз проиграли. Мы знаем всё о вас, товарищ Суров, доверяем вам. Досадный просчет и временный проигрыш, вот что означает исчезновение Кати. Не забывайте, с каким опасным, хитрым и коварным врагом ей пришлось иметь дело. Расследование было произведено самое тщательное, но дало мало, очень мало. Под утро к ней постучали. Непонятно, почему она открыла дверь, ей это было запрещено. Соседи слышали крик, но когда выбежали на улицу, никого уже не было. Только след от саней, в которые были впряжены две лошади. След потерялся на главной улице. Вот и всё. Это сделали японцы. Ловко переиграли нас на этот раз».

Медленно отодрал Марк самого себя от кресла, поднялся и с колючей ненавистью посмотрел на трех неразлучных друзей. Побледнел до синевы, и конопушки на лице вдруг на маленькие ранки стали похожими.

«Вы, игроки!» — выдохнул он из себя. — «Доверяете мне, говорите вы. Плевать мне на ваше доверие! Какая-то шулерская игра, в которой на кон бросаются чужие жизни. Подлая манера заставлять человека делать не то, что он хочет. Вы принудили девушку заниматься делом, которое для нее омерзительно. Поймали на крючок, на который, вроде червяка, нанизали ее живого отца, а потом говорите: „послужила родине“! Да она и родины-то этой не увидела! Вы испакостили для нее родину. Проиграли в кости Катю! Учите японский, а любой японский щенок проведет вас. Проиграли Катю, а сами остались целы и невредимы».

Марк хлопнул дверью, ушел. Пустоглазый посмотрел на своих постоянных спутников и молча показал пальцем на то место, где у него сердце. Хотел сказать, что Суров поражен в самое сердце, и не надо придавать значения его словам.

Все усилия узнать о Кате больше, чем сказал ему пустоглазый, ничего Марку не дали. Этим делом занимались Вавилов и Баенко. Они позвали к себе Марка и сказали ему, что он должен смириться. Девушки нет, он ее больше не увидит. Блюхер выслушал Марка и вызвал начальника военной разведки. Через несколько дней он пригласил Марка к себе и тепло сказал:

«Я знаю, как вам тяжело это слышать, но Кати Антиной нам не найти. Очень хотел бы вернуть вам девушку, но это выше моих сил. Наши люди полагают, что она жива и исходят в своем предположении из следующего. Иошима несомненно любил ее и не захотел бы погубить. Что она выполняла возле него секретную миссию, он знал. Это видно из того, что он дал ей возможность овладеть документами, которые при проверке оказались фальшивыми. Этот японский разведчик очень ловкий и остроумный человек».

«Но если это так, Василий Константинович, то зачем же ему нужно было похищать ее?» — спросил Марк.

«В этом вопросе наши люди единодушны», — ответил Блюхер. — «Иошима хотел обмануть нас своими фальшивками, но допускал мысль, что это ему не удастся, мы раскроем его игру. Зная нравы и обычаи некоторых наших органов, он полагал, и не без основания, что Катя должна будет платить за всё это. Ее могли бы даже обвинить в том, что она по сговору с ним пыталась подорвать наши военные мероприятия, подсунув нам умело составленные японские фальшивки. И тут мы опять возвращаемся к вечному, которое называется любовью. Кроме всех прочих соображений, он должен был думать и о том, что вы вернетесь. Из любви Иошима предпринял похищение девушки. Может быть, видел в этом единственный способ защитить ее. Может быть, боялся вашего возвращения. К тому же, похищение служило целям и основного его замысла. Оно как бы подчеркивало важность тех документов, которые девушка извлекла из его сейфа. Этой задаче мог служить и поспешный отъезд Иошимы в Японию. Японцы хотели показать нам, что они отзывают провалившегося разведчика, и тем снова подкрепить свои фальшивки».

«Но как мог Иошима вывезти ее? Не вернее ли будет сказать, что они… ликвидировали Катю здесь?»

«Наши люди верят, что нет, не ликвидировали. А вывезти они могли. При всех наших криках о бдительности, через нашу границу можно перегнать стадо слонов, и мы не заметим. Если, конечно, действовать умеючи».

По ночам Марк впивался зубами в подушку и чувствовал, как в его горле клубится вой; не крик, а вой, рвущийся наружу. И тогда он, среди ночи, уходил в свою рабочую комнату в доме советов. Бешено, яростно работал. Но потом отрывался от бумаг, и лицо его искажалось судорогой боли. «Прости меня, Колибри. За то прости, что потерял тебя. И за то, что все мы не пожалели тебя». Марку казалось, что в темном углу стоит девушка, устремившая к нему косоватые глаза. Золотая корона волос клонила голову вниз. Глаза-звезды были обращены к нему: «Не оставляй меня одну, Марк, я так боюсь!» — шептала она. «Я знал, что ты ждешь, но я был нужен там. Я хотел вернуться к тебе. И опоздал». Колибри делала шаг вперед, но не выходила из темной полосы к свету. «Ты не знаешь, Марк, как я ждала тебя», — шептала она. «Я знаю», — отвечал Марк. Он шел к ней. Шаг, два шага, еще два шага, и он упирался в холодную стену. Прижавшись разгоряченным лбом к стене, долго стоял неподвижно. «Ее нет», — шептал. — «И не будет».

Праздновалось десятилетие освобождения края от японской оккупации. В Спасске были назначены по этому поводу торжества. Приказал Вавилов ехать туда и Марку, хотел оторвать его от дел, в которые тот погружался с болезненным ожесточением.

Было тогда на Дальнем Востоке несколько иностранных консульств. Дипломатический прием в здании городского театра. Повара и официанты выписаны из Владивостока. Из Хабаровска — оркестр. Гостей было немного, человек тридцать русских и с десяток иностранцев. Баенко, выполнявший роль хозяина, чувствовал себя не в своей тарелке — ему раньше не приходилось иметь дела с иностранными консулами. Огромный, лохматый, он на целую голову возвышался над всеми другими. Сутулил плечи и вбирал в них голову, словно хотел выглядеть помельче. Глаза под стеклами больших роговых очков то и дело обращались к дипломатическому агенту, присланному из Москвы.

Начался прием. К Баенко подходили иностранные консулы со своими помощниками. Представляли своих сотрудников. Баенко благодарил, пожимал руки. Японский консул — маленький, морщинистый старик с длинными зубами, выпирающими изо рта. На его лице, обращенном к Баенко, была радостная, чрезмерно радостная улыбка. Позади него молодой японец. И он улыбался, но не так радостно, как его шеф.

Баенко отрекомендовал своих сотрудников. Консул пожимал морщинистой ручкой руку Марка и, за каждым словом наклоняя голову, сказал:

«Очень, очень приятно, что советские правительственные чиновники так молоды, как вы, господин Суров. Позвольте представить вам моего секретаря. Он молод, как и вы, и у вас может оказаться много общего… Иошима».

Марк чуть не задохнулся от неожиданности. Значит, вернулся. Уехал в Японию вскоре после исчезновения Кати. Вернулся. Молодой японец вежливо и дружелюбно кланялся. Его холодная, крепкая рука слегка стиснула ладонь Марка.

Потом был банкет. Марк и Иошима оказались за столом напротив друг друга. Иошима выразил удовольствие по поводу такого близкого соседства.

«Дальний Восток прекрасная страна, не правда ли?» — сказал он, скользнув взглядом по богато сервированному столу.

«О, да! Наш Дальний Восток всегда нравился иностранцам», — ответил Марк.

«Я знаю, что хочет сказать этот русский», — говорили глаза Иошимы. — «Он напоминает о том, что мы владели этой землей, потом должны были уйти». Вслух же он сказал:

«Конечно! Японцы, например, с симпатией следят за развитием восточной части России. Мы всегда хотели иметь общение с вами. Русский язык у нас один из самых популярных. Обычно мы посвящаем изучению вашего языка два часа в день».

«Вы следите, чтобы не опоздать откусить край русского пирога», — думал Марк. — «У вас большие и острые зубы, но слишком маленькое горло, и вы давитесь».

«Это очень приятно, что вас так интересует всё русское», — сказал Марк. — «У нас, правда, нет такого стремления к общению, но это, вероятно, потому, что мы исторически всегда одни. Редко кто из нас изучает японский язык, но если изучает, то посвящает этому не два часа в день, а больше. Значительно больше».

Легкая судорога на лице японца, но она быстро исчезла. «Я думаю, что японский язык очень труден для русских, не правда ли?» — сказал он.

«Да, не легок», — согласился Марк. «Но мне кажется, что японцам русский язык дается с еще большим трудом, чем русским японский. Вы этого не думаете, господин Иошима?»

Глаза Иошимы чем-то грозили.

«Не могу судить», — ответил он. «Я знаю многих японцев, говорящих по-русски, но мало встречал русских, говорящих по-японски».

«Неужели вам не приходилось встречать русских, хорошо говорящих по-японски? Если не мужчин, то хотя бы женщин?» — спросил Марк. Он первый раз открыто и прямо посмотрел в глаза японца.

«Я знаю, о чем ты говоришь», — ответили ему эти глаза. — «Ты бросаешь мне вызов. Хорошо, я его принимаю». Иошима сказал:

«Мне кажется, что русские, говорящие по-японски, похожи на одно маленькое крылатое существо. Среди птиц его может быть считают насекомым, а среди насекомых — птицей. Это крылатое существо называется колибри».

Говоря это он наблюдал за Марком, а у того на лице разлилась синеватая бледность.

«Колибри приносит счастье!» — прошептал Марк словно в полусне.

«Да, такое поверье есть у нас», — словно из тумана откликнулся японец. — «Но поверье говорит, что счастье приносит колибри, когда вы держите ее в руках».

Марк потянулся было к бокалу с вином, но отдернул руку. Легкая усмешка в глазах Иошимы — заметил, что рука Марка дрожит. Нужно было собрать все силы, раздвинуть туман, приблизиться к Иошиме.

«Странное поверье!» — сказал Марк. — «Мы верим, что счастье приносят только свободные».

«Это потому, что вы не знаете. В нашем представлении свобода не похожа на то, что вы, русские, называете этим словом».

«Колибри должна была бы улетать от людей», — тихо, больше для себя, сказал Марк.

Японец вежливо улыбнулся, но где-то в глубине глаз продолжало змеиться торжество. Он был похож на охотника, вскинувшего ружье и ждущего удобный момент для выстрела. Момент наступил. Спокойно, растягивая слова, он сказал:

«Колибри и не дается людям в руки. Ее не легко поймать. Но есть на свете земляной жук, который считается другом Колибри. Она всегда откликается на его призыв. О, это очень просто! Жук умеет издавать звук, как будто он скребет пальцами по стеклу. Поскребет, а потом три раза стукнет, колибри и летит на этот звук. Если вам когда-нибудь понадобится поймать колибри, вы попробуйте. Царапанье, три удара, и колибри у вас в руках. А тогда, я вам советую, крепко держите. Иначе может улететь».

На этот раз Марк долго сидел с опущенной головой. Зажимал ладони меж колен, подавляя их дрожь. Иошима сказал почти всё. Катю взяли обманом. Знали, что Марк царапал по стеклу, а потом три раза стучал. Японец наклонился через стол, спросил:

«Что с вами, господин Суров? Вы, кажется, нехорошо себя чувствуете? Здесь, действительно, немного жарко».

Марк поднял голову. Был бледен. Спокойно сказал, и теперь уже не было тумана, а всё приобрело ясные, точные очертания:

«Я думал о вашем странном поверье. Все религии обещают свободу птице. Разве у вас иначе?»

«Нет, но у нас другое понятие свободы, как я вам уже сказал. Мы полагаем, что птица счастлива, когда она у нас в руках. Мы ведь любим птиц, и хотим удовлетворять их желания».

Марк подумал, что Иошима готовится еще что-то сказать ему. Захотелось прямо спросить — жива ли Колибри? — но это было бы безумием Марка и победой Иошимы, который презрительно не ответит.

«Они удовлетворяются?» — спросил он.

«До известного предела — да!» — ответил японец.

Консул уже давно подавал знаки. Извинившись, Иошима пошел к своему шефу. Ушел из-за стола и Марк. В вестибюле он остановился у окна. Ни о чем больше думать не хотелось. Только об Иошиме, которого нужно было бы придушить, но Марк знал — не придушит. Связан. Лишен свободы.

Шаги за его спиной. Баенко провожал японского консула. Голос Иошимы:

«До свиданья, господин Суров!»

Марк повернулся. Японец что-то протягивал ему.

«Я хотел бы оставить это на память о нашей сегодняшней, очень приятной для меня, беседе», — сказал Иошима. — «Пустяк, только на память».

Поклонившись, он ушел вслед за своим консулом. Зафыркал автомобиль. Легла вдоль ночной улицы полоса оранжевого света от фар. Потом за окном опять сгустилась тьма.

Марк разорвал бумажную обертку и нашел под ней брошь Кати. Голубая птичка. Раскинула крылья, раскрыла клюв и беззвучно зовет.

Будь здесь тетка Вера, Марк уткнулся бы ей в колени и заплакал, как в детстве. Но матери не было, а голубая колибри раскрывала клюв в крике, и Марк знал — его зовет.

Очень трудно человеку, когда он слышит зов колибри да не знает, как откликнуться!

IX. Исход

Год минул. Мучительный год. Так ничего и не дознался Марк о судьбе Колибри. То верил, что она жива, в сказанном Иошимой надежду находил, а то от веры этой легкокрылой в черную пропасть горя погружался и думал, что тонкие злые руки японца не пощадили ее, и когда думал так, сердце горячим потоком обжигалось, взорваться хотело, да ведь оно не мотор, предельной мощности ему не положено. Марк от горя хилился, но сломиться, нет! — сломиться не мог. Поэт о людях, Марку по судьбе подобных, как-то сказал, что из них гвозди бы делать, такие это крепкие люди, и хоть такое сравнение обидно, но своя правда в нем есть. Человек, конечно, не железная малочёмность, но он, как гвоздь в дерево, может до конца в жизнь погружаться, и так к ней притираться, что не отодрать. Настоящий, однако, человек, даже после больших вбиваний в жизнь, все-таки не мертвый гвоздь; он живой душой поверх своего места глядит и хочет знать — верно ли, в ряд ли с правдой и с мечтой жизнь его поставила? И пока это так, пока человек правду чует и мечте не чужд, только по крепости он гвоздю подобен; ну, а если того нет, мечты то есть и правды, тогда, конечно, и человека нет, а имеется человекогвоздь, которому всё равно куда его вбивают — в очередное переписывание истории или, скажем, в живые и кровоточащие души людские.

Всегда бывают человеки, и всегда бывают человекогвозди, не о том речь, но в потрясенные времена человеку вовсе мало места остается. Человеко-гвоздь в силу вступает, гвоздевой покой высшим благом провозглашает, и свое приниженное отношение к жизни всем другим навязывает. Как четыре вытекает из дважды два, так приниженность людская и падение ценности человека вытекли из того, что на каком-то крутом повороте пути простая и добрая правда выпала из колесницы русской революции, и тогда, в этот несчастный момент, особые свойства и заслуги человека были отменены, и стал он как бы вовсе и не венцом творения, а пузырем на болоте, о котором люди жестокие еще и скажут, что вонью тот болотный пузырь наполнен. Марк этого не понимал, не принимал. Страшился понять. Знал — человек их дела, потерявший веру, совсем голым будет. Вера в их общую правду была броней, в которую он — да разве только он? — заковывал душу. Будущее — вот их универсальное оправдание. Оно придет, и если не все их ошибки, срывы, падения оправдает, то все-таки скажет, что достойны они милости и снисхождения так как, будучи несовершенными и слабыми, взяли на себя подвиг и положили начало векам новых свершений.

Было у Марка оправдание универсальное, но была и Колибри. То есть, ее, конечно, не было, не могло быть, но она как бы и была, он ее присутствие чувствовал, разговаривал с нею, даже спорил. И вовсе то не безумием было, что он чувствовал Колибри и обращался к ней. Знал, что нет ее, и знал — есть, и голос ее слышал. Колибри в нем самом жила, неотделимой от него стала.

Однажды, побывав в районах края, увидел он: страшное творится. Край далекий, до него многое с запозданием доходило, и коллективизация свои настоящие формы приняла позже, чем в других местах России. В Хабаровск он поспешил, и с Вавиловым разговор вел, а потом в комнате заперся и в работу погрузился. Трудную задачу он на себя взял, но полагал задачу правильной, и если свести к простому его тогдашние мысли, то вот они. Перегибы на местах. Всякого, кто не хочет в колхоз вступать, кулаком объявляют, в списки лишенцев зачисляют, спецналогами бьют. Народ здешний упорный, спецналогами не сломишь, а силой ломать, как уже начали, вред неисправимый выйдет.

Так рассуждал тогда Марк, а если поглубже копнуться, то и самая главная его мысль обнаружится, в вопросе выраженная — зачем? Нужно ли в такой ломке Россию на колхозный лад перекручивать? Конечно, все доказательства нужности ему известны, да ведь доказательства эти исходят от людей, крестьянской жизни не знающих и не любящих; доказательства, не проверенные на опыте, спорные. Силой соединить людей в кучу, а землю в единый клин возможно, но будут ли люди от этого богаче и земля счастливее, вот в чем вопрос? Ведь земля для крестьянина не то, что он ногами топчет, а то, что кормилицей зовет. Тут духовная связь, оборвешь ее — беда!

Колхозы к коммунизму вроде и ближе, но в одном они дальше: в несвободе своего рождения. Марка вовсе не нужно причислять, и сам себя он не причислял, к поборникам свободы; он верил в организованную идеологию, и в силе готов был видеть благо, если эта сила в нужном направлении действует и правдой их дела освещена. Но он был крестьянский сын, этим многое сказано. Усомнился он, что такая коллективизация к добру ведет. Думал об этом, мучился, а в темном углу его комнаты Колибри стояла, мысль его будоражила, и самое главное, что она говорила, так звучало:

«Люди они. Наши люди. Зачем же так жестоко, так автоматически поступать с ними?»

Это шло из него самого, а он слышал как бы со стороны, от Колибри слышал, и отвечал ей:

«Нельзя иначе. Большой лес рубим. Щепки летят».

Колибри: «Щепки? Но ведь это люди, Марк. Живые, хорошие люди».

Марк бледнел от напряжения:

«Так сильно верим в правду нашего дела, что сметаем всех, мешающих нам. Сметаем, не рассуждая».

Колибри: «А может быть не люди мешают вам, а вы мешаете людям строить жизнь?»

Марк: «Они должны строить то, за что борьба шла. Они должны хотеть то, что хотим мы, коммунисты».

Колибри наступала:

«Твой отец и братья погибли коммунистами, но разве они хотели этого? Разве старый Тимофей хотел, чтобы людям было так плохо от своих же? Скажи, Марк, что ответил бы твой отец, если бы кто-то пришел и сказал ему: „Все грядущие поколения людей по всему свету будут иметь безграничное счастье на веки-вечные, если ты, Тимофей Суров, убьешь одного-единственного младенца“. Согласился бы на это твой отец?»

Марк впадал в растерянность:

«Колибри, дорогая, вопрос Достоевского страшный вопрос», — шептал он.

Колибри продолжала наступать:

«Ты среди тех, кто дает на него ответ. Вы говорите — да! Не только одного, а миллионы младенцев бросим в костер. Во имя счастья будущих людей? Но, Марк, уверен ли ты, что будущие поколения людей примут от вас счастье, забрызганное кровью младенца?»

Марк находил ответ в самоосуждении:

«Много жестокого от нас самих, дорогая. Мы — рабы, алчущие свободы, но не знающие ее, боящиеся. Нет, младенец не должен быть убит. На нашем пути Смердяков. Мы устраним его».

Колибри: «Марк, не в вас ли самих Смердяков? Как устранить его, если он в вас?»

Марк: «Мы научимся свободе, ты увидишь, Колибри, мы научимся. Если не мы, то новое поколение. Оно уже идет».

Колибри была неумолима:

«Новое поколение? Но что оно примет от вас и что понесет дальше? Оно научится от вас понимать свободу, как подавление, передаст свое знание следующим поколениям, и новая цепь неволи протянется в века».

Марк: «Этого не будет! Я верю».

Колибри: «Ты лжешь, Марк! Самому себе лжешь! Ты уже сомневаешься. Что ты делаешь сейчас? Хочешь ослабить удар по людям? Зачем? Прими это, как нужное, неизбежное. Закрой твои уши, чтобы не слышать плача детей и жалоб людей. Стань твердым, тогда ты будешь настоящим большевиком».

Марк: «Я и есть большевик. Мы не можем исключать из социалистического строительства полмиллиона людей. Они нужны нашему делу».

Колибри: «Ты опять лжешь, Марк! Разве ты не видишь, что социализм строится не в свободе, а в насилии? И разве ты уже не думал о том, что твой социализм походит на большую тюремную стройку?»

Марк молчал, умолкала и Колибри. Через несколько дней он пришел на заседание. Докладывал сухо, словно ему было безразлично, какое решение примут по его докладу. Приводил цитаты из постановлений, речей Сталина. Говорил, что в крае имеются перегибы в коллективизации, лишении избирательных прав, проведении репрессий. Вавилов изредка бросал из-под кустистых бровей острый взгляд в его сторону, хотел подбодрить. Очень недовольным выглядел Синицын. Этот сопел, ворочался в кресле и злыми взглядами предостерегал Марка. Равнодушным выглядел Баенко, наверное, думал совсем о другом. Подчеркнуто внимателен Южный. Он не член крайкома, но когда Доринас, начальник краевого ОГПУ, не присутствует на заседаниях, вместо него приходит Южный. Марк всё время чувствовал его напряженный взгляд. Заканчивая свое сообщение крайкому и теперь уже прямо глядя в глаза Южному, Марк сказал, что партия учит во всех затруднительных случаях обращаться к народной мудрости. Предлагал списки лишенных избирательных прав поставить на пересмотр населения сел и городов.

«Это будет вполне в духе указаний товарища Сталина», — закончил Марк и отошел к окну, у которого постоянно стоял, когда ему приходилось бывать у Вавилова на заседаниях.

«Но прежде всего, партия учит беспощадности к врагам», — сказал Южный очень тихо. Все насторожились.

«Совершенно правильно», — сказал Марк. «Беспощадность к врагам необходима, для этого и существует тот орган, к которому принадлежит товарищ Южный. Но в данном случае речь не об этом. В крае с четырьмя миллионами населения, то есть с двумя миллионами взрослых, не может быть полмиллиона врагов советской власти. Товарищ Сталин никогда не мог бы одобрить перегиба в этом вопросе».

«Можно подумать, что Суров является здесь личным представителем товарища Сталина», — опять тихо и напряженно сказал Южный.

Марк ответил спокойно, как будто и не было между ними спора:

«Каждый коммунист является представителем товарища Сталина».

Вавилов вмешался. Сказал, что Суров не вполне учитывает специфику края. Здесь относительно больше врагов партии, чем в других местах страны. Привыкли люди жить широко, природа к этому располагает. Коллективный инстинкт мало развит. Южный прав, врагов нужно подавить. Но при этом надо верно соразмерять удары, и в этом смысле прав Суров.

С некоторыми поправками и смягчениями, предложения Марка были приняты.

В коридоре его догнал Синицын, зажал в угол, толкал пухлым кулаком в грудь, хрипел:

«Балда, ах, какая ты балда, Марк! Бить тебя некому, а бить нужно!»

«Что вы, дед, за что ж меня бить?» — спросил Марк. Чем больше он узнавал Синицына, тем больше теплых чувств пробуждал в нем этот начальник краевого финуправления. За грубостью, резкостью и подчеркнутой крикливостью Синицын скрывал самого себя — острое понимание ситуации и жалость к людям скрывал, многое другое скрывал, что тревожило его и хриплый голос яростью наполняло.

«Разве ты не понимаешь?» — хрипел он. — «Неужели не понимаешь, что Южный тебя, меня, даже Вавилова может в бублик скрутить и на веревочку повесить? Какого же ты дьявола сам в петлю просишься? Разве не видишь, что политика сейчас на сокрушение людей направлена, а не на умиротворение?»

«Но, дед», — оборонялся Марк, — «ведь не сокрушением же людей социализм строить!»

«Вот я и говорю, что ты — конопатая балда, Марк», — хрипел Синицын. — «Кто сейчас думает о том, как египетские пирамиды строились и кого при этом сокрушали? Пирамиды стоят, вот что важно. И не говори мне, что социализм не пирамида, я лучше твоего знаю, что такое социализм и как его можно в мертвую пирамиду превратить. Послушай-ка моего совета: пойди к Южному, поклонись этой сволочи. Он может обгадить так, что тебя до твоих конопушек и отмыть нельзя будет. И будь осторожен с этими списками лишенцев, не пытайся мировую справедливость восстанавливать. Я думаю, что ОГПУ имеет контрольную цифру сокрушения людей, и тебе ее не поколебать. Может быть, они перегнули, и потому в каком-то скромном размере исправление перегиба возможно, но если ты копнешь глубже, они тебе голову в два счета оторвут. Понятно?»

«Понятно», — сказал Марк. — «Копнуть надо поглубже».

Синицын своим хриплым голосом сказал, и звучало это совсем нежно:

«Балда ты, Марк, таким и останешься. Я еще поговорю с тобой, но надежды, что ты поумнеешь, у меня нет».

Он еще раз толкнул Марка в грудь и пошел в зал заседаний, а Марк отправился к себе, и ему почему-то было очень радостно, и Колибри опять звучала в нем, говорила:

«Вот ты и добился! Ты хочешь быть добрым, Марк?»

«Коммунист не должен быть добрым», — ворчливо отвечал Марк. — «Простой расчет привел меня к мысли защищать людей от перегибов».

Колибри: «Ну, хорошо. Но почему ты всё время думаешь о женщинах и детях, которых изгоняют с насиженных мест?»

«Потому, что сейчас зима, тем, кого изгоняют с насиженных мест, холодно, слёзно». Потом, даже с какой-то радостью, Марк крикнул Колибри: «И еще, дорогая, потому о них думаю, что я сам сентиментальный дурак».

Ему показалось, что Колибри взяла его за руку и пошла рядом.

Месяца через полтора эта история получила продолжение. К Марку пришел Южный — честь, редко им оказываемая партийным и советским работникам. Вошел не постучав. Не поздоровался. Стал у стола, поставил ногу в начищенном сапоге на стул и пошевеливая рукой в кармане (что людьми давно уже определено, как некое действие, не поддающееся выражению на бумаге), сказал, глядя на Марка сверху вниз:

«Ну, так мы с вами вернемся к вопросу о пересмотре списков лишенных избирательных прав. Вы всё еще не верите, что ваше тогдашнее исследование вопроса было ошибочным?»

Марк чувствовал угрожающие ноты в голосе Южного.

«Всё еще не верю», — сказал он. — «Хотите посмотреть?»

Он показал рукой на большой шкаф у стены. Две верхних полки были заняты зелеными папками.

«Это списки лишенцев до пересмотра», — сказал Марк. «Пятьсот сорок тысяч имен. На нижней полке, в коричневых папках, те же списки после пересмотра. Шестьдесят восемь тысяч имен. Как видите, народ внес существенные поправки в наши действия, товарищ Южный».

Южный сел на стул, на котором только что держал ногу. Вытянул в сторону Марка толстый указательный палец. Сказал:

«Вы мне политграмоту о народе, Суров, не читайте. Мы еще посмотрим, что это за народ, который корректировал работу партии».

«Списки лишенцев составлялись в административном порядке, и партия тут ни при чем», — упрямо сказал Марк.

Ему не хотелось напоминать Южному, что списки были составлены в ОГПУ.

«Это всё равно», — сказал Южный. — «Партия это и есть администрация. Партия — это мы».

Марк, подавляя в себе раздражение, сказал: «Насколько мне известно, вы — ОГПУ. Орган партии, карающий меч, всё что угодно, но не сама партия». Южный поднял голос:

«Вы мне политграмотой не оправдывайтесь», — прикрикнул он. «Я лучше вас всё это знаю, и нечего мне тут петрушку разыгрывать. Это всё не оправдание».

«Я не оправдываюсь», — сказал Марк тихо. — «Я не арестован. Если буду арестован, тогда буду оправдываться. Я лишь говорю, что решение крайкома и крайисполкома выполнено точно и успешно».

Южный поднялся и молча ушел. А еще через неделю из крайкома принесли постановление, принятое в опросном порядке: Марку объявлялся выговор за потерю бдительности. Марк кипел, а Вавилов молча слушал, когда он пришел к нему.

«Это несправедливо», — говорил он Вавилову. — «Ведь вы сами согласились, что пересмотр списков лишенцев был необходим».

«Согласился», — вяло подтвердил Вавилов.

«Тогда почему же выговор? За что? И почему мне одному?»

«Вопросы, на которые я не буду тебе отвечать».

«Только за то, что я хотел, чтобы в деле было меньше злоупотреблений?»

«Мне трудно ответить на эти вопросы, дорогой товарищ, но поверь: выговор — самое лучшее, что могло быть в. этом положении».

«Да за что же?»

«Видишь ли, за добрые дела надо платить. Одной рукой ты сделал доброе дело, а в другую получил выговор. Неужели ты думаешь, что это слишком высокая плата?»

Вавилов подошел к сейфу. Вернулся к столу с листом бумаги, молча подал его Марку. Секретное письмо, подписанное Южным. В нем предлагалось наказать Сурова за вмешательство в дела ОГПУ по составлению списков лишенных избирательных прав. Было сказано, что после исключения Сурова из партии, ОГПУ привлечет его к ответственности. Южный, как видно, не сомневался, что Марк из партии будет исключен. Вавилов протянул свой ответ. В нем было написано, что крайком расследовал факт вмешательства Сурова в дела ОГПУ и признал, что этот проступок имел место в силу неясности полученных им инструкций. Учитывая, что М. Т. Суров является молодым членом партии, в прошлом имеет заслуги перед революцией и совершил ошибку по недостатку партийного опыта, крайком решил ограничиться вынесением ему выговора.

«Понимаешь?» — спросил Вавилов.

«Да. Но все-таки…»

«Понимаешь, что не вынеси мы выговора, Южный вел бы дело. Конечно, он может наплевать на крайком и взять тебя за чуб, но тут Доринас замешан, а своего начальства Южный боится. Доринас говорил со мной, и мы решили… Впрочем, тебя это уже не касается. Давай на этом покончим. И помни, не всякая цена слишком высока, когда есть возможность сделать хорошее дело. Ты его сделал. Ну, и я тебе помог, так что выговор тебе, выговор и мне, хоть это и не написано. Надо быть гибким в наше время. По прямой не пойдешь, это ты пойми, Марк. Давно я замечаю, горяч ты, прямолинеен. Нет в тебе страха».

«Но я в своей стране, кого же мне бояться?»

«Это правда. Да только страна-то наша словно конь, поставленный на дыбы, своего же лошонка может растоптать. Ты говоришь — в своей стране, а я, что, по-твоему, в чужой? А ведь боюсь. Боюсь».

Растерянность овладела Марком. Он приблизился к пониманию особенности, над которой до этого не задумывался. Два начала воплотилось во всем, что делали люди — властное, нечеловеческое, и другое — человеческое начало, которое способно если не изменить хода вещей, то сделать его все-таки не столь жестоким. Самовластная система и безвластный человек стоят друг против друга. Система бездушна, чувства ей неведомы, она действует сама по себе, совершенно независима от людской воли. Беспрерывно действующий автомат. Но и не совсем мертва, система эта. Развивается по неведомым законам. Не терпит ничего абсолютного — ни добра, ни зла; только она одна абсолютна.

«Мы служим этой системе», — думал Марк, шагая в тот день по улице, — «но нам кажется, что система служит нам. Разве в ту ночь, в Спасске, не почувствовал ты себя рабом, Марк? Это тогда, когда желтолицый Иошима запустил свои тонкие пальцы душителя тебе в душу, и ты не убил его. Система запретила, ты покорился. Не так ли покоряются ей все люди? Не от гордыни ли происходит наша вера в то, что человек способен что-то создать и чем-то управлять? А может быть, человек самое управляемое существо земного мира? Может быть, он робот, наделенный памятью о своем человеческом происхождении? Вот, хоть Вавилов — раздавлен покорностью. Даже говорить стал по-книжному. А какой был человек! Да разве он один? Вся партия омертвлена. Каждый по-отдельности хочет добра, все вместе творим зло».

Недели через две после этого Марка вызвали к Вавилову. У него он застал Доринаса. Секретарь крайкома и главный чекист края были людьми одинакового возраста, а на Доринаса возраст не действовал. Марку всегда хотелось понять этого всесильного человека. При одном его имени, людям становится не по себе. А внешность заурядного профессора. Тонкие черты лица, клинышек бородки, всегда внимательный и доброжелательный взгляд голубых глаз и вежливая улыбка — что может быть обыкновеннее этого? Семен писал о нем Марку: рассчетливый, жестокий человек. Они в гражданскую войну вместе работали. Семен надеялся, что Доринас будет с Марком осторожен, не посмеет ударить — не потому, что работали вместе, а потому, что Семену известно кое-что, чего Доринас боится. Не это ли было причиной, что Южный не мог сломить Марка, замахивался на него не раз, а удара не получалось?

Когда Марк вошел к Вавилову, разговор шел о колхозах. Доринас кивнул Марку головой, здороваясь, а Вавилов показал рукой на стул.

«Как бы то ни было, но приказ Москвы мы выполнили», — говорил Доринас мягким баритоном. «Что же касается способа выполнения, то это уже вопрос маловажный. Мы живем в жестокое время, и каждый шаг требует жертв».

«Да, да, совершенно верно», — кивал головой Вавилов.

Марк, присев на стул у двери, прислушивался к их разговору.

«Но вот что странно», — говорил Доринас. — «Мы ожидали жестокого сопротивления в амурской и зейской полосе, где живет старое казачество. Но как раз там коллективизация прошла спокойнее, чем в других частях края. Были и там бунтарские вспышки, но меньше, чем ожидалось. Если верить моему заместителю Южному, то относительно спокойный ход коллективизации объясняется его там присутствием».

Доринас улыбнулся и, щелкнув дорогим портсигаром, закурил.

«Я думаю», — сказал Вавилов, — «что потомственные казаки понимают преимущества колхозного строя».

«Это опять из газетной передовицы», — раздраженно подумал про себя Марк. Словно уловив его мысль, Доринас сказал:

«В газетах пишут, что энтузиазм приводит людей в колхозы. Но мы с вами знаем», — Доринас метнул взгляд в сторону Марка, — «и товарищ Суров знает, что они не понимают и долго еще не поймут преимуществ колхозного строя. Для того и существует партия и ОГПУ, чтобы восполнить недостаток энтузиазма. Не правда ли, товарищ Суров?»

Вопрос застал Марка врасплох. Что мог он ответить?

«Итоги коллективизации нуждаются в изучении», — сказал он. — «Необходим анализ, для которого имеется много материалов».

Доринас засмеялся.

«Я знал», — сказал он, — «что вы ответите что-нибудь в этом роде. Ваш брат, Семен Тимофеевич, так же добирался до сокровенного смысла вещей. Кстати, как он поживает? Я слышал, что он ушел из партийного аппарата».

«Да, Семен теперь на хозяйственной работе», — сказал Марк. — «Просил освободить его от партийной работы. Здоровье пошатнулось».

Доринас, слушая Марка, вежливо кивал головой.

«Подробный анализ это потом, позже», — сказал Вавилов. — «Сейчас самое важное то, что мы можем сообщить Москве о завершении сплошной коллективизации. Девяносто три и четыре десятых процента хозяйств вступили в колхозы».

«В переводе на язык строгой статистики это означает семьдесят один процент», — усмехнулся Доринас.

«Я не понимаю, что вы имеете в виду?», — спросил Вавилов, и на его лицо набежала тревога. — «Сводки перевраны?»

«Нет, всё правильно!», — успокаивающе махнул рукой Доринас. — «И ваш рапорт Москве верен. Я только хотел сказать, что нынешние девяносто три и четыре десятых процента равны семьдесят одному проценту того количества хозяйств, какое было в крае до коллективизации. Много крестьян подпало под действие закона о кулаках и… в колхозы не вступило. Но ваша сводка верна, выводя процент коллективизации от числа хозяйств, оставшихся после ликвидации кулачества. Необходимые пояснения к ней мы уже послали в Москву. Может быть, мы отпустим товарища Сурова?»

Доринас предложил Марку сесть напротив себя.

«Мне известно», — сказал он, — «что товарищ Баенко очень привязан к вам. Ему сейчас необходима ваша помощь. Как вы знаете, он выполняет специальное поручение товарища Сталина, связанное с заготовкой леса для экспорта. Некоторые… косвенные данные говорят о том, что он нуждается в помощи. Я просил товарища Вавилова командировать вас туда».

Уходя, Марк у самой двери был остановлен вопросом Доринаса:

«Кстати, товарищ Суров, что вы можете сказать о ссыльных, которые участвовали в первом транспорте к Большому Городу? Ко мне поступило дело, возбужденное командующим армией. Он ходатайствует об освобождении этих людей».

Марк задушил в себе желание излить негодование. Давно уже Блюхер, выслушав его рассказ о Таманове и других ссыльных, приказал писать от его имени ходатайство об освобождении их. С тех пор дело медленно двигалось по дебрям ОГПУ, и Марк начинал терять надежду.

«Это замечательные люди, товарищ Доринас», — горячо сказал он. — «Потеряв свободу, они остались советскими людьми. И вот, уже год нет решения по их делу».

«Что такое год», — сказал Доринас и вежливая улыбка была на его лице. — «В тюрьму широкие ворота ведут, а из тюрьмы — игольное ушко. Но теперь их дело на ходу, не волнуйтесь».

В тот же вечер Марк выехал к Баенко, и на другой день был на той станции, от которой берет начало зейский тракт.

Марка у таежной станции встретил грузовик, посланный за ним с прииска Холодного. По пути подбирали случайных пассажиров. В лесу увидели женщину с ребенком и двух крестьян в тулупах. Шофер, скаля зубы, сказал:

«Колхознички ждут. Бедными были — на конях ездили, богатыми стали — пешком ходят».

Подобрали и их. Марк пересел в кузов, чтобы женщина с ребенком могла быть в тепле шоферской кабины. Автомобиль с рычанием скакал через ухабы. Отчаянно матерились пассажиры, но подвыпивший шофер неумолимо гнал вперед.

В кузове, кроме Марка, было еще пять человек. Погода для тех мест не такая уж и холодная, но неподвижное сидение заставляло людей посильнее запахивать на себе полы тулупов. Народ случайный — служилый люд из леспромхозов и с золотых приисков да те два колхозника, что подсели в автомобиль вместе с женщиной. И разговоры деловые. О нормах выработки толковали люди, о плохом снабжении, нехватке рабочих рук. Колхозники — те больше молчали, слушали.

«Хорошо еще, что заключенных нагнали в лес, а то хоть ложись, да помирай!» — говорил пожилой человек в круглой шапке. Между шапкой и воротником его тулупа высовывался красный нос, пересеченный синими жилками. Ему отвечал голос молодого парня, судя по его словам — бухгалтера с прииска.

«Без заключенных плана не выполнишь», — уверял он. — «План загибают такой, что только диву даешься, а рабочих нет, а снабжение плохое, одежды не получишь. Наш прииск Холодный на обслуживание заключенными перешел, дела теперь у нас поправляются».

«У вас-то дела поправляются, а вот как у заключенных?» — с усмешкой спросил басовитый человек с буйной бородой, для которой не находилось места под тулупом, и она то и дело выползала наружу. В таких случаях человек распахивал тулуп и тщательно укладывал ее на грудь.

«А что у заключенных?» — вскрикнул бухгалтер. — «Им всё равно, где работать, а у нас им лучше, чем в лесу. Правда, нам первосортных лагерников не дают, а всё больше интеллигенцию и бабьё, слабосильную команду, одним словом, но все-таки план выполняем».

«Вы, черти золотоносные, не только план по золоту выполняете, но и по случке», — басом сказал бородатый. — «Рассказывают, что у каждого из вас не две, так три полюбовницы среди арестанток имеется. Жен своих с прииска сослали, чтобы не мешали, а сами балуетесь».

Бухгалтер хихикал, уткнув подбородок в тулуп.

«Это, что говорить, у нас с этим в полном порядке», — произнес он каким-то похабным голосом. — «Двести пятьдесят бабочек, да еще каких! С врагами народа знались, в автомобилях ездили, на курортах прохлаждались. Теперь песок к драге возят. А красота осталась. Посмотришь на одну — дух захватывает, на другую — слюной изойдешь. У нас это здорово поставлено».

«Вот ведь, гады!» — с восторженной ноткой в голосе сказал бородатый. — «Баб за ни за что в принудлагерь засадили, а они, как те кобели голодные, накинулись. А того понятия нету, чтоб баб пожалеть».

«Да мы их и жалеем!» — заливался смешком бухгалтер. — «Смотришь, бабочки одинокие, молодые, как не пожалеть? Пожалеешь одну, а тут другая подвертывается, и ту пожалеть надо. Так оно и идет».

Колхозники принялись есть мерзлый хлеб. Бородач, распаленный рассказом бухгалтера о райском житье-бытье на прииске, плюнул в сторону и с озлоблением сказал:

«Вы, гады, соседи, а на прииск к себе не пускаете».

Бухгалтер вовсе зашелся от смеха.

«Подожди», — сказал он, — «скоро и ваш прииск будет заключенными обслуживаться, тогда поиграешь. Только жена у тебя лютая, как бы без бороды не оставила».

«Без заключенных, да без колхозников, ни в жисть не выполнили бы мы плана!» — сказал человек в круглой шапке и с красно-синим носом. — «Почитай всех колхозников, какие есть в этих местах, в лес согнали».

Он обернулся к колхозникам, сидевшим рядом с Марком.

«Правильно я говорю, граждане колхозники?» — спросил он. — «Всех вас в лес согнали, или еще малость по селам осталось?»

«Всех!» — ответил старик с лицом измученного голодом апостола. — «В селах, почитай, одни старики да бабы теперь. Только на воскресный день отпущают из леса, да и то не всегда»

«Раз законтрактовались, так надо договор выполнять!» — резонерски заметил бухгалтер.

«Чего там законтрактовались» — спокойно сказал колхозник. — «Договор-то на всё село один. Приезжает из леспромхоза начальство, собирает собрание. „Контрактуйтесь“, — говорит, — „в лесу зиму работать. Власти план поможете выполнить и деньжат подзаработаете“. А у нашего председателя в кармане уже приказ из района всех оптом законтрактовать. Подпишет он за всё село, вот и вся недолга. Деньги говорят, а куда те деньги, корове под хвост, что ли? Аршин ситца дай, и то охотнее работалось бы».

«Ишь, чего захотел», — издевался бухгалтер. — «Деньги ему не по носу, ситцу подавай. А того не понимает, что тут даже люди интеллигентных профессий купить себе ничего не могут. У нас главный бухгалтер в ватнике ходит. Полгода назад его из заключения выпустили, он теперь по вольному найму, и, представьте, не может костюма купить, или хоть штанов, подходящих к его положению».

«Трудно представить», — язвительно пробурчал красно-синеносый.

«Везде так», — басил бородач. — «Рассказывают же, что к Калинину в Кремль пришла делегация от колхозников. Пришли оборванные, и стали жаловаться, что ничего купить нельзя. Магазины, мол, пустые, люди обносились начисто».

«Ну, и что ж Калинин?» — подался вперед старик с лицом апостола.

«Калинин? Он посмотрел на них и говорит: „Вы еще вроде как бы и одеты, а вот в Африке люди так и совсем голые ходят. И ничего, живут“».

«Ну, а те что?» — добивался старик, словно ему очень важно было знать, о чем еще говорили у Калинина.

«А ничего. Верно ведь сказал Калинин. Слышали все, что в Африке голые ходят».

«Верно-то верно», — задумчиво тянул колхозник, — «да у нас ведь климат не тот, трудно голым. А вот промеж нас слух прошел, что ходоки от мужиков у Сталина были, просили колхозы отменить. Пришли, значит, и принесли в мешке двух петухов. Вынули их и на стол друг против дружки поставили. Те, конечно, сразу в драку, клюют один другого, крыльями бьют. „Вот“, — говорят ходоки Сталину, — „как же то возможно, чтоб люди вместе жили и не дрались, когда даже петухи дерутся!“»

Старик замолчал.

«Ну, а что Сталин?» — заинтересовался теперь бородатый.

«Что Сталин, ничего Сталин! Взял он тех петухов и перья с них начисто соскуб. Петухи теперь драться интереса не имели и сидели тихо. Мужики поняли и ушли».

Все в автомобиле смеялись, а Марку муторно было, и он думал, что село теперь переполнено такими сумрачными, как полынь горькими, шутками-рассказами. Дольше всех хихикал бухгалтер, но потом он повернулся к старику и его лицо приняло надутое, начальственное выражение:

«Ты, старый, антисоветскими прибаутками нас не корми, а то не долго тебя в ОГПУ отправить», — сердито сказал он.

Старик испуганно вобрал голову в плечи:

«Да я ничего, разве же я что-нибудь! По глупости и темноте, может, что не так сказал. Извиняйте».

«То-то же, не завирайся!» — сказал бухгалтер.

Автомобиль остановился в том месте, где от тракта ответвляется дорога к прииску Холодному.

«Так что выматывайтесь!» — распоряжался бухгалтер. — «Поездили на нашей машине, и хватит».

Все слезли, остался только Марк и бухгалтер.

«А вы что же, товарищ? Приехали, я вам говорю».

Марк сбросил тулуп, под ним у него было кожаное пальто на мягком меху. Спрыгнув на землю, он подошел к шоферу. Бухгалтер, увидев на Марке пальто, какие носят только очень ответственные работники, помрачнел. Вероятно, подумал, что приехало начальство, которого он не рассмотрел. Женщина с ребенком никак не могла словчиться и вылезти из шоферской кабинки. Она высунула наружу ноги в валенках, звала своих спутников, чтоб они помогли ей. Ребенок вот-вот мог вывалиться у нее из рук. Марк взял теплый, чмокающий сверток — от него несло кислятиной сопревшего тела и немытых пеленок.

«Далеко идти?» — спросил он.

«Далече», — распевным голосом ответила женщина. — «Верстов раньше девять отсюда считали».

«Трудно вам будет».

«Трудно, да надо. Може, кого Бог пошлет, подвезет. Всё бы ничего, да хворая я, печенками маюсь. Пройду немного, а потом долго отдыхать буду. И мужиков задерживаю».

«Отвезите их в село!» — сказал Марк шоферу.

Тот недовольно поморщился, но спорить не стал. Кто знает, кто этот молодой парень в кожаном пальто, которые не продаются, а выдаются только самым большим начальникам.

«Вы к нам на прииск, товарищ?» — спросил, извиваясь, бухгалтер. — «Это не близко, километров с шесть набежит. Кажется, рукой подать, а идти надо в обход сопки, и получается далеко. Автомобиль колхозникам не стоит давать, они пешком привыкли ходить».

«Не ваше дело!» — обрезал Марк, поддавшись раздражению. — «Неужели вы не понимаете, что мне или вам легче дойти, чем больной женщине с ребенком на руках?»

«Но мы все-таки люди интеллигентных профессий, а они простые колхозники», — сказал бухгалтер.

Марк только теперь как следует рассмотрел его. Длинное, лошадиное лицо с тяжелой челюстью. Маленькие, узко поставленные глаза какого-то неопределенного цвета, напоминающие плевок. Широкий мясистый рот и крупный нос, возвышающийся сырой картофелиной на худом лице. Классический тип дегенерата.

«Пошел к черту, дурак!» — сказал Марк понизив голос.

Сказал это совсем неожиданно для самого себя. Пошел в сторону прииска. За ним поплелся бухгалтер, вовсе переставший улыбаться.

Воздух был прозрачен и чист, драга совсем близко, но чтобы попасть к ней, надо было обогнуть большой ров, уходящий вдоль сопки. Марк шел, наблюдая жизнь на другой стороне рва. Из черных карьеров, похожих на глубокие раны в земле, выезжали пароконные подводы. Правили женщины в коротких ватных куртках, в штанах. Они отчаянно кричали на лошадей, но те еле переставляли ноги. По-видимому, и дорога эта, и крик женщин были уже так давно им знакомы, что они считали их чем-то обязательным в их лошадиной жизни.

Дорога завернула, и перед Марком возникли низкие, приземистые строения. Дом с деревянным мезонином, наверное, контора. Дальше большие сараи, еще дальше дома и бараки. В стороне четыре барака за колючей проволокой. Эти для заключенных. На отлете небольшой, но щегольской домик с высоким крыльцом.

Марк пошел к конторе. Жарко натопленный и крепко прокуренный дом. В нескольких комнатах склонялись над бумагами служащие. Ему указали дверь в кабинет директора. Здесь его встретил маленький толстяк с одутловатым лицом. Он поднялся навстречу и бабьим голосом сказал: «Товарищ Суров? Я не ошибаюсь? Но я ведь послал за вами машину, а вы пришли пешком».

«Я просил шофера отвезти колхозников в село. Больная женщина с ребенком, не дойдет».

На лице директора появилось неудовольствие, но он подавил его.

«А мне начальник командировки передал, что вы будете проезжать и заночуете у нас», — сказал он. — «Товарищ Баенко находится в леспромхозе. Километров шестьдесят отсюда будет».

Директор сыпал словами, словно они скопились у него в горле и их надо было поскорее выбросить вон. Одет он был по моде, принятой среди партийных работников и хозяйственников. Гимнастерка военного образца, стянутая широким командирским ремнем в том месте, где предполагается талия. За отсутствием талии, ремень всё время полз вверх, и директору приходилось то и дело поправлять его. Синештанные ноги, похожие на короткие тумбы, обтянутые для прочности хромовыми сапогами самого последнего фасона. Лысоватая голова, лицо шире лба. Всем вместе он походил на уродливую тыкву.

«У нас не так хорошо!» — сыпал он свою словесную пыль. — «С тех пор, как прииск перешел на обслуживание заключенными, нам пришлось выселить наших жен и детей. Ради выполнения плана приходится, знаете ли, жертвовать жизненными удобствами».

«Ты не очень измучен жертвами», — зло подумал Марк. «Вишь, какой отъевшийся, отмытый, начищенный. Знать, есть кому досматривать за твоим салом».

Директор повел Марка по прииску.

«У нас строжайше запрещено присутствие посторонних, но вам можно показать!» — захлебывался он словами. — «Теперь все работы ведет ОГПУ. Просто и удобно. Подписали с ними договорок, и избавились от забот о рабочей силе. А раньше, ну, просто беда. План большой, а рабочих не достанешь. Посылаешь вербовать в село, а там — „мануфактуру давать будете?“. Откуда ее возьмешь?»

Подошли к драге. Она поднимала вверх свой неуклюжий ковш, похожий на раскрытую пасть допотопного чудовища. Здесь шла хлопотливая жизнь. Одна за другой подходили подводы. Останавливались у драги. С десяток женщин опрокидывали подводу, и грунт исчезал в ковше. Пустая телега отъезжала, а на ее место становилась другая, и женщинам опять надо было цепляться за ее скользкие края, подпирать плечами, опрокидывать. Молодые лица. Покрытые потом. Тупое упорство. Во взглядах, обращенных к нему, Марк читал какой-то вопрос.

Маленькая круглолицая женщина, ее Марк сразу заметил, особенно настойчиво рассматривала его. Под грубым ватником узнавалась тоненькая фигура. Ноги в растоптанных валенках. Того и гляди подломятся. Ей было жарко. Концом темного полотенца, заменявшего ей платок, она то и дело вытирала вспотевшее лицо.

Улучив момент, когда директор спустился вниз к жёлобу, маленькая женщина подошла и, чуть-чуть улыбаясь, спросила:

«Об амнистии у нас говорят. Правда ли, что жен врагов народа амнистировать будут?»

«Я не знаю!» — ответил Марк, невольно отводя взгляд в сторону. Ему трудно было посмотреть в бездну черных женских глаз. Трудно и стыдно. В этот момент снизу поднялся директор. Он взмахивал коротенькими ручками, его лицо пылало негодованием. Подбежав к маленькой черноглазой женщине, крикнул на нее:

«Пошла работать! Иди, иди! Знаешь же, что разговаривать с посторонними запрещено. В карцер попадешь, дура несознательная!»

Волоча огромные валенки, женщина возвратилась к подругам. Директор сыпал словами:

«Просто беда с этими бабами. Им строго-настрого запрещено в разговоры вступать, да разве они понимают? Увидят нового человека и сейчас же к нему: амнистии нет ли? Какая может быть амнистия для жен врагов народа?»

Марк спустился по лесенке вниз. В широком жёлобе под густой решеткой бурлила мутная вода. Директор шел вслед, надоедливо тарахтел словами:

«Эти заключенные не рабочие, а прямо несчастье! С ними золото добывать — намучишься. А всё потому, что ОГПУ сюда интеллигенцию посылает. Сколько раз просил посылать нам кулаков — не дают. С теми работать одно удовольствие. А эти и за лопату-то не умеют взяться. Вон, в конце рештака, инженер. Что с него толку, когда он только и знает, что очки на носу поправлять!»

К ним подошел высокий, красивый парень в коротком полушубке и в меховой папахе. Марку показалось, что он его видел раньше.

«Товарища Сурова просят к товарищу Ранину», — сказал он, почему-то очень внимательно глядя Марку в глаза.

«Да, да!» — затараторил директор. — «Это — порядок. Товарищ Ранин — начальник командировки. Все посторонние должны получить у него разрешение быть на территории прииска. Для вас это проформа».

Марк пошел с парнем в полушубке, всё еще решая в уме задачу — видел он его раньше, или это ему только так кажется.

«Вы работаете на прииске?» — спросил он его.

«Да… Заведующий конным транспортом», — ответил он не очень охотно.

«Из заключенных?»

«Был. Теперь по вольному найму. Без права выезда». Подошли к небольшому щегольскому домику, парень показал Марку на дверь и молча ушел.

В передней, в которую вступил Марк с крыльца, было полутемно.

«Есть здесь кто-нибудь?» — громко спросил он, с трудом различая предметы.

Из неосвещенного угла отделилась женщина. Он подумал, что она ждала его в этой темной прихожей. Подошла к двери в комнату и толкнула ее, открывая.

«Войдите… гражданин Суров», — сказала она.

Марк вздрогнул, таким знакомым показался ему голос. Вошел в просторную комнату, повернулся к женщине, идущей следом. Перед ним было худощавое лицо, окруженное короной каштановых волос.

«Лена!» — в изумлении воскликнул он. Молча смотрели друг на друга. Лена прислонилась к косяку двери, Марк теперь видел ее всю. Простое черное платье с короткими рукавами плотно облегает бедра и полную, уже не девичью, а по-женски устремившуюся вниз грудь. Слезы в глазах. Но Лена заставляет их оставаться в глубине, не пускает наружу.

«Да. Знала, что ты… что вы приедете».

«Что они с тобой сделали?» — тихо сказал он. «Лена, как могла ты попасть сюда?»

Тревога ли, горькое отчаяние, или ласка, прозвучавшая в его голосе, но открылась вдруг плотина, за которой Лена удерживала слезы. Раздавленный, потрясенный Марк неотрывно глядел на рыдающую Лену, на ее тоненькую шею, на руки, закрывшие лицо.

«Два года уже в лагерях. Думала, что не захочешь узнать меня».

Лена рыдала, а он стоял бледный, растерянный. Она вытирала слезы платком, смятым в комок, боролась против слез, переборола их. Взглянула на Марка влажными глазами, сказала, кривя губы:

«Бабскими слезами встретила вас, гражданин Суров».

«Почему гражданин? Почему Суров?» — почти механически спросил Марк.

«Заключенным запрещается начальство товарищем называть», — сказала Лена и что-то новое — резкое и обидное — было в тоне, каким она это сказала.

Он обессиленно присел на стул. Всё, что он сказал до этого, было пустяком, совсем неважным пустяком, а самое главное… Что самое главное?

«Как ты попала сюда, Лена?» — спросил он, и опять знал, что не это важно, что говорить нужно вовсе не о том, как она попала сюда, а о чем-то другом.

Лена вовсе перестала плакать, улыбка на бледных губах, совсем ненужная улыбка, как думал Марк. Она села у стола.

«Попала сюда, как и все другие, дорога для всех одна», — сказала она. «Два года в лагерях. Даже странно, что есть на свете люди, над которыми не стоит охрана. Мне теперь кажется, что весь свет состоит из лагерей. Сегодня узнала: приказано Сурова встретить и доставить в леспромхоз. Суров — это уже другой мир. Ждала и боялась. Думала — не захочет узнать арестантку Лену».

Марк отбросил в своем сознании сарказм ее слов. Слова — пустяк, а самое важное в другом. В чем? Лена рассказывала:

Отца арестовали. Марк помнил его. Высокий моложавый человек с седой шевелюрой. Он появлялся в университете, чтобы повидать дочь. Лена гордилась им. «Вероятно расстреляли», — сказала она. Лену и мать арестовали вместе с ним. Разделили их, Лена попала в Сибирь. Прииск Холодный уже пятый лагерь Лены. Жизнь погублена, надежды нет. «Если не случится чуда, так и погибну в лагере», — сказала она. Судить ее не судили и срок не установили. Говорят, что до амнистии. Тут все ждут амнистии, Лена не верит в нее. В концлагере надо бороться за жизнь, тяжко бороться. «Жить-то ведь хочется!» — почти крикнула она. Потом снова перешла на тихий рассказ. Стать наложницей начальства или хоть охранника, хоть повара хочет каждая. Если женщина не обзаведется любовником, замучают на тяжелой работе — дадут и место похолоднее, и работу потяжелее, и куском хлеба обделят. Переходят из одних рук в другие, больше всего боятся остаться одинокими. «Ранин третий у меня», — сказала она, а в глазах дерзость, которая украшала прежнюю Лену, а эту, новую, делала еще более жалкой и горькой.

У домика остановился гнедой конь, впряженный в крошечные сани. Из них вылез тяжелый, неуклюжий человек в короткой меховой куртке. На боку — маузер в деревянном футляре. Лена приподнялась с места.

«Ранин вернулся», — торопливо сказала она. — «Он не должен видеть меня с тобой. Не знаю, на вы или на ты называть?»

«Ты знаешь», — сказал Марк.

Лена положила руку на его рукав.

«Марк, обещай исполнить», — сказала она.

«Обещаю!».

«Не ночуй в этом доме и не ночуй у директора. Иди в тот барак вольнонаемных, что за конторой, там тебя будут ждать. Спроси Владимира».

«Кто это?» — спросил он, но Лена уже выходила из комнаты. На крыльце были слышны по-хозяйски громкие шаги, скрипнула дверь.

«Там вас ждут», — послышался голос Лены.

Вошел Ранин. Ему должно было быть за сорок лет; в густой и спутанной шевелюре поблескивала седина, рот прикрыт нависшими усами, нос широкий и бесформенный. Маленькие глаза быстро, точно обшарили Марка.

«Что ж вы в пальто?» — грохнул начальник своим сиплым басом. Потом крикнул в сторону двери: «Лена, что ж ты не предложила гостю снять пальто?!»

Лена появилась на пороге, молчала.

«Я не гость», — сказал Марк. — «Зашел поблагодарить за присылку автомобиля. К тому же, мне сказали, что я должен получить разрешение быть на прииске».

«Ну, это всё пустое», — грохотал Ранин. — «Мой приятель с лесной командировки письмецо прислал, просил встретить вас. Там ваше начальство, товарищ Баенко, ждет вас».

«Я хотел бы знать, как я могу к нему добраться?»

«И это дело пустое», — басил Ранин. — «Прикажу директору, он вам автомобиль оборудует. А пока раздевайтесь, ужинать будем».

«Спасибо. Тороплюсь».

«Да куда же вам торопиться? Ночевать можете у меня, Лена вам царскую постель соорудит. К директору, знаете, вам не стоит идти. Он, черт толстозадый, новую конкубинку завел, балуется с нею». Ранин грохнул хохотом, тут же смолк. — «Ночуйте здесь, а завтра утречком отправим вас», — сказал он.

«Спасибо, но вынужден отказаться», — сказал Марк. — «Если вас не затруднит, прикажите, чтобы завтра автомобиль был готов пораньше».

Лена медленно отступила в темноту передней.

«Чего же затруднит? Пустое дело! Будет гудеть у конторы. Жалко, что поужинать с нами не хотите».

«Не могу», — сказал Марк, берясь за шапку. — «Как-нибудь в другой раз».

В бараке вольнонаемных его действительно поджидали. Как только он открыл дверь в темный и сырой коридор, из комнаты выглянул человек, пригласивший его войти. Комната барачного типа с застоявшимся воздухом и с тем налетом безуютности, который всегда появляется, когда нет женской руки. Человек, позвавший Марка, был маленький, щуплый старик. Смотрел он боком — в его очках было только одно стекло.

«Располагайтесь», — сказал он Марку. — «Владимир придет позже. Просил накормить вас и спать уложить».

Человек говорил мягким, сильным голосом. Он поставил на железную печку чайник и сковородку, прикрытую тарелкой.

Марк искал, куда можно повесить пальто.

«Кладите на кровать», — сказал старик. — «Вам придется им укрываться. Когда печка потухает, здесь станет так холодно, как в аду».

В комнате было две кровати под серыми солдатскими одеялами, и старик указал на одну из них. Марк положил на нее пальто.

«Я всегда думал, что в аду жарко, а вы говорите, что в нем холодно», — сказал он, чтоб хоть что-нибудь сказать.

«Это зависит от того, какого сорта грешник. Одному в наказание за грехи положен жар, другому — холод. А вы, молодой человек, что предпочли бы, попав в ад?»

Старик был какой-то очень занятный. Марк назвал себя, протянул ему руку.

«Очень приятно», — сказал тот пожимая ладонь Марка. — «Я здесь уборщик. Имя не имеет значения. Жизненная функция — уборка, это важно. Многие говорят, что уборщик я плохой. Это важно, и даже очень. Могут из царства вольнонаемных вернуть в обитель юдоли и плача».

Старик кивнул головой в ту сторону, где находились бараки заключенных.

«Вы не похожи на уборщика», — сказал Марк. — «В Москве был у нас профессор Бородин, очень вы мне его напоминаете. Кто вы?»

«Я сказал вам — уборщик. А если вы имеете в виду спросить, чем я был в прошлой моей жизни, то я затрудняюсь ответить. Знаю, что был профессором истории в Харькове, но часто думаю, что мне это во сне привиделось. А вы, молодой человек, из славной гвардии чекистов?»

«Нет», — сказал Марк. — «Работаю в крайисполкоме». Он чувствовал неудобство от слов старика и его манеры разговаривать.

«А я думал, что из славной когорты. Пальто на вас кожаное, мехом подбитое, бурки на ногах ответственные, и револьвер вы под подушку положили. Но на нет и суда нет, исполком это ведь тоже недалеко от славной гвардии. У вас еще много времени впереди и надежды не теряйте. Можете еще подняться и войти в сонм чекистов, на Руси просиявший».

«Я не собираюсь входить в этот сонм на Руси, по вашим словам, просиявший», — сказал Марк. — «Вы, профессор, хорошо знаете, как в двух словах обидеть».

Старик засмеялся:

«Даже странно, что вы назвали меня профессором. Это звучит насмешкой, но что-то напоминает».

«Я не смеюсь», — сказал Марк. — «В вас много горечи, и я это понимаю. Вероятно, с вашей точки зрения многое делается не так, как следует. Но в этом виноваты и вы. Не научили. Нам самим приходится искать, и это наше оправдание. Мы ищем человека нового, сами хотим стать новыми. И, конечно, ошибаемся».

Старик внимательно вслушивался в слова Марка, рассматривал его одним глазом, прищурив другой, для которого стекла не было, а выслушав, сказал с заметной насмешкой:

«Диоген искал человека, и для этого ограничил свой мир пустой бочкой».

«Что нашел Диоген?» — спросил Марк, моя руки под рукомойником у печки. — «Ему даже фонарь не помог, когда он искал человека среди людей. Мы ищем более земного, более нужного».

«Что есть более нужное?» — спросил старик в тон Марку, подавая ему грубое полотенце. Марк промолчал.

«Во времена Диогена», — сказал старик, — «был человек, который весь принадлежал земному — Александр Македонский. Пришел он однажды к бочке Диогена, и убогий мудрец дал ему урок мудрости. Желая отблагодарить его, Александр сказал: „Проси, что хочешь, я всё тебе дам“. Знаете, что ответил Диоген? Он сказал земному владыке: „Отодвинься, и дай солнцу светить в мою бочку“. Это всё, что ему было нужно».

«Мир состоит не из Диогенов», — сказал Марк. «Земные люди хотят земного, и их в Диогенову бочку не упакуешь. Они не так праведны, как он, но они люди, и они ищут».

Старик поставил на стол шипящую сковородку с мясом, чайник с кипятком, положил нарезанный хлеб.

«Это всё, что мы можем вам предложить из земных благ», — сказал он. «Что касается некоторой умственной игры, которую мы только что с вами вели, то не стоит ею больше заниматься. Мы живем в такое странное время, что обычным умственным усилием его понять нельзя. Можно говорить бесконечно и ни к чему не придти. Желаю вам удачи, мой молодой гость, и с тем отправляюсь в свой закуток, чтобы разложить свои кости на теплой лежанке. Молодые искатели из этого барака соорудили ее для меня из уважения к моему ревматизму».

Хозяин комнаты пришел, когда Марк уже погасил свет. Войдя, он, не раздеваясь, тихо прилег на кровать. Марк не спал. Даже в темноте узнал его — тот самый парень в полушубке, который позвал его к Ранину. Марк взял со стола папиросы, закурил.

«Я разбудил вас?» — спросил человек с другой кровати.

«Я не спал», — сказал Марк. — «Никак не могу решить, почему Лена сказала мне, чтобы я ночевал именно у вас?»

Человек встал с кровати и повернул выключатель. Он стоял высокий, широкоплечий. Этот тупой нос, широко поставленные глаза, развернутые плечи и слаженность в фигуре — где Марк видел его?

«Вы не узнаете меня?» — спросил он.

«Нет, не узнаю», — сказал Марк.

«Помните Воронка? Старик, если колхоз его не уходил, еще должен быть жив».

Марка словно подбросило на кровати. Теперь он знал: перед ним Остап из горного хутора. Он протянул ему обе руки, и так эта встреча поразила его, так взволновала, что он сначала и слова произнести не мог.

«Но как же так, Остап, как же так? И почему Владимир?»

«Меня тут все так зовут. До меня начальником конного обоза был Владимир, так и осталось это за мной».

Только под утро умолкли они, всю ночь говорили — сначала при свете, а потом в темноте. Когда умолкли, Марк уже не мог спать. Он думал о том, что его встреча с Леной и Остапом похожа на плохой роман. Носятся человеки из романа по всему свету, а потом, когда это нужно автору, встречаются. И свет велик, и людей в нем много живет, а вот ведь, встречаются. Марка жгла эта встреча, о рассказанном Остапом думал он. В казачьем хуторе, в котором когда-то ему довелось быть, зеленым несколько лет дали жить спокойно. Но в тридцатом начали людей в колхоз загонять. Кое-кто в горы подался, опять зеленые появились, но мало. Больше упрямством люди брали, не шашкой. Тогда где-то решили, что люди потому колхозам сопротивляются, что среди них много амнистированных зеленых живет. Стали хватать их и увозить. Павла Хлопова первым взяли, отец его к тому времени помер. Остапа арестовали, многих других. Привезли в Краснодар, в тюрьму. Марк ясно представлял себе то, о чем Остап ему рассказал. Объявили решение: Павла Хлопова и еще двоих к стенке, а других — в бессрочное заключение. Вывели всех во двор, Павлу и двум другим осужденным приказали стать лицом к стенке, а Павел им сказал: «Стреляйте, сволочи, в лицо, а не в задницу».

Остапу, учитывая его несовершеннолетие, когда он в зеленых был, легкий срок дали, а по отбытии срока привезли сюда и к лошадям приставили.

На рассвете от конторы подал сигнал автомобиль. Марк оделся, умылся и скоро был готов к отъезду. Остап сидел на своей кровати, курил, ждал, пока Марк рукомойник освободит.

«Остап, я не знаю, что сказать тебе», — сказал Марк, кладя ему на плечо руку. — «Я буду думать обо всем, что ты рассказал мне, и приеду на обратном пути».

«Что об этом думать?» — ответил Остап. — «Всё продумано, проверено, испытано и измерено. Приедешь — рад буду, и Лена рада будет, но тебе радости обещать не могу».

«Это хорошо, что ты подружился с Леной», — сказал Марк.

Остап привстал с кровати, потянулся до хруста в суставах и сказал очень открыто:

«Мы не подружились, мы полюбились друг другу. Люблю я ее, и она меня любит».

Марк хотел сказать, что ведь Лена с Раниным, но осекся, однако Остап уловил его мысль.

«Ты хочешь сказать, что она у Ранина в наложницах?» — спокойно спросил он. «Это верно, в наложницах. Да ведь будь на то ее воля, она с этой сволочью по одной улице не ходила бы. Я, может, и люблю ее за страдания, какие она безвинно приняла».

Марк уехал с твердым решением вернуться на прииск, но зачем он вернется и что может сказать Лене и Остапу, он не знал. Их судьба поразила его, потрясла, хотя, если вдуматься, ничего в ней поразительного не было — миллионам людей такая судьба дается.

Поздно вечером того же самого дня Марк добрался до пограничного села, в некотором роде таежной столицы. По дороге автомобиль отказал, и он половину пути прошел пешком. В этом селе был штаб пограничных войск. Ни в райкоме, ни в райисполкоме никого не было, и Марк пошел в штаб пограничников. Командир отряда ждал его. Сказал, что он предлагал Баенко помещение у себя, но тот отказался, поселился в хате колхозника. Марк переночевал в казарме, а утром пошел к Баенко, и нашел его в том состоянии одичалости, в которое он не раз впадал и раньше.

В таком состоянии запивал он горькую, и когда это случалось в Хабаровске, то говорилось, что Баенко болен, а когда в других местах, то его старались вернуть в Хабаровск. Скорее всего, Доринас имел от своих людей сведения о том, что Баенко ведет себя странно, и потому Марка послали к нему. На всякий случай.

Баенко находился в мрачном и убитом состоянии, но на этот раз он выдерживал, и к тому времени, когда Марк добрался до него, он уже миновал опасный рубеж. Марк нашел его сидящим на лавке в полутемной крестьянской хате, наполненной запахом кислого хлеба и навоза. Под печкой повизгивали поросята, отгороженные доской. Кроме Баенко, тут была женщина неопределенного возраста, да ползал годовалый ребенок в рубахе с испачканным подолом, закрученным жгутом назади.

Баенко был предупрежден о приезде Марка. Встретил его хмуро. Враждебно спросил:

«Вавилов на выручку послал?»

Марк повесил на гвоздь пальто, подошел. Баенко следил за ним сердитым взглядом. Пожимая ему руку, Марк сказал:

«Да, Вавилов послал меня к вам. Сказал, что вы нуждаетесь в моей помощи».

«Подумаешь, какой заботливый этот Вавилов!» — со злой насмешливостью сказал Баенко. От своих собственных слов рассвирепел и заговорил хрипло, надсадно:

«Боится, что свихнусь с генеральной линии и пошлю эти лесозаготовки к растакой матери! Лес требуют, торговать с капиталистами надо, а Баенко людей жми, пока из них сыворотка пойдет. Личный уполномоченный Сталина по всеобщему мордобитию. Все боятся, дрожат, жмут сверху вниз, а внизу вот такие мужики, как Харитон, в хате которого мы с тобой расселись. Посмотри, хоромина какая! Грязь, вонь, насекомых полно. А мы — давай лес! Иди, Харитон, добывай лес, да от нас ничего не требуй. Пусть твоя баба в тряпье ходит, сынишка в собственном дерьме носом ковыряет, а ты добывай нам лес. Харитон нам лес давай, хлеб вези, работай, не разгибаясь, а мы Харитона кнутиком, а ежели кнутика мало, так дубиной… Посмотришь, как люди живут, а потом читаешь газету, словно сказку бесконечную».

«Нищета и до революции была, что же ей удивляться?» — сказал Марк.

Баенко подумал и тяжело поднялся с места — громадный, взлохмаченный и страшный.

«Это верно!» — прохрипел он. «Но все-таки хата Харитона тогда поновее была, и не так много в ней вшей, блох и клопов водилось. Одежда на бабе тогда еще одеждой, а не лохмотьями была. И Харитон дома обитал, никто его в лес силком на гнал. Так-то, Марк. Попадешь вот в такое мужичье царство и такой сволочью себя почувствуешь, что не знаешь, что и делать… Возьму вот и останусь в этом селе. Буду колхозником. Приедет какой-нибудь сукин сын, вроде меня или тебя, и погонит лес рубить».

Баенко прошелся по хате, остановился около женщины. Та жалась к печке.

«А что, и очень даже просто!» — хрипел он. «Женюсь, и будут мои дети без штанов, да без рубах. В коросте зарастут, в навозе. Пойдешь за меня замуж, Настя?»

Женщина испуганно смотрела на лохматое начальство, ничего не отвечала. Баенко отошел от нее. Припадок злости уже кончился. Только в припадке Баенко мог пожелать превратиться из председателя крайисполкома в колхозника, сменить свой удобный городской особняк на дымную и вонючую крестьянскую хату, а свою красивую полногрудую жену на Настю.

«Нет уж», — сказал Баенко. «Угнетателем быть лучше, чем угнетенным. Правда, Марк?»

Не дожидаясь ответа, он спросил:

«А что Вавилов говорил обо мне?»

Теперь в его голосе не раздражение и злость, а страх, и Марк понимал, откуда он. Баенко постоянно боялся за свое положение. Давно уже минуло время, когда вела его через жизнь вера в правоту и спасительность идеи, которой он служил. Медленно накоплялись годы, а вместе с ними и усталость, и привычка хорошо пожить, и еще многое такое, что всё дальше отодвигало его от трудовой среды, из которой он вышел. Исчезала уверенность в собственных силах, умирала преданность идее, и оставался одинокий, полностью зависимый человек. Вспышка собственной воли гасла в Баенко, как гасла она во всех, кто жил, будучи ввинченным в гигантский механизм власти.

На рассвете следующего дня они отправились к лесным участкам. Лошадьми правил боец-пограничник со смешным рябоватым лицом. От охраны Баенко наотрез отказался.

Захлестывает тайга узенькие полоски человеческих дорог, по которым можно пройти и проехать. Сани легко поскрипывали полозьями по снегу, маленькие лохматые лошади похрапывали на бегу. Кучер в тулупе сидел неподвижно, предоставляя лошадям самим держаться дороги. Иногда он легонько посвистывал, и они ускоряли рысь.

«Я, кажется, распоясался вчера?»

Хриплый голос Баенко показался Марку удивительно ненужным в этой бескрайней тишине; с нею только похрапывание коней гармонирует, скрип полозьев, да легкий посвист кучера.

«Вы ничего особенного не говорили», — ответил Марк.

Баенко сидел нахохлившись, потом откинул огромный воротник своей шубы. У него была потребность разговаривать.

«Каждому человеку случается с хода сбиваться», — сказал он. — «Вот и ты, Марк, тоже не всегда в ногу идешь. Перед отъездом Южный со мной беседу имел. Говорит, что ты на плохом пути, ко многому критически относишься».

Марк усмехнулся. Вчера Баенко был больше, чем критичен, а сегодня уже поучение ему давал о пределах критики, дозволенной коммунисту. Значит, отогнал все сомнения, и опять он твердокаменный большевик. Боится своей вчерашней откровенности. Марку было жалко его. Два начала, какие Марк чувствовал в самом себе, борются и в лохматом предкрайисполкома — личное, рвущееся к свободному, может быть анархическому действию, и партийное, сковывающее волю и заставляющее рассчитывать каждый шаг.

«Вот вы, товарищ Баенко, в партии с девятьсот пятого года», — сказал Марк. — «По тюрьмам сидели. Всё это для того, чтобы трудовой люд поднять к человеческой жизни. Стали вы большим человеком — председатель крайисполкома. Но когда вы видите, что трудовой люд гнут в дугу такие сволочи, как Южный, так неужели вы думаете, что надо молчать? И зачем молчать? Разве коммунисту обязательно нужно закрывать глаза? Перестать бороться?»

«Правильно, всё правильно, да только времена другие. Против царизма можно было бороться, а теперь против кого же бороться, когда у власти мы сами?»

«Бороться против непорядков. Чем Южный лучше какого-нибудь жандарма?» — сказал Марк.

Неожиданно Баенко развеселился. Такие переходы у него были частыми. Он почти крикнул:

«Чудак ты, Марк! Да Южный двадцати жандармов стоит! С жандармом можно было поговорить, а поговори-ка с Южным. Ты пробовал и знаешь».

Бойко бежали лошади. Начинало светать. Крепко морозило. Снег из-под копыт сухими брызгами разлетался в стороны. Вдруг лошади остановились. Навстречу люди. Шли попарно, несли на плечах пилы, за поясами топоры. Баенко, откинув воротник шубы, смотрел на процессию.

«С какой командировки?» — спросил он.

Вопрос мог быть обращен к заключенным, так как те распределялись по командировкам. Баенко и был уверен, что это заключенные — позади шли два вооруженных конвоира. Люди остановились. Какой-то человек приблизился к саням. Сказал с откровенной насмешкой:

«А мы, дорогой товарищ, не заключенные, а свободные колхозники из колхоза имени нашей дорогой октябрьской революции».

Подошли конвоиры.

«Почему вы ведете колхозников под винтовками?», — спросил у них Баенко. Он опять закипал.

Один часовой выдвинулся вперед и высоким фальцетом сказал:

«Да их, чертей, пусти без охраны, так они моментально разбегутся. И ведь какой подлый народ! Убежит, и старается не домой попасть, а где-нибудь в другом месте отсидеться. Кто вы такой?» — спохватился охранник, сообразив, что он разговаривает с неизвестным человеком.

Баенко всхрапнул от ярости, но вместо того, чтобы обрушиться на охранника, сердито ткнул кулаком в спину кучера и приказал ехать.

Рассвело. Сделав крутой поворот, дорога привела к группе низких строений. Лагерь для колхозников, присланных на лесные заготовки. Сугробы намело почти до самых крыш — бараки-то жалкие, низкорослые. Навстречу вышел поджарый парень, затянутый в новенькую форму ОГПУ. Прыщавое лицо строго хмурилось. Узнав Баенко, расплылся в улыбке. Вошли в тот барак, что выглядел получше, поновее. Стояли кровати с простынями и одеялами. Чисто и тепло. Застали тут охранников. Некоторые, было видно, недавно сменились с постов: укладывались спать. Играл патефон. Из-за перегородки неслись запахи поджариваемого мяса, там была кухня.

«Здесь находится охрана лагеря», — докладывал прыщавый.

«Покажите мне, где живут колхозники», — зло приказал Баенко.

В помещениях лесорубов было дымно, холодно, грязно. Вдоль стен нары в три этажа. Старший охранник говорил без остановки:

«Позвольте доложить, товарищ уполномоченный товарища Сталина. Всего в лагере находится четыреста тридцать два человека из пяти колхозов. И несмотря на это, охрана состоит всего из двенадцати человек. Очень трудно охранять с таким небольшим количеством людей, но мы приняли социалистическое обязательство. Чтобы улучшить нашу работу, я просил прислать сюда несколько мотков колючей проволоки, и мы обнесем ею лагерь. Тогда будет меньше побегов».

«Но ведь это не арестованные!» — цедил сквозь зубы Баенко.

«Совершенно верно, товарищ уполномоченный товарища Сталина. В приказе товарища Доринаса говорится, что мы должны с товарищами колхозниками обращаться вежливо, задача состоит только в том, чтобы не допускать их побегов с лесных заготовок. Строительство социализма требует…»

«Меня не интересует, чего требует строительство социализма», — побледнел Баенко. — «Вы должны показать лагерь, это всё!»

Перешли в помещение, заполненное тяжелым, гнилым запахом. Старший охранник трещал:

«А это, видите ли, товарищ уполномоченный товарища Сталина, мы здесь лазаретик устроили. То есть, не лазарет, так как лечить некому, а изолятор. Выделяем больных. Здесь семь человек, я их освободил от работы. Этот вот совсем плох, и вполне может умереть, этот ранен сегодня ночью, хотел убежать из лагеря. Вот эти двое обморозили ноги».

Охранник наклонился к уху Баенко и зашептал:

«Подозреваю, что обморозились нарочно, чтобы уклониться от работы. Веду дознание».

Баенко опять громко всхрапнул, отодвинулся.

«Остальные больны чем-то непонятным», — продолжал докладывать охранник, похожий на поджарую лягавую. — «Но видно, что больны, иначе я их, конечно, от работы не освободил бы. Как кандидат в члены партии, я понимаю, что лес нужен стране».

Марка пугало лицо Баенко — потное, бледное, готовое вот-вот рвануться криком. Баенко нагнулся над одним больным, приподнял его за плечи.

«Бери!» — хрипло приказал он охраннику.

«Но, товарищ уполномоченный товарища…»

«Бери, мать твою…»

Баенко вдруг изверг такой густой поток матросской брани, что охранник отпрянул назад, побледнел. Больных несли к помещению охраны. Здесь Баенко направился в тот угол, в котором стояла отдельная кровать, покрытая добротным одеялом. Старший хотел было сказать, что это его кровать, но Баенко так на него взглянул, что он не посмел. Спящие охранники были подняты с кроватей и под предводительством Марка и кучера перенесли остальных больных. Баенко, смотря в глаза начальника охраны, яростно хрипел:

«Сукин ты сын, а не кандидат партии. Люди гниют у тебя на глазах, а ты патефончиком балуешься! Чтобы сейчас же ехал к своему… начальству и вез сюда врача. Подавай сюда партбилет, я еще с тобой на обратном пути поговорю».

Охранник раболепно топтался у саней, когда они покидали лагерь. Заискивал, лебезил:

«Прошу верить, кипяточку больным устроим. И для лагеря кипяточек будет. Врача, как вы приказали, я немедленно организую, но только, товарищ уполномоченный товарища Сталина, прошу учесть, что я не виноват. Все приказы исходят от начальства, а я всегда готов исполнять партийные директивы и принял на себя социалистическое обязательство».

Поехали. В портфеле Марка лежала кандидатская карточка прыщавого. В соседстве с ней десяток других партийных билетов, отобранных Баенко по праву, данному ему из Москвы.

«Видел?» — спросил Баенко, повернувшись к Марку и откинув воротник.

Марк молчал. Сказать ему было нечего. Что из того, что он накричал на прыщавого, не в нем ведь дело. А вот потребовать от Доринаса убрать охрану от колхозников — этого Баенко не посмеет сделать. «Молодец среди овец», — зло думал он. С переднего сиденья саней вдруг раздался хохот.

«Ты чего?» — удивленно спросил Баенко кучера.

«Да припомнил, как вы его матюками дербалызнули. У него даже прыщи покраснели», — ответил кучер, давясь смехом.

Баенко удовлетворенно хмыкнул в воротник шубы — народное одобрение он ценил.

Начались лесные участки, на которых работали заключенные. Марку было не по себе. Казалось бы, что особенного в том, что кругом работают арестанты — ведь не виноват же он, что люди эти мучатся — но найти успокоение в мысли о своей невиновности он не мог; ложь этой мысли чувствовал. Они с Баенко проходили, как все-одно люди из другого мира. Да, это Лена сказала: «Суров — это уже из другого мира». Конечно, Марк не хватал, не судил, не обрекал на этот проклятый труд всех этих людей, но с кем он? Ведь он с теми, кто хватал, судил, обрекал, и спрятаться от этой правды нельзя.

Заключенные работали группами. Одни валили деревья, и они падали вниз со стоном, скрежетом, треском, словно протестовали против смерти, принесенной им людьми с пилами и топорами. Над упавшим великаном начинали махать топорами другие люди, и скоро дерево — обрубленное от веток, распиленное по мерке на части, оголенное и испускающее острый запах соков — начинало походить на человеческий труп, раздетый и брошенный в снег. Эти деревья-трупы люди перекатывали к дороге-ледянке, здесь грузили их на сани — огромное сооружение, принимающее сразу два десятка стволов. Сани, соединенными усилиями шести лошадей и десятков людей, начинали скользить по двум колеям, в которых замерзшая вода создавала гладкие ледяные полосы. Дорога-ледянка уходила в сторону, к берегу сплавной речки, по которой, весной, бревна пойдут вниз, дойдут до затона, там их свяжут в плоты и по системе сплавных рек приведут к местам погрузки, а там… А там неведомый заграничный рынок поглотит труд и муки тысяч людей, заготавливающих лес для экспорта.

Скорее всего, и Баенко был подавлен теми же мыслями, что и Марк. Он шел, не глядя по сторонам, стараясь не замечать взглядов, которыми их встречали и провожали заключенные. В этот момент Марк ненавидел свое кожаное пальто, свои высокие, кожей обшитые бурки; ненавидел тяжелую шубу Баенко, его каракулевую шапку. Их появление тут казалось ему вопиющей несправедливостью. Всё это очень трудно понять, особенно внезапно, когда каждая приходящая мысль мизерна, ничтожна, а вот то, что перед глазами — значительно и безгранично важно. Кругом оборванные, несчастные люди за тяжелой работой, а здоровенный Баенко, немолодой Марк идут среди них людьми другого мира. Марку было мучительно смотреть на заключенных. Все в лаптях. Туго накрученные портянки поддерживаются шпагатом. Да и лапти у многих разношенные, рваные и вовсе ни от чего ног не спасают — ни от холода, ни от увечий. Все в тряпье, все измучены, а Марк и Баенко идут среди этих несчастных и прячут глаза, стыдятся.

Баенко остановился и показал пальцем на человека в лохмотьях, стоящего на пне срубленного дерева. Человек на пне низко сгибался, мелкая дрожь потрясала его худое тело, зубы клацали. Стараясь согреться, он поочередно поднимал то одну, то другую ногу. Лесорубная работа тяжела, силы выматывает, но в работе человек хоть согревается, этот же бедолага был лишен и этого — поставлен на пень и замерзал на нем, а охранник стоял в стороне и равнодушно курил.

«Сволочи, придумают же наказание», — сказал Баенко. — «Пойди, поговори с этим барбосом». Он мотнул головой в сторону охранника.

Марк подошел к охраннику. Курносый парень — ничего злого в лице — с любопытством смотрел ему навстречу. Он был в овчинном тулупе, в добротных валенках, но всего этого ему было мало, и он разжег костер и поочередно подставлял теплу перед и зад.

«Человек замерзает», — сказал ему Марк. — «Кто распорядился поставить его на пень?»

«Я распорядился», — очень добродушно сказал парень. — «Он, холера ему в бок, сегодня нарочно два топорища сломал, чтоб, значит, в лагерь его за топорищами отпустили. Один раз я отпустил, вернулся он, смотрю — опять сломал».

«Замерзнет он», — сказал Марк.

«Не замерзнет! Он, холера ему в бок, чуть не каждый день на пень попадает. Тренированный».

Марк указал на Баенко, уходящего вглубь делянки.

«Он просит освободить его от наказания», — сказал он. — «Товарищ Баенко является председателем крайисполкома».

«Мне это за всё едино», — сказал парень добродушно. — «Для меня мой караульный начальник, царь и Бог, а больше никто». Парень подумал, извлек из-под полы тулупа огромную луковицу часов и, посмотрев на нее, свистнул в сторону человека, приплясывающего на пне. Тот свалился на землю, поднялся и как-то кривобоко заковылял в сторону работающих.

Когда Марк подошел к Баенко, предкрайисполкома был не один. Теперь его окружали люди упитанные, люди хорошо одетые и вооруженные — лагерное начальство. Им сообщили о появлении Баенко в их царстве, и они поспешили ему навстречу. Главным среди чекистов был коренастый человек в хорошо пригнанном полушубке и в папахе из белой смушки. Повстречай его Марк в другом месте, подумал бы — армейский командир. Человек этот приподнимался на носки, когда обращался к Баенко. Говорил ровным, спокойным голосом. А Баенко кипел, но подавлял в себе кипение и старался говорить сухо, официально. Послав Марка хлопотать за человека, что замерзал на пне, Баенко подошел к группе заключенных, и те ему сказали, что их вывели на работу без чая, не выдали хлеба. Теперь он спрашивал у начальника лагеря, почему это случилось, а тот уклонялся от ответа.

«Я все-таки не понимаю», — сказал Баенко, когда Марк уже подошел и стал позади. «Почему люди не получили того, что им полагается. В лагере нет продовольствия?»

Начальник лагеря качался на носках и отвечал, что продовольствие есть, лагерь полностью снабжен всем необходимым.

«Тогда почему же?» — добивался Баенко, стараясь говорить спокойно.

«Я вам всё это объясню наедине, товарищ Баенко», — сказал начальник лагеря. «Причина секретная. Политическая».

«Какой же тут секрет, когда люди выведены голодными в лес? Они наказаны?»

«Да», — сказал начальник лагеря. — «Я обо всем этом доложу вам наедине. Наказаны в точном соответствии с инструкцией».

Баенко был бледным, вспотевшим, но вместо того, чтобы взорваться криком, как это с ним случалось, он повернулся к Марку и сказал ему:

«В контору лагеря для меня передана сводка, возьми ее и возвращайся».

Марк понимал, почему Баенко вдруг перенес свое внимание на сводку и на него: хотел удержаться от взрыва. Начальник лагеря предложил воспользоваться его санями. Большой серый конь быстро домчал его до лагеря. За колючей проволокой — ряды бараков. Дальше — улица землянок. Из труб валил дым, и когда подъезжали, Марку показалось, что тут огромный и дымный завод. Управление лагерем было в отдельном бараке за пределами лагеря, и Марк вошел в него. Его принял полусонный парень в чекистской форме — начальник какой-то части лагерного управления. Прежде чем вручить пакет для Баенко, он попросил предъявить документы. Проверил, записал имя Марка, номер документа.

Когда Марк вернулся, Баенко уже ждал его. Начальник лагеря приглашал ночевать у него — дело шло к вечеру — но он отказался. На прощанье протянул руку начальнику лагеря.

«Надеюсь, что вы справитесь с заданием», — сухо сказал он ему. — «Ваш лагерь в плане лесозаготовок занимает не малое место. Надеюсь, что не сорвете плана».

«Можете быть уверены — не сорвем», — веско сказал начальник лагеря. Все взяли под козырек. Сани с Баенко, Марком и рябым кучером тронулись с места.

Ехали молча. Остались позади стук топоров, хриплые крики погонял на ледянке, взвизги пил. Снова обступила непотревоженная тишина тайги.

«Ты посмотрел сводку?» — спросил Баенко после долгого молчания.

Марк вынул из кармана пакет, раскрыл его и нашел сводную ведомость заготовки леса. Процент выполнения плана резко пошел вверх. По сравнению с прошлыми сводками, эта была очень утешительной. Баенко повеселел.

«Еще возьмут и орден подкинут», — сказал он. — «Вишь, как дело пошло вперед с тех пор, как я тут появился».

В тоне, каким это сказал Баенко, была насмешка, и Марк знал, почему она. Появление Баенко ничего не изменило, а вот то, что Доринас перебросил на лесозаготовки десятки тысяч заключенных, имело, конечно, значение.

Опять долго молчали. Когда выехали на развилку дорог, Баенко посмотрел на часы и приказал поворачивать не направо, откуда они приехали утром, а налево, в сторону прииска Холодного.

«Тут километрах в пяти-шести село будет, там и заночуем», — сказал он.

Марк на всякий случай посмотрел карту. Да, невдалеке должно быть село. От него до Холодного останется верст тридцать, не больше.

«А знаешь, почему они оставили заключенных без чая и хлеба?» — спросил Баенко. «Ночью, бедолаги, церковную службу устроили. Тут среди них священники есть, так они богомольствовали. Начальство это восприняло, как демонстрацию, и всех наказало. Одних за то, что в службе участвовали, а других — что не помешали ей и не донесли. Как ты думаешь, правильно это?»

Опять насмешка в тоне Баенко. Марк ничего не ответил. Он вспомнил: Рождество сегодня. Как это было важно и значительно в его детстве. Шли в церковь ко всенощной. Марк сопровождал мать. В овале купола их сельской церкви был Бог-Отец, простерший руки над людьми. У него была такая же могучая борода, как у отца, но только совсем белая. Марк садился на скамейку в сторонке. По малолетству ему это позволялось. Он сначала сидел, потом ложился. Бог-Отец был над ним, и ему казалось, что он, так же, как отец, говорит ему:

«Спи, все куры давно уже спят».

Потом возвращались из церкви. Было темно. Отец нес Марка. На широком отцовом плече было бы удобно спать, но очень кололась борода, и Марк отгораживался от нее ладонями. Как это было важно в детстве, а теперь — такое далекое.

Начинало темнеть. Рябой кучер уже не посвистывал на лошадей, а подстегивал их кнутом. Притомившиеся за день, они с трудом держали вялую рысь. Знай они все — Баенко, Марк, кучер — что происходит вокруг, они не ехали бы так спокойно и беспечно по таежной дороге.

Доринас, когда Марк прислушивался к его словам в кабинете Вавилова, удивлялся, что потомственная казатчина коллективизацию смирно приняла, а того не понимал, что в таежном народе прирожденная неторопливость живет, обстоятельный подход ко всему в жизни. Коллективизация под самый дых, под сердце устоявшийся вековой уклад ударила. Не приняли ее люди, и с удивлением смотрели, как власть крушит хозяйства, ломает людей, словно человек тростинка — куда ветер дунет, туда она и клониться должна.

Издавна в тех глухих местах природа общность в людях выработала, до разумной границы ее довела. Соединялись люди для совместной охоты, гуртом лучшую цену на пушнину отстаивали, обществом молотилки покупали и мельницы строили. Такое общее оставляло каждому много простора для личного, для своего, ни от кого независимого. А ведь это хорошо, когда человек и в общей упряжке с другими действует, и сам по себе свои таланты и ум к делу прикладывает: при удаче — гордится, при неудаче — молчит. Когда началась коллективизация, таежные люди не столько напугались, сколько удивились и сказали: в городе власть сдурела, не может того быть, чтоб не остановилась. Но потом увидели: не остановится. Тогда о другом, о потайном, думать начали и пока думали, Доринас удивлялся: и чего это старозаветная и дремуче-упрямая казатчина так смирно колхозы приняла? Не знал он, что казатчина семь раз отмеривает и один раз режет, но уже навечно режет.

Тот рождественский день, когда они, держа путь к селу, двигались по таежной дороге, был сроком, на который давно всё было назначено, нацелено, примерено. Вернулись в села лесорубы, а когда ночь на землю пала, какое-то непонятное движение повсюду началось, и всё в одну сторону — к границе. Тамошним людям граница никогда непереходимой не была, издавна через нее множество невидимых мостов переброшено и с китайцами на той стороне редкий казачина знакомств не водил. Баенко с Марком и кучером ехал ночью, как будто он по своей земле едет, и никто ему не страшен, а между тем земля эта вокруг невидимо горела. В то самое время, когда они путь к селу держали, люди из этого села большим обозом — с детьми, скотом и всем домашним скарбом — в тайгу двинулись под присмотром своих же односельчан, ружьями вооруженных, и вдруг совсем по-прежнему, по казачьи, себя выявивших. Да и не одно это село с места снялось, много людей из других сел путь к границе держало.

А на границе, что по реке тянется, уже намеченное, предуготовленное шло. Зорко она охранялась, но опасность шла не оттуда, откуда ее ждали, а с тыла, со своей земли. К берегу реки выходили вооруженные люди. В малом числе уходили в темноту, бесшумными привидениями появлялись на границе. Нападали молниеносно, действовали безошибочно.

В селах, где находились пограничные комендатуры, возникли тревога и смятение. Выстрелы с границы. Командиры посылали на выстрелы людей, но тут же возвращали их — неизвестно, что вокруг происходит. Взлетали над селами ракеты — зеленые, красные, белые. По улицам метались жители, и среди них появлялось всё больше людей с охотничьими ружьями. Эти люди ворвались в казармы пограничников. Убиты командиры, перебиты их помощники, а оставшиеся в живых связаны и заперты в холодных складах или привязаны к деревьям.

И в это же время:

На высокое крылечко нарядного домика на прииске Холодном поднялся человек. Дверь перед ним раскрылась, и он вошел. В комнате Ранин. Он сидел у стола, занятый чисткой своего маузера. На нем нижняя рубашка, из-под которой виднеется могучая волосатая грудь. Заслышав скрип двери, приподнял голову. Равнодушие поползло с лица, заменилось выражением удивления. Перед ним высокий человек в полушубке. У него в руке холодно поблескивает вороненая сталь револьвера.

«Владимир… Зачем?»

Остап молчал и только смотрел в маленькие глаза Ранина — смотрел упорно, неотрывно. Ранин понял, пополз со стула на пол. Выстрел. Остап постоял, подождал, пока Ранин затих, потом вышел. На крыльце его ждала Лена. В бараках шум и крики. В доме охраны стрельба. От драги визгливый плач директора. Розоватый свет. Языки пламени выбиваются из дома директора. Загораются бараки, за ними контора.

Когда всё это происходило, сани с Баенко и Марком въезжали в село. Карта обманула, до села оказалось дальше, чем она показывала. Была полночь, когда они добрались до него. Хмурое в ночи, оно встретило их тишиной. Если бы они проехали дальше по улице, увидели бы, что не всё тут ладно — валяются поломанные вещи, раскрыты двери домов, а у колодца лежит человек с разбитым черепом. Но лошади еле тянули, и Баенко приказал завернуть к первому же дому. Из-за ставень пробивался свет.

Марк постучал в окно, перешел к двери. Кто-то подошел к двери с другой стороны, открыл. На пороге старуха с керосиновой лампой в руке.

«Пусти, бабушка, переночевать», — сказал ей Марк.

«Ночуйте!» — шамкнула старуха. — «Места на всех хватит».

Хорошо, что Марк имел с собой провизию, а то пришлось бы им лечь спать голодными. В доме была лишь старуха, открывшая им дверь. На вопрос Марка, где же остальные, она ничего не ответила, ушла за перегородку. Там у нее перед иконой горела лампада, но горящая лампада — это было всё, что могло напомнить: нынче Рождество. Кучер распряг коней, поставил их в конюшню. Баенко раскинул свою шубу на лавке и растянулся на ней, а Марк растопил печку. В доме потянуло теплом.

Наскоро поужинали консервами и хлебом. Баенко захрапел густым протяжным храпом с переливами. Вслед ему стал подхрапывать кучер — этот тоненько, робко. Марк лежал на ворохе соломы, устал, но сон бежал от него. Где делись люди из дома? Почему не слышно собачьего лая? Марка особенно тревожило исчезновение собак. Он начал вслушиваться в тишину, раздираемую богатырским храпом Баенко и тихим носовым подпевом кучера. На всякий случай нащупал винтовку кучера и потянул ее к себе. Переложил револьвер из кармана под голову.

Он начал было засыпать, когда до его слуха дошел лай собак. Сначала Марк подумал, что это происходит во сне, но потом понял: явь. Услышал людские голоса и собачий визг у ворот. Сел и положил к себе на колени винтовку. В ставню начали стучать. Тут же забарабанили в дверь. Марк вышел в холодные сени. Кто-то издалека кричал:

«Здесь они. Сани стоят и лошади в конюшне!»

У самой двери раздался чем-то знакомый голос:

«Правильно! Тут они, холера им в бок!»

Марк подошел к двери и спросил, кто стучит.

Из-за двери:

«Товарищи! Нас послали разыскать вас. Отоприте. Мы из лагерного управления».

Марк сообразил, что голос, произнесший слова «холера им в бок», принадлежит тому самому курносому охраннику, которого он просил о человеке на пне. Отперев дверь, вышел на крыльцо. Холодное, усеянное звездами небо. При свете звезд, снег кругом кажется мертвенно-сизым, очень тяжелым. Голубоватыми были лица трех человек, стоявших у крыльца. У их ног были две собаки. От ворот доносилось похрапывание, там были кони под седлами.

«Начальник лагеря послал, разыскать товарища председателя крайисполкома», — скороговоркой сказал один из стоявших у крыльца. — «Он приказывает, то есть просит, немедленно прибыть в лагерь. Я — помощник начальника».

«Что случилось?» — раздалось из-за спины Марка. В свете звезд появился взлохмаченный Баенко.

«Восстание на прииске Холодном и в селах. Начальник лагеря послал обеспечить безопасность товарища председателя крайисполкома», — скороговоркой сказал чекист.

Испуганно задрожал Баенко. Голос сразу стал растерянным:

«Как же так? Неужели восстание?»

Приехавший сказал:

«Самое надежное место — наш лагерь. До выяснения обстановки».

«Но там заключенные, они тоже восстанут! Как на грех, вы их нынче пайка лишили».

Споткнувшись о порог, Баенко вошел в дом. Марк хотел зажечь лампу, но он схватил его за рукав:

«Боже тебя упаси, еще увидят свет и придут», — хрипло сказал он.

Собрались в темноте. На крыльце Марк накинул на Баенко его тяжелую шубу. Выехали. Баенко усадил в сани рядом с собой чекиста, а Марк взял его коня. Небольшой темный конек чем-то напоминал Воронка. Марк был рад, что ему не нужно сидеть рядом с Баенко. Его неприятно поразил испуг того. Никогда не думал, что этот большой лохматый человек так легко впадает в страх. Рядом с Марком ехал тот самый охранник, который любил упоминать холеру в разговоре.

«Как далеко до Холодного?», — спросил его Марк.

«Километров двадцать пять, а по прямой меньше пятнадцати будет», — ответил он.

Марк догнал сани. Он хотел получить у Баенко разрешение отправиться к прииску, но, подъезжая, услышал, как тот спрашивал своего соседа:

«Так вы уверены, что заключенные не взбунтуются?»

«Уверен», — ответил чекист. «Когда поступили сведения о восстании, мы ввели в действие чрезвычайное положение. Самые опасные расстреляны».

«Это хорошо, это очень хорошо!» — сказал Баенко.

Марк придержал коня, ничего не сказал Баенко. Еще раз расспросив охранника о дороге к прииску, он свернул в сторону.

Нелегко было найти тропу, уходящую еле заметной нитью в огромное море тайги — об этой тропе ему сказал охранник. С храпом, натужно, продирался конь меж деревьев. Через пять-шесть километров всё же попали на эту езженую стежку, и дальше конь уже бежал легко. Звездный свет, хоть и слабый, хоть и неверный, позволял видеть. Конь бежал бесшумно — тропа под снегом лежала — вскидывал голову, похрапывал. Легкое покачивание в седле убаюкивало Марка.

А в это время:

«Посты на дорогах расставлены?» — спросил Остап, обращая свой вопрос к людям, окружавшим его.

«Расставлены», — ответил кто-то.

К костру, у которого находился Остап, подошло несколько заключенных. Они тяжело дышали — бежали.

«Многие отказываются», — сказал один из них.

«Почему?» — спросил Остап.

«Некогда выяснять причину. Не желают, вот и всё. Что с ними делать?»

«Вязать к деревьям», — сказал Остап.

«Для чего их вязать? Пусть остаются, и всё тут», — сказал кто-то за его спиной. «Кровавой юшки им и без нас доведется хлебнуть».

«Нет, вязать!» — сказал Остап. — «Если так оставим — их перестреляют. Если связанными, то они скажут, что сопротивление нам оказали».

Люди отошли.

«Все ли посты на дорогах поставлены?» — снова спросил он.

«Поставлены», — сказал кто-то.

Прииск был похож на огненное море. Горели бараки, приисковая контора, дома служащих. Остап повернулся спиной к пожару, всматривался в тайгу. Его помыслы были устремлены туда, к берегу реки, где сейчас решался успех всего их дела. Но между ним и берегом не только тайга, но и квадратный человек, висящий на перекладине драги.

«Уберите его!» — приказал Остап, как будто мертвый директор мешал ему видеть вдаль. Кто-то перерезал веревку. Мертвый с мягким стуком упал на землю.

Сильный конь всё дальше уносил Марка. Вокруг легли нежные розоватые блики. Они крепли, разгорались. И небо приняло розоватый оттенок. Конь взбежал на сопку. Высокий огненный столб вдали. Сердце Марка билось гулко и часто. Он торопил коня. Не знал, что он будет делать на прииске, кого он там встретит, но перед ним стояло бледное лицо Лены. Что бы ни ждало его на пути к ней, он не повернет коня, не замедлит его бега.

Небо над тайгой стало совсем красным, накаленным. На прииске пожар. И там — Лена. Об Остапе как-то не думалось. Тайга должна была вот-вот кончиться, начнется открытое приисковое пространство, там уже близко. Но вдруг резкий, взрывной крик:

«Стой!»

И густая, свирепая матерщина. Марк руку в карман за револьвером, да поздно. Какие-то люди обхватили его с обеих сторон, рванули с седла, вдавили лицом в снег. Он сопротивлялся, напавшие закрутили ему руки назад, связали, рывком поставили его на землю.

«Гад здоровый», — хрипел один из них. — «Чуть было руку не вывихнул».

Приставив к его груди ствол охотничьего ружья, он толкал Марка. Марк отступал спиной вперед, уперся в шершавый ствол дерева. Нападавших трое. Бородатые. По виду колхозники. Они обшарили его карманы. Вынули револьвер, бумажник.

Но что это, игра света или Марк вправду смеется? Он стоял, прикасаясь связанными за спиной руками к холодному дереву, от отблеска пожара лицо почти медное и на нем странная улыбка. Вглядевшись в него, один бородач всхлипнул от ярости:

«Ты чего смеешься, гадина! Думаешь, что веревка порвется, как мы тебя подвесим?»

Яростное всхлипывание бородача не уменьшило полыхания улыбки на лице Марка; стала она еще более вызывающей, еще более откровенной. Другой бородач раскрыл бумажник. Из него выпала круглая брошь, упала в снег. Он поднял ее, рассмотрел.

«Ишь, цацки с собой возит», — сказал он.

Вынул небольшую книжечку. Отблески пожара достигали их. С трудом читал на обложке: «Билет… члена… Ве-Ка-Пе-Бе».

«Да сразу было видно, что за птица!» — крикнул тот, что направлял в грудь Марка ствол ружья. — «Коммунист. Коммунист, я тебя спрашиваю?» — грозно ощерился он.

Марк не отвечал, только наклонил голову, признавая: коммунист.

«Пальто кожаное, револьвер в кармане, да еще смеется. Пришить его, гада несознательного», — свирепо всхлипывал бородач.

Взметнувшиеся вдалеке языки огня совсем ярко осветили Маркове лицо, и бородач вовсе зашелся от ярости.

«Смеется! Получай же, сволочь!»

Приклад упал на голову, Марк медленно осел, у корневища на снегу затих.

Очнулся и застонал. Казалось, что он всего один миг был в беспамятстве, а кругом него всё переменилось. Развязан. Нет корявых ветвей, стало чистым небо и ничто его полыхающего пожарного лика не искажает. Над ним теперь было знакомое женское лицо.

«Что?» — спросил Марк и умолк. Его полуживое сознание имело в себе ответ на все вопросы, которые в нем были в тот момент. Небо, похожее на огневое море — пожар; женское лицо — Лена; люди кругом — враги. Лена стирала ладонью кровь с его виска, а он отводил ее руку, и всё никак не мог решить, что ему нужно делать, хотя знал, что есть у него какое-то важное и неотложное дело. В стороне кто-то говорил:

«Они хотели порешить его, уже веревку на дерево закидывали, да тут я приехал. Взял на седло и привез». Потом голос Остапа: «Голова пробита?»

«Не знаю. Шапка могла спасти», — сказал первый. Марк сел. Для этого надо было очень хорошо, крепко помнить, что есть у него неотложное дело, мысль об этой неотложности во все мускулы вогнать, и только тогда можно оторваться от земли и сесть, предоставляя всему вокруг колебаться, двоиться, кружиться в каком-то тошнотворном хороводе. Он сидел, ожидал, пока всё вокруг остановится, примет привычные очертания. Лена продолжала стирать с его лица кровь и ее голос шелестел над его ухом:

«Марк, я так рада, что ты уцелел».

Мир перестал вращаться, сознание прояснилось, и вместе с прояснением сознания на лицо вернулась та улыбка, за которую его ударили прикладом по голове. Она пришла сама собой, независимо от воли Марка, и имей мы силу понять ее, она многое нам могла бы объяснить. Он уже понимал всё, что произошло. Остап, Лена — там, по другую сторону баррикады, на которую жизнь поставила его в детстве и сказала ему: защищай от тех, что с другой стороны. Ни горечи, ни сожаления в тот миг в его душе не было, это — битва, это — сама жизнь, и Марк знал одно единственное место в этой битве-жизни — то, на каком он стоял.

Подошел Остап. Обвел Марк глазами людей, толпившихся вокруг, заметил — вооружение пестрое, люди пестрые, и Остап вожаком среди них. Расклеил склеенные кровью губы и хрипло спросил:

«Вы как, расстреливать меня будете, или вешать?»

Остап наклонился, заглянул ему в глаза:

«Не смейся, Марк, не ко времени это. Товарищи мы твои».

«Врешь, Остап, не товарищи мы. Мои товарищи от вашей руки на прииске погибли».

«Ранин твой товарищ?» — спросил Остап.

«И Ранин мой товарищ», — сказал Марк.

«Он злодей и другие злодеи, которые нынче ответ дают», — сказал Остап.

«Не вам их судить», — сказал Марк.

«Перестань, Марк!» — крикнула Лена.

Марк отмахнулся от нее и сказал:

«Вы никуда не уйдете. Мы вас из-под земли выкопаем и ответить заставим».

«Я всегда знала, что ты… жестоким можешь быть. Как тогда, с Костей Пряхиным», — сказала Лена.

«Костя честно дрался, а вы? Трусы и подлецы! Восстали! Сколько вас, чтобы восставать, и что вы можете изменить?»

«Нас немало. Много нас», — сказал Остап. — «Мы и уходим потому, что ничего изменить не можем». Он отвернулся от Марка.

«Много!» — Марк словно плевался словами. — «Уходите? Мы найдем вас. Пример! Да о вас ни одной строчки в газетах написано не будет и никто вашего примера не узнает. Поймаетесь и заплатите за всё. Тогда это будет уже другой пример».

«И чего вы с ним цацкаетесь», — сказал кто-то тонким и сверлящим голосом. — «Пришить, и дело с концом».

Остап опять наклонился над Марком, запустил руку в его волосы и приподнял голову. Что-то понял.

«Ловчишь, Марк?» — вдруг весело спросил он. — «Ты хочешь от самого себя с нашей помощью избавиться? Думаешь — пусть контрики меня прикончат. Был коммунист Марк, и нет коммуниста Марка. Можно сказать, всю жизнь одной стежкой прошел, слава ему за это. А то ведь… А то ведь внутри у тебя уже поднимается кое-что, и коммунист вовсе не уверен, что стежка его правильная. Не уверен, а в глаза правде боится поглядеть. Это я сразу в тебе почувствовал, когда мы ночью разговор вели».

«Не тебе… не тебе судить об этом, Остап», — сказал Марк, но страшная его улыбка сползла с лица, исчезла.

«Привяжите его», — приказал Остап.

«Пойдем с нами, Марк», — шелестела Лена. — «Тебе отец сказал бы, чтоб ты шел с нами. Не место тебе с теми, что душу всем заплевали. Не ты виноват, но ты ошибся, страшно ошибся, Марк!»

«Я ошибся, страшно ошибся», — повторил он слова Лены, но потому, что невольно из него это признание исторглось, он тут-же и подавил его:

«Идите. Мы вас повсюду найдем. Из-под земли выкопаем», — хрипло сказал он.

«Привяжите его к дереву», — повторил Остап.

Марк медленно обвел взглядом пожарище, тайгу, звезды и сказал в лицо Лены — сказал с отчаянием в голосе, в глазах:

«Идите. Мое место здесь».

Утром меж деревьев замелькали зеленые петлицы пограничников. У самого прииска, они отвязали от дерева Марка. Его голова была забинтована, руки скручены за стволом дерева, лицо в засохшей крови. Стоять он не мог. Под деревом валялся бумажник. Ползая, он собрал документы. Долго сидел у драги, ждал санитаров. Поблизости лежал мертвый директор, но он старался на него не глядеть. До боли в руке сжимал брошь с птичкой, радостно раскрывшей клюв и раскинувшей крылья.

X. Одиночество

Марка отпустили из военного госпиталя, и он скоро в Хабаровск вернулся; от прииска Холодного белый рубец шрама на лбу остался, да память тяжелая о ночи той, пожарной ночи исхода. В Хабаровске его Синицын перехватил, к себе домой увел и потребовал:

«Рассказывай, как на духу. Ничего не таи. Слухи всякие о тебе ходят».

Марк рассказал. Об Остапе и Лене рассказал, о последней встрече с ними, когда прииск горел. Синицын выслушал, приказал Марку помолчать. Сам сидел и губами шевелил, словно выплюнуть что-то хотел и не мог. Потом сказал:

«Клятвой тебя связываю, Марк. Никому не говори о Лене и Остапе. Всё другое можно, а о Лене и Остапе — намертво забудь. Будут винить тебя, что Баенко ты в опасности бросил, да от этого ты отговоришься: не от опасности ушел, а к ней, по дурости тебе свойственной, подался. О Лене и Остапе забудь. Намертво!»

Это удивительно, каким изолированным может быть человек среди множества людей! Живет, встречается с другими, разговоры ведет, заседает, пишет письма, а заглянет в самого себя — черная одинокость. К партии многолюдной принадлежит, как будто в братстве великом состоит, а одинокий. И ведь не только Марк, все одиночество чувствуют, неприкаянность, а чувство это в замкнутость обращают, на все крючки души застегивают. Говорят, конечно, много, шумят, да всё это пустой, наигранный шум, и не свои слова люди говорят, а чужие на разные лады повторяют. И ведь знают, что чужие, свои-то в себе глушат, а повторяют, и сил не имеют остановиться, раскрыться. Вот так и с Марком было.

Тогда, Остапу, Марк правду сказал. О происшествии на прииске Холодном и в пограничных селах ни слова в газетах не было написано. Массовый исход людей с родной земли молчанием окутали. Но за этим молчанием многое происходило. ОГПУ всё дело ловко повернуло так, что во всем, мол, повинны партийные и советские органы, которые не доглядели, проморгали, давали поблажки классовому врагу. Вавилов же не хотел напрасных поношений принять, винил во всем ОГПУ, писал в Москву доклады, в которых чекистские перегибы раскрывал, требовал присылки комиссии для расследования, наказания Доринаса и Южного требовал.

В то время, когда напряжение в Хабаровске высшей точки достигло, Марк возвращался из своей неудачной поездки. На Сахалин его Вавилов послал, а с острова Южный бесцеремонно выставил.

Океан наваливался на землю тяжелыми, словно от лени растолстевшими волнами. Нескончаемый серой полосой тянется дальневосточный берег русской земли; даже сопки по берегу, даже скалы, головы из океана поднявшие, не оживляют безрадостного однообразия этой земли.

Небольшой корабль каботажного плавания, совершающий рейсы между Сахалином и Владивостоком, держался близко к берегу; перелезши через одну волну, он лез на другую, и так без конца — волна за волной. Когда на берегу показывались строения, корабль давал протяжный гудок, поворачивал к пристани, приваливался к ней боком. Приняв грузы и пассажиров, он уходил от берега и опять упрямо лез через волны — от одной волны к другой, от одной к другой.

Марк слонялся по палубе и чувствовал себя так, словно заключили его в клетку, и нет из нее выхода. Когда-то в московском зоопарке он долго стоял у клетки тигра и думал, что беспрерывно двигаясь взад-вперед, взад-вперед, тигр старается подавить тоску неволи, владеющую им. Вот так теперь и он: ходил взад-вперед по палубе, смотрел на других пассажиров, озирал темный неприветливый океан, даже отвечал на вопросы, когда обращались к нему, даже угощал матросов папиросами, а сам при всем этом в своих чувствах и мыслях был очень далеко; а где далеко — сказать не мог бы. Просто было ему и муторно, и тоскливо, и нерадостно, как, может быть, тому тигру, у клетки которого в московском зоопарке он когда-то стоял.

На мостике появился капитан. Он всматривался в ту сторону, где как будто ничего нет, а только океан, тяжко вздыхающий и волнами играющий. Далеко-далеко, у самого горизонта, висело расплывчатое черное пятно, на него-то он и смотрел. Марк стоял под мостиком и слышал, как капитан сказал кому-то, скорее всего рулевому:

«От берега держи. Идет, зараза!»

Повернули в сторону открытых вод, отдалялись от берега. Капитан, как видно, боялся, что в бурю океан может его посудину, как скорлупу ореха, на прибрежные скалы выкинуть. И без того мутный день стал вовсе мрачным. Пассажиры расползлись по каютам, каждый по-своему бурю переносил. У Марка была крошечная каюта, скорее щель корабельная. По соседству какие-то моряки плыли, на этих буря не действовала — как заложили преферансную пульку на Сахалине, так неотрывно и разыгрывали ее.

Бури бывают длинные и короткие — эта была короткой. Потешился старый океан часа два, и хватит! Пассажиры снова на палубе.

Стоя у борта, Марк скользил взглядом по берегу. Ничего привлекательного, но он стоял долго, смотрел неотрывно, словно серость и однообразие береговой полосы каким-то образом были увязаны с его душевным миром — таким же серым, однообразным и вмещающимся всего лишь в одно понятие: одиночество.

События прииска Холодного тогда еще не были для Марка прошлым — отблеск таежного пожара лег на его мир, по-новому осветил его. Убийства, исход, Лена и Остап с их страшной решимостью — в этом он не видел начала и не видел конца. Большим, чем всё это, было то, что человек, определенного лица не имеющий — вселичный человек — восстал, и этим мгновенно отменил безусловный абсолют их общей правды.

Перед грозной весомостью этого, всё остальное казалось мелким, обычным, не заслуживающим внимания. Газеты ни словом не обмолвились о таежном исходе вселичного человека от тирании их правды, но весть о нем всё равно широко разошлась. Многие люди думают о происшедшем, но от живого, подлинного понимания таежной ночи они отгораживаются междуведомственным спором, не хотят, а может быть, и боятся осмыслить исход вселичного человека во всем его грандиозном смысле. Доринас обвиняет партийные организации — давали, мол, поблажки классовому врагу. Вавилов пробудился от апатии и отражает атаки Доринаса, клянет ОГПУ за перегибы, злоупотребления. Трепещет от страха Баенко. Скорее всего падет не Доринас, а Вавилов, но, Боже мой, как всё это ничтожно перед лицом страшной первичности того факта, что человек взбунтовался, отверг их правду и отверг их самих.

Для Марка всё это жило и в другом. Теперь он был заполнен жгучей тревогой, которую у него не было силы перебороть. «Я уже ошибся!» — сказал он ночью, освещенной пожаром, и с тех пор сознание, что он ошибся, давило его, приминало под собой, словно в ту ночь он самому себе признался, что заблудился в жизни. С необычайной, почти болезненной остротой он теперь видел два начала в самом себе. Одно исходило от того Марка, который рос среди людей в серых шинелях и впитал в себя их жестокую и несокрушимую веру; другое превращало его в ничтожную частицу какой-то чудовищной машины перемалывания всего и вся и повелительно диктовало ему: «Покорись! Молчи! Исполняй! Думать, верить, желать — ничего этого от тебя не требуется».

Одинокий, растерянный, он замыкался в себе. Над ним всё еще властвовала инерция движения. Его заполняли теперь сомнения, много сомнений. Но будили они в нем лишь тревогу, а на другой путь не указывали.

Вавилов послал его на Сахалин, так как там возникла опасность. Сахалин был поделен на две части, и южная его часть принадлежала Японии. С недавнего времени посыпались с острова петиции от рыбаков. Если уж эти угрюмые, необщительные люди, сжившиеся с морем, решили жаловаться, значит, дело действительно плохо. Вавилов боялся, что сахалинские рыбаки дойдут до решения бежать с советской части острова на японскую — там бежать даже легче, чем в амурской полосе, где находился прииск Холодный.

Мрачно, недоверчиво встретили рыбаки Марка. Немногословно изложили жалобы. Издавна ловят они рыбу и сдают улов на рыбоконсервные заводы. Так было еще при дедах и при отцах ихних. Осталось так, когда заводы от хозяев перешли государству. Рыбаки ловили рыбу, заводы платили за нее деньги, снабжали провиантом, новыми снастями. Но вдруг заводы объявили, что они не будут больше заключать с ними договор, считают их своими рабочими, переводят на жалованье.

Рыбаки не приняли нового порядка, не вышли на лов. Заводы остановились. Марк в день приезда долго разговаривал с управляющим рыботреста. Тот готов был хоть сейчас подписать договор с рыбаками, но ему запрещено. Послал Марк радиограмму Вавилову, просил дать заводам право заключить договор на прежних условиях. Ночью управляющий приехал в грязную гостиницу, в которой остановился Марк, и сообщил, что им получены новые инструкции. Они исходят от ОГПУ.

«Сам товарищ Южный прибыл сюда», — сказал он. Видно было, что в его представлении товарищ Южный непререкаемый авторитет, против воли которого он никогда не осмелится пойти.

Утром Марк пошел в отделение ОГПУ и застал там Южного. В ответ на вопрос Марка, он лениво сказал:

«Да, это я дал приказ. Никаких переговоров с рыбаками не должно быть. Мы отучим этих морских разбойников спорить с государственными учреждениями. Они должны получать свое жалованье — и это всё».

«Но они отказываются», — сказал Марк. — «Они всегда были рыбачьими артелями, а не рабочими рыбозаводов. Да и какое это имеет значение? Важно только то, чтоб они ловили больше рыбы».

«Нас план рыбозаводов не интересовал, пока мы за его выполнение не отвечали», — всё так же лениво сказал Южный. — «Но подавление сопротивления частника, добитие остатков капитализма, это всегда наше дело. Рыбаки и есть эти остатки. Знаете ли вы, что они грозились разрушить заводы?»

«Слышал, но не верю», — хмурился Марк.

«Ну, ваше дело. Думайте об этом, что хотите, я же собираюсь доказать, что это так именно и было. Они хотели разрушить государственные предприятия, то есть совершить самое тяжкое преступление. Можете быть уверены, что мы эту кулацкую шайку скрутим. Вам же я скажу откровенно — Вавилову не надо вмешиваться в этот спор. Я понимаю, конечно, партия и всё прочее, но только там, где действует ОГПУ, партийные интересы полностью защищены».

«Видите ли, товарищ Южный, я отвечу вам откровенностью на откровенность», — сказал Марк. — «Вавилов мог бы и не вмешиваться, но если случится что-нибудь подобное прииску Холодному, то товарищ Доринас и вы, товарищ Южный, докажете, что в бегстве рыбаков на японскую часть острова виновато не ОГПУ, а партийная организация».

Южный вдруг улыбнулся. Он явно издевался над Марком, когда сказал:

«Партия знает, кто виноват. Товарищ Сталин никогда не ошибается». А потом громче: «Или вы в этом сомневаетесь, Суров?»

«В вашем присутствии не могу сомневаться», — пробурчал Марк. — «Но дело сейчас в том, что предпринять, чтобы успокоить рыбаков и дать сырье заводам?» — сказал он.

«А это уж предоставьте мне. Для того я и на Сахалине, чтобы успокоить рыбаков и пустить в ход заводы. Можете быть уверены, я успокою их так, что у них надолго пропадет охота ставить требования пролетарскому государству. Рыбозаводы переходят в ведение ОГПУ, а мы-то уж заставим рыбаков понять, что нам с ними заключать договор не пристало. Никаких претензий, потому что претендовать на что-нибудь в нашем государстве является контрреволюцией».

Южный городил чушь.

«А если все-таки рыбаки не пожелают ловить рыбу на этих условиях, что тогда?» — спросил Марк.

«Какой вы, Суров, въедливый», — уже сердясь сказал Южный. — «Если не захотят ловить, ну, мы поступим очень просто. Отберем у них снасти и запретим ловить рыбу. Выселим их куда-нибудь с Сахалина. На их место привезем заключенных, с которыми, как вы знаете, мы очень быстро договариваемся… Вам я рекомендую бросить заниматься этим делом, которое может для вас окончиться вовсе не весело».

«Спасибо за совет, но мне Вавиловым дана инструкция, и я должен ей следовать».

«Я больше не имею времени… и желания разговаривать с вами», — зло сказал Южный, вставая.

На другой день Марку вручили радиограмму Вавилова. Ему предписывалось с первым пароходом покинуть Сахалин и делами рыбаков и рыбозаводов больше не заниматься. Так, ничего не сделав, он отправился в обратный путь.

Марк всё еще был на палубе, когда пароход сменил курс и начал приближаться к берегу. Показались дома, разбежавшиеся полукружием у небольшой бухты. Деревянная пристань, на ней люди.

«Геологическую партию принять приказано», — крикнул кому-то капитан.

Матросы спустили сходни. На корабль погрузились какие-то люди. Среди них — высокая женщина со строгим красивым лицом. Она держала на руках спящего ребенка. Годовалый мальчонка уткнулся ей лицом в шею.

Марк рассматривал ее. Где-то он видел эту женщину с гладко зачесанными волосами, сплетенными в косы, которыми она дважды опоясала голову. Словно испуганные, неулыбчивые глаза. Мягкий овал подбородка. Марк был уверен, что он видел ее раньше. Родинка на левой щеке чуть повыше уголка рта. Черная юбка оставляла открытыми крепкие, загорелые ноги. Просторный жакет, из-под которого выглядывала белая кофточка, не скрывал линий молодого тела, вероятно, такого же загорелого и крепкого, как и ноги.

Пароход снова медленно перебирался с волны на волну, и опять вдали полз пустынный берег. Женщина ушла вниз. Марк так и не вспомнил, где он видел ее.

Медленно, тягуче тянулось время, но вот вдали возник маяк, венчающий вершину высокой скалы — до порта оставалось часа четыре плавания.

Марк спустился в каюту-щель, собрал вещи. Может быть, удастся попасть на вечерний поезд, идущий в Хабаровск. Потом опять вышел на палубу. Женщина теперь стояла у борта. Держала ребенка за ручку. Он требовал, чтобы она взяла его на руки, но она смотрела вдаль. Мысль, что они уже встречались, была Марку назойливой и неприятной. Он решил спросить. Подошел к ней и увидел: на лице жгучее волнение. Глаза широко раскрыты. Устремлены в ту сторону, где по курсу корабля возникал остров. Он знал — тот остров, что исключен из общего управления краем, нанесен на карту расплывчатым белым пятном. Ничейный остров, давно объявленный международной территорией. Рядом остановился матрос. Он всегда находил Марка на палубе, чтобы закурить у него. Марк протянул папиросу. Закурив, матрос сказал то, что Марку было известно и без него:

«Лепрозорий тут, на чертовом этом острове. Колония прокаженных, значит. Со всего света сюда заразу свозят, и тут она догнивает. Паршивый остров, не дай Бог в бурю к нему прибиться».

Затянувшись несколько раз подряд, он продолжал:

«Прокаженные тут всех народов гниют — японцы, русские, китайцы. Англичане имеются. Богатые те англичане, и много товаров привозится за их деньги».

Остров приближался. Стала видна роща высоких хвойных деревьев; под ними белели маленькие домики. Матрос опять подошел, получил папиросу и заговорил:

«Это вот есть первый поселок», — сказал он. — «Всего там их три. В этом, под деревьями, живут те, у кого еще болезнь себя не проявила. На вид здоровые. Не хотят они, чтобы другие, какие вида такого не имеют и на лицах раны и язвы обозначились, приближались к ним и о страшной той болезни напоминали. За поворотом другой поселок будет. Там уже люди с язвами живут, однако же, не совсем, чтобы страшными. И опять и этим не охота, чтобы вместе с теми жить, какие уже догнивают и на людей не похожие. Таких в третий поселок перегоняют, там они и доходят до точки. Третий Львиным прозывается. Это потому ему такое прозвище, что в нем те живут, кого болезнь напоследок делает похожими на львов. Те уже скоро умирают».

Затянувшись, он сказал:

«Рассказывали мне как-то люди, хоть может то трепотня была, что какой-то русский на этот треклятый остров перебрался по своей воле. Да только я не верю. Кто ж захочет гнить там? Лучше уж смерть».

И вдруг, Марка осенило. Страшная тетрадь в черном коленкоровом переплете. Женщина, бегущая по перрону, придерживая руками живот. Большие, неулыбчивые голубые глаза.

«Петр Новиков… Мария!» — тихо сказал Марк.

Женщина не услышала его слов. Она плакала. Смотрела на остров. Там было пусто. Мальчику надоело стоять около матери, он пошел от нее, но корабль качнуло. Малыш сел на палубу и очень горько заплакал. На Марка он смотрел с таким выражением, словно говорил — возьми меня, а то зареву еще сильнее! Марк взял его на руки, и он сразу же перестал плакать. Он гулял с ним по палубе до тех пор, пока остров остался позади, потом понес его к матери. Она приняла его, не взглянув на Марка. Глядела назад, где в тумане уже таяли очертания острова. Марк увел ее вниз — дрожащую, словно охваченную ознобом. У нее не было отдельной каюты, и он предложил ей воспользоваться его щелью. Уложил на койку. Она очень быстро заснула. Малыш привалился к боку матери, начал засыпать. Марк вышел на палубу. Да, это всё могло бы объяснить. Петр Новиков на острове прокаженных. Неужели он это сделал? Марк помнил, что какой-то намек на это содержался в тетради.

Часа два он бродил по палубе. Были уже близко к порту. Стараясь не шуметь, он вошел в каюту. Женщина проснулась. Смотрела на Марка строго и вопросительно, словно только теперь заметила его.

«Порт?» — спросила она.

«Да, Мария, скоро порт», — ответил он.

Потом они стояли в сутолоке, всякий раз возникающей на пристани с приходом пассажирского парохода. Кричали носильщики. Шныряли оборванные китайчата, размахивающие ящиками с принадлежностями для чистки обуви. Грохотали лебедки, извлекающие из трюмов груз. Сидя на руках у матери, маленький сын Марии был так поглощен происходившим, что ни матери, ни Марку не уделял ни малейшего внимания.

«Откуда вы знаете меня?» — тихо спросила женщина, покачивая ребенка. — «Там, на пароходе, вы назвали мое имя. Откуда вы знаете?»

Она стояла высокая и строгая. Ветер с моря туго ударялся о ее ноги. Юбка плотно облегла их. Он опять подумал, что она чем-то напоминает Колибри. Та была такой же длинноногой, упругой, сильной, но только у той была улыбка, кипень зубов, звезды в глазах, эта же смотрела строго, словно ее голубые глаза не умеют улыбаться.

«Я тогда принес вам тетрадь Петра Новикова», — сказал Марк. Он назвал себя. Не знал, протянуть ей руку или это будет выглядеть смешно. Не протянул. «Это правда, что он ушел на этот остров?» — спросил он.

«Да», — тихо сказала Мария, и непонятно было, отвечает она на его вопрос или хочет сказать другое. — «Может быть, это были вы. Я не помню, что я делала тогда и с кем говорила. Может быть, это были вы. Петр ушел, он не мог жить после всего, что видел. Так он написал. Куда? Я не знаю. Мне потом сказали, что он сошел с ума и ушел на этот остров.

Но может быть, это и не так. Может быть, сказали, чтоб хоть что-нибудь сказать. Может быть, его давно нет в живых».

Марк сам думал, что это скорее всего легенда. Но если легенда, то хорошая. Марии легче жить с мыслью, что Петр жив. Пусть даже на этом ужасном острове, но жив. Малыш теперь тянулся к Марку, лопотал свое, взрослым непонятное.

«Это его сын?» — спросил он.

«Да», — ответила Мария. «Это — маленький Петр, а тот был большой».

Подошел пожилой человек, с которым она разговаривала на палубе корабля. Она познакомила их. Сказала, что профессор — ее начальник, вместе были на геологических исследованиях. Спросила Марка, когда он уезжает из города и он, вовсе для себя неожиданно, сказал, что уедет завтра.

«Если вам негде ночевать», — сказала она, — «поедемте к нам. У нас постоянное общежитие, и место для вас найдется».

Корабельный гудок ворвался в раскрытое окно. Марк не спал. Находился в каком-то притуплённом состоянии. За окном была молочная, из тумана сотканная ночь. Комната тонула в голубой полутьме. Притушенная лампа под голубым абажуром. Ребенок во сне что-то мурлыкал, чмокал ртом. Рядом с Марком — горячее женское тело. Волна темных волос. Округлые загорелые руки. Он видел лицо спящей. Полно голубого счастья. Женщина спала, но и во сне ее полные, почти черные губы складывались в улыбку. Он поежился при мысли об обмане, в который они сами себя погрузили. Словно встревоженная его мыслью, из темной волны волос вынырнула рука Марии — мягкая, ласковая. Обвилась вокруг его шеи. Шепот — умиротворенный, радостный — прошелестел в полутьме:

«Петя, родной мой!»

Марк опустил голову на подушку. Это тихое восклицание опять больно ударило его. Он чувствовал близость женского тела — покорного, напоенного лаской — и все-таки был совсем один. И женщина эта, обнимающая его и даже во сне тревожная, одна. А голубой свет, комната с открытым окном, в которое глядится наползающий туман, жаркая и какая-то болезненная ласка Марии, стоящая на грани страдания, — всё это обман. Рассеется с первыми проблесками дня. Увидит Мария, что с нею не тот, чье имя она произносила страстным шепотом, и, может быть, завтрашний день покажется ей еще более горьким и ненужным, чем день вчерашний.

Иллюзия возникла как-то незаметно. Завладела ими обоими. Может быть, они принесли ее с собой с морского берега, кто может сказать, как возникают и где возникают такие самообманы? С пристани они пришли в маленькую комнату Марии. Профессор ушел, пригласил Марка ночевать у него. Привезли и оставили у подъезда два тяжелых чемодана. Марк принес их наверх. Мария была с маленьким сыном за занавеской. Слышался плеск воды. Протестующе плакал ребенок. Потом он успокоился. Она вынесла его — смешного, мокрого. Ловко вытерла полотенцем, закутала в простыню.

Потом, когда маленький Петька уже спал, они в мягкой полутьме пили чай. Марк видел лицо Марии — печальное и растерянное. Она скупо бросала тяжелые, безрадостные слова. Жизнь, обещавшая вначале так много, оказалась вдруг пустой и ненужной. Она и совсем была бы ненужной, эта жизнь, если бы большой Петр не оставил после себя маленького Петра. Теперь ее переводят, она больше не увидит острова. Может быть, там не было и нет Петра, но она привыкла к мысли, что он там, близко от нее и сына. Останется у нее только маленький, для которого надо жить. И больше ничего. В двадцать пять лет — и больше ничего.

Вот в этот миг Марк и впал в самообман. В тоске Марии была его Колибри. Нет, он мог бы и не думать так, но ему хотелось думать: «Это — Колибри». Тоскующая и печальная птичка, которой обломали крылья. Подошел он к ней и положил руки на ее плечи. Почувствовал — сильная, напряженная дрожь прошлась под пальцами. Голова запрокинулась назад. Робкая, где-то у глаз рождающаяся улыбка появилась на запрокинутом лице. Она окрепла, раздвинула плотно сжатые губы, обнажила ровный ряд зубов. Потом разлилась по лицу горячей, всё смывающей волной. Он поднял ее на руки, понес. Она не противилась, жадно целовала его. Они принадлежали друг другу. Встретились лишь в этот день, но принадлежали друг другу. Тут жестокие моралисты могут заговорить. Встретившись лишь в этот день, они принадлежали друг другу. Когда радость близости и страдание сплелись вместе, как сквозь сон услышал Марк почти безумный вскрик Марии:

«Петя, родной мой!»

Колибри улетела. Марку стало стыдно и нехорошо, а Мария уснула и крепко прижималась к нему своим разгоряченным телом. Это был обман, Марк хотел его. Поддаваясь ему — «это — Колибри» — он все-таки знал, что это обман. О том, что обман может захватить и Марию, не думал. Он захватил, но поверила она в него сильнее, чем мог поверить Марк. В тревожной любви, она была с Петром, с ее Петром. Боль долгой разлуки, не удовлетворенная страсть молодого тела — требовательного и жадного — всё это излилось из нее вскриком:

«Петя, родной мой!»

«А что будет завтра?» — думал Марк. «Завтра она увидит, что нет Петра, а кто-то другой украл то, что ему не принадлежит, воровски овладел ею и ушел, чтобы разметать память о такой ночи на всех перекрестках дорог. Поймет ли она, простит ли?».

Завозился в своей кровати маленький. Марк осторожно отвел оплетающие его руки, поднялся, склонился над ним. Малыш торопливо чмокал губами, начинал уже кривить их в досаде, готовился заплакать. Марк повернул его на другой бок. Стараясь не шуметь, оделся. Под голубым абажуром он оставил записку. Писал в ней, что он украл не принадлежащее ему, но счастлив и благодарен. Писал, что оба они одиноки, и если она согласится соединить их одиночество, то он постарается быть хорошим отцом маленькому Петьке. Писал, что она знает, где его найти, и он будет ждать ее.

На рассвете он сел в поезд, покидающий Владивосток.

На другой день утром Марк стоял перед Вавиловым и, наклонив подбородок, упрямо твердил:

«Нет, я не могу так скоро уехать. Личные дела требуют, чтобы я пробыл здесь еще две недели. По крайней мере, две недели».

Он доложил Вавилову о сахалинской поездке, но секретарь крайкома был теперь занят другим. Он приказал Марку сдать дела и ехать в Москву. Нет, Марк не мог уехать так скоро, как этого требовал Вавилов.

«Две недели», — вскрикнул Вавилов. «Да за две недели, дорогой мой, они из тебя отбивную котлету сделают. Или ты не знаешь, как выглядит снятие с работы секретаря крайкома? Не знаешь, что бывает с теми его сотрудниками, которые остаются на месте и не заручились благоволением нового начальства?»

Пока Марк находился в поездке, окончательно выяснилось, что Вавилова отзывают из дальнего края. Влиятельные друзья в Москве защитили его от слишком уж суровой кары, и его переводили «овец пасти», как он мрачно сказал Марку при встрече. Когда Марк вернулся, Вавилов не столько был озабочен своей судьбой, сколько судьбой своих помощников, которые могли в будущем заплатить горькую плату за сотрудничество с ним. Некоторых из них уже отправили из края. Уехал Синицын. Теперь нужно было удалить и Марка. Вавилов извлек старый запрос о Марке из Москвы — его тогда предполагали назначить работать в центральный аппарат. Когда этот запрос был сделан, Вавилов отверг его, но теперь он хотел им воспользоваться, чтобы перекинуть Марка в Москву.

«Ты понимаешь, что возможность покинуть край висит на волоске», — сказал Вавилов. «Мой преемник может решить, что ты нужен здесь, и сообщит об этом в Москву. Можешь быть уверен, что там не пожелают отказать новому секретарю крайкома — без Сурова в Москве как-нибудь обойдутся. Останешься ты тогда тут, начнется ошельмование старого руководства, то есть меня, а так как меня здесь уже не будет, то начнут вытрясать душу из тех, кто мне помогал».

«Всё это я понимаю», — сказал Марк. — «После вашего отъезда начнется раскрытие ваших преступлений. А так как преступлений, надеюсь, найдено не будет, то их придумает Доринас. И ответственность за них ляжет на шестистепенных работников, таких как я. Я всё это понимаю».

«Понимаешь и упираешься», — сказал Вавилов. Он заговорил сухо, официально: «Так вот что, товарищ Суров. Пока я еще секретарь крайкома. Я не знаю, о каких личных делах ты говоришь, не спрашиваю о них, но в порядке партийной дисциплины предлагаю тебе покинуть край и отправиться в Москву в распоряжение отдела кадров ЦК. Для устройства личных дел разрешаю остаться на одну неделю. Но через неделю — выехать. Понятно?»

Потом Вавилов провел рукой по щетинистому подбородку и потеплевшим голосом сказал:

«Вот так и расстаемся мы, Марк. Хочу тебя поблагодарить. Ты всегда был дельным помощником».

«Я старался работать», — ответил Марк. — «Не всегда хорошо получалось».

«Знаю», — сказал Вавилов. — «Результат от тебя не зависел. Время наше такое, что из самых хороших дел черт знает что выходит! Скотское время. Кстати, мне передавали, что ты назвал Баенко гамлетизированным поросенком. Теперь он сидит дома и читает Гамлета, хочет знать, почему ты так сказал».

«Это не мои слова», — сказал Марк, — «но они к нему подходят. Когда ему ничего не грозит, он слезу о малых мира сего пускает, а как опасность появляется, он готов на всё, только бы себя обезопасить. Гамлет исчезает, поросенок остается».

«Для ясности, и чтобы не утруждать его мозгов, ты мог бы его просто свиньей назвать», — усмехнулся Вавилов. «Ему это понятнее, и к правде близко. Все его доклады в Москву помогли ему, как мертвому клизма. Снимают его вместе со мной и посылают на самый что ни на есть захудалый пост. Да и то еще хорошо. Вот такие люди и создаются в тех обстоятельствах, в каких мы сейчас находимся».

«Принято считать, что человек должен властвовать над обстоятельствами, а не покоряться им», — сказал Марк.

«Теория, дорогой друг, теория. В теории это звучит хорошо, а на практике, особенно когда речь идет о политических обстоятельствах, человек — раб их. Он может желать, даже страдать от невозможности что-то там совершить, но делать он будет только то, что соответствует обстоятельствам. Только очень смелые и решительные пытаются действовать наперекор, но где они и сколько их?»

Вавилов ходил вокруг стола, о чем-то тяжело думал. Стареющий человек, более несчастный, чем хочет показать. Небрежность в одежде, небритый подбородок — всё это от опущенности.

«Я надеюсь», — сказал Вавилов, — «что мы еще встретимся, если только обстоятельства не раздавят кого-нибудь из нас. Ты, наверное, будешь работать в правительственном аппарате. Волков давно хлопочет, чтобы тебя перевели к нему. Не думаю, что тебя там ждет много радости. О Волкове не спрашивай — мало знаю. Член правительства, но почти незаметен. Ведает какими-то второстепенными аппаратными делами».

Никаких личных причин, которые задерживали бы отъезд, у Марка не было, кроме одной: он ждал Марию. Знал, что она должна покинуть Владивосток, но проедет ли безостановочно через Хабаровск, или… Или сойдет на перроне.

Мария молчала.

Когда срок ожидания, данный ему Вавиловым, истекал, Марк вызвал к прямому проводу геологическое управление во Владивостоке. Спросил о Марии. Ему ответили, что уже три дня, как она выехала к новому месту работы. На Алтай.

Значит, уехала. Не захотела видеть его. Уехала, не остановилась, не дала знать.

Марк покинул город и край, к которому привязался накрепко, полюбил надолго, хоть эта суровая земля и отсыпала ему горя без меры и счету.

XI. Павликово время

От повести этой, на чужбине рассказанной, не жди, читатель, и не требуй того, чего в ней нет. Не говори, что великая стройка социализма здесь не отражена, трубы индустриализации не дымят, проекция в будущее не сделана, роль партии не выражена, плавности и обстоятельности мало, да и само слово не такое уж художественное, да и образы не дописаны, да и дух явлений до конца не раскрыт.

Что на это сказать?

Всё, в том числе и социализм, строить можно, но всё, социализм в том числе, нужно строить по свободному выбору людей. В противном случае, когда не человек ведет стройку, а стройка человека, не возвеличивает она его, а в низь сбрасывает. Аэропланы самые быстрые и лучшие можно построить, миры небесные открыть, заводов и фабрик несметное число возвести, а при всем том человек в низи будет обретаться и собственную беду на горбу нести. Можно и нужно рассказывать о стройке и о том, как стали мерить людское счастье числом дымных заводских труб. О многом можно и нужно рассказывать, да повесть наша не обо всем, а о самом трудном — о человеке и жестоком времени, которое он творит и, творя, себя самого приносит ему в жертву. О человеке без прилагательных наша повесть.

Так поняв задачу, не грешно и покаяться. Искание правды волновало. Муки, в которых творится жизнь, мысль бередили. Ответ на вопрос, есть ли связь между человеческим горем и покорностью, молчанием человека нужно было найти. Пророчества на будущее, которыми оправдывают зло сущее, во лжи своей представали. А тревоги о закругленности сюжета, причесанности слова, пополочном распределении характеров не было и нет — то ли по осознанному недостатку таланта, то ли еще и из страха оторваться от простой — колючей, шершавой, опаляющей — правды жизни и погрузиться в мир худосочной литературщины, которая «обтачивает» правду, придавая ей вид обтекаемого обмылка…

А теперь — к повести.

Когда дальневосточный экспресс, через много дней проведенных в пути, подходил к московскому вокзалу, Марк через окно сразу заприметил тетку Веру. Стояла она на перроне, опиралась на палку, держала руку козырьком у глаз, словно все три года разлуки простояла тут, сына поджидаючи.

Спасибо Корнею и его умению устраивать дела — квартира уже ждала Марка. В перенаселенной Москве и по всем перенаселенным городам одной из первейших мук людских является теснота, бесквартирность. Сколько людям горя та проклятая жилищная нужда прибавляет, и сказать нельзя! Семьи распадаются по той ненавистной нужде, теснота зло меж людей плодит, характеры ожесточает, молодые сердца, открытые для любви, в кандалы берет — потому что и для любви человек где-то голову должен приклонить.

Но Марку повезло. Какой-то друг Корнея, покидая Москву, передал свою квартиру тетке Вере — она от Тани приехала, чтоб сына встретить. Зажили они вдвоем, счастливо зажили. В сознании Марка всегда была мысль, что мать судьбой обделена — чересчур много горя ей выпало, а счастья мало. Тетка Вера с Марком счастливой была, и, конечно, вовсе не потому, что подарки ей шли — всякое расточительство она очень даже осуждала — счастье ее в сыне было, который вернулся целым и невредимым из того места, где, как ей говорили, живые тигры бегают. Уступая ее настояниям, Марк провожал ее в церковь. Забивался там в темный угол, ожидаючи, пока она отмолится, а она, старая хитрунья, молилась долго, дольше всех: пусть Марк поближе к Богу побудет. Ходили они и в театры, поначалу она скучала, а потом вдруг проснулось в ней что-то непонятное: к балету сердцем потянулась. Казалось бы, откуда простой хлеборобной тетке Вере тонкий смысл хореографии улавливать, в красоте и слаженности движений и музыки повесть прекрасную читать, но ведь улавливала, читала, и плакала от радости, которую словами никак не могла выразить. Когда были на «Лебедином озере», она так расстроилась, что просто беда. Театр уже опустел, а Марк всё еще мать успокаивал, и какая-то чужая женщина помогала ему.

Но, конечно, заботы о тетке Вере и ее счастье не могли Марка от всего другого отгородить. Для дел других, от сердца далеких, он — единица, которую нужно в ряд поставить. Откуда-то повелось считать, что только в большом числе единица — фигура, а в отдельности ей бытовать совсем не положено. Недели через две по приезде в Москву, входил он в серое и скучнейшее здание ЦК партии. Теперь это была для него большая канцелярия, а между тем, входи он сюда раньше, обязательно подумал бы что-нибудь торжественное, сказал бы себе: «Здесь бьется сердце партии». Теперь же он злился. Думал о том, что охраны насовали, как всё равно осажденная крепость тут, а не ЦК. Получив пропуск и пройдя проверку, поднялся он на второй этаж, подошел к нужной двери. За нею — чинная обстановка приемной. Шкафы, стулья вдоль стен. Географическая карта на стене и над нею портрет того усатого, которого к ночи поминать не следует. Лысоватый человек с большим носом за письменным столом. Бумаги ровной стопкой. Чернильницы закрыты крышечками. Перья строго в ряд. Образцовый порядок. За спиной канцеляриста плотно запертая дверь в соседнюю комнату.

На Марка, когда он вошел из коридора, человек за столом не посмотрел, а молча протянул навстречу руку. Явно не для пожатия протянул.

«Что? Что вы хотите, товарищ?» — не понял Марк.

«Сдайте пропуск!» — как-то бесцветно сказал канцелярист.

Марк протянул пропуск, и человек склонился над ним. Сверял какие-то данные. Посмотрел пропуск на свет, словно подозревал, что он подделан. Потом снова протянул руку, опять молча, как будто Марк должен без слов понимать его.

«А теперь что я должен вам дать?» — спросил Марк, наполняясь глухим раздражением.

«Партийный билет», — проскрипел человек.

Началось сличение пропуска с партийным билетом. Носатый человек склонился к ящику стола и вынул папку. На ней номер и имя Марка. На первой странице личного дела — фотография. Человек поднял на Марка глаза, но и на этот раз лишь для того, чтобы убедиться, что перед ним тот самый человек, что и на фотографии. После этого он снял трубку. Телефонный звонок в соседней комнате. Проще было бы встать и подойти к двери, но это, как видно, нарушило бы установленный здесь порядок. Человек назвал Марка. Было слышно, как кто-то в соседней комнате сказал:

«Дайте личное дело и пусть войдет».

Человек поднялся из-за стола.

«Вас примет товарищ Ежов», — сказал он, открывая дверь за своей спиной.

Удивительно, как события могут развиваться по кругу. Когда-то Ежов послал Марка на Дальний Восток, а теперь принимал его после Дальнего Востока и опять куда-нибудь пошлет. Когда Марк вошел к нему, Ежов стоял за большим столом. Он мало изменился. По-прежнему обряжен в какую-то нелепую смесь. Черные сапоги, коричневый пиджак, синие брюки, вышитая косоворотка.

«Садитесь», — вялым голосом сказал он, указывая Марку стул напротив. Сам остался стоять. Перелистывал бумаги в папке. Спросил:

«Вы имели партийные взыскания?»

«Да, это записано в личном деле», — ответил Марк.

«Какие именно взыскания и за что?», — продолжал спрашивать Ежов.

«Выговор за потерю бдительности».

«Расскажите».

«Я разработал директиву о пересмотре списков лишенных избирательных прав», — сказал Марк, думая в это время про себя: — Ну, чего пристал, скотина! Ведь всё это записано, и ты только что читал. — Вслух же продолжал: «Видите ли, товарищ Ежов, директива исходила от краевого комитета партии, но я разработал проект и докладывал на заседании. После ее осуществления было найдено, что это ошибка, и мне объявили выговор».

Ежов некоторое время молчал. Потом продолжал допрос:

«Вам известно, зачем вы отозваны с Дальнего Востока?» «Нет. Ничего определенного не было сказано».

«Секретариат ЦИКа дает на вас заявку. Мы ничего против вас не имеем. Но это парт взыскание. У молодого члена партии. Потеря бдительности является большим проступком перед партией, товарищ Суров».

Через час Марк был отпущен. Ежов прочитал ему лекцию о бдительности. Москва утопала в солнце, а Марку было холодно, и он зябко ежился.

А еще через две недели его вызвали в Кремль. Неожиданными, переносящими воображение в сказку, казались ему сизые елочки, на которых, даже летом, словно морозный иней оседает. Они у самого Кремля посажены, за стеной ленинского мавзолея. Здесь покоятся останки вождей, удачно сманеврировавших и, не попав в опалу, отправившихся в мир, где нет скорбей, воздыханий и политбюро. Кладбищенская тишина и кладбищенская иерархия: членам политбюро — могилы, другим, помельче — дырка в стенке. Марк, направляясь к Кремлю, к легкой небесной устремленности Василия Блаженного, взглядом стремился и думал, что в тяжелых, никнущих к земле кубах ленинского мавзолея выражена прямая противоположность этому древнему храму. Земля и небо. Он замедлял шаги, любуясь храмом, но какой-то тип уже присосался к нему глазами-пиявками. Ускорив шаг, Марк вошел под своды Спасских ворот Кремля, думая, что повсюду теперь видна переодетая чекистская сволочь, которую сразу по собачье-внимательным глазам узнаёшь. Получил пропуск. Вдоль стены прошел к заднему входу в дом правительства. Дорога знакомая, ею он когда-то ходил с ребятами из университета, нанимавшимися сюда для строительных и ремонтных работ. В вестибюле невольно засмеялся. В углу была груда строительного мусора. Неужели до сих пор строят лифт, для которого они тогда начали пробивать шахту? Как давно это было!

«Товарищ, идите по назначению».

Охранник с малиновыми петлицами, стоявший в стороне и что-то отмечавший в блокноте, очень строго смотрел на него.

Ему нужно было на третий этаж, где помещался секретариат. На лестнице у него два раза проверили пропуск. В коридоре третьего этажа было безлюдно. Ноги утопали в красном пушистом ковре. Марк наугад двинулся в левую сторону, но ему перегородил путь охранник. Показав рукой в противоположную сторону, он сказал:

«Вам надо туда, товарищ».

Еще один охранник. Этот посмотрел пропуск, проводил Марка.

В приемной ждать пришлось недолго. Секретарша, уходя с докладом о нем, собрала со стола бумаги и заперла их в ящик стола. Марку стало неловко. Потом она вернулась, пригласила его войти в кабинет Волкова. Он вошел. Маленький, сухонький старичок рысил ему навстречу от огромного резного стола.

«Здравствуй, Марк, здравствуй, родной!» — кричал он. — «Да какой же ты стал большой! Почему столько колючек в глазах, и почему эта косая морщина на лбу? Откуда этот шрам над глазом, я его у тебя не помню?»

Марк растерялся. У него даже мысли никогда не возникало, что под именем Волкова скрывается его старый учитель из конармейской Школы. Виктор Емельянович Пересветов, а это был он, тормошил Марка. Они оба очень странно выражали радость встречи, но ведь так чаще всего и бывает. Старик тормошил Марка, приподнялся на носки с явным намерением погладить его по голове, как он это делал в их давние дни, но потом отдернул руку и засмеялся.

«Прости, ты мне далекое время напомнил», — сказал он. — «Показалось, что ты всё еще тот же. Вот, даже по голове хотел погладить. Небось обиделся бы? Сколько же тебе лет, Марк? У меня было твое дело, да я не посмотрел. Ты для меня всё еще тот Марк, который слушал меня, забывая закрывать рот. С тех пор меня никто так хорошо не слушал».

«Мне двадцать шесть», — сказал Марк. — «И хоть людей такого возраста по голове не гладят, я так рад встретить вас, что не обижусь, если погладите. Пожалуйста, Виктор Емельянович, погладьте».

Марк наклонился, и Виктор Емельянович, очень радостно смеясь, действительно погладил его по голове.

«Но как же так? — спросил Марк, выпрямляясь. — Почему вы — Волков?»

«Ах, Марк, что такое имена? Тогда чужую фамилию носил и теперь не свою. Порастеряли мы свои имена в подполье, да с тех пор и не можем их найти. Помнишь, как у поэта сказано? Да возвеличится Россия, да гибнут наши имена! Россию мы, скорее всего, не возвеличили, а имена р а с т е р я л и».

«Я всё думал о вас, спрашивал, но никто Пересветова не знает», — сказал Марк.

«Не удивительно! Но что же мы стоим, сядем. В ногах, как говорится, правды нет. Садись, Марк! Вот папиросы, кури, а я буду дым вдыхать. Ты ведь помнишь, я был отчаянный курильщик, а теперь, брат, врачи воспретили. Я, может быть, и не покорился бы, но моя старуха в заговоре с ними. Впрочем, знаешь что, я на радостях выкурю папиросу. Чего ты смеешься? Думаешь, небось, что я тут потихоньку все-таки покуриваю? Правда, бывает. У тебя нет способа табачный запах отбивать? Прихожу домой, и первое дело — дыхни! Это жена требует».

Он усадил Марка на диван, придвинул для себя стул. Старик всё хотел знать, а Марк, начав рассказывать, увлекся, разгорячился. Виктор Емельянович был единственный человек, которому всё, без утайки, можно сказать — поймет. Марк говорил об угле в Когоче, о Большом Городе, о Сахалине, Южном, Остапе, Лене, о свободных колхозниках, которых водят на работу под охраной.

Когда он умолк, Виктор Емельянович в упор спросил его:

«Скажи, Марк, скажи, положа руку на сердце, что ты думаешь обо всем этом? Поколебался в вере?»

Марк молчал, нужных слов не находил. Старый учитель терпеливо ждал, и он заговорил:

«На ваш вопрос или совсем не надо отвечать или отвечать всё, до конца», — сказал он очень тихо. — «Верю ли я? Не знаю! Скорее всего, верю. Если потеряю веру, чем же жить буду? Верю, но вижу — много зла кругом. Неразумного, ненужного зла. Вот этого не приемлю. Раньше думал: лес рубят — щепки летят. А теперь вижу — щепок столько, что от коммунистического леса ничего не остается. Из щепок не построишь. Не всё приемлю, во многом сомневаюсь, была даже мысль уйти из партии и на свободе подумать, как нам от зла, из нас самих прущего, защититься».

Виктор Емельянович выслушал Марка, потом забегал вокруг стола. Бледное худое лицо с маленькой жидкой бородкой покрылось пятнами гнева, он что-то шептал, взмахивал руками и было видно, что возбужден до крайности. Остановив бег, он на плечо Марка крепко оперся. Заговорил нервно, быстро, повышенно:

«Понимаю тебя, Марк, может быть, лучше понимаю, чем ты сам себя. Ничего тебе сейчас не скажу, ни слова, но понимаю. Пожалуй, вот только что. Мысль об уходе из партии выбрось! Задави ее безжалостно! Если такие, как ты, будут уходить, то ведь одни мерзавцы, трусы и безвольные дураки останутся. Те не уйдут, будь уверен. Рад, что ты такой же, каким я тебя узнал и полюбил. Очень рад! Я ведь, Марк, виноват перед тобой. Оставил тебя тогда, а не имел права оставить. Часто думал о тебе, хотел в Москву тебя вывезти, учить, но ничего не сделал. Я по заграницам, Марк, все те годы таскался, а потом, вернувшись, узнал, что ты был в Москве, учился и попал в дебри Уссурийского края. Так ведь, кажется, Арсеньев книгу путешествий назвал? Так что, виноват, признаю и прошу у тебя прощения. И в том виноват, что не писал тебе. Думал, что ты теперь совсем другой — что я тебе скажу? Несказанно рад, что ты не другой, а всё такой же. А теперь я тебя поведу представлять Авелю Сафроновичу. Ему лишнего не говори — не потому, что опасно, а просто не стоит. Не разрушай мир призраков, в который он себя поместил».

Пришли в роскошно обставленную приемную и через нее в кабинет. Стены в нем затянуты тисненой кожей. Встретил их полный человек с белыми волосами, лежащими на голове красивой копной. Енукидзе. Большие, добрые глаза. Крупный нос с горбинкой. Широкий, вместительный лоб. Он протянул Марку холеную руку.

«В нашем монастыре молодежь не прививается, но если вам придется здесь по душе, я буду рад», — сказал он приятным голосом. Он говорил с заметным акцентом.

Представление Марка носило ритуальный характер. Как бы ни мал был пост, на который приглашали сотрудника, новичок обязательно должен был быть представлен Енукидзе.

«Марк Тимофеевич приглашен нами для работы в качестве референта», — докладывал Виктор Емельянович. — «До этого он работал на Дальнем Востоке. По общему мнению, работал хорошо».

«Прекрасно, прекрасно», — сказал Енукидзе. — «Нам не хватает работников, знающих низовую работу. Очень хорошо, что вы имеете школу практической работы по организации власти на местах».

«Если бы я рассказал тебе, как выглядит эта власть на местах, тебе стало бы тошно», — грубо подумал Марк, всматриваясь в холеное лицо Енукидзе.

Обычай был соблюден, они могли уйти. Виктор Емельянович вел Марка из комнаты в комнату, знакомил с сотрудниками. Марк не удержался, спросил:

«Что за чудо? В ваших канцеляриях собран женский цветник. Что ни женщина, то красавица. Откуда сие?»

Виктор Емельянович засмеялся, хлопнул его по плечу:

«Я знал», — сказал он, — «что ты это заметишь. Возраст способствует подобной наблюдательности. Ты верно подметил: у нас работают красивые женщины. В Москве шутят по этому поводу. Говорят, что Енукидзе создал гарем. Но ты этому не верь. Енукидзе нуждается в гареме, как я в моем туберкулезе. Хочу предупредить тебя — успеха у этих красивых женщин ты иметь не будешь. Все они живут под таким строгим надзором первого отдела, что легкие мысли в их красивых головках не угнездятся. Ни одна любовная история не потрясла этих стен. Замуж выходят, но помимо этого — помилуй Бог!»

Они шли по коридору, когда в нем возникло торопливое движение. Откуда-то появилось с десяток охранников. За спиной Марк услышал мягкий звук шагов по ковру. Виктор Емельянович взял его за локоть, отстранил к стене. Прямо на них надвигалась толпа людей. Впереди шел Сталин. Шел так, словно здесь только он один. Марку стало не по себе, когда коричневые глаза на миг остановились на нем. Это продолжалось только миг, глаза Сталина уже отбросили его. Сталин сунул Виктору Емельяновичу руку для пожатия и своим гортанным голосом, плохо выговаривая русские слова, сказал:

«Жив еще, старик? Скрипишь? Ничего, старое дерево скрипит, да не скоро ломается».

Не дожидаясь ответа, пошел дальше.

Позади всех других шел элегантно одетый человек. Повстречай его Марк на улице, подумал бы, что это иностранный дипломат. Проходя, он приподнял шляпу и вежливо поклонился Виктору Емельяновичу. Марку он дружелюбно кивнул головой, словно уже знал его.

«Начальник первого отдела», — сказал Виктор Емельянович о нем. «Тебе встречи с ним не миновать. А пока пойдем-ка ко мне, я тебе расскажу о твоих обязанностях».

Обязанности оказались очень простыми. Республики присылали отчеты. Марк должен был изучать их, составлять свои заключения.

«Вот и всё!» — сказал Виктор Емельянович. — «Работой себя не перегружай, здесь никому это не нужно. Знаю, что для твоей деятельной натуры служба в нашем учреждении, которое Авель Сафронович называет монастырем, покажется пренеприятной, но хочу на некоторое время задержать тебя здесь. Получишь большой опыт, и многое тебе прояснится».

Заглянув в дверь, охранник сказал, что Марк должен следовать за ним.

«Это начальник первого отдела тебя к себе требует», — пояснил Виктор Емельянович. — «Иди, урок благопристойного поведения тебе дадут».

В небольшой комнате Марка встретил тот нарядно одетый человек, который прошел мимо них в коридоре. Он приподнялся из-за стола, протянул руку, предложил сесть.

«Вы должны выслушать инструкцию и хорошо запомнить ее», — сказал он. — «Я знаю, что вам пришлось заполнять в эти дни немало анкет, не так ли?»

Марк припомнил всю сложнейшую процедуру проверки. Ему давали анкеты. Его расспрашивали люди с сухими, недоверчивыми лицами. Они куда-то телефонировали, справлялись о Марке, его родственниках. Он уже потерял надежду выбраться из беспрерывной проверки, когда всё это вдруг оборвалось и его вызвали в Кремль.

«Да, я ответил на столько вопросов, на сколько мне во всю мою жизнь не доводилось отвечать», — признался Марк.

Человек вежливо смеялся.

«Бдительность необходима. Как маслом каши не испортишь, так бдительностью делу не повредишь», — сказал он. — «Но вы не должны приходить в уныние, я вам новой анкеты не предложу. Моя обязанность другая. Предостеречь вас от шагов, которые могли бы быть для вас чреваты неприятными последствиями. Во-первых…»

Он долго рассказывал Марку, чего тот не должен делать. Теперь он под полным, постоянным и всеобъемлющим контролем первого отдела, начальник которого говорил с ним в эту минуту. Марк не смеет где бы то ни было рассказывать о расположении помещений в Кремле. Запрещено интересоваться личной жизнью вождей, а если ему станет о ней известно, он не должен рассказывать о ней никому под страхом самой строгой ответственности. Отныне ему разрешалось в служебное время выходить из Кремля только предупредив по телефону. Марк записал номер телефона. Выносить служебные бумаги запрещено. Если надо доставить бумаги в другое учреждение вне Кремля и требуется сделать это лично, то он может отправиться туда только в сопровождении охраны и только в служебном автомобиле. Для служебных дел домашним телефоном пользоваться нельзя, но если это совершенно необходимо, тогда надо все переговоры вести через кремлевский коммутатор, который сам соединит с нужным лицом.

«Вы всё поняли?» — спросил он.

«Понял», — с облегчением сказал Марк, думая, что на этом кончается их беседа.

«Хорошо! Теперь перейдем к другой части», — сказал начальник первого отдела, подвигая Марку папиросы. «В личной жизни вам придется быть очень осмотрительным. Это плохо, что вы так молоды. То есть, что вы молоды, это, конечно, хорошо, но для молодых наши указания более неприятны, чем для людей пожилых и семейных. Женщина, дорогой товарищ Суров, источник многих бед. Правда, это сознание никогда никому не мешало попадать в беду, исходящую от женщин, но это уже от природы. Будем говорить, как мужчины. В вашем возрасте нужна женщина. Вам лучше всего было бы жениться, но это от нас не зависит. А может быть вы думаете жениться?»

«Нет, не собираюсь», — сказал Марк.

«Жаль», — вздохнул человек за столом. — «Мы могли бы рекомендовать вам прекрасную девушку. Даже не одну, а несколько. Из них вы могли бы выбрать себе жену».

«Спасибо», — засмеялся Марк.

«Ну, хорошо. Будем исходить из того, что вы пока еще не собираетесь жениться, но как вы будете устраиваться с женщинами? Насколько нам известно, вы не очень склонны к легким связям. Об этом говорит история с девушкой на Дальнем Востоке, украденной японцами».

«Ну, это тебя уж вовсе не касается», — подумал Марк.

«Между тем», — продолжал человек, — «легкая связь имеет массу преимуществ. Это я вам говорю не по службе, а по опыту. Женщина, которой не дорожишь, никогда не проникнет дальше, чем ты ей позволяешь. Ты смотришь на нее, как на временное. И никогда не позволишь этому временному завладеть твоими мыслями, завладеть тайнами твоего внутреннего мира и твоей работы. Для вас прелесть легких связей может быть и непонятна, в таком случае это делает вас опасным объектом. Вы можете влюбиться. Такие, как вы, идут очень далеко в любви. Если вы влюбитесь в женщину и мы одобрим ваш выбор, тогда хорошо, но если эта женщина по нашим понятиям не подходит вам, то дело приобретает очень нежелательный оборот. Вот почему я не рекомендовал приглашать вас в Кремль, но товарищ Волков настаивал».

«Я полагаю, что этот разговор ничем не вызван!» — сказал Марк. — «Опасности влюбиться я не предвижу, следовательно ваши опасения преждевременны».

«Мое учреждение, товарищ Суров, существует для того, чтобы всё предвидеть. Надо предвидеть и то, в какую сторону начнут развиваться ваши отношения с женщинами и с какими именно женщинами. Я думаю, что эту часть нашей беседы мы завершим так. Легкие связи с женщинами нас не будут так уж сильно интересовать, это ваше дело. Но всё же мы хотим, чтобы они нам были известны. Рекомендую вам поближе подойти к театральному миру, там много привлекательных женщин, которые ищут не бог весть какой любви… Не удивляйтесь моей просьбе, но вы должны ее исполнять. Мы всегда должны знать, куда вы намерены отправиться в ваше свободное время. Если вы собираете общество к себе домой, то об этом надо позвонить по тому телефону, который я вам дал. В числе ваших гостей будет один, которого вы не приглашали. Вы обязаны его принять. Думаю, что этих мер пока достаточно».

Прошло немного времени с тех пор, как Марк начал работать в Кремле, а он чувствовал себя так, словно его вывели на высокую, голую скалу. Кругом великая битва, а на скалистой вершине тишина смерти. Марку всё видно, но он уже вне всего этого. Он — в царстве смерти. И здесь голос приказующий говорит ему: «Смотри, тебе всё видно! Смотри и познавай. Больше ничего от тебя не требуется!»

Марк нашел в Викторе Емельяновиче демона-искусителя, это он повелевал ему только познавать.

«Я хочу уйти из Кремля», — как-то сказал ему Марк. — «Здесь не по мне. Я чувствую себя таким отделенным от мира и таким… жестоким. Помогите мне уйти отсюда».

«Куда?» — спросил Виктор Емельянович. — «Куда ты хочешь уйти, Марк?»

«Туда, под гору. Мое место с людьми, а не на этой голой скале. Здесь всё видно, но всё мертво».

Виктор Емельянович чертил карандашом по бумаге, думал о чем-то тяжелом. Марку стало его жалко.

«Простите, Виктор Емельянович, я не хотел обидеть вас», — сказал он.

«Ничего обидного ты не сказал», — ответил он. — «То, что я услышал от тебя, я знаю давно. Это правда: мертвая скала. Но я не хочу помочь тебе уйти отсюда. Ты имеешь единственную возможность получить опыт, которого нигде в другом месте не приобретешь. Ты верно сказал — отсюда всё видно. Вот и смотри. Познавай. Там, куда ты стремишься, такого опыта не получишь. Перспектива мала. На близкое расстояние видеть можно, на далекое — нет. А есть явления, которые обязательно с большого расстояния нужно рассматривать. Тебе дана эта возможность. Раньше ты видел начало Большого Города, прииск Холодный, а теперь перед тобой огромная перспектива. Смотри, познавай».

По внешности Марк был вполне спокоен. Он аккуратно являлся на работу, был точен в выполнении обязанностей, немногословен и трудно было догадаться, что заполнен он накаленным волнением. Он проходил новый урок, даваемый жизнью, но что это за урок и чему он учит — не знал. В Кремле он не находил правительства. Енукидзе, Калинин — это не правительство. Они заседали, принимали посетителей, но и они сами, и приходившие к ним знали, что это — сияющая фальшь. Паралитик, скрывший свою немощь.

«Я ищу правительство и не нахожу его», — говорил Марк Виктору Емельяновичу. — «Всё дирижируется от Сталина. Оттуда приходят списки награждаемых. Там отчитываются наркомы. Оттуда идут все назначения. Все правительственные акты составляются там и к нам присылаются на оформление. Даже ходатайства о помиловании идут через секретариат Сталина. Приходят оттуда с пометкой Крёбышева — кого помиловать, кого казнить. Где же правительство, для работы в котором вы затребовали меня?»

Старик улыбался и на такие вопросы Марка не отвечал, что было большой жестокостью с его стороны. Ведь должен же был он знать, что нет ничего мучительнее познания, если оно, разрушая заблуждения, не приводит к истине.

Марково познание, не переходящее в обретение истины, было для него источником мук, которые Виктор Емельянович не мог или не хотел от него отвести. Перед ним раскрывалась жизнь верхов, и он поражался, как мало осталось в ней завещанного революцией; как мало по-настоящему радостного. В родной стране Марк всё еще чувствовал силу порыва, путь ее представлялся ему трудным, но святым; революция всё еще рисовалась как вихрь, расчистивший этот путь. Но движения по нему он уже не видел. Строились заводы и фабрики, перекраивалась карта страны, но всё это было внешнее; внутренне же происходило омертвление жизни. На людей, правивших страной, он теперь смотрел, как на горчайшую ошибку. Видел в них нелюбовь к России, неверие в нее и из всего этого выводил то ненужное зло, против которого в нем был протест. С верхов делалась попытка повернуть время к людям его будущей гранью, заставить забыть о грани сущей, бедой во всех направлениях пересеченной. В этом нового не было — революция озарялась будущим, но тогда это было понятно, оправдано, воодушевляло, а теперь лишь раскрывало бессилие, стерильность тех, кто от имени революции убивал революцию.

Марк был беззащитен перед атакующей его правдой. Стиль всесоюзного словоблудного подхалимства окончательно завоевал место. От этого всем стыдно, но стыд прячут. Наверху гении и выдающиеся — это стало походить на придворные звания. Иногда выдающиеся превращаются во врагов народа, но на их место уже идет другая руководящая плотва. И чем дальше, тем мельче. На смену людям с идеями пришли люди, наделенные мертвой хваткой, знающие вкус настоящего, живущие в полную силу. Будущее для народа, настоящее для них. Партийные вожди ничего своего не имеют, они имеют всё государственное. Роскошные имения под Москвой — их пригородные резиденции. В Крыму и на Кавказе дачи-дворцы. Придворные портные, лакеи, шуты услаждают практическое настоящее людей, пекущихся о теоретическом будущем для народа.

Нет, у них ничего своего нет, но всё государственное принадлежит им.

«Сталину должно быть очень неуютно жить на свете», — как-то сказал Марк Виктору Емельяновичу. — «В огромном дворце один, окруженный охраной, никуда не смеющий выйти — что может быть ужаснее этого?»

«Такова логика диктатуры», — ответил Виктор Емельянович. — «Сталин никому не доверяет, поэтому и отгородился не только от мира кремлевской стеной, но и от Кремля железной решеткой. Логика, Марк, великая вещь. Смотри, всё это очень просто. Чем сильнее люди боятся диктатора, тем сильнее диктатор боится людей».

«Но ведь не рождается же страх из ничего?», — допытывался Марк.

«У Сталина много причин бояться», — сказал Виктор Емельянович. — «У него нет верных и преданных. Каждый диктатор это знает. Если уж ты так добиваешься, почему великие люди поддаются страху, подумай над следующим этюдом. Пока человек не был на вершине, в нем жило сознание своей обыкновенности. Он понимал, что ему грозят не большие беды, чем любому другому, и обыкновенных мер предосторожности для него достаточно. Но взобравшись наверх, поверивши в свое величие и других заставив в него поверить, человек, пропорционально своему ощущению величия, повышает в своем представлении ценность собственной жизни. Ему начинает казаться, что в массе обыкновенных людских жизней, его жизнь — уникальная ценность, на которую другие могут посягнуть. Так называемый великий человек начинает истреблять не только действительных, но и мнимых врагов. Чем больше он их истребляет, тем в большем количестве они грезятся ему. Кончается тем, что все его действия начинают направляться на самосохранение».

«Мне кажется, Виктор Емельянович», — сказал Марк, — «что ваш этюд более применим к тиранам древности. Нечто подобное было с Андреем Боголюбским. Он уничтожал приближенных, а потом приближенные уничтожили его. Но Андрей Боголюбский был единоличным, если можно так выразиться, тираном, сила же Сталина основана на партии, на диктатуре пролетариата».

Марк теперь остро чувствовал фальшь привычных слов и потому тут же сказал:

«Впрочем, чья диктатура и зачем она, я не знаю».

Этот разговор происходил у Виктора Емельяновича дома. В последнее время старик часто прихварывал. Марк приехал к нему с докладом. После трафаретных слов Марка о диктатуре пролетариата, Виктор Емельянович с трудом поднялся с кресла и подошел к окну. Внизу была оживленная улица. Пробегали автомобили. Потоком двигались люди.

«Подойди сюда, Марк», — позвал он. — «Посмотри на улицу. На ней ответ на твои слова».

Марк стал рядом с ним у окна. Ничего особенного на улице не происходило. Виктор Емельянович молча показал пальцем на одинокого человека, шагающего по мостовой среди автомобилей, по виду рабочего. Человек толкал перед собой детскую коляску с поленьями дров.

«Вот идет диктатор. А слуги обгоняют диктатора на автомобилях», — сказал Виктор Емельянович.

Облаченный в старую потрепанную куртку и в замасленную фуражку, человек с дровами был сгорблен. Его лица не было видно, да это и не нужно — у него обязательно печальное и утомленное лицо. Виктор Емельянович говорил тихо, с трудом:

«Жизнь, Марк, беспрерывно оголяет ложь или пустоту слов. Мы говорим: страна рабочих и крестьян. Но вот, ты видишь. Рабочий остался таким же, каким всегда был — маленький человек во власти больших сил, ломающих его жизнь. Ничего от присутствия звонких лозунгов не меняется. Вот и ты, Марк по привычке хотел бы спрятаться за лозунг о диктатуре пролетариата, а увидев пролетария, подумал, что нелепо поддаваться гипнозу слов. Правда ведь, Марк, ты подумал об этом?»

Рабочий с коляской уже исчез за углом, а они всё еще стояли у окна. Казалось бы, что особенного в появлении этого человека с дровами в детской коляске, но через него они видели многое, что так трудно выразить в словах. Марк попрощался и уехал.

Каждый день был теперь для него испытанием его человеческих свойств. Если бы он мог найти убежище в спасительной покорности, в нерассуждающем приятии всего происходящего, жизнь могла бы стать для него легкой и бездумной. Но он не мог, как не мог этого Виктор Емельянович и многие другие. Он шел своим путем, но всё меньше оставалось в нем веры, что путь этот куда-нибудь ведет. Он чувствовал так, словно все люди, всем народом, переваливаются через пороги зла, оставляя на каждом таком пороге бесчисленные жертвы. Да, Марк еще был готов верить, что общее счастье может быть выведено из несчастий множества отдельных людей, но он уже думал: мы так возлюбили неизвестные будущие поколения, что готовы раздавить живущих людей. Он всё еще готов был согласиться, что суровый закон необходимости многое оправдывает, но теперь думал, что необходимость спорное понятие. Он хотел видеть в людях, ведущих страну, делателей революции, но всё яснее видел в них смердяковых. Волна смердяковщины грозила всё вокруг смыть, исказить облик того дела, которому был отдан и Марк. Из всего этого — загадочного, смутного, до конца не додуманного — вытекала накаленная, не затихающая тревога, в которой он мог признаваться только Виктору Емельяновичу.

В одно осеннее утро эта тревога была в нем особенно острой. Поднялся он рано, почувствовал себя ненужным, брошенным. Матери с ним не было — поехала к брату Ивану и там задержалась. Иван женился, сынишка теперь у него, и тетка Вера будет долго над ним кудахтать, откладывая возвращение в Москву. Марку было очень одиноко. Знакомых много, а одинок. Позвонил у двери шофер, заезжающий за ним утром, Марк вышел, сказал, что на работу не поедет. В это утро он всё делал неохотно, замедленно. Почему-то вернулась мысль о Павлике Морозове, и он уже не мог подавить ее. За несколько дней до этого, ему пришлось составлять проект постановления о сооружении Павлику памятника. Из секретариата Сталина принесли папку с бумагами, относящимися к этому грустному делу. На папке секретарь Сталина, Крёбышев, размашисто и небрежно написал о необходимости вынести решение о памятнике. Марк брился и обрезался. Обрезался как раз, когда думал о Крёбышеве. Чекистом от него разит за семь верст. Бритоголов, всегда нахмурен, не говорит, а цедит слова сквозь зубы. В уме Марк уже давно дал ему кличку Впомотк. Она возникла, когда сотрудник из секретного отдела показал ему ходатайства приговоренных к смерти. Даже на этих документах Крёбышев не мог обойтись без сокращений. «В пом. отк.» — в помиловании отказать. Отсюда и прозвище, данное ему Марком. Впомотк — голос Сталина. На этот раз он требовал: памятник Павлику Морозову. Марк читал бумаги в папке. Большеглазый мальчик был убит крестьянами его села. Но это финал. К нему пролегает длинная и путаная дорога. Отец Павлика был председателем сельсовета. Помогал крестьянам прятать хлеб от государственных поборов. Прикрывал людей от беды. Павлик обо всем доносил. Был суд. Марк передернулся от отвращения, читая заявление Павлика. В нем были и такие слова: «Как ленинский пионер, я заявляю, что мой отец — враг народа. Каждого, кто против Сталина, надо убивать». Отца расстреляли, расстреляли и нескольких других крестьян. Оставшиеся отомстили. Собственная бабушка привела Павлика в лес, и там его убили. Марку было не по себе от всех этих документов. Ему было жалко большеглазого мальчика, отравленного страшной ложью. «Каждого, кто против Сталина, надо убивать». Что еще знал Павлик? Несчастный маленький предатель и отцеубийца! Его можно и нужно жалеть, но памятник… От злого ума памятник. Нельзя возвеличивать отцеубийство. Но его возвеличивают, и Марк сам составил проект решения о памятнике. Павликово время. Скульптор уже высекает из камня худого и несчастного мальчика. Что он думает о нем? Может быть то, что и Марк: Павлик — новина. Страшная. Отмена всего привычного. Усвоение простейшего: «Каждого, кто против Сталина, надо убивать».

Марк оделся, взялся за пальто, и тут только сообразил, что он не знает, куда он пойдет. Нынче день его рождения, придут телеграммы от матери, братьев, сестры. Но это вечером, а впереди целый день. Захотелось побывать у Виктора Емельяновича — он в подмосковном санатории. Подождав еще немного, позвонил по телефону в Кремль. Попросил секретаршу в приемной Енукидзе испросить для него разрешение не быть нынче на службе. Сказал, что у него день рождения, что собирается он навестить Виктора Емельяновича. Енукидзе через секретаршу передал поздравление, сказал, что Марк может на службе не быть.

Захотелось все-таки хоть как-нибудь отметить день рождения. Протелефонировал нескольким знакомым, пригласил побывать у него вечером. Зашел к соседке — в отсутствие матери она вела его хозяйство — сказал, что будут гости. Хотел вызвать машину из кремлевского гаража, но передумал. Шофер в такой машине не только шофер. Через два часа таксомотор привез его в санаторий.

С Виктором Емельяновичем отправились они гулять. Потемневшая от осенней непогоды сосновая роща, по которой они шли, была полна спокойной грусти. Деревья-великаны, мокрые и печальные. Невысокое хмурое небо над головой. Оно клубилось туманом дождевых туч.

«Я не люблю осени», — сказал Виктор Емельянович. — «Она напоминает о смерти».

Он опирался на палку. Был в теплом пальто, на шее тяжелый шарф. Легкое недомогание превратилось у него в затяжную болезнь. Стал он почти прозрачным; седая бородка, седые брови и волосы слились с бледностью лица. Казалось, что это не Виктор Емельянович, а его восковая маска. Всё было потухшим, но глаза — синие, расширенные — всё так же полны блеска.

Для Марка старый учитель стал очень дорог, и он печально думал, что Виктор Емельянович не жилец на этом свете.

«А я думаю, что осень нужна», — сказал Марк. — «Она заставляет людей понять, что весна прекрасна, что она придет, обязательно придет. Врач сказал, что…»

«Врачи, Марк, всегда уверены во всем и множество ошибок их ничему не учит», — сказал старик. — «Это очень хорошо, Марк, что ты приехал, хорошо и то, что приехал в свой день рождения. Человек рождается много-много раз, и думаю я, Марк, что мне довелось присутствовать при двух твоих рождениях, а может быть и помочь им немножко. О первом рождении — там в походе — нам и говорить с тобой не нужно, в себе мы то время носим, а вот второе рождение слов и рассуждений требует. Ты помнишь, Марк, наш первый разговор в Кремле? Тогда я спросил тебя, или, может быть, только хотел спросить, есть ли у тебя сомнения. Опять спрашиваю о том же. Ты многое видел, многое должен был понять и теперь скажи: во что веруешь?»

«Не знаю», — ответил Марк и на его лице было написано горе. — «Виктор Емельянович», — сказал он, взяв старика под руку. — «Я в пустоте. В проклятой пустоте, в которой всё догорает. Раньше я ел хлеб, чтобы жить, теперь живу, чтобы есть хлеб. Помните, какие люди были тогда, в те трудные годы войны? Верили, горели, может быть, и зло творили, но добро в них жило. А теперь? Смердяковы пошли в гору. Народ мы в корсет смердяковщины зашнуровали. Виктор Емельянович, ведь мы же краплеными картами играем! На кон всё святое поставили, всё завещанное нам наследство на игорном столе, а мы, как вспотевшее жулье, то наследство спускаем».

Виктор Емельянович слушал Марка склоняя в его сторону голову и слышал он больше, чем Марк мог в словах выразить. Поэтому ответ его по другому руслу беседу их повел.

«Верно, Марк», — сказал он. — «Легко жить, когда знаешь, для чего живешь. Но совсем не легко проложить правильную дорогу. Я, как и ты, не знаю, где эта правильная дорога для меня, для тебя, для всех нас. Самое ужасное, что осень для меня уже наступила. Я не найду дороги, но ты, Марк, ищи. Ты молод, в тебе бьется хорошее сердце, и ты может быть найдешь. А насчет смердяковых — не преувеличивай; они всегда были. И будут. Смердяковы, облеченные властью, действительно страшны. Но отступать перед ними нельзя, нет, нельзя. Они весь мир могут в рулетку превратить. Правду, Марк, трудно найти, кривда в правду рядится; но еще труднее, Марк, без правды жить».

Виктор Емельянович говорил с трудом. Ему было жарко. На восковом лице высыпал пот.

«Я не знаю, найду ли», — угрюмо сказал Марк. — «Я не знаю, должен ли я искать. Подумайте, Виктор Емельянович, как может быть хорошо, если смириться. Ни проблем тебе, ни боли. Живешь себе, ходишь на собрания, аплодируешь, а на самом деле тебе на всё наплевать, лишь бы твое маленькое собачье счастье уцелело».

«Да, Марк, это правда», — сказал Виктор Емельянович чему-то улыбаясь. — «Но счастье, как и всё в этом мире, условно. Счастливые маленькие эгоисты это ведь навоз, которым удобряется историческая почва. Они за счастье принимают свое довольство, много ли в этом радости? Но есть люди другого полета. Жалкое счастьице эгоистов не по ним. Да, в общепринятом смысле слова такие люди несчастны, но только они возвышаются явлением, которое не умирает, оставляет надолго след. Счастье в том, чтобы сделать что-то такое, что не умерло бы вместе с тобой. Неужели, Марк, ты хотел бы принадлежать к счастливым маленьким эгоистам?»

«А почему бы нет!» — Марк говорил зло, раздраженно. — «В конце концов, я ничего в этом мире не могу изменить, а жизнь прожить как-то надо. Ведь это же Павликово время, когда предательство и подлость возвеличиваются. А жизнь все-таки человеку прожить надо. Так не лучше ли в подлой радости? Буду держаться за хороший пост, который даст мне не один лишь хлеб, а и масло к нему. Буду спекулировать памятью отца, почитаться верным сыном партии Ленина-Сталина. Женюсь, жену буду лелеять — в положенное время в театр водить, в положенное время любить. Ну, чем не жизнь? Ни опасностей, ни бурь. Нет, решено, становлюсь сукиным сыном с партийным билетом. Если, конечно, я еще не стал им».

Виктор Емельянович тихонько смеялся.

«Нет, Марк», — сказал он, — «не станешь ты им. Это для некоторых других, а ты на хорошей закваске вырос. Может быть, ты и сам не сознаешь, как глубока в тебе мужичья мечта о добре. Ты и в коммунизм-то поверил потому, что он добро обещает. Я часто думаю, кем бы ты был, родись на четверть века раньше?»

«Мужиком, хлеборобом. Ковырялся бы в земле, да так земляным червем и прожил бы. А пришла пора помирать, задрал бороду к потолку и отдал Богу душу. Всё просто и ясно».

«Вот в это, Марк, я не верю. Ты не усидел бы на земле. Родился ты в несидячее время. Твой дед еще сиднем сидел, а отец, как ты сам рассказывал, уже двинулся, и время, жизнь повели его широкой дорогой. Дети же твоего отца, и ты в их числе, ушли бы еще дальше по этой дороге… Из гордости мы отрицаем предопределенность, но я часто думаю, что это лишь другое название исторического разума.

Столкновение этого разума и человеческого несовершенства порождает страшные эпохи, вроде нашей».

Виктор Емельянович закашлялся, тяжело оперся на руку Марка. Сказал, понизив голос и потому его слова прозвучали особенно внушительно:

«Кто ты, Марк? Ты часто думаешь об этом, но не знаешь, что ответить. Вернее, ответ уже бродит в тебе, но до сознания еще не дошел. Хочешь, я скажу, кто мы есть? Отвечу за тебя и за себя?»

Марк молчал.

«Мы, Марк, жертвы собственного преступления. Мы хотели насильно установить на земле царство свободы, но насилие рождает насилие, ничего больше. Мы ненавидим наш сегодняшний день, но наша ненависть не оплодотворена ясностью желаний. Вся наша страна населена вот такими, как мы, незнающими, что им делать и как избавиться от зла, давящего на них, и что желать взамен этого зла. Как это произошло — долго говорить, но в начале своем, в корне своем, мы были правы. Мы хотели, чтобы люди были счастливыми. Мы построили много заводов, построим еще больше, но в конце увидим: счастье вовсе не в них. Начинали строить заводы для людей, а на деле людей превратили в придаток заводов. Хребет деревне перебили, с тех пор она калекой живет, распрямиться не может. А главное, Марк, произошло то, что в одной лишь фразе чеховского Фирса выражено: „Человека забыли“. Для меня страшно это сознание, стар я и ничего не могу изменить. Может быть, только хлопнуть дверью, уходя. Для тебя это тоже страшно, Марк, но ты выдержишь. Ты молод и если ты уже научился ненавидеть, ты будешь искать. Научился ли ты ненавидеть, Марк?»

Марк повернулся лицом к старику и так они долго молча стояли друг против друга.

«Если бы я знал, кого ненавидеть, как ненавидеть и во имя чего ненавидеть», — тихо сказал Марк.

Старик положил сухонькую ладонь на его плечо. Сказал тихо, с сожалением:

«Я ничем не могу помочь тебе, Марк. Я знаю, что будущее будет неласковым для тебя. Не было у меня сына, но если бы был, я хотел бы, чтобы это был ты. Верю я в тебя, Марк!»

Часы показывали три часа пополудни, когда они вышли из сосновой рощи. Вдали виднелась крыша старой помещичьей усадьбы, в которой помещался санаторий. Распростившись с Виктором Емельяновичем, Марк отправился в обратный путь. Когда машина отъехала и через аллею древних верб вынеслась на большую дорогу, Марку вдруг остро захотелось вернуться и еще раз увидеть Виктора Емельяновича. Стало тревожно, нехорошо на душе. С досадой отмахнувшись от непонятной тревоги, Марк не повернул назад.

Дома он протелефонировал в неизвестное место, сказал неизвестному человеку, что у него нынче гости и гостей будет шесть человек. Скоро наступил вечер. Соседка потрудилась, и праздничный стол Марка был обилен. За полчаса до прихода гостей, в прихожей задребезжал звонок. Нарядная женщина. Думая, что она ошиблась дверью, Марк отрицательно покачал головой, отмечая про себя, что она молода, красива. Удлиненные глаза, оттененные красивыми ресницами. Чистое, точно очерченное лицо той бледности, за которой чувствуется горячая кровь.

Сказала мягким, немного капризным тоном, в котором чувствовалась насмешка, а может быть смущение: «Вы не хотите впустить меня?»

«Почему же, входите, пожалуйста, но если вы к художнику Теплухину, то он живет напротив».

«О, нет», — всё тем же тоном сказала незнакомка. — «Ошибаться мне не позволяется. Ведь вы товарищ Суров?»

«Да».

Женщина сделала насмешливый полупоклон. Сказала: «Я ваш седьмой гость».

Марк ждал чего угодно, но только не этого. Он предполагал, что первый отдел пришлет к нему какого-нибудь парня из кремлевской охраны, тут же явилась красивая элегантная женщина.

«Пожалуйста, входите», — пригласил он ее.

Вошла, расстегивая на ходу пуговицы дорогого заграничного пальто. Помогая ей снять его, заметив, что женщина чертовски красиво причесана, Марк сказал:

«Такую роскошную завивку можно видеть только в витринах лучших парикмахерских».

Женщина слегка изменилась в лице, холодно спросила, есть ли в квартире кто-нибудь, кроме них, и когда Марк сказал, что они одни, она прямо, открыто и недружелюбно поглядела ему в лицо.

«Если никого нет, тогда минута откровенности не повредит», — сказала она. — «Вы же знаете, товарищ Суров, что за эту роскошную, как вы назвали, завивку, плачу не я, а некто третий. Вам вовсе не надо мне об этом напоминать, я и так никогда не забываю».

Освободившись от пальто, она оказалась в прекрасно сшитом длинном платье. Назвать его вечерним было нельзя, но могло сойти и за вечернее. Несколько вольный вырез на груди. Яркая пунцовая роза у пояса. Опадающие вниз складки. Полуоголенные руки женщины были красивой формы. На пальце — кольцо с крупным рубином.

«Чтобы покончить с этой темой», — сказала она, — «и не дать вам возможности снова иронизировать, я должна сказать, что платье на мне мое, сшито бесплатно в ателье мод, туфли на ногах мои, кольцо с рубином принадлежало моей маме, белье на мне мое, куплено в закрытом распределителе. Вам совершенно не нужно предполагать, что первый отдел специально принарядил меня для визита к вам, они там вовсе не такие добряки».

Марку стало стыдно. Седьмая гостья разгадала его мысли.

«Прошу вас, извините меня», — сказал он. — «Я не хотел вас обидеть. Мне нет дела до всего этого. Вы мой гость, это всё!»

Женщина очень серьезно посмотрела на Марка.

«Я не в обиде на вас, Марк Тимофеевич Суров», — подчеркнуто сказала она. — «Знаю, что не могу рассчитывать на уважение тех, к кому меня посылают для наблюдения. Но выбор занятия от меня не зависел, уверяю вас. Не думайте, что я хочу объяснять, почему именно это занятие стало моим. Что до всего этого вам, кремлевскому работнику, лишенному права даже веселиться без наблюдения тех, кто меня посылает? Примем всё так, как есть: вы поднадзорный, я — надзиратель. Постараемся же не портить друг другу кровь».

«О, нет!» — запротестовал Марк. — «Забудем и о том, и о другом. Вы — мой гость, это всё, что я знаю».

Они вошли в комнату и Марк усадил ее на диван.

«Однако», — сказал он, — «должен вас предупредить, что вы будете единственной женщиной, все остальные — существа противоположного пола. Заранее прошу извинения за скучное общество».

Женщина подобрела, улыбнулась.

«Ничего нет более приятного, как быть одной в окружении многих мужчин. Если одна, то поклонники найдутся», — сказала она.

«Безусловно найдутся», — засмеялся Марк. — «За это я ручаюсь. Тем более, что большинство моих гостей люди женатые. Придя сюда в одиночестве и увидев вас здесь, они немедленно забудут обо всем и превратятся в жестоких ухаживателей. Я просто боюсь за их супружеские добродетели».

«О, не бойтесь! Я никакой угрозы не представляю». Женщина теперь открыто улыбалась, щурила при этом глаза, стала похожей на ласковую кошку.

«Что же вы не спросите мое имя? Ведь неловко будет, не зная имени, представлять меня гостям».

«Да, да», — признался Марк. — «Я уже давно хочу вас спросить об этом, но вы убили меня тем, что сразу назвали меня по фамилии, имени и отчеству. Это смутило меня и я никак не находил формы, в которой мог бы спросить вас».

«Меня зовут Галина Сергеевна. Можете звать просто Галиной. Коренная москвичка. Живу на Садово-Спасской, недалеко от вас, что, между прочим, и послужило причиной, почему меня направили к вам. Из этого я заключаю, что вы занимаете в кремлевской иерархии скромное место, так как к более руководящим поднадзорным посылают не меня, а других — поопытнее. Что еще сказать вам? В комсомоле и партии не состою, по происхождению — дочь торговца. Училась в консерватории, но исключена из нее как классово-чуждый элемент. Достаточно?»

«Даже слишком много». Марк выдвинул ящик стола и извлек папку, набитую бумагами. «Исходя из вашей манеры представления», — сказал он, — «я должен доложить и о себе. Не так ли? Но я не буду докладывать. Если вы хотите знать обо мне, садитесь за стол и листайте бумаги в этой папке. Здесь моя самая подробная автобиография. Хотите?»

«Что вы, что вы, Марк Тимофеевич! Из всех видов литературного творчества, я больше всего ненавижу писание и чтение автобиографий и доносов. Первые пишутся за здравие, а вторые за упокой».

Галина смеялась, широко обнажая зубы и проводя по ним языком, что еще больше усиливало в ней кошачье.

«Мне писание автобиографии всегда давалось с трудом», — продолжала она. — «Как только дохожу до социального происхождения, так и спотыкаюсь. Можно даже сказать, что всю свою сознательную жизнь я спотыкаюсь о собственное социальное происхождение».

Какая-то новая мысль мелькнула на ее лице, улыбка пропала:

«А знаете, Марк Тимофеевич…»

«Называйте меня Марк. Неловко ведь, я вас буду называть Галиной, а вы меня — по имени и отчеству. Называйте Марк».

«Хорошо, буду называть вас Марк. Мне кажется, что и право на это у меня есть. Вам сегодня двадцать семь лет, а мне двадцать восемь с изрядным хвостиком. В бабушки вам гожусь. Но я не об этом. Я хотела сказать, что уже видела вас».

Марк старался вспомнить, где она могла его видеть, но на ум ничего не приходило.

«Не представляю», — сказал он. — «Где?»

«Это не было обыкновенной встречей», — сказала Галина. — «Там было много людей. Припомните: Зеленая трава, вдруг покрасневшая от крови. Страшный крик людей. Женщины, от ужаса закрывающие глаза. Потом тишина, такая же, или еще более страшная, чем крик. Глупый голос в репродукторе, повторяющий: „Спокойно! Спокойно!“ Припоминаете?»

Память отбросила Марка назад, к теплому августовскому дню. В тот день солнце было щедрым на ласку. Переполненные трамваи и автобусы вереницей тянулись за Москву. Туда же стремился поток автомобилей.

На огромном поле собрались сотни тысяч людей. Трибуны для почетных гостей. В центре — возвышение. Простое деревянное возвышение, украшенное цветами. Цветы навалены горой — белые, розовые, красные. Трибуны отделены цепью людей в белых кителях с малиновыми петлицами. На трибуне Сталин.

Праздник авиации.

Группами появлялись самолеты. Совершив свои падения и взлеты, они исчезали вдали, а их место в небе уже занимали новые.

К трибуне подкатила открытая машина. В ней юные девушки. Стояли во весь рост. Затянуты в синие комбинезоны, перепоясаны ремнями. На головах — тугие летные шлемы. Их привезли представить Сталину. Диктор объявил — юные парашютистки совершат затяжной прыжок с шести тысяч метров. Посвятили свой прыжок товарищу Сталину. Парашюты откроются автоматически.

Марк неподалеку от трибуны, девушки хорошо ему видны. На лицах волнение. Какой-то человек представлял их Сталину, называл их имена. Сталин кивал головой, что-то говорил им, указывая рукой на небо. Может быть, спрашивал — не боятся ли? У парашютисток цветы. Они полетят с ними в воздух, выше облаков. Цветы им дал Сталин.

Одна из юных прыгунь по-особенному притягивала к себе взгляд Марка. Круглолицая, совсем юная, она смотрела вокруг большими карими глазами. Крепкое загорелое лицо полыхало улыбкой. Но и сознание важности всего происходящего было на нем. Марку показалось, что перед ним Лена его студенческих лет. Кареглазая скользнула взглядом по нему, и он улыбнулся ей. Выдернула из букета белый цветок и бросила в его сторону. Перехватил какой-то толстяк, театрально прижавший обе руки к груди. Автомобиль унес девушек к площадкам, откуда взлетают машины. Вскоре низко над полем пролетел краснокрылый самолет. Он ушел ввысь.

Диктор сообщал высоту самолета. Тысяча, две тысячи, четыре тысячи метров. Приказы самолету и парашютисткам давались с земли, повторялись репродукторами для людей на поле. Резкий голос говорил: Набирать высоту… Набирать высоту… Потом объявил: «Шесть тысяч метров. Перейти в положение первое… Положение второе… Парашютисткам приготовиться… Парашютисткам приготовиться…»

Повелительный мужской голос, громко рвущийся из радиорепродукторов, вселял тревогу, заставлял людей до боли в глазах всматриваться в голубую бесконечность неба. Вот он громко сказал:

«Прыжок».

И потом, через мгновение:

«Парашютистки в воздухе. Парашюты автоматически раскроются близко от земли. Просим публику не пугаться».

Голос вел счет в обратном порядке. «Шесть тысяч, пять тысяч, четыре… Парашютистки снабжены кислородными приборами… Две тысячи…»

Неожиданно все увидели — пять черных точек несутся к земле. На поле тишина, какой до этого не было. Люди молчали, приковавшись глазами к приближающимся черным комкам. Марк перевел глаза на возвышение. Сталин стоял, всматриваясь в небо; в руке подрагивала дымящая трубка. «Парашютистки приземлятся у трибуны», — сказал репродуктор. Уже были видны падающие девушки. Но почему не открываются парашюты. Падающие поворачиваются то вверх, то вниз головой, вращаются. Но почему не открываются парашюты!

«Довольно!» — раздался истерический голос какой-то женщины.

«Довольно!» — крикнули тысячи голосов. А может быть, не крикнули, но грохот этого слова нарастал и в Марке. Сталин стоял. Прыжок в его честь. Но почему не открываются парашюты. Почему не открываются пара… Отчаянный, протяжный вопль. Девушки упали. Парашюты не раскрылись.

Когда комки девичьих тел упали на поле, Марк закрыл глаза. Потом он побежал к той, что упала невдалеке. Опустился на колени в лужу крови. Залитый кровью, забрызганный мозгами сверток. Марк приподнял его. Под ним букет цветов. Подбежали люди, унесли разбившуюся. Сотни тысяч людей на поле. И такая страшная, такая полная тишина, сменившая крик ужаса. Марк ушел с поля, ни разу не оглянулся.

«В этот момент ваши глаза были страшными», — сказала Галина.

«Может быть. Я плохо соображал, что происходит. Напугался очень», — признался Марк.

Галина внимательно посмотрела на него.

«Не думаю», — протянула она. — «Кое-кто действительно напугался, но вы — нет. Вы побежали к погибшей, а в это время один человек, выронив трубку, падал с возвышения, катился по лестнице и на его лице было столько страха, что… мне было противно это видеть. Нечего говорить, что я находилась там для наблюдения, поэтому может быть и заметила больше, чем все вы. Среди разбившихся девушек была одна моя знакомая. Дочь профессора консерватории. Это она бросила вам цветок, но кто-то перехватил его, и у вас на лице появилось разочарование. Видите, Марк, как много мы видим, замечаем, наблюдаем».

«Вы говорите о той кареглазой, что стояла в автомобиле позади других?» — спросил он.

«Да. Бедная Лена. Такая ужасная смерть».

«Лена? Ее звали Лена?» — спросил пораженный Марк. — «Сколько совпадений! Я знал одну Лену, это было давно. У той были такие же глаза — карие, большие, смелые. Потом, позже она очень изменилась».

Гости пришли один за другим. Что о них сказать и нужно ли говорить? Случайные люди, повстречавшиеся Марку на случайном перекрестке его дороги. Марк для них был тем, что в Москве называлось кремлевским работником. Они знали, что не такая он большая спица в кремлевской колеснице, да думали, что неизвестно во что он через несколько лет может превратиться. Что общего могло быть у Марка со всеми ими, и зачем он их позвал! Скорее всего, он и сам не мог бы этого объяснить, сказал бы, что очень уж ему одиноко. Друзей у него не было, а знакомств работа давала много, вот и позвал он их, а когда пришли, уже жалел, что позвал: чужие люди. Рыбин, директор крупного издательства. Глазами круглыми, как тот хомяк, он всех озирал, и Марк думал, что он среди присутствующих того единственного ищет, кого нужно специально бояться. Привез свою гитару, гитарист же он превосходный и это в нем больше всего ценится. Грачев, большой специалист и энтузиаст свиноводства, сам на борова смахивающий. Марку доводилось читать его доклады, в которых он очень ловко шельмовал свое начальство. Потом еще Маров. По другим понятиям человек очень даже нужный, большим кремлевским хозяйством заведует, а зачем он Марку? Еще человек был бы интересный, а то — червь земной, который всё время свою маленькую головку приподнятой держит, чтобы не проворонить высокому начальству услужить. Трое тут не названных — люди того же сорта: высокопоставленные службисты, Марку вовсе чужие.

И о вечере у Марка нечего было бы рассказывать, не нагрянь другие гости. Скучно люди на Руси веселиться стали, всё больше с оглядкой, со страхом. Те, что попроще, еще не отучились веселью хоть на час предаться, а те, которые поважнее, так себя к осторожности приучили, что не то, что веселиться, жену поцеловать без испуга не могут. Посмотришь — человек в чинах, важности хоть отбавляй, а в глазах у него скользкое гнездится, словно он всё время ждет удара или же сам удар ближнему уготовил. Казалось бы, чиновные в советском обществе должны дружными хоть промеж себя быть, открытыми, а получается совсем даже наоборот: человек запирается и открыться уже боится. Если бы не выручала Галина, гостья нежданная и непрошенная, то и вовсе скучно было бы на Марковом вечере. Пили, конечно. Много и бестолково пили. Тосты произносили. Но за ними равнодушие стояло, и, в общем, никто ни в ком заинтересован не был.

Марку не по себе стало от всего этого холодного и ненужного гама. Почтальон принес телеграмму — от матери и Ивана поздравление. Марк стоял в прихожей с телеграммой в руке и думал о Корнее и Семене. От сестры письмо пришло, а от них — ничего. Было бы обидно, забудь они в этот день весть о себе подать. Хотел было он вернуться к гостям, но тут в дверь грохнули кулаками и в тот же миг звонок захлебнулся, кем-то снаружи нажатый. Открыл он дверь, а за нею Корней и Семен — радость нежданная, но очень Марку желанная. Обнялись, расцеловались, вошли.

«Какой ты отчаянно красивый, Корней. Ну, просто не Корней, а картина!» — сказал Марк, любуясь братом.

Тогда еще генеральские звания введены не были, но люди с ромбами уже генералами себя почитали, да и были ими, и вовсе не протестовали, когда их генералами называли.

Корней радостно смеялся. На нем дорогая драповая шинель, красивая серая папаха. Он сбросил на руки Марка шинель и остался в коричневом кителе со множеством блестящих пуговиц, затмевающих блеск трех орденов на его груди — на широченной груди, указывая на которую Корней любил говорить, что на ней есть еще много места для орденов.

Корней был очень доволен впечатлением, какое он произвел на Марка; любил блистать бывший красногвардеец, любил красоваться, нечего греха таить.

«Смотри, Марк», — смеясь сказал Корней, — «понравлюсь, и вернешься в армию».

«Нет, Корней, не вернусь», — сказал Марк, помогая Семену снять его пальто. — «До генеральского чина долго служить, а быть в подчинении у генералов не хочется».

Семен ничем не был похож на Корнея. Марк видел его несколькими месяцами раньше, и уже тогда в его сердце появилась тревога за брата. Рядом с блестящим Корнеем, Семен выглядел замученным, жалким. Но не бедная одежда брата вызывала в Марке тревогу, а взгляд его, в котором непонятное читалось, словно человек находится в постоянном и мучительном напряжении. Семен теперь был совсем седой, очень худой, и пустой рукав пиджака подчеркивал и бедность его одеяния, и физическую немощность.

«Я так рад, так рад, что оба вы здесь», — сказал Марк. — «Это такой большой подарок, что вы не можете себе представить».

«Рад?» — спросил Корней. — «Я это знал. Знал, что ты будешь рад и торопился поспеть во-время. По дороге заехал за Семеном и покатили вдвоем. Доезжаем до Ростова и вижу — опаздываем. К счастью, там командиром авиационной бригады мой старый фронтовой побратим. Завернули к нему, и он нас на самолете в Москву приволок. Под видом ценного груза».

Корней говорил обычным для него шутливым тоном: «К тому же думалось, что Марк может своих старших братьев без рюмки водки оставить, вот и торопились».

«Ну, водка тут постороннее дело», — тихо сказал Семен, причесывая седые волосы перед зеркалом. — «Торопился Корней, чтобы себя в новом мундире показать. Любит он, чтоб его хвалили. К каждой командировке в Москву новый комплект обмундирования заказывает».

«Я рад за тебя, Корней, очень рад, прямо горжусь тобой», — сказал Марк. — «Ты Семена не слушай. Это молодость в тебе играет».

Семен хмыкнул, а Корней опять облапил Марка и сказал весело, так что в каждом слове смех переливался.

«Только ты, Марк, понимаешь меня. Не зря, знать, ты учился, понимать людей можешь. А Семен, сам знаешь, необразованный невежда. Конечно, молодость во мне бродит, оттого и красоваться люблю. Сяду на коня и думаю, „а как, мол, ты, Корней Суров, комкор и кавалер трех орденов, со стороны выглядишь?“ И что ж ты думаешь? Вижу себя как бы со стороны и любуюсь. Ловко сидит на коне шельмец-генерал. Мундир на нем на все сто, конь, что огонь. Даже глаза свои со стороны вижу — серые, сердитые, как и положено быть генеральским. Глаза сердитые, а самому петь хочется, кричать. Ведь жизнь одна, и прожить ее надо чертом, чтоб без тоски, без вопросов ненужных. А Семен этого не понимает, всё ждет, что Корней перестанет смеяться, погуливать, попивать, да весело жизнь раскручивать. Но ты, Марк, понимаешь и не осудишь».

«Нет, не осужу. Напротив, рад, что у меня такой брат. По тебе вижу — всем ты доволен».

«Еще бы. Дышу во всю силу легких. Думать мне не требуется, у меня начальник штаба к этому приставлен, он за меня думает. А если его нет поблизости, тогда я поручаю коню думать, у него голова больше моей».

Марк засмеялся, хоть и не в первый раз слышал эти слова, а Корней продолжал:

«Я даже газет теперь не читаю. Адъютант, помимо его прочих дел, газеты обязан читать и мне докладывать. И такая холера, этот адъютант, во всех политических вопросах собаку съел. Как на ладони всё преподнесет. Командир из него никудышный, а по политическим вопросам — Чемберлен, да и только. Думаю его двигать по политической линии, пусть людям мозги за… загаживает… Прости, не то слово подвернулось, да я его не сказал. Но ты, Марк, понимаешь, о чем я говорю. Одним словом, живу не тужу, так и до старости дожить думаю».

«Уже не долго ждать», — сказал Семен.

Корнею пятьдесят стукнуло, для такого жизнелюба возраст не слишком уж обременительный.

«До старости тебе еще далеко, Корней», — сказал Марк.

«Не так уж и далеко!» — скромно сказал Корней, и его глаза приняли настороженное выражение. — «Через двадцать лет шестьдесят стукнет, и пожалуйте в отставку».

Семен с ласковой насмешливостью спросил: «Шестьдесят? Через двадцать лет? А сколько же тебе сейчас, дорогой Корней?»

«Шестьдесят минус двадцать по арифметическому задачнику будет сорок». Корней смотрел на братьев вызывающе.

«Корней, постыдись!» — вскрикнул Семен. — «Ведь ты просто наглый врун. Год назад я посылал телеграмму и поздравлял тебя с сорокадевятилетием. Неужели ты за этот год помолодел на целых девять лет?»

«Не будь такой придирой, Семен», — смеялся Корней. — «Ведь я тебя не просил поздравлять меня с таким неправдоподобным возрастом. Вот и Марк скажет, что ты ошибаешься. Правда ведь, Марк?».

«Конечно правда! Ты же знаешь, Семен, что у нашего Корнея завидное постоянство характера. Десять лет назад он сказал, что ему сорок и с тех пор крепко стоит на этом».

Гости поначалу встретили братьев Марка с некоторой сдержанностью. Семен торопливо сунул каждому руку, забился в дальний угол, а Корней, весело посмеиваясь, сам представлялся.

«О, да вы совсем молодой!» — сказала Галина, когда Корней склонился перед ней. — «Я читала о ваших похождениях и думала, что вы человек уже солидный, в возрасте и обязательно с ревматизмом».

Корней смеялся и задерживал в своей ладони небольшую руку Галины.

«Уверяю вас, не о всех моих похождениях вам приходилось читать», — сказал он. — «Были и такие, о которых не принято писать. Что же касается солидности, то она у меня имеется. Ну, хоть в некотором количестве. Ревматизмом же, к сожалению, не могу похвастаться».

Корней был создан для того, чтобы в таком подвыпившем обществе быть несомненным и неоспоримым центром — он еще не потерял счастливой способности веселиться. Прошло совсем мало времени, а он уже завладел общим вниманием. Протанцевал с Галиной самый последний европейский танец. Потом изобразил, как танцуют узбеки, среди которых он провел несколько лет. Натянутость и настороженность, бывшие до прихода братьев Марка, исчезли, все стали веселы, а Корней блистал, острословил, охотно пил и нисколько не хмелел. Улучив момент, он вызвал Марка в прихожую и тут спросил, кто такая Галина Сергеевна.

«Тебе она нравится?» — ответил вопросом Марк.

«Еще бы! На миллион одна. Но если у тебя с ней роман, так ты скажи, мешать я не люблю».

«Нет, у меня ничего с ней нет. Но только ты имей в виду, что она прислана для наблюдения».

Лицо Корнея залила краска удовольствия.

«Но ведь это чудесно, Марк!» Он пребольно хлопнул брата по плечу. «Мне еще не доводилось иметь теплых встреч наедине с такими таинственными незнакомками. В порядке мести чекистам, Марк, отнимем у них хоть на одну ночь их царевну. Идет?»

«Действуй», — согласился Марк. — «Посмотрим, что ты теперь за герой в кавалерийской атаке».

Корней окончательно разошелся. От его рассказов все покатывались от хохота. Он был неутомим. Он был галантен. Он чудесно говорил о том, как это хорошо, что Бог не оставил мужчин в одиночестве и сотворил из ребра Адама Еву. Учил Грачева плясать казачка. Гитара Рыбина всё изобразить могла. Звал всех к себе, на туркестанскую окраину. Пел лирические песни, и вовсе это не плохо у него получалось. Пришел управдом — жильцы на шум жалуются, нельзя ли потише? Но Корней к тишине расположен не был, а тут еще вдобавок выяснилось, что управдом, хоть и не служил в первой конной, но на польском фронте был и по этому поводу нельзя было не выпить, а выпив и повторив, управдом о прочих жалующихся жильцах тут же забыл, и был Корнеем назначен виночерпием.

Лишь под утро опустела квартира. Корней отправился провожать седьмую гостью. Спасаясь от табачного дыма, запахов пищи, вина, людей только что бывших тут, Марк с Семеном распахнули окна в холодную ночь, а сами перешли в комнату тетки Веры. Тут зажгли ночничек-лампу и сели у стола. Марк спросил брата так, как будто они уже давно ведут свой разговор:

«Что же дальше Семен? Ведь нельзя же так, без ответа!»

У Семена трепетал пустой рукав, засунутый в карман пиджака. Тихо и не сразу, он ответил:

«Не знаю. Потому и ушел с партийной работы, что не знаю. Может быть, сгорели. Может быть, испоганились сами и жизнь испоганили. В нас самих страшная слабина обнаружилась. Обессилели или исподличались — я не знаю. Не жди, Марк, от меня ответа. Ни от кого не жди!»

Телефон звонкую весть о себе подал. Это был Корней. Сказал, что Галина Сергеевна покинула его. Идет в гостиницу, пусть Семен приходит — комнату он на двоих возьмет. Марк представил себе разочарование Корнея, но мысль об этом не показалась забавной. Не успел отойти от телефона, снова звонок. Ночная телеграмма. Внятно и раздельно голос читал:

«Дорогой Марк, ухожу. Прощай и ищи. Любящий Пересветов».

«Что такое?» — крикнул Марк в трубку. — «Что это значит?»

Тот же голос сказал, что в телеграмме больше ничего нет. Предложил повторить текст. Добавил, что телеграмма будет доставлена утром. Марк положил трубку. Чувствовал — тревога во всем теле напряжением отозвалась. Вызвал санаторий, в котором нынче был. Оттуда долго выспрашивали — кто звонит, что нужно. Решив, что Марку можно сказать, человек на другом конце провода обрушил на него страшное, непереносимое:

«Товарищ Волков повесился. Час назад обнаружили».

Семен вышел в коридор. Марк стоял, спиной в стену вжимаясь. Бешено закушенная губа. Капелька крови в уголке рта. Выдавил из себя, кривя губы:

«Пересветов повесился».

«Тихо, Марк, тихо, дорогой», — шептал Семен. Он протянул руку, стер кровь с губ Марка. Ему показалось, что младший брат озирается вокруг в поисках матери, нужна она ему сейчас, как никто другой.

«Корней говорит, что тетка Вера скоро приедет. Писала она ему», — сказал Семен. Он не знал, что ему нужно говорить, делать.

Марк оторвался от стены, тяжело пошел в комнату. Легли вдвоем на широкой материной кровати. Семен своей единственной рукой обнял младшего брата. Слышал — дрожью он полон. Тетива туго натянутая.

XII. Тетка Вера

Рыжий конь играл сухими, сильными ногами. Ровная гладкая улица, припорошенная снегом. Хорошо бы рвануться по ней в бешеном беге! Но привык он покоряться. Пока недвижим на его крупе всадник, не наклонится вперед и не сожмет шенкелями-коленями горячие его бока, будет рыжий идти шагом и только взмахами головы да нервным похрапыванием требовать: «Отпусти повод! Дай обогнать ветер!»

Всадник на рыжем коне усмехался. Коню и ему не нужны человеческие слова, чтобы понимать друг друга. Есть язык движений, которым всё можно выразить — силу, радость жизни, зов здорового тела, требующего свободы, порыва, бешеного бега.

На рыжем коне — Иван Суров. Коричневый полушубок. Серая шапка. Спокойные, широко поставленные, серые глаза. Некрасивое, навечно обветренное лицо с крупным носом, крупным ртом.

Вслед — другой всадник. Этот на маленьком сером коньке. Чтобы поспеть, всё время трусит рысцой. Широкоскул, одет в солдатскую шинель. За плечами винтовка. Круглое лицо с косыми, нерусскими, глазами.

Свернули в боковую улицу. Снежные сугробы здесь еще выше, тишина маленького городка еще ощутимее.

В самом конце улицы — небольшой домик. Вход через кухню. Жаркая-прежаркая печь. Бледно-зеленые ростки комнатных цветов. Ласковый дух свежеиспечённого хлеба. Привычно, обыкновенно, нетревожно. А между тем, дом заполнен тревогой. Она — от старой Суровой. Тетка Вера совсем старенькой стала. Поуменьшилась в росте. Лицо пожелтело, выдубилось; добрыми и чистыми морщинками покрылось. Вековечные конопушки вовсе заметными стали. А так, во всем другом — тетка Вера. Поглядишь — не ошибешься.

Одна она в доме была. Иван со своей школой в зимние лагеря вышел, молодую жену с новорожденным увез, а ее оставили: трудным ей было бы барачное житье. Собиралась она ехать в Москву, к Марку — совсем ведь он один — да тут страшное ей в глаза глянуло, и теперь она Ивана ждала, чтоб вместе им это страшное встретить.

Ожидая сына, тетка Вера тревогой так была полна, что даже не замечала, что волосы из-под платка выбились и на глаза падают. Откидывала она их; опять, в который уже раз! очки в стальной оправе, от Тимофея оставшиеся и береженные ею, к глазам подносила и перечитывала немногие слова в письме и на конверте. Письмо от неизвестных людей из Москвы, долго ходило, пока дошло, а в нем горчайшая весть: Марка увезли, квартиру опечатали.

Сняла платок, распустила волосы — густая волна до пояса, но темных волос совсем не осталось — белые. Привычно собрала их в жгут, потом ушла в маленькую боковую комнатку, в которой всё отдавало ее чистой старостью. Портреты сыновей на столике. На стене портрет, писанный художником — Тимофей. Но на себя мало похож — фотографии после него не осталось, а малевал сельский художник по памяти и Корнеевым указаниям. В углу — икона с лампадой.

Здесь тетка Вера на колени опустилась. Широко крестилась. Долго молитву шептала. Откуда-то кот появился, начал тереться у ее ног, мурлыкать, но она не замечала. Подняла лицо к иконе, освещенной дрожащим огоньком лампады. Навстречу глядел печальный лик Богородицы. Тетка Вера была чем-то похожа на ту, что на иконе излучает вечную скорбь о Распятом. «За сына прошу», — шептала. «Спаси и помилуй». Ей казалось, что лик на иконе живой. Огонек лампады давал ему жизнь. Мать Распятого и старая мать Суровых были заполнены одной скорбью. О сыне скорбь.

За окном топот. Рыжий конь, сдержанный сильной рукой, осел на задние копыта, про тестующе захрапел.

Когда мать вышла из своей комнатки, Иван уже стоял у стола. Не сняв полушубка, читал письмо.

«Ваня, что же это с Марком?»— спросила она. Иван дважды перечитал письмо, только потом ответил. «Сволочи!» — тихо проговорил он. Стояли молча, мать и сын. Он — огромный, богатырски сложенный, она — маленькая, похожая на монахиню. Мать, поглядев в налитые яростью глаза сына, заплакала.

«Не плачьте, мама!» — сказал Иван. «Может быть ничего страшного и не приключилось».

«Что нам делать-то? Где теперь Марк?». Мать требовательно смотрела на Ивана.

«Арестовали Марка. Чистка началась. Кирова в Ленинграде убили», — угрюмо проговорил он.

«Так не Марк же убил!»

Мать говорила строго, а Иван не знал, что ей сказать. Из всех братьев Суровых, он был наиболее однолинейный человек. В том смысле однолинейный, что вся его жизнь в армии проходила, и он этой жизни был предан до крайности, до полного отгораживания от всякой другой. Он повторял жизненный путь Корнея, но у него не было веселости старшего брата. Придя в армию по комсомольской мобилизации шестнадцатилетним подростком, он всего себя, без остатка, отдал военному делу. Стал начальником той низовой военной школы, которую сам когда-то кончил. На военной низовке для него не было ничего такого, в чем бы он сомневался, но перед размахом большой жизни он терялся, старался отгородиться от нее своим маленьким делом, а когда эта жизнь врывалась, становился угрюмым, малословным и очень недоверчивым. Марка арестовали, это и для Ивана удар, а он не знал, как принять этот удар, как отвести его и что сказать матери. Сказал в том стиле, в каком они в трудных случаях всегда с нею говорили:

«Ты, тетка Вера, не горюй. Нас, ваших сынов, мама, целый взвод, мы Марка атакой отобьем». (Это от старого — если тетка Вера, то ты, если мама, то вы).

«Сколько там вас осталось!» — с дрожью в голосе сказала она. «Сколько было, а теперь…»

Она уже поняла, что Иван, как и сама она, не знает, что им делать. Что-то прошептав, пошла в кухню. Здесь уже был боец, трусивший за Иваном на сером коньке. Он весело кивал головой, улыбался. Заметив тревогу на ее лице, улыбаться перестал.

«Абдулла, Марка в тюрьму взяли», — сказала ему тетка Вера.

Абдулла младшего Сурова не знал, но к тетке Вере относился очень нежно и услышав о ее горе, помрачнел.

«Ай, ай!» — сказал он, прищелкивая языком. «Какой беда, какой нехороший человек стал! Зачем Марка в тюрьму, почему в тюрьму?»

Круглое раскосое лицо молодого татарина стало очень сердитым.

«Голубчик, поезжай на станцию, узнай, когда будет поезд на Москву», — попросила его тетка Вера.

Иван хотел было сказать, что в Москву ей ехать не надо, ничего она там сделать не сможет, а нужно действовать через Корнея, Семена, через политотдел дивизии. Нужно писать в Москву, требовать расследования. Посмотрев в лицо тетки Веры, Иван ничего этого не сказал: та уже всё для себя решила, он это по ней видел.

А в это время Марк шагал по одиночной тюремной камере. Пять шагов от зарешеченного окна к двери, пять шагов от двери к окну. Если пройти тысячу раз от окна к двери и тысячу раз от двери к окну, будет полдень. Похудевший, осунувшийся, он упорно считал шаги, словно их счетом прогонял от себя то страшное, что просилось в его душу. Но страшное не исчезало, шло за ним.

Раз, два…

«Это конец, Марк. Ты боишься? А не лучше ли вот так, ничего не решив?»

Три…

«Кто ты теперь, Марк? Всё тот же твердокаменный?»

«Нет, я другой. Я не знаю, кто я, но я — другой».

Четыре…

«Другой? Но это не мешало тебе быть в Кремле. Ты молчал, подумаешь, какой герой — молчал! Не верил, но не бросил партийный билет им в лицо. Ты трус, Марк!»

Пять…

«Я не знаю, ничего не знаю. Может быть трус, но как я мог быть храбрым, когда нет того, для чего нужно быть храбрым?»

Поворот.

«Что же дальше, Марк?»

«Я не знаю».

Марк приостанавливался, и его лицо вдруг начинало заполняться улыбкой — такой же, как когда-то на прииске Холодном. «Проще вот так: был коммунист Марк Суров, и нет коммуниста Марка Сурова», — шептал он. «Я хочу жить, но ведь это необязательно. Был коммунист и…» Марк задумался. Кто же сказал ему это? Да, это сказал Остап. Наперед угадал, что он будет так думать. Был коммунист Марк Суров, и нет его.

Николаев выстрелил в Кирова. Сергей Миронович в быту не был праведником. Многие товарищи по партии должны были защищать от него своих молодых жен. Нет, не был он праведником, и может быть, его убийство было ему в наказание. А может быть, и другое. Сталину нужен выстрел в Кирова для страшного рикошета. Выстрел прозвучал.

Рикошет ударит или ударил. Чекистская машина завертится на полный ход. Эти мысли искрами проносились в марковом сознании. Но поверх всего этого — прочно и несокрушимо — стояло: — Кто ты теперь, Марк? И он, обороняясь от этого, отстранял его, вновь и вновь повторяя и вслух, и в мыслях:

«Я не знаю! Ничего не знаю!»

Тут мы бег нашего сказа опять приостановим, чтобы вокруг одного затруднения поразмыслить. Надо же было случиться, что Россия — страна добрая, с народом человеколюбивым, правдоискательским — стала вдруг жертвой какой-то исторической несуразности. Может быть, и правда, что революция в суровском селе была не вполне того вида, какой революциям надлежит иметь. В других местах, особенно в городах, где дело вели люди образованные и точно знающие, как делать революцию, она ярче была, кровью густо окрасилась. Не исключено, однако, что сельская революция, о которой мы рассказывали, как раз и была такой, к какой Россия издавна готовилась — милосердной и доброй, к переменам направленной, а к жестоким расправам — нет. Но, как каждому понятно, суровское село, хоть и большое оно, не могло дать направление всей российской революции, само должно было от милосердия к жестокой гражданской войне перейти и ко всем другим бедам, что с нею и после нее на людей пали. Получилось как-то так, что в борьбе за новое, революция, как шерстью звериной, средневековой жестокостью обросла. Можно не быть монархистом и все-таки сказать, что не следовало царя и его малых детей убивать — без нужды, по злобе великой то убийство было. Можно не быть беспочвенным мечтателем, а всё же верить, что нельзя создавать жестокое и легкое отношение к человеческой жизни. А вышло почему-то так, что революция, из порыва к доброму вытекшая, средневековую жестокость развила до размеров прямо-таки адских. Так называемые органы безопасности большой опасностью всей жизни стали. Малюта Скуратов полчища своих учеников в наше время послал, и полчища те, революцией к жизни призванные, начали его дело творить и множить. Может быть, и можно было бы об этом легче говорить, если бы в прошлое всё это отошло, но ведь нет, в настоящее черное лиходейство вмонтировано и в будущее нацелено. Повременно притихают опасные органы, но свое дело они делают и будут делать потому, что революция смертоубийству старт дала и, может быть, только другая революция его остановить может.

Профессиональные мундирные убийцы живут среди людей, яко волки средь овец. Палачи были всегда, но то были отдельные исполнители закона, а тут ведь палачей целая рать, а настоящих, прочных законов нет. Повсюду всякие уполномоченные смерти, следователи коварные и жестокие, судьи беззаконные, и все эти малюты хлопочут над тем, чтоб людей истреблять, их жизни ломать, в страхе держать. Бродят типы мундирно-чекистские среди людей хороших, а хорошие люди сами от себя за поговорку прячутся: не тронь… оно и не воняет. Воняет, да еще как! Десятилетия народной жизни завоняло.

Но для нашего сказа не это, общее, важно, а другое: откуда берется чекист и что он за тварь? Народ наш всей своей историей и всем своим богоданным характером от него далек, как же мог он породить этого выродка кровавого?

Конечно, правда — не к чему от нее закрываться — что полчища палаческие, Малютино дело размножившие, не только из русских людей состояли и состоят — всякая интернациональная сволочь русскую кровь с великой охотой проливала — но ведь и русские от этого страшного в стороне не стояли, свою долю внесли. Скажут — в семье не без урода, да ведь это не ответ потому, что вопрос так и стоит: как случилось, что уроду тому чекистскому, выродку кровавому, дадено людскую кровь лить?

Нет у нас ответа на этот вопрос — его не одному человеку, а всему народу искать. И не могло быть ответа у Марка и у всех тех бесчисленных людей, что, как и он, измеряли тюремные камеры своими шагами.

Судьба людская чаще всего из крутых виражей состоит, прямые дороги ей не любы, но человек, в очередной вираж судьбой введенный, не сразу замечает, что новый лёт ему дан. Так было и с Марком. Думал он о многом, но о тюрьме для него самого мысли в нем не было. Знал, что разбухает тюремная империя, но о себе в связи с нею не помышлял. Всё еще в своем отечестве, в своем доме и в своем деле себя ощущал.

Меньше всего мог бы он думать о тюрьме в тот зимний день, когда для него это началось. Утром, в обычное время, за ним заехал автомобиль. Москва была завалена сугробами, прикрыта ясным небом, приукрашена. Зимняя Москва издавна полюбилась Марку. Летом — город, как город. Пыльные деревья на бульварах, дома запущенные, пешеходы торопливые. А зимой всё меняется. Запущенность домов снегом скрадывается, исчезает с центральных улиц стандартный вид всех прочих городов, и каким-то образом настоящая Москва начинает проглядывать. С тех пор, как ее стали переделывать, она становилась просто городом, каких на свете много. Зимой же она в единственную, ни на какие другие города непохожую, Москву превращается. Старинные дома, втиснутые меж коробками новых зданий, а то и вовсе задвинутые на задние дворы, вдруг видимыми становятся. Немногие сохранившиеся церкви, даже будучи в глухих переулках, начинают казаться очень важной частью ансамбля. При особенной удаче, человеку посчастливится увидеть то, что с обликом Москвы по-особенному связано. Вдруг прокатит самый настоящий лихач — тогда еще они, хоть и в малом числе, водились. Санки крошечные. Кучер старорежимный в синем армяке и с большой шапкой на голове. В санях, под медвежьей полостью, какой-нибудь ответственный товарищ, который еще не потерял вкуса и знает, что нет ничего лучше, как на живом коне автомобиль обогнать.

Так было и в то утро. Ехали они по Большой Дмитровке, когда рядом с автомобильным окном появилась лошадиная голова. Ноздри расширенные. Грива взлетает, волнуется. Глаз, кровью налитый, на автомобиль скошен. Марк попросил шофера дать коню обогнать их — все-таки это очень хорошо, если живой конь обгоняет подвижную, но мертвую машину! В санях за спиной кучера сидел человек, прижимающий к боку портфель. Марку он помахал рукой, знать, и он радовался, что живое обгоняет мертвое.

Ничего еще не подозревая, Марк пришел к Спасским воротам. Охрана знала в лицо кремлевских сотрудников, но ритуал проверки соблюдался самым строгим образом. На этот раз охранник не взял постоянного пропуска Марка, а предложил ему зайти в бюро. Там ждали многие другие сотрудники. Через полчаса им разрешили идти по своим местам. На третьем этаже охрана стояла вдоль всего коридора. Приходящих служащих она направляла в зал заседаний. Сюда вошел Енукидзе — мрачный, натянутый. Сухо сказал, что убит Киров. Сталин выехал в Ленинград. Подумал, и молча ушел из зала. Все начали расходиться, почти не говорили меж собой. Направляясь к своей комнате, Марк заметил вдалеке Ежова. Ежов дошел до конца коридора и скрылся за железной решеткой секретного отдела. К нему начали вызывать сотрудников. Возвращались, прятали глаза, таились. Некоторые сразу уходили.

В полдень пригласили и Марка. Ежов в упор спросил:

«В каких отношениях были вы с Волковым?»

Марк потянул к себе стул, сел. «Выгонят из Кремля», — мелькнула мысль.

«Волкова я знал во время гражданской войны под фамилией Пересветов», — сказал он.

Ему пришлось рассказать о встрече в госпитале, о Школе. Слушая, Ежов нервно пошевеливал пальцами.

«Вы, товарищ Суров, забыли сказать, что ваш покровитель Волков оказался врагом народа и, спасаясь от возмездия, повесился», — сказал Ежов, когда Марк кончил рассказывать.

«Что ж об этом говорить?» — сказал Марк. «Самоубийство Волкова произошло недавно, в газетах о нем писалось. Мое напоминание о нем совершенно ни к чему».

«Может быть, может быть», — тянул Ежов, о чем-то думая. «Не в самоубийстве дело, а в психологии умолчания. Вы меня понимаете, товарищ Суров? За фигурой умолчания всегда что-то есть, не так ли?»

Ежов опять подождал, но Марк молчал.

«Хорошо, вы свободны», — сказал он.

Через час его позвали к Енукидзе и тот, пряча глаза, сказал ему:

«Должен сообщить вам. Говорю не свои, а чужие слова. Некоторые сотрудники удаляются с работы в Кремле, вы в их числе. Мне нечего говорить вам, что убийство Кирова создает новую ситуацию. Жаль, но ничего не могу поделать. Надеюсь, что этим для вас всё и кончится».

Это в первый раз, что Марк подумал — арестуют. Мысль, что к нему обязательно придут, погнала его домой и, только придя к себе, он сообразил, что ему нечего готовиться, он готов. Нечего прятать. Не у кого искать защиты. Некому жаловаться. Одинок. Марк сел в своей комнате. Странно, но он чувствовал себя вовсе неплохо. Выгнали из Кремля? Но ведь пребывание там было безрадостным, тяжелым. Арестуют? Об этом не нужно думать. Он сломался или его сломали, но, сломавшись, он спасается от чувства, что он не человек, а крошечный винтик.

Мысли кружились, устремлялись к чудовищному — бесформенная и жестокая машина. Машина власти, которой Марк в своем воображении придавал механические очертания. В том, что машина бездушна, есть что-то примиряющее. Какой смысл возмущаться тем, что механизм выполняет свои функции?

«Механизм наделен не рассуждающей мудростью», — думал Марк, сидя уже вечером в своей комнате. — «Террор, ставший вполне механическим. Если быть объективным, то надо признать, что это очень остроумная штука. Устранять не только того, кто виноват, кто борется, но и того, кто может быть виноват, кто может бороться. Где-то стоят механические счетчики, перетасовывающие карточки человеческих судеб. Сейчас и моя карточка выбрасывается на кон. Счетчик подсчитывает неведомые плюсы и минусы, и в результате этого подсчета появляется математическое решение — подвести итоговую черту. Глупо, нелепо! Впрочем, неправда, в этом есть и своя мудрость. Мудрость точно выверенного автомата. Суров может стать опасным, говорит этот автомат. Не стал, но может стать. Видел хоть и не всё, но многое. Пружины власти перед ним обнажились. Подвести итог».

Позвонил директор издательства, бывавший у Марка.

«Ах, какое несчастье!» — сказал он. «Убийство Кирова — страшная потеря».

«Могу вам сообщить еще одну новость», — прервал его Марк.

«Слушаю, слушаю, товарищ Суров». «Меня сняли с работы в Кремле».

«Что? Сняли?» — услышал он крик в трубке. «Да, понимаю».

Директор с треском положил телефонную трубку. Кривя в злой усмешке губы, Марк вернулся к столу. За окном были видны крыши домов. Над ними — холодное зимнее небо. Сизая, замерзшая луна висела над крышами города. Марк подумал, что люди разучились видеть небо. «Мы становимся всё более земными, всё более…» Ему не хотелось думать, что человек становится жалким, но аргументов в пользу величия человека на этот раз не находилось.

На этих мыслях его настиг сон. Со страшным грохотом катилась с горы каменная глыба. Он стоял на вершине, а внизу был Корней. Глыба раздавит его. Марк кричал, но Корней не слышал. Между Корнеем и глыбой появилась маленькая женщина в черном. Мать. Марк бросился вперед, но как ему догнать летящий камень? Вдруг его тело обрело способность нестись с невероятной быстротой. Догнал, вцепился в камень руками. Ногти на руках ломались, руки в крови. Ему удалось повернуть, глыба теперь не заденет брата и мать, она уносилась вниз. Надоедливо жужжала в полете. Марк подошел к матери. Поднял к лицу руки со сломанными ногтями. «А знаешь, тетка Вера, мне чертовски больно», — сказал он ей. Летящей глыбы, брата, матери не было, Марк у стола в своей комнате. «Глупый сон», — сказал он самому себе, рассматривая ладони. Во сне он с силой сжимал ими стол. Но резкое жужжание продолжалось. Это — звонок у двери. Он заливался безостановочно.

За дверью двое в кожаных пальто и в кожаных фуражках и третий — в шляпе и в черном драповом пальто. Вошли. Двое сняли кожаные пальто, оказались в знакомой зеленоватой одежде с малиновыми петлицами. Тот, что был в шляпе, опустился на стул, на котором только что сидел Марк. Спросил:

«Вы меня узнаете?»

Марк вспомнил его. Виктор Емельянович когда-то познакомил их. Для каких-то дел, он был приставлен к первому отделу.

«Да, как же», — сказал Марк. «Встречались у товарища Волкова».

Марка привезли в тюрьму. В коридоре больничная тишина. Дорожка из мягкого войлока надежно глушила шаги. Окованные железом двери с глазками. Его ввели в камеру, захлопнули дверь, и сразу стало так тихо, что он слышал шум в ушах.

С тех пор — пять шагов от двери к окну, пять шагов от окна к двери и бесконечный разговор с самим собой.

Прошел день, два, неделя. Пять шагов от окна к двери, столько же от двери к окну. В теперешнем мире Марка был жив только он сам. И глазок в двери, через который за ним подсматривали. Всё остальное было мертво. Чувство омертвленности не исчезало даже тогда, когда приносили обед. В двери открывалось квадратное окошечко, и кто-то молча протягивал миску с супом, ложку, кусок хлеба. Через четверть часа окошко опять открывалось, и чья-то рука принимала миску и ложку.

Но потом о нем вспомнили.

В час, когда зимой в Москве зажигаются уличные огни, его повели. Спустились этажом ниже и прошли коридор. Он уперся в железную дверь с часовым при ней. Спросив у надзирателя фамилию арестованного, часовой открыл дверь. За нею Марка ждали. Два молодых здоровенных парня в форме и с револьверами повели его дальше. Это уже не была тюрьма. Из-за дверей доносился стук пишущих машинок. Проходили люди в форменной одежде и женщины обычного учрежденческого вида. Вошли в небольшую комнату. За столом красивая, чем-то похожая на Галину Сергеевну, секретарша. Смотрела на Марка щуря глаза. Мордастые конвоиры сели на стулья у двери, приготовились ждать. Женщина кивнула головой в сторону огромного шкафа.

«Войдите!» — сказала она Марку.

Ему и до того приходилось встречаться со всевозможными дурачествами высокого начальства. В кабинет Южного на Дальнем Востоке надо было входить через балкон. Встречался ему болван из высокопоставленных, который устроил свой кабинет над приемной и к нему нужно было подниматься по винтовой корабельной лестнице. Этот морской волк умудрился в сухопутной Москве построить дом, в котором не было двух соседних комнат на одном уровне. Войдет человек в прихожую, а чтобы попасть из нее в жилую комнату, нужно по лестнице подниматься, а в кухню опять лестница, еще одна лестница в спальню. Марк видывал телефонные аппараты, привешенные к боковым стенкам столов и мешающие удобно сидеть, письменные столы такого гигантского размера, что человек должен был всякий раз приподниматься с места, чтобы дотянуться до чернил или карандаша. Эти высокопоставленные дурачества служили темой весело-горьких историй. Рассказывали, например, такое. Партийного руководителя республиканского масштаба посетил знатный иностранец. Он заметил, что хозяин странно пользуется чернильницей. Она у него стояла на окне и каждый раз, когда надо было обмакнуть перо, он шел к окну и возвращался к столу, бережно неся перо с чернилами.

«Почему вы держите чернильницу на окне? Ведь удобнее было бы иметь ее на столе», — сказал иностранец.

«У нас свобода. Моя чернильница, куда хочу — туда и ставлю», — ответил хозяин.

Потом тот же иностранец был принят Сталиным и рассказал ему о странном месте для чернильницы, придуманном руководящим товарищем.

«Вот ишак», — засмеялся Сталин.

«Но зачем же вы держите ишака на таком крупном посту?» — спросил иностранец.

«У нас свобода», — ответил Сталин. «Мои ишаки, куда хочу — туда и ставлю».

Марк не удивился, когда женщина за столом сказала, чтобы он вошел в шкаф. Дверца уже медленно и бесшумно открылась и ждала его. Он вошел, и она закрылась за его спиной, но задняя стенка отодвинулась, открывая просторную комнату. У письменного стола сидели двое — тот, из первого отдела, что был при аресте, и неизвестный многоромбовый чекист.

«Должен вам сообщить, что вы не являетесь арестованным, а подвергнуты временной изоляции по приказу товарища Ежова. Он сам или уполномоченные им лица будут разговаривать с вами, когда найдут это нужным».

Человек из первого отдела говорил это медленно, равнодушно; может быть, Марк был не первым, кому он нынче сказал эти сухие слова.

«Но отдел кадров, которым руководит Ежов, помещается в другом месте, здесь же я содержусь в тюрьме и не могу считать себя не арестованным», — глухо проговорил Марк.

«К сожалению, это всё, что я могу вам сообщить», — сказал он.

«Можете идти», — грубо проговорил чекист, сидящий вразвалку.

Через шкаф — другого выхода не было — Марк вышел в приемную, стал между конвоирами и отправился в обратный путь. Когда они были уже у железной двери, за которой начинается тюрьма, им повстречался высокий сухощавый чекист с двумя ромбами. Марк сразу его узнал. Иван Шаров, тот самый, с которым расклеилась их дружба в университете. Шаров был поражен встречей не менее Марка.

«Стой!» — приказал он конвоирам. «Суров?»

Марк молчал. В это время сзади раздался повелительный окрик:

«Товарищ Шаров, вас ждут!»

«Увидимся», — сказал Шаров и ушел.

Той ночью в камеру к Марку ввели человека. Он вошел отчетливым шагом, каким ходят военные. Окинул быстрым взглядом камеру, увидел, что в ней лишь одна кровать, занятая Марком, сказал самому себе:

«Придется тебе, товарищ комполка, на полу ноченьку переспать».

«Если только одну ноченьку, то не беда», — сказал Марк.

«Конечно!» — воскликнул новичок. «Какое-то злое недоразумение. Завтра разберутся и отпустят».

Марк окинул взглядом ладную фигуру командира полка. С гимнастерки спороты петлицы, а два темных пятна свидетельствуют об орденах. В тюрьму ведут широкие ворота, а из тюрьмы надо пролезать через игольное ушко, подумал Марк, припоминая слова Доринаса.

«Меня в тюрьме держать не будут», — продолжал бравый командир, расстилая на полу одеяло, переданное ему Марком. «Тюрьмы для врагов народа, а не для командиров-коммунистов».

Говоря это, он бросил выразительный взгляд в сторону Марка, а того злил этот, вероятно хороший, парень из породы тех партийцев, которые сами себя лишили права думать. Даже здесь, в тюрьме, говорит заученными фразами.

«Вы не враг народа, я уверен», — сказал Марк. «Но вот, вы в тюрьме».

«Это ничего не значит», — сказал новичок. «Партия ведет ожесточенную борьбу со своими врагами. Возможны ошибочки, но они исправляются».

«Возможно!» — буркнул Марк и повернулся лицом к стенке.

На другой день полкового командира вызвали. Подошел обед, его не было. Подали две миски с супом, две ложки и два куска хлеба — значит, сосед не исключен из списков. Впрочем, распоряжение могло и запоздать. Не появился он и вечером. Лампочка под потолком дважды мигнула, что обозначало приказ укладываться спать. Натянув на голову одеяло, чтобы избавиться от надоевшего, никогда не гаснувшего света, Марк задремал. Щелканье замка в двери. Он приподнял голову. Два охранника. Между ними по полу тянулось обессилевшее человеческое тело. Оставив тело на полу, охранники молча ушли. Марк с трудом узнал полкового командира. Лицо изуродовано синяками, губы распухли. Помог ему дотащиться до кровати, снял с него сапоги, обмыл лицо водой. Бедняга как будто начал приходить в себя. Хрипло исторгнул длинный ряд ругательств.

«Нет, шалишь!» — хрипел он. «Разоблачат и шлепнут. Сволочь! Сукин сын! Избивать честных членов партии тебе никто не даст!»

Из его слов, пересыпанных ругательствами, Марк понял, что его допрашивали. Обвиняли в принадлежности к какому-то заговору. Не добившись признания, следователь вызвал помощников, началось истязание. Полковой командир сопротивлялся, и его избили основательно. Теперь, засунув пальцы в рот, он пересчитывал оставшиеся зубы.

Верный сын партии, полковой командир, верил в лучшее. Чуть не плача, сказал Марку:

«Подлецы! Хотят погубить партию. Освобожусь из тюрьмы, до Сталина дойду. Разоблачу. Товарищ Сталин должен знать».

Марк понимал беднягу. Все приучены, и Марк приучен, мыслить фактам вопреки. Живут шпаргалочными истинами из передовиц газет. Ни сомнений тебе, ни тяжких раздумий — ничего этого нет, когда человеку дана казенная истина, и он принял ее, не ощутив в ней лжи или не восстав, а покорившись ей. Марк знал по себе, как трудно человеку найти себя. Даже Виктор Емельянович пришел к правде только на краю собственной гибели, чего же требовать от полкового командира, который удобно шагал по жизни, предоставив другим думать за него?

Утром его опять увели. И вернули, как и в первый раз, ночью. Теперь он вошел на своих ногах, но в каком виде! Одежда превратилась в лохмотья. Он нес сапоги в руках. На босых ногах следы ожогов. Перед Марком уже не бравый, с хорошей выправкой командир, каким он вошел сюда два дня тому назад, а истерзанный мученик. Долго молчал. Марк помог ему обмотать ноги полотенцем, подал кружку с водой. Выпив воду, несчастный выдавил из себя.

«Я подписал».

«Что вы подписали?»

«Я подписал всё, что они хотели. Пусть меня расстреливают, но я подписал, хоть там ни слова правды».

Его провели через духовку. Комната. Изнутри стены из листового железа. Было трудно дышать. Жарче и жарче. Прыгал по раскаленному полу, зверем выл. Кожа сапог жгла ноги. На ходу снял сапоги, но тогда стало еще хуже. Потерял сознание. Пришел в себя. Из отверстий в потолке била вода. Как только открыл глаза и приподнялся, вода перестала бить. Опять всё жарче и жарче. Прыжки по горячему полу в облаках пара.

Что же удивительного в том, что он согласился подписать.

Ночью щелкнул замок, дверь раскрылась.

«Суров!» — негромко сказали за ней. «Выходите без вещей!»

Дрожь потрясла Марка. Ночью могут выводить только… Но из-за спины охранника выглянул Шаров, и у Марка отлегло. Шли по коридору.

«Я сегодня главный дежурный», — сказал Шаров. «Захотелось поговорить с тобой».

Их выпустили из тюрьмы в примыкающий служебный коридор. Шаров повернул в комнату. В ней кровать для дежурного, несколько телефонных аппаратов на столике.

«Я, собственно, не знаю, зачем взял тебя из камеры. Мы так давно разошлись, что и говорить как будто не о чем».

Шаров растягивал слова и смотрел на Марка, выжидая. Но Марк молчал. Шаров ведь прав — им не о чем говорить.

«Разве вот что», — вспомнил Шаров. «Тут мой ужин. Ешь, если хочешь».

Поставил перед Марком поднос, прикрытый салфеткой. Марк сказал, чтоб хоть что-нибудь сказать:

«Мне довелось как-то слышать, что вы оказались в этой… профессии».

Шаров внимательно прислушивался, даже голову наклонил в его сторону, но Марк больше ничего не сказал. Тогда он снял салфетку с подноса.

«Ешь. Или кушайте, Суров. Я назвал вас по старой памяти на ты, но старое не в счет. А вы, Суров, изволите презрение питать к этой профессии, как вы сказали?»

Марк смотрел на поднос с едой. Сёмга была похожа на кровоточащую рану. Есть совсем не хотелось. Шаров ждал его ответа.

«Я помню», — сказал Марк, — «что вы увлекались философией, готовились к педагоги ческой работе. Но, конечно, от партийной мобилизации не уйдешь».

Шаров опустился в кресло, и Марк подумал, что у всех чекистов какое-то особое умение сидеть распущенно. Не сидят, а полулежат.

«Вы серьезно, Суров, верите, что люди приходят сюда по партийной мобилизации?», — спросил он. «Не хотят, а их гонят? Может быть, даже верите в легенду, что есть чекисты, не стреляющие в человечьи затылки? Ерунда всё это! Нет чекиста, который не расстреливал бы — тут участие в расстрелах для всех сверху донизу обязательно. Круговая порука. И никого сюда силком работать не посылают — не требуется. В очереди стоят и просят дать им почетную чекистскую работу, отбоя нет от желающих. Дело у нас хоть и мокрое, но не пыльное. Но что же вы не едите? Я не думаю, что при нашем тюремном пайке вы потеряли аппетит».

Он вынул из ящика стола наполовину опорожненную бутылку водки. «Придется возбудить ваш аппетит», — сказал он. Принес из соседней комнаты два чайных стакана, разлил в них. Вышло по полстакана. Шаров выпил свою долю и вдруг мгновенно изменился. До синевы побледнел и теперь смотрел на Марка не холодными глазами, как раньше, а горячими, ненавидящими.

«Итак», — сказал он, — «твоя очередь пришла. Нормально, закономерно, неизбежно. Ты что-то насчет философии сказал». Он опять перешел на ты. «Философия, конечно, нужна. Вот, хоть для того, чтобы обосновать необходимость шлепнуть тебя и всякого другого, кто в эту ситуацию попал».

«Это можно сделать и без философии», — тихо сказал Марк. «Без философии даже легче».

«Что ты в этом понимаешь?» — вызывающе сказал Шаров. «Будь живы эти старые придурки, Кант и Гегель, они служили бы у нас. Если бы, конечно, какой-нибудь неосведомленный в философии чекист не ликвидировал их преждевременно. Критика чистого разума должна где-то кончаться. Вот она и кончается здесь, логически кончается в НКВД. Дальше ни критики, ни чистого разума нет».

Марку было очень трудно с Шаровым.

«Если бы и то и другое кончалось, то вы не взяли бы меня из камеры, Шаров», — сказал он.

Шаров подумал, чуть-чуть потеплел в лице.

«Ты всегда был хитрым в споре, Марк», — сказал он. «Но не обманывайся. Взял я тебя потому, что скучно, а не потому, что во мне человеколюбие говорит. К тому же ты можешь внезапно исчезнуть, даже наверняка исчезнешь, поэтому наш разговор как бы прощание. Из одного гнезда, а встретились, и говорить не о чем. А ведь помнишь, как студентами мы надрывались в спорах о том, что надо человеку. Собственно, и учились мы только для того, чтобы узнать это. Мечтали. Ох, дураки! В силу Спинозы верили. Подай мне теперь этого Спинозу, и он подпишет признание, что замышлял покушение на Сталина… У меня, видишь ли, невеста Спинозой увлекалась».

«У вас есть невеста?» — спросил Марк. Об этом было легче говорить.

«Была. Была и нет. Студентка с философского. Нина. Как и у нас, мозги у нее были взвихрены этими старыми дурнями, написавшими толстые книги о скоте, именуемом человеком. Мой уход в НКВД не вмещался в ее философские категории, и Нина не смирилась с ним».

«Вы разошлись?» — спросил Марк, чтобы удержать его в этой теме.

Косая гримаса на лице Шарова.

«Да», — сказал он, — «если только слово разошлись тут подходит. Так ты, не будешь пить?» Не дожидаясь ответа, выпил и другой стакан. Опять страшно, до синевы, побледнел и, уставившись горячими, ненавидящими глазами в лицо Марку, заговорил:

«Видишь ли, ты в таком положении, что я могу тебе всё рассказать. С собой унесешь, по дороге не потеряешь».

Марк содрогался от слов Шарова, так как он понимал их грозный смысл, но молчал. Что мог он сказать? А тот продолжал:

«Нина была тоненькая, ласковая и добрая. Хочешь посмотреть?»

Вынул из бумажника фотографию. Белокурая девушка с веселыми глазами. Мягкие черты лица. Должно быть, действительно ласковая и добрая. Шаров продолжал рассказывать:

«Когда я попал в это святое учреждение, то вырядился в форму и вместе с тогдашним моим начальником, Прикумовым, к Нине явился. Думал поразить ее своим великолепием. А она, увидев меня, без долгих раздумий сказала: „Я, говорит, перестала уважать тебя с этой минуты, когда узнала, что ты — чекист. Если нет уважения, то нет и любви“. Тут Прикумов вмешался, стал говорить ей о том, что работа чекиста — почетная, сам Сталин и все члены Политбюро почетными чекистами являются. Она слушала-слушала, а потом говорит…»

Шаров слил остатки водки в один стакан, допил.

«Впрочем», — сказал он, — «я может быть и не повторю тебе то, что она сказала. Это совершенно на нее не похоже. Нежная, добрая, ни одного грубого слова. А тут… Тут она хотела избавиться от нас, да ведь мы не такие, что от нас можно избавиться. Я начинающим был, а Прикумов уже стреляным чекистом. Впрочем, лучше сказать много стрелявшим чекистом был. Стреляным он позже стал. Ну, и конечно, отвержение нас Ниной его в ярость привело, но он еще помнил, что она моя невеста и пытался объяснить ей, какие мы на самом деле герои и мученики идеи. Нина не смирялась. После того, как она исчерпала все свои силы, выгоняя нас вон, она сказала… Знаешь, что она сказала? „Пошли отсюда вон, говорит, вы не люди, а в…“ У Нины, воздушной и чистой Нины, увлекающейся Спинозой, и такое слово! Кстати, она не была точной в произношении и ударение у нее пришлось на букву я, что потом особенно возмущало Прикумова. Когда мы уходили, он матерился и всё больше упирал на то, что Нина даже не может правильно слово произнести, а смеет пользоваться им».

Шаров замолчал и вперил в Марка тяжелый взгляд.

«Постой, откуда ты знаешь о Нине? Почему спрашиваешь?»

«Вы сами начали рассказывать», — сказал Марк.

Шаров подумал и продолжал:

«Ну, всё равно, слушай. Ни тебе в пользу, ни мне во вред. Прикумов арестовал Нину и единолично вел следствие. Нина умерла. И Прикумов умер. Следователем по его делу был я… Чего ты подхватился?»

«Я хочу уйти», — сказал Марк, задыхаясь.

«Иди», — равнодушно согласился Шаров. «Говорить нам не о чем. Вот, если твое дело передадут мне, тогда поговорим».

Шаров нажал кнопку, появилась охрана.

«Ты, Шаров, закуси теперь», — сказал Марк и подвинул ему семгу. Семга была похожа на располосованную рану. «Закуси, Шаров. У Нины сердце вот такой раной было. Ты закуси им, Шаров. Очень полезно. Жри его!»

Шаров почернел в лице и сказал глухо, угрожающе:

«Иди пока я… по нечаянности чего-нибудь не сделал».

Когда вели назад, Марк торопился. Задыхался от отвращения. Но в то же время чувствовал, что тут больше, чем отвращение. Иван Шаров — горячий, искренний парень из рабочих, секретарь университетской комсомольской организации, когда-то философствующий Иван — теперь чекист. Не может не видеть своей подлости, мерзости, не хочет даже скрыть их. Марк ненавидел его в эту минуту — и ненавидел себя, потому что знал: из одного гнезда с Шаровым, и может быть тот более логичен в своей жизни, чем он, Марк Суров, вовсе заблудившийся.

На другой день в Лубянском чекистском вертепе можно было видеть старую Сурову. Добилась-таки она, что допустили ее сюда, в это греховное место.

По дороге в Москву она вовсе не плакала. Сидела себе в уголке, изредка что-то шептала, знать молилась. Рядом лежал узелок с провизией, Абдулла позаботился. Какой-то шутник вечером подсел в купе и, распространяя перегар водки, сказал ей:

«Люблю в дороге петь. Споем, бабушка, чтоб на сердце веселее стало».

Тетка Вера посмотрела на пьянчужку, ничего не ответила, но было в ее взгляде такое, что заставило того растерянно забормотать извинения, а потом и вовсе перейти в соседнее купе. Она опять опустила голову, да так и просидела до утра, когда поезд пришел в Москву.

Дома она с удивлением и страхом рассматривала две больших сургучных печати на двери. За спиной собрались соседки, жалостливо вздыхали. Тетку Веру и тут любили. Какая-то из них и письмо ей о судьбе Марка послала.

«Ну, Бог с ними!» — проговорила старая и повернулась к соседкам. Те заговорили на разные голоса. Успокаивали. Предсказывали скорое возвращение сына. Звали к себе.

Для тетки Веры начались трудные дни. Ее видели во множестве учреждений. Опираясь на палку, она долгими часами простаивала в очередях, но узнать о Марке не могла. В одних важных учреждениях часовые гнали ее прочь, в другие учреждения ей удавалось пройти, но там ей говорили, что она не туда пришла. С утра до вечера бродила она в поисках сына и не находила его, а тревога с каждым часом росла и всё чаще мать шептала:

«Не опоздать бы! Ах, не опоздать бы!»

Корней был в пути. Пять дней ему надо было ехать к Москве от того далекого места, где находился его штаб, да и не мог он, получив письмо матери и Ивана, выехать без разрешения. Но теперь он был в пути, Иван об этом на адрес соседей телеграмму матери прислал. Пришла телеграмма и от Семена, просит беречь себя. Легко сказать — беречь, а как беречь, когда мать не находит поскребыша?

Неугасимая тревога жгла старую. Готова она была бесконечно ждать, робко стоять у дверей, униженно кланяться барышням, которые сидят на пути к начальникам, только бы сказали ей, где Марк.

На лестнице в прокуратуре повстречала она широкоплечего человека с лицом, изрытым крупными оспинами. Когда-то, очень давно, приезжал он в степное село вместе с Корнеем — фронтовыми друзьями они были. Пили они тогда, гоняли на конях по хуторам навещать вдов и солдаток, да так, не протрезвившись, снова на фронт уехали. Человек признал старуху и выслушал ее рассказ о беде.

«У них не просто найти!» — сказал он. Они стояли у окна на площадке лестницы. «Прячут надежно. Но я думаю, что вы не там ходите. Надо на Лубянку идти, туда все дороги ведут».

«Была. Не пускают. Говорят, что не знают о Марке».

Мать с надеждой смотрела на рябого друга Корнея. Тихо сказала ему:

«Поможьте, ради Бога, товарищ, имячко ваше забыла, вы уж простите. Поможьте, прошу я вас. Ведь может погибнуть неразумный хлопчик».

Человек молча смотрел на мать, усмешка кривила его бритый рот.

«Хлопчику, кажется, уже за тридцать?» — спросил он.

«Да нет, всего-то двадцать шесть». Мать все-таки уменьшила Марков возраст на один год.

«Ну, не в этом дело, тетка Вера. Я готов помогать, да только сил у меня мало осталось. Разве вот что. Есть у меня старый друг, теперь он в больших чинах в органах. Позвоню-ка я ему».

Старый друг человека, встреченного теткой Верой, согласился принять ее. Пока она добиралась до Лубянки, высокий чекистский чин навел справки о Сурове и к ее приходу всё знал.

В те дни в том доме на Лубянке все были охвачены тревожным ожиданием. Убийство Кирова сулило великие перемены и те, которые в том доме жестокую службу несли, нос по ветру держали, чтоб не опоздать к переменам подстроиться. А они уже начались с возвеличения Ежова. Этого маленького человечка Сталин с огромными правами послал в тот дом на Лубянке. Всемогущий Ягода зашатался, и вся та шпана, что до этого подметки ему лизала, к Ежову быстренько перебегала. А высокопоставленный чекист, согласившийся тетку Веру выслушать, среди той шпаны не последнее место занимал.

Тетку Веру ввели в кабинет, на стул указали. За столом сидел полный, на ее взгляд совсем молодой человек в ловко пригнанной одежде со многими ромбами.

«Ну-с, я вас слушаю!» — сказал он. «Только коротко, времени у меня мало».

«За помощью я к тебе пришла, сынок!» — дрожаще сказала тетка Вера.

Слово сынок в этой комнате может быть никогда раньше и не звучало, и потому человек как-будто чуточку подобрел.

«Говорите… мамаша. Всё, что могу», — сказал он, и тут же опять нахмурился, о деле Марка вспомнил и о тех обстоятельствах, которые в Лубянской живодерне тогда были.

«Сына ищу я». Голос тетки Веры совсем дрожал.

«Ваш сын у нас, гражданка Сурова». Человек говорил теперь холодно. «Он у нас, но в распоряжении чрезвычайного уполномоченного. Нет смысла хлопотать о нем, такие по советской земле долго ходить не могут».

Чего человек вдруг рассвирепел, и зачем он эти злые слова матери сказал, мы не знаем. Может его самого страх за собственную шкуру давил, а может быть, просто собачья натура проявилась. Тетка Вера от его слов страшной бледностью покрылась и руки мелкой дрожью заходили.

«Не виноват он ни в чем. С издетства за советскую власть. Кровь проливал», — шептала она.

«Знаю, всё знаю», — оборвал чекист. «Однако же, Ежов нашел нужным заключить его в тюрьму. Такие решения зря не принимаются. Вы, как советская гражданка, сами должны это понимать».

«Прошу вас, заради Бога — поможьте», — шептала тетка Вера. «Не виноват он, я знаю. Не он убил Кирова. Он добрый, за людей завсегда стоит».

Но чекист уже не слушал. Он поднялся, во весь свой огромный рост и возвышался над теткой Верой — красивый, откормленный и безжалостный.

«Нарожала ты много детей, гражданка, да только меньший не удался», — сказал он. «И не проси за него, и не ходи, не будет ему хода отсюда».

«Как так не будет?»

Тетка Вера задыхалась от горя, глаза совсем на Богородицыны стали похожи. Опираясь на палку, она поднялась. Блеклые старые глаза вдруг вспыхнули. Выпрямилась и сказала, уже не с мольбой, а с яростью.

«Ах ты, выродок бессовестный! Да я каждого из моих детей у Бога выплакала, а ты хочешь убить. Да я тебе, паскудник ты негодный!»

Она подняла палку и ударила чекиста. Не больно ударила, откуда ей сил взять, чтоб по заслугам этого барбоса наказать? но он растерялся и поднял руки, прикрывая голову. Сам привык бить других, а тут его ударили. Потом, как вепрь, кинулся на тетку Веру, на пол ее сбил, ногами топтал. Охрана вбежала. Тетка Вера сама поднялась с пола, к двери молча пошла. В тюрьму ее увели, и дело завели о покушении на жизнь охранителя советского порядка.

А через три дня, перед вечером, адъютант пропустил Корнея в кабинет Ворошилова. Утром этого дня Корней наконец добрался до Москвы и уже объехал много учреждений. Узнал он, что произошло с матерью, но в свидании с нею ему отказали. Отказали и в свидании с Марком. Ничего не добившись, явился он к Ворошилову просить защиты.

«Садись, Корней Тимофеевич, и рассказывай!» Корней сел.

«Климент Ефремович», — сказал он. «Я никогда не обращался к вам с личными просьбами, но теперь должен это сделать».

Он рассказал об аресте Марка по приказу Ежова, об аресте матери. Нарком внимательно слушал, ничем своих мыслей не выдавал. Не был Ворошилов опорой и защитой для тех командиров, которых у него под носом арестовывали; боялся вмешаться и только в особо вопиющих случаях подавал робкий голос в их пользу. Но тут речь шла о старухе, вряд ли члену политбюро и наркому могло что-нибудь грозить, если он осмелится вмешаться. Ворошилов соединился по телефону с Ежовым.

«Прошу вас заинтересоваться делом старухи Суровой», — сказал он. «Какая-то несусветная глупость. Древняя старуха покушается на жизнь здоровенного парня из помощников Ягоды».

Положив трубку, сказал:

«Это всё, что я могу сделать».

«Но, Климент Ефремович, вы ничего не сказали о моем младшем брате. И он ведь в тюрьме!» — заволновался Корней. «А потом, ведь там Ягода за главного, а вы Ежову звонили».

«Не проси, Корней Тимофеевич», — сказал нарком. «Не могу вмешиваться. Абсолютно не могу! Поезжай сам к Ежову. Скажи, что от меня. А о Ягоде забудь. Там теперь не в нем сила».

Корней поехал и был принят Ежовым. Сдерживая себя, просил за Марка и мать. Получил обещание — дело будет рассмотрено. Ежов сказал, что получено письмо от Семена. Он лично займется делом Суровых. В Корнее Ежов вызвал острое отвращение, но он его скрыл. Говорил с ним подобострастно, даже польстил. Ушел не раньше, чем получил твердое обещание, что Ежов немедленно займется делом Суровых.

Но Марк ничего этого не знал. То есть, он, конечно, знал, что братья за него станут горой, но что гордый и независимый Корней опустится до лести, хлопоча за него, он не знал и узнай — устыдился бы. Может быть, и не мог бы понять подвига старшего брата, а что это был подвиг, каждый скажет, кто Корнея знает. Марк просто ждал. Исключенный из списков живых и не включенный в списки мертвых. Он опять был в камере один — полкового командира забрали и не вернули.

В конце четвертой недели Марка вызвали. На этот раз провели в комнату сразу же за железной дверью. В ней был незнакомый человек с мрачным лицом в штатском. Не предлагая Марку сесть, он сказал:

«Товарищ Ежов приказал освободить вас».

Потом, немного помолчав, добавил:

«Но вы должны покинуть Москву. Через некоторое время вам будет разрешено вернуться».

«Получу я назад партбилет?» — спросил Марк.

«Это означает только то, что я вам сказал», — ответил сухо человек за столом. «Из партии вы исключены. Но это не мое дело. Я сказал всё, что должен был сказать. Вы должны покинуть Москву».

Он позвонил по телефону и сообщил кому-то, что Суров освобождается. Сопровождающему охранник у махнул рукой. Когда Марк у же выходил из комнаты, мрачный человек окликнул его:

«Кстати, прихватите с собой вашу маму. Распоряжение об ее освобождении уже отдано».

Марк дернулся, словно ему нанесли удар сзади. Мать в тюрьме! Он молча, сам не зная зачем, вернулся к столу мрачного человека.

«Моя мать заслуживает не тюрьмы», — трудно дыша проговорил он. Ему хотелось сказать еще что-то, но слов не находилось.

«Вероятно!» — равнодушно согласился человек за столом. «Но я к ее аресту не имею никакого отношения. Она ударила палкой ответственного сотрудника НКВД, вот ее и посадили».

Рука охранника легла на плечо Марка, подтолкнула его к двери. Марк быстро шагал по коридору. «Идите тише!» — приказывал охранник. Марк замедлял шаги, но бушующие чувства вновь заставляли его почти бежать. Его вели с этажа на этаж, из одного коридора в другой. Встречались люди с малиновыми петлицами. Равнодушно скользнут глазами по Марку, а потом пугливо подадутся в сторону, словно человек, которого ведет конвоир, толкает их своим взглядом. Марк бурю в себе нес, крепко в нем замкнутую, и буря та на встречных людей глядела — неожиданно и пугающе. В нижнем этаже конвоир ввел его в просторную, почти пустую комнату. Как только он вошел, мать на нем повисла, вовсе зашлась. Седые волосы на морщинистое лицо падали, рот бледный был раскрыт, как у той птицы, что без воздуха задыхается. В Марке всё было вздернуто на дыбы. Сердце от ярости, боли, жалости взорваться могло, а выразить он ничего не мог и только раз за разом повторял:

«Прости нас, тетка Вера. Прости».

Старая увидела в лице или в глазах поскребыша что-то такое, что и ее напугало; заговорила строго, словно сыну урок давала.

«Замолчи Марк, не говори лишнего. Молчи, родной, молчи до времени. Ведь не впервой нам с тобой в тюрьме, с чего ж ты так напугался?»

Охранник принес матери оружие, которым она покушалась, палку ее, Корнеем собственноручно выструганную из вечного дерева. Мать оперлась на нее и, еще строже на сына взглянув, сказала:

«Увезу я тебя отсюда, Марк. Бог с ней, с Москвой этой. Осатанелость тут в людях, горя много. Увезу тебя».

Марк всё еще хотел сказать что-то такое, от чего всё вокруг зашаталось бы, так ему мать жалко было, но слов у него не было, и он погладил ее седую голову и сказал:

«Уедем, мама. Домой, в степь вернемся».

XIII. Осатанелость

Тетка Вера по простоте своей точнейшим образом это выразила: осатанелость. Уже давно она зрела, давно возрастала, но тут ей дано было полным цветом распуститься и ужасным был тот цвет, не в Божьем саду возросший.

Марк страшными чувствами захлестнут был, и эту свою захлестнутость в родное село привез, куда они с матерью приехали. Тетка Вера боялась, когда сын становился каким-то отсутствующим. Был тут, с нею, а как бы и не было его. Жестокая тревога за сына бередила ее сердце. Подходила она к Марку, легонько гладила его по голове, робко глядела на него — обидеть боялась. Поднимал он чем-то отяжеленные глаза, силился понять, что нужно от него матери, потом брал ее руку и молча гладил, успокаивал. Заплачет старая мать от жалости.

«Глупая я, неученая», — скажет. «Не знаю как помочь тебе, только вижу — маешься ты».

Братья письма Марку присылали, не отвечал он. С утра до вечера из конца в конец комнаты ходил, и ночью не успокаивался. Бывало, в полночь подойдет мать к двери в переднюю комнату — в комнате этой сестра Таня Марка поселила — вглядится в темноту и увидит сына. У окна стоит. Часами так стоял и даже не слышал, как в соседней каморке тетка Вера начинала тихонько плакать. Совсем тихонько плакала, а на другой половине дома услышат, и метнется оттуда женская тень. Таня появится в материной каморке, а через минуту промелькнет опять и в темноте дальней комнаты разнесется ее шепот:

«Степа, милый, проснись!»

Татьянин муж, Степан, был районным техником. Намотавшись за день, спал он крепко, но Таня растолкает его, разбудит.

«Проснись, иди к Марку».

«Зачем?» — спросит Степан спросонья.

«Иди, иди! Опять Марк у окна стоит».

«Да дайте вы человеку стоять, где он хочет», — сердился Степан.

«Молчи, Степа, молчи», — шептала она, помогая ему застегнуть рубаху. «Иди поговори с ним о чем-нибудь. Понимаешь, мама плачет, а он стоит у окна и не слышит».

Степан входил к Марку, говорил ему:

«Не спится. Давай о чем-нибудь поговорим».

Марк отделялся от окна.

«Неужели не спится?» — спрашивал.

«Не спится», — вздыхал Степан. «Может блохи завелись, или клопы, надо будет посмотреть».

Марк тихонько смеялся.

«Иди спать, Степан. Я думаю, что блоха уже угомонилась».

«Нет!» — вздыхал Степан. «Опять пошлет».

Марк умолкал, а Степан очень скоро и успешно засыпал на его кровати.

Изредка Марк писал в толстой тетради. Те самые мысли, которыми он не мог овладеть, он на бумаге хотел выразить, да получалось совсем не то. Искал он точных, простых слов, а напишет, перечитает и с раздражением закроет тетрадь — не то написано, не то и не о том. «Не человек, а мелодрама», — зло подумает он о самом себе.

Улучит мать час, когда он уйдет, возьмет его тетрадь, позовет Таню и скажет:

«Почитай. Опять сегодня писал».

Та прочитает последнюю страницу, заново написанную братом:

«Где вы, серошинельные люди! В подвиге вашем и жертве вера горела. А теперь — не тьма ли кругом? И в этой тьме, мне хочется крикнуть страшным и одиноким голосом: Где вы, серошинельные отцы мои! Много ли осталось вас? Не вы ли заполняете концлагеря, гибнете на лесозаготовках? Не ваши ли головы разлетаются под пулями шаровых? И вот — великое безмолвие, страшная тьма. И я один. И зову: Где вы, серошинельные отцы мои?»

«Бог знает, что он пишет. Отцов поминает», — шептала мать. «Один у него отец, а тут как будто много их».

Татьяна, как и мать, была обожжена тревогой за брата. Видела, что нехорошо у того на душе. Словно бьется он жестоко с самим собой. Иногда сестра переходила в наступление.

«Сегодня в школе спектакль, а после спектакля — танцы под духовой оркестр. Весело будет», — скажет ему.

«Дай Бог!» — равнодушно откликнется он.

«Приходили звать тебя», — наступала Таня. «Пойдем, Марк».

«Ты со Степаном иди, я дома посижу». Таня из себя выходила:

«Я так и знала», — сердилась она. «Сидишь медведем, никуда не вытащить. Хоть бы в колхоз сходил, а то колхоз имени Тимофея Сурова, а сын Тимофея Сурова и носа туда не кажет. Пойдем на спектакль, Марк!»

«Спасибо, Таня, не пойду. Мне хорошо дома, когда ты меня не трогаешь. Иди с мужем, я с мамой побуду. А в колхоз я как-нибудь схожу».

Но однажды взволновался Марк. Степан сказал, что старую суровскую хату будут сносить. Много раз, всё больше темными вечерами, Марк ходил к их старой хате. Вокруг теперь был пустырь, соседние дома давно снесены, чистое место готовилось, а для чего то чистое место, еще решено не было. Степан, который разрушениями и постройками заведывал — разрушений больше, чем построек — суровскую хату, пока мог, берег, оттягивал снос.

«Дальше нельзя откладывать. Опять в райком вызывали», — сказал он Марку.

Утром Марк к обреченной хате пошел. День был морозный, лежал чистый снег, ветром давно не тревоженный. Каменной стены, что когда-то двор от улицы отгораживала, не сохранилось. Сумрачное место тут теперь было — пустое, нежилое. Их хата в мир дырами окон всматривалась — рамы давно исчезли. Семенова пристройка и та клетушка, в которой отец с матерью жили, не сохранились, от кузни куча ломаного кирпича-самана осталась, но сама хата всё еще стояла. Марк через дверную дыру в нее вошел. Снегу сюда намело. Потолок перекосился, да он и во времена его детства не был прямым. Огляделся он, и сердце в нем жалостью колыхнулось. Полуразваленная, нежилая хата, а какая близкая, дорогая и всё еще живая! Вот в том углу отец сидел, бороду раздувая, Евангелие читал. Там их огромная кровать была. В хатыне печь уцелела, на стенах и потолке лохмотья штукатурки. Пахло пылью, высушенной морозом, а Марку казалось, что в хате всё еще жилой дух держится.

Степан к хате наведался. Поговорив с Марком, он на своем вислоухом энергичном коне смотался в склад и привез то, что Марк у него просил. Марк сам взрывчатку под стены подложил и шнур зажег. Сизый огонек вспыхнул, задымился и побежал, а они стояли, ждали. Совсем глухой взрыв получился, словно тяжко вздохнула старая хата, жалуясь. Пыль поднялась, а когда она осела, не было хаты, а только куча мусора да потолочные балки, временем изъеденные. Марк зачем-то пожал Степану руку и, сгорбившись, пошел вдоль улицы, а Степан, рассыпая табак, крутил цыгарку, смотрел ему в спину и качал головой. Жалко ему было чудаковатого Марка, который с таким явным горем старую хату взорвал.

Вялыми, некрепкими хлопьями падал снег. Небо с каждым днем выше становилось. Подул ветер, весной запахло. В один из таких дней, когда идет борьба зимы с наступающей весной, с весной еще только чувствуемой, но не видной, Марка в степь потянуло. На рассвете следующего дня Степан подвел к дому своего конька. Таня — она держала мужа под неусыпным контролем — вышла на крыльцо:

«Куда ты так рано?» — спросила она мужа.

«Это для Марка», — ответил Степан, подтягивая подпругу. «Он с вечера просил дать ему коня».

Таня заглянула к брату. Марк был уже почти готов. Степан дал ему свой полушубок и сапоги. Хотела она спросить у него, да брат посмотрел на нее так, что лучше не спрашивать: не ответит! Сунулась она в каморку матери, но тетка Вера спала, и дочь не стала ее будить. Вернулась во двор и пока Марк не вышел, наказ мужу давала:

«Не пускай его одного. Езжай за ним. Куда он, туда и ты».

«Да чего я буду хвостом за ним тягаться?» — сердился Степан. «То ночью ты поднимаешь, чтоб я к нему шел поговорить, а он меня прогоняет, то теперь заставляешь ехать за ним, а я знаю, что он не хочет моей компании. Все вы, Суровы, какие-то малохольные».

Степан, чуя в жене тревогу, за плечи ее обнял:

«Это просто удивительно, какая ты стала беспокойная», — сказал он. — «Ну, чего ты боишься? Марк кости хочет поразмять, так вечером и сказал. Приведи, говорит, коня, кости размять хочу».

«Не говори, не говори!» — настаивала Таня. «Поезжай и ты с ним. И тебе кости надо размять».

«Да зачем? Человек хочет быть один», — сопротивлялся Степан. «Я свои кости целыми днями мну, и мне променаж не требуется».

«Молчи, глупый! Нельзя ему одному. Посмотри, глаза у него какие! Больной он, совсем больной».

«Глаза, больной — всё это ерунда! Глаза у всех у вас, Суровых, на свинчатки похожи. Растопили свинец и брызнули вам вместо глаз».

Видя, что жена собирается заплакать, Степан примирительно сказал:

«Ну, не плачь. Поеду я за ним, как тот Санчо Панчо. Поеду, не смотри так на меня своими свинчатками».

К тому времени, когда Марк выехал со двора, появился и Степан. Был он теперь на огромной, худой кобыле, у которой все ребра проступали наружу, и по ним можно было протрещать палкой, как по деревянной изгороди. Кобылу эту он взял из колхоза. Вислоухий, неопределенной масти конек под Марком не блистал красотой, но все-таки конского обличья не потерял, ребрастое же сооружение, на котором теперь ехал Степан, трудно было принять за коня. Широко расставляя ноги, это сооружение торопилось, чахоточно покашливало, страшно вздыхало, но двигалось, вызывая в Марке жалость. В выпирающих ребрах, в уныло опущенной голове и в широко расставленных ногах с запущенными копытами виделись ему длинные дни и ночи, когда конь стоял у пустой кормушки, от голода грыз дерево досок, может быть, подавал свой голос, напоминая людям, что надо же коню есть, и если нет овса, то дайте хоть сена, хоть соломы. Люди стонут в колхозах, а вместе с ними уцелевшая животина страдает. Лошадям не лучше, чем людям, много хуже, но протест свой они могут только тем выразить, что сдохнуть. «Колхозы, как библейская тощая корова», — думал Марк. «Пожирают тучных коров, а сами остаются худыми, полудохлыми». Спросил:

«Откуда такие кони, Степан? Можно подумать, что где-то поблизости есть заведение, в котором лошадей переделывают в таких одров».

Степан толкнул каблуками ребрастое страшилище, поехал рядом.

«Такое заведение, Марк, теперь везде. Что ни колхоз, то заведение», — сказал он.

«Неужели совсем не кормят?»

«Кормят. Соломой с крыш. Когда сено надо было косить, заседания шли. Время сенокоса прошло, остались без сена. Овес людям на паек дают, лошадям его не перепадает. Эта кобыла еще ничего, а другие кони, так те уже лежат и с места не поднимаются. К весне подохнут».

Доехали до ветряных мельниц. Крыльями они не махали — молоть нечего. Из двери той мельницы, у которой они остановились, выглянул мельник — жил он в хате рядом, а мельницу для выгонки самогона приспособил.

«Тебе куда ехать?» — спросил Марк у Степана.

«С тобой. Хочу проехаться по степи».

«Проехаться тебе так же хочется, как приходить ко мне ночью разговаривать», — сказал Марк. «Я видел, как Таня потрошила тебя во дворе. Поезжай по своим делам, я скоро вернусь».

Не дождавшись ответа, он толкнул коня так, что тот присел на задние копыта, а потом наметом взял по заснеженной дороге. Немного неуклюжий на земле, Марк в седле сидел ловко, приросши.

В предвесеннее время степь бывает вовсе безлюдной. По проселкам снег нетронутый — ни колесо по нем не прокатилось, ни полозья санные не потревожили, ни людская нога не прошла. Ехал Марк час, ехал два часа, а картина не менялась — белая равнина сливалась с белым небом, и это всё. Увидел темное пятно — волк. Стоял одинокий, от стаи отбившийся волк, в сторону дороги мордой повернувшись.

Зачем понесло его в степь, Марк не мог бы сказать, но скорее всего это в нем заговорила воля к действию. Степь, да еще зимняя — нечего в ней делать человеку. А Марк чего-то искал, хоть если спросить его — чего ищет? — не мог бы ответить. Побывал на зимовнике деда Прохора — там теперь совсем пусто было. Хата развалилась, овчарни разнесло ветром, вербы, что тут когда-то росли и издали видными были, исчезли. Голое, мертвое место. Искал он холмик за овчарней, но и от него ничего не осталось. Потом на курганы поднимался. Степные балки, снегом заваленные, объезжал. А то останавливался, снимал шапку и к ветру прислушивался. Ездил он по степи вовсе без дум, но это как раз то и было, ради чего он в степь потянулся. Природа-мать позвала его, и Марк к ее силе, не думая о том, приобщался, как приобщался он к ней в своем, теперь уже далеком, детстве.

Ночь застала его на обратном пути, а Степана на выезде из села. Темно было, тьма всё поглотила. С четверть часа ехал Степан от ветряков в степь, а потом остановился: неизвестно, куда ехать. Ветер поднялся, начал выть, словно на похоронах ведьм, но, как часто в тех местах бывает, вдруг падать начал и скоро стало тихо.

Ребрастая кобыла Степана норовила повернуть назад. Она волновалась, что-то чуяла. Всмотрелся Степан и увидел: далеко в степи утонувшей во тьме, то появляются, то исчезают зеленые огоньки. Большая волчья стая. А там, в степи, Марк. Безоружный, беспомощный. Надо скакать к селу, поднимать людей на помощь. Степан повернул ребрастую кобылу, и она прытко, из последних сил, взяла рысью. Но разбежаться не успела — резким рывком поводьев Степан остановил ее. Прислушивался. Ему показалось, что он уловил далекий свист, приходящий из тьмы. Свист повторился. Потом опять и опять. С каждым разом ближе, слышнее. Надвинулась смутная тень всадника, в темноте его не разглядеть.

«Марк!» — крикнул Степан. «Это ты?»

«Да не кричи так, ведь я совсем рядом», — откликнулась тень голосом Марка. «Неужели ты с утра тут стоишь?»

Марк говорил словно по-новому, Степану чуялась радость в его голосе.

«Нет, не с утра», — сказал Степан. «Вернулся домой, а тебя нет. Выехал встретить».

Марк совсем весело засмеялся, сказал:

«Выехал встретить? Правильнее будет сказать, что тебя выехали. Мою сестренку, на которой тебе выпало жениться, я ведь хорошо знаю. Впрочем, Корней уверял, что это не ты на ней женился, а она на тебе».

«Много знает твой Корней». Степану вовсе не хотелось об этом говорить, не к месту шутки. «Посмотри», — сказал он, — «волки подходят».

Фосфорические огоньки были совсем близко.

«Четвероногие волки, дорогой Степан, это ведь совсем не страшно, гораздо хуже двуногие», — сказал Марк, трогая коня.

Когда въехали в село, Марк похлопал Степана по плечу и очень бодро сказал:

«Человек, дорогой мой, живет, чтобы умереть. Сделает отведенные ему хорошие и плохие дела, и сыграет в ящик. Но перед тем, как покинуть земной путь, обязательно подумает: „А как же я жизнь-то мою прожил?“. И если умирает человек без стыда, значит, не плохой была его жизнь. Это самое главное, Степан, прожитой жизни не стыдиться».

Степан не вполне понимал.

«Непонятно ты говоришь», — сказал он. «Словно не твои слова, а подсказали их тебе».

«Правда, не мои слова. Подсказали мне их сегодня».

«Кто?»

Марк засмеялся, ничего не ответил.

У ворот дома темнели две женские фигуры. Мать и сестра.

«Глупые вы мои, хорошие вы мои!» — сказал Марк, обнимая их.

В этот вечер, оставшись с матерью, он сказал ей:

«Ты, тетка Вера, всегда хотела, чтобы я тут в школе учителем был. Завтра поеду в Ставрополь, и если разрешат, то будет по-твоему. Но бедно жить будем, мама, очень бедно».

Тетка Вера обрадовалась.

«Это ничего, сынок, что бедно», — сказала она. «Суровы всегда бедными были, а радостью их Господь не обделял. Бедные люди добрее, а те, что начальствуют — сам знаешь».

Марк побывал в Ставрополе, оттуда запрос в Москву сделали и после долгих проволочек просьбу его удовлетворили. Учебный год уже подходил к концу, когда он в школу в своем родном селе пришел. Вошел он в класс, почувствовал тепло и любопытство детских глаз, и вдруг подумал, что его это место, другого ему и не надо. Сказал:

«Здравствуйте, друзья мои».

Дети звонко, дружно ответили:

«Здравствуйте, товарищ Суров».

«Здравствуйте, Марк Тимофеич», — пропищала девочка с передней парты и победоносно оглянулась на класс. Она была из соседского двора и знала, что так зовут их нового учителя, а другие этого еще не знали.

Марк пришел к детям, учить их хотел, но и сам он урока искал. В те дни он до конца заполнен был чувством потери, и дело тут, конечно, не в личной потере, а в другом, чего даже охватить невозможно.

Шли смутные, непонятные времена. Марк чувствовал осатанелость, а охватить умом, увидеть ее размах, не мог. Совершалось то, что, если вдуматься, неизбежным было, предуготовленным. Чистка шла, и вовсе то не чистка была, а загрязнение всего пути России. Ленинградский выстрел дал ей дьявольский размах. Выстрел тот словно ожидался, словно нужен был; если бы не было его, этого выстрела, то под каким-нибудь другим предлогом осатанелость все же размахнулась бы, ибо предуготовлена была, неотвратима.

Марк не всё знал, не всё видел, но чуял: страшное творится. Не мог он слышать, когда Орджоникидзе, решив покончить с собой, кричал:

«Коба, я ухожу, но и ты скоро пойдешь следом!»

Так Дантон, когда его везли к гильотине, кричал Робеспьеру. И точно так, как Робеспьер ответил Дантону, Сталин ответил своему другу:

«Серго, дорогой, так должно быть. Так должно быть».

Марк знал только то, что Орджоникидзе умер, но он сказал себе: «убили».

И Блюхера убили. Марк не знал — как, но разве это так уж важно, что убийцы были посланы к нему в гостиницу «Метрополь», что убили его трусливо, подло, исподтишка и ни слова о его смерти не написали? Убили, это всё!

Не присутствовал Марк и при последних минутах жизни Енукидзе, этого последнего доброго человека на партийных верхах. Не слышал он и циничной насмешки, которой обменивались меж собой чекисты: «Енукидзе был так вежлив, что спросил у расстреливающего его чекиста, удобно ли тому». Но, не зная всего этого, Марк знал самое важное: убили!

Пока удар направлялся против верхов партии, Марк старался быть спокойным, безжалостным. Сам сотрясался от боли, от жалости, от подсознательного понимания происходящего, а старался быть безжалостным и жестоким.

Воспитанный на признании железной последовательности причин и следствий, он хотел видеть следствие в разгуле террора. Оно выросло из причины, в которой многие, он в их числе, повинны. Рабски покорялись вместо того, чтобы бороться. И потеряли всё. Даже право жить потеряли. Он был безжалостным к себе и к ним, к тем, кому много было дано и с кого много теперь спрашивалось. Сами виноваты в том, что случилось. Умертвили партию. Отдали власть злодеям. Если теперь становятся жертвами, то это — закономерное возмездие. Марк сам был готов к нему. Эта готовность устанавливала его право не жалеть тех, кто помог Сталину открыть плотину для осатанелости. Чистка расширялась, как расширяются круги по воде, когда в нее брошен камень. Ее удары направились в партийную массу, которая была повинна лишь в том, что дала превратить себя в жалкое стадо. Они сыпались во всех направлениях. Марк готов был не жалеть сильных и властных, смываемых потоком осатанелости, готов был и себя не жалеть, но тут ведь не только они, а весь народ под ударом страшным, несправедливым, необъяснимым. Как сильно нужно ненавидеть Россию, чтобы обрушить на нее такое!

Но девятый вал осатанелости еще только накатывался. Прошло два года. На месте Ягоды, теперь уже открыто, воцарился Ежов. Патологическая страсть к убийствам окончательно овладела верхами. Чекистские органы были словно жабы, разбухшие от людской крови. Колхозница шла в поле с ножницами, «стригла» колосья, чтобы накормить детей — ее расстреливали за расхищение социалистической собственности. Рабочие просили лучших заработков — их гуртом ссылали на каторжный труд. Педагоги, врачи, инженеры, колхозники — все были отданы во власть беззакония. Мужчины, женщины, дети. Заключенных миллионы. Убитых не считают — с ними все счеты кончены.

Круг людобойства расширялся. Чем больше диктатор страшит, тем больше пугается сам. Эту мысль когда-то развивал Виктор Емельянович. Черная тень гибели пала и на неуязвимых. Неуязвимыми были старые большевики и немногие оставшиеся герои гражданской войны.

Старые большевики уходили туда, где многие из них были до революции: в ссылки, в тюрьмы. Теперь это было хуже, чем раньше. До революции кровавый царизм платил политическим ссыльным что-то вроде жалованья. Ленин в ссылке получал такое жалованье. В глухих местах, где копейка повышенную силу имела, на него можно было жить лучше, чем жили местные люди. Теперь старые большевики жалованья не получали. Обречены на истребление. Их держали в политизоляторах. Революция продолжала пожирать своих детей.

Общая участь не миновала и попервоначалу уцелевших героев гражданской войны. И они теперь не были нужны Сталину. Легендарный Ковтюх не дался — убили. Погиб Дыбенко, краса и гордость революции. Выбросился из окна и разбился насмерть Алкснис — воздушный главнокомандующий. «Последний полет», говорили о нем.

Девятый вал осатанелости захлестнул и тот далекий военный округ, в котором был Корней. Аресты. Одинокий Корней каждого своего командира и бойца почитал за родного сына и смирно принять их беды не мог. Требовал вызова в Москву, писал Сталину. Ответ пришел нежданный, негаданный. В штаб явились чекисты. Арест по приказу из Москвы. Командовал низкорослый, плюгавый человечек в высоких чинах.

Корней покорился бы — что поделаешь? — но дело испортил сам чекист. Кабинет Корнея был обыскан, личные бумаги связаны в пачку, служебные вручены начальнику штаба. Во всё время обыска, Корней стоял у окна, повернувшись спиной к чекистам. Плюгавый человечек, в петлицах которого было больше ромбов, чем в петлицах Корнея, грубо толкнул его, требуя повернуться.

«Ты знаешь, будь поосторожнее», — тихо сказал Корней. «Мал ты толкать меня».

«Подумаешь, птица какая», — развязно ответил чекист. «Сними-ка свои украшения», сказал он. Корней не понял. «Ордена давай!», приказал чекист. «Ишь, позолоты сколько на себя навел, как петух украсился!»

Может быть, и на этот раз Корней стерпел бы, но чекист протянул руку и взялся за ордена. У Корнея потемнело в глазах; тут уже не ему одному оскорбление наносилось, а всем, кто честной кровью ордена заслужил. Всё произошло мгновенно, люди, бывшие в комнате, даже удивиться не успели. Корней подхватил подмышки плюгавенького многоромбового чекиста, с размаху припечатал его головой стену. Бросил обмертвевшее тело на пол и вытер руки, словно что-то грязное только что держал.

Чекисты набросились на Корнея, били его рукоятками наганов. Окровавленного, так и не сняв орденов, увезли из штаба.

Через два дня в газетах было написано, что Корней Суров разоблачен, как враг народа. В частях были собрания. Единодушно голосовали за резолюцию, требующую его смерти.

Несколько месяцев от Корнея не было писем. Потом Иван прислал пакет, а в нем военная газета с резолюциями, требующими казни Корнея Сурова. Скрыв правду от матери, Марк уехал в Москву.

Дней через десять в огромном кабинете Ворошилова с величественной старинной мебелью можно было видеть Родионова. Он теперь был командующим военным округом. Разговор шел о Сурове.

«Что я могу сделать?» — разводил руками нарком. «Сталин запретил вмешиваться в дела НКВД. Там царем и богом Ежов. Мое слово ему, что слону дробина».

Родионов постарел, но был всё тем же кряжистым Панасом из степного села — медлительным, немногословным, упрямым.

«Вы, Клим Ефремович, лучше моего знаете, как ему помочь», — сказал он. «Ведь не помочь, значит предать. Подумать только, что делается! В моем округе половину командиров пересажали».

«В твоем округе! Да знаешь ли ты, что тысячи и тысячи командиров арестовано?»

«Что же это, Клим Ефремович? Ведь всю армию силы лишат!»

«Ты думаешь, я знаю?» Ворошилов говорил, а сам глаза прятал. «Ты думаешь, если я нарком и член политбюро, то это что-нибудь значит? Я не могу ничего остановить. Коссовского до полусмерти били, беззубым оставили. Уварова изуродовали, как бог черепаху. Что я могу поделать? Принесут приговор Сурову — подпишу. Мое дело сопливое».

«Мы должны Корнея вырвать», — сказал Родионов. «Не можем же мы быть сволочью».

«Можем», — сказал Ворошилов. «Даже очень можем».

«Должны помочь», — сказал Родионов. «Обязаны».

«Ах, не говори ты мне — должны, должны!» — воскликнул Ворошилов. «Если бы это от нас с тобой зависело, он в тюрьму не попал бы. Между прочим, он старается сделать себе хуже. При аресте ранил какого-то ежовского архангела. На Лубянке открыл такую баталию, что его в кандалах держут».

Родионов представил себе Корнея в кандалах и поморщился. Сказал:

«Легко понять Корнея. Грудь в орденах, тело в ранах, а тут всякая мразь издевается. Это правда, что он при аресте какую-то… личность стукнул, но в Москве не он драку начал. Я наводил справки. Следователь его ударил, он ответил».

Ворошилов посмотрел в список людей, ожидающих приема:

«Младший Суров опять в приемной сидит. Упрямый, как все вы ставропольцы, черт бы вас побрал. По твоей просьбе ему пропуск сюда дали».

«Марк это», — сказал Родионов. «Ты, Клим Ефремович, его должен помнить. Посылал учиться».

«Научил на свою голову», — сказал Ворошилов, думая о другом.

«Хороший парень», — сказал Родионов. «Помоги ему, товарищ нарком. И мне помоги. Корней мне вроде брата доводится».

«Я помню», — сказал Ворошилов. «Наш поезд белые перехватили. У Донца это было. К счастью, полк Сурова был неподалеку, выручил нас. Суров тогда к вагону подъехал. Чертовски красивый был парень. Ранили его в ногу, кровь заскорузла на ноге и на конском боку, сам горячий, как черт, а конь под ним бешеный».

Ворошилов резко встал с места:

«Пошли к хозяину, нельзя же так, в самом деле! Может быть Сталин нам обоим по шеям надаёт, но, всё равно, пошли!»

Они быстрым шагом прошли через приемную. Марк стоял у стены. Поднялся вместе с другими при входе наркома. На ходу, Родионов сказал ему:

«Зайди вечером».

Голубой мерседес Ворошилова пронесся в сторону Кремля.

Вечером Марк пришел к Родионову в жилой правительственный дом на берегу реки. Ушел он от него, когда кремлевские часы пробили полночь. Родионов, провожая, сказал:

«Надеюсь, что мы вытащили Корнея из беды. Но разве можно ручаться?»

Марк понимал его. В осатанелое время ни за что ручаться и ничему верить нельзя. Даже неясно выраженному обещанию Сталина верить нельзя. Он мог обещать и тут же забыть. Другие могут убедить его в том, что Корнея нужно ликвидировать. Это ведь так просто: ликвидировать. Новая правда изуверов получила силу. «Если ты арестован, ты виновен». И еще одна наглая усмешка черта: «НКВД никогда не ошибается».

Уйдя от Родионова, Марк долго бродил по улице. Старался взвесить всё, что узнал от того. Сначала Сталин не хотел даже слушать Ворошилова и Родионова. Сказал, что Ежов во всем разберется. Сказал, что Суров был связан с Тухачевским. Родионов напомнил ему: в двадцатом, в Польше, Суров был послан для связи от конной армии к Тухачевскому. Требовал от того наступления. Произошла дикая сцена. Родионов напомнил, что Сталин, узнав о их схватке, сказал, что Суров имел право взяться за оружие, если его хотели арестовать. Родионов сказал Сталину, что с тех далеких лет Суров никогда с Тухачевским не разговаривал. Руки друг другу они не подавали. «Это очень важно, что Панас сказал всё это», — думал Марк, бродя по ночной Москве. Воспоминание подействовало на Сталина. Он сказал, что Сурову нужно помочь. Но можно ли верить его словам? Его могут переубедить. У Корнея могут оказаться враги. «Боже, на какой тонкой нити удерживается жизнь Корнея», — думал Марк. «Может оборваться и тогда…»

В то самое время, когда Марк пришел к Родионову, Ежов докладывал Сталину:

«Не признает вины. При аресте смертельно ранил начальника управления НКВД».

«Как он ведет себя теперь?» — спросил Сталин.

«Плохо», — сказал Ежов. «Клянется, что оторвет и выбросит собакам головы чекистов».

Сталин улыбался в усы. Он знал этих буденновцев с их неудержимой горячностью. Детски не расчётливы. Если так ведет себя, значит не чувствует вины, не боится. Не пробует хитро защищаться, попросту дерется.

«Я думаю, что он может быть освобожден», — сказал Сталин.

«Он смертельно ранил ответственного работника НКВД. Здесь, в Москве, избил следователя», — напомнил Ежов.

«Мы наградим орденом начальника управления НКВД, если он умрет», — сказал Сталин. «Гони в шею следователя. Что это за следователь, которого арестованный может избить? Сурова освободи и сделай так, чтобы он ушел от тебя без обиды».

Битва Корнея со следователем в Москве, о которой говорилось у Сталина и Ворошилова, действительно произошла. Следователь работал строго по инструкции: арестованный должен признаться, это всё. Был он молодым тридцатилетним силачем, делающим карьеру на выбивании показаний. Когда привели к нему Корнея, он с этого и начал. Желая показать арестованному, что тут с ним шутить не будут, а может быть и в отместку за товарища, головой которого Корней проверял прочность стены, он подошел и дал ему зуботычину. Всхрапнув от неожиданности и ярости, Корней ответил ему пинком под подбородок. Следователь обучался боксу, был молод, силен, как бык, и дорожил установившейся за ним репутацией. Он пустил в ход свое мастерство. Охрана в соседней комнате слышала побоище, но здесь это было обычным делом — следователь допрашивает арестанта. Он был ловчее, наносил два и три удара, а Корней отвечал одним, но таким, что он каждый раз отлетал от него на несколько шагов. Чекист схватил стул, рывком разорвал его на части. Занеся над головой ножку, пошел на приступ. Обезумевший Корней наклонил седеющую голову, изо всех сил рванулся навстречу и ударил головой в живот чекиста. Тот, скошенный страшным ударом, повалился на пол, беззвучно трепетал, пузыри розовой пены взбухали у него на губах.

Тяжело дыша, Корней вышел в соседнюю комнату, и тут только охрана поняла, что произошло нечто необычное. Следователя унесли, а Корнея избили до полусмерти и заковали.

Когда Марк еще был у Родионова, Корнея взяли из камеры, сняли с него наручники и привели в какую-то комнату на третьем этаже. Он остановился у двери. Грязный, изорванный мундир, ободранный от всех орденов и знаков различия, был теперь слишком просторным для него. Лицо пересечено кровавым рубцом. Седые волосы на подбородке, на шее.

«Опять бить будете?» — прохрипел он.

Человек в штатском, которого он до этого не видел, подошел, взял его под руку, повел к столу.

«Это чудовищное недоразумение, товарищ Суров», — сказал он, усаживая его в кресло. Потом, театрально воздев руки, продолжал: «Товарищ Ежов потрясен, буквально потрясен тем, что с вами произошло. Он лишь сегодня узнал, что вы здесь. Не хотел бы я быть на месте тех, которые избивали вас. Они уже арестованы».

Он наклонился к плечу Корнея, шептал: «Вы знаете, враг проникает даже в органы. Хочет под прикрытием органов НКВД уничтожить лучшие кадры».

Потом, опять подняв голос:

«Товарищ Ежов сожалеет. Глубоко сожалеет, что всё это случилось. Ваши революционные заслуги, ваша партийная активность ему хорошо известны».

Корней рассматривал сладкоречивого чекиста. Сначала в его глазах была настороженность — ждал новой атаки. Потом удивление. Потом насмешка. Он понял. Прервал излияния чекиста:

«Ежов сожалеет?» — спросил он. «Помнит мои революционные заслуги? Ваши бандиты не думали о моих заслугах, когда били. Вы врете и знаете, что врете, да только не умеете вовремя остановиться. Ежов ликвидировал много моих товарищей, почему ему сожалеть, когда дело касается меня? Блюхера убили, я ему по революционным заслугам сапоги должен бы чистить. Что касается партийной активности и всё такое-прочее, то все эти слова не по адресу. В последние годы я даже газет не читал. Скажите Ежову, чтоб он свернул головы своим бандитам, это будет лучше, чем потрясаться. Я думаю, что вы преувеличиваете мою глупость. Думаете, небось, что красными словами можете обкрутить меня вокруг пальца».

Пока Корней говорил, человек бегал по комнате, размахивал руками.

«Товарищ Суров, не будьте таким… горьким. Мы — ваши друзья, верьте мне», — сказал он, прижимая обе руки к груди.

Корней поднял левую бровь, правую он поднять не мог, так как она была пересечена кровавым рубцом. Сказал:

«Спаси меня Господи от таких друзей. Давайте ближе к делу. Вам приказали освободить меня. Я знал, что друзья не оставят меня в беде. Нет нужды бегать вокруг меня, как вы это сейчас делаете. Я не могу стать врагом советской власти и партии. Прожил мою жизнь с ними, а на старости лет любовниц не меняют».

«Хорошо, пусть будет по вашему», — сказал ласковый чекист и вышел из комнаты.

Под утро Марк вернулся в гостиницу на Балчуге. Присел на кровать, закурил. В дверь сильно постучали. За дверью Корней — тонкий, непривычный. Мундир без нашивок, но вычищенный и выглаженный.

«Тут наш поскребыш обитает?» — спросил он. Спросил весело, а сам был взволнован. Марк молча протянул руку, коснулся сизого, теперь припудренного шрама на лице брата, потянул его за рукав в комнату. Корней увидел в Марке что-то такое, что должно было быть немедленно прогнано. Толкнув его в грудь, он совсем весело крикнул:

«Это пройдет. На мне, как на собаке, все заживает… От Панаса иду, он твой адрес дал».

Корней говорил весело, а сам строгими, испытывающими глазами в Марка всматривался. Посуровел в лице, сказал:

«Не стыдись и не бойся. Всяко в жизни бывает». Потом стал опять веселым, словно стряхнул с себя то, что нести не хотел. Сказал: «Все проходит, Марк, всё проходит, братень ты мой дорогой. А шрамы — что о них говорить? Лучшее украшение настоящего мужчины». Но и тут Корней не скрылся за своей веселостью. Опять стал совсем нахмуренным и сел на край кровати. Устало оперся ладонями о ее края и подняв худые теперь плечи, сказал:

«Привет я тебе принес. Грустный привет. От Вавилова. Два дня его со мной в камере держали, а потом… Нет больше Вавилова. Он хотел Сталина убить».

Для Марка в этот час все людские лица в одно огромное лицо собрались. Только что это огромное лицо черты Корнея имело. Сказал он о Вавилове, с чертами Корнея лик Вавилова соединился. В мыслях его вихрь кружился и в нем лица — болью искаженные, шрамами покрытые, горем переполненные. От этого мысленного вихря Марк потом покрылся, шагнул к брату и обнял его.

И тут Корней, железный характером человек, весельчак и жизнелюб, заплакал и сказал:

«Знаешь, Марк, мне что-то не хочется больше по земле шататься».

Плакать он совсем не умел, слез не вытирал и может быть вовсе и не знал, что плачет.

Это, конечно, была случайная удача — спасение Корнея. Много ли было таких удач? Россия во мрак погрузилась. Тьма скрыла всё — печаль и радость, жизнь и смерть, любовь и ненависть. Безумная расправа продолжалась. Великое предательство продолжалось. Жертва — народ. Жертва — Россия. На востоке было что-то похожее на войну. В Монголии, вдоль степной реки, произошли стычки с японцами. В газетах постановление о награждениях. Среди награжденных — Иван Суров. Судьбой Суровым назначено во всех войнах быть.

Но все эти бои и стычки были ничто по сравнению с тем жестоким, бессмысленным боем, что гремел внутри страны, правда о нем за семью замками хранится. Исчез Ежов, пришел Берия. Но это — пустяк. Самое главное оставалось. Шла расправа над народом, а почему, зачем и за что — ответа нет, и будет ли — неизвестно! В этой расправе умирали не только люди. Умирала людская честь, бесчестие торжествовало. Великие идеалы стали звучать насмешкой. В мутном потоке событий всплывали люди отпетые, жалости лишенные, ко всему, как к трын-траве, относящиеся. Кристаллизовался новый правящий класс — жестокий, беспринципный, наделенный мертвой хваткой.

Война с Финляндией пришла. Рассчитывали — военной прогулкой будет, на деле оказалось совсем другое. Маленькая Финляндия против большого соседа крепко стояла и много русских жизней та война унесла. Имя Корнея Сурова тогда опять на поверхности событий мелькнуло. После годичной поправки в санатории, его в армию вернули и на финском фронте его корпус через укрепленную линию прорвался.

Потом договор Сталина с Гитлером. Русским хлебом, русской нефтью и русским металлом та дружба была куплена. Марк тогда всё еще в своем селе с матерью жил, в школе учительствовал. Когда появилось сообщение, что советско-германские отношения развиваются нормально и лучшего даже желать нельзя, он сказал Степану то, что многие тогда говорили:

«Идет! От этого не спрячешься».

«Что идет?» — не понял тот.

«Война», — угрюмо ответил Марк.

Ответил одним словом, а перед самим — темное, страшное рисовалось. Оно надвигалось, как предуготование безжалостное, как следствие бывшего и причина того неведомого, что еще придет, что еще ударит русскую землю — и без того избитую, обездоленную, бедственными годами вконец вымолоченную.

Мутное солнце обреченности мертво повисло над Высокой Низью нашей жизни.

Часть третья

Глубокая вспашка

XIV. Минута-смерчь

Полного тождества ни в чем нет, даже в частицах времени. Одна секунда равна другой, а шестьдесят секунд, приведенных в ряд, образуют минуту, равную любой другой минуте, но от этого одномерного равенства еще далеко до тождества. В потоке времени, как и в людском море, механическая похожесть единиц вовсе не устраняет их индивидуальности. Каждый человек подобен другому, но один Авель, а другой Каин; каждая минута равна другой, но одна неприметно отпадает в вечность, а другая огненным смерчем врывается, вечный след по себе оставляет, новый облик грядущим временам дает.

Одна такая минута — смерч пала на июньскую ночь сорок первого года, от нее потянулась война — годы, великой кровью умытые, невыразимой бедой полные.

Мира для России и до войны не было. Можно ли назвать миром предвоенное время, когда на русской земле чертополох всесильной неправды буйно разросся? Осатанелость в полной силе была — заставила всех перед собой преклониться. Людей в чекистских застенках по телефонному звонку из Кремля приканчивали. Колхозников вконец замордовали. Рабочих то ударничеством, то стахановщиной, то другими дурачествами изматывали. Честное слово придушили, а пошли книжки лживые, подлые, от которых людям стыдно становилось. Науку принизили, а вверх шло наукообразное шарлатанство с партийно-руководящими невеждами в роли корифеев. Партия в гробовом молчании и бурных аплодисментах прозябала. Людские таланты в невыразимом числе задохлись во тьме, в холуйстве. На глазах у всех, открыто и вызывающе, наглое единодержавие в раковую опухоль разрасталось, а срезать ту опухоль сил не находилось. Нет, не было для России мира и перед войной. Партийные верхи гнули народ в дугу, возвеличивали себя, Россию в жалкую низь влекли. Они поставили всех перед омертвленным образом будущего, самих себя в божнице по ранжиру расположили и приказали верить, что это и есть то, во имя чего народ страшные беды и страшные грехи революции на себя принял.

Россия во тьме задыхалась; мутное солнце обреченности, под которым ей довелось жить, не светило и не грело — мертвое солнце. К власти и силе пришли люди сухие в совести, глухие к голосу народной судьбы, в безжалостность, как в броню, закованные. У прежних, у ленинских, какие-то идеалы были, мысль работала, и хоть ошибались они и часто их мысль не добром двигалась, но сами они верили — добром, и готовы были и жертвовать, и страдать за свою веру; ну, а новым, послеленинским, ничего этого не требовалось — эти чужой волей жили, чужие слова повторяли, не умом, удалью и честью, а холуйским усердием открыто похвалялись. Просто немыслимо придумать, какое зло до войны совершено еще не было и что не было сделано, чтобы русскую народную правду окончательно забить и в глубокое подполье загнать. Вовсе одинокой и беззащитной правда тогда осталась — ведь она в человеке живет, делами его движется, совестью его дышит, а если человек задавлен и страшно, самоубийственно молчит, и страшно, самоубийственно голосует, апробирует и аплодирует, то какая же он правде защита?

Одним словом, перед войной тянулись годы, когда Россия набухала горем, а годы эти предуготовили минуту-смерч.

Там, где это началось — на западной границе — ночь теплой, ласковой была. Земля от приближающегося дня предутренним сном отгораживалась, а роковое уже надвигалось, уже глядело через границу пустыми и мертвыми очами своими. Кругом была тишина, такая же, как вчера, два дня, десять дней назад, но что-то в ней было и новое — грозное, непонятное. Часовые на границе тревогу чуяли. Сторожевые собаки повизгивали и жались к их ногам. Но ласковая луна голубыми лучами предательски шептала, что всё в порядке, что нет ничего тише и спокойнее этой ночи, нет причины для тревоги, спи спокойно, русская земля!

А за пригорками, а за перелесками — на чужой стороне — шла торопливая жизнь. Покачнулся куст, опал он к земле и открыл танк, ощерившийся в сторону границы пушечным рылом. Ряды танков, ряды молчаливых, как и машины, людей. Из замаскированных палаток выбегали солдаты. Они на бегу застегивали пояса с белыми бляхами на которых, будь светлее, можно было бы прочесть короткое, как выстрел, заклинание: «Gott mit uns». С нами Бог.

Еще дальше — вглубь — аэродромы. Люди в кожаных шлемах. На кителях адлер. Орел, хищно изогнувшийся для стремительной атаки. Самолеты с белыми крестами были похожи на припавших к земле тигров, готовых прыгнуть — груз бомб отягощал их тела.

Стрелки часов по всей земле равнодушно отмеряли и отшвыривали в прошлое одну секунду за другой, одну минуту за другой, один час… впрочем, часов уже не оставалось. Минутная стрелка дошла до грани смерча. Она привела в движение людей, люди привели в движение моторы, нажали на спусковые приспособления орудий и пулеметов, и следующая за ней минута была уже ревущей, палящей, смертоносной. Поползли лязгающие и стреляющие танки, потекли через границу потоки зеленомундирных войск, в грохоте и дыме на русскую землю вошла Германия Гитлера. С аэродромов на польской стороне взмыли самолеты. Над самой землей понеслись воющие штурмовики. Пылали наши аэродромы. В кучи металлического лома превращались наши танки, принявшие на себя удары бомб. В грохоте взорванного утра — расстреливаемые с воздуха и с земли, потерявшие связь, позабывшие всё о взаимодействии — гибли западные советские войска.

Война!

Гром с границы не сразу пробудил спящие города. Небо над ними оставалось мирным, безмятежным. Но мир и безмятежность — всё обман. В небе зарычали моторы, над нашими городами появились аэропланы с белыми крестами, растерянно затявкали зенитки, но поздно — поток бомб с неба на землю.

Война!

На западе грохотали бомбовые разрывы, беспорядочно отходили советские войска и пылали города, а Москва всё еще не ведала, что всем бедам беда уже пришла. Ее предутреннего сна не потревожил испуганный возглас, раздавшийся на рассвете в Кремле:

«Но почему? За что?»

Молотов поднял руки, словно защищаясь от удара. Потом снял пенсне, и стал вовсе похож на испуганного ученика, не выучившего урока. Германский посол холодно повторил:

«Я уполномочен моим правительством заявить, что с данной минуты Германия находится в состоянии войны с Советским Союзом».

Руки, щеки, подбородок Молотова — всё дрожало.

«Но почему? За что?» — повторял он.

Хлеб, масло, нефть, кожу, металл — всё Гитлер получил от Сталина, всё, что хотел, получил, и вдруг…

«Почему? За что?»

Утро солнечное, радостное опустилось на Москву. Неторопливость воскресного дня владела людьми. Но вот по радио разнесся заикающийся голос Молотова:

«Братья и сестры! Коварный враг напал на нашу землю…»

Солнце заливало улицы, играло в витринах магазинов и стеклах домов, серебрило реку, и светло-голубое спокойное небо было над Москвой, и почти непосильно было так, сразу, принять страшную весть, но и закрыться от нее было нечем, и людям показалось, что всё вокруг померкло — солнце, небо, день.

В тамбовском лесном районе спешно формировалось воинское соединение. Кавалерийские отряды, а им приданы небольшие противотанковые пушки и пулеметные тачанки. Никаких моторов; только люди и кони.

На исходе первого месяца войны погрузились в эшелоны.

Каждый отряд — эшелон.

Головным назначено быть тринадцатому отряду Сурова.

Марка вызвали в первый же день войны, и когда он приехал в Ставрополь, на вокзале его уже ждал юный интендант, во всех направлениях перепоясанный ремнями. Перед войной шла классификация людей, и Марку было назначено место в машине войны. Интендант был точен, исполнителен, малословен. Он вручил Марку приказ, доставил его на местный аэродром, и молча ждал, пока почтовый самолет с девушкой-летчиком унесет его. А Марк всё еще был под впечатлением тяжелого прощания с Таней и Степаном. Таня, давясь слезами, прижимала к себе начавшую седеть голову младшего брата, как сделала бы это и тетка Вера. Самой же тетки Веры с ними не было. Уехала она в городок на западной границе, где Иван с полком гарнизон держал, а городок тот в первый же день войны немцами был взят. Не знали они, что с Иваном, жива ли мать, живы ли дети Ивана и его молодая жена, и эта неизвестность делала их прощание особенно горьким.

В лесном лагере Марк предстал перед генералом Крымовым, человеком лет сорока с глазами веселыми, как бы даже озорными.

«Майор Суров, известно ли вам, зачем вас сюда доставили?» — спросил он.

Марку нужно было стряхнуть с себя тоску, тут уже начиналась та новая жизнь, которая ему назначена.

«Нет», — ответил Марк, подтягиваясь, хоть и был он в штатском. — «Позвольте доложить, товарищ генерал-майор, что в запасе я числюсь капитаном, а не майором».

«Ничего не значит», — сказал генерал. — «Я сам три дня тому назад был полковником. По мобилизационному плану вы являетесь командиром рейдового отряда. Что это такое, лучше не спрашивайте. Мы называемся корпусом, а по численности людского состава равны бригаде. Предполагается, что где-то там», — Крымов махнул рукой в сторону запада, — «где-то там, где немец уже хозяйничает, мы развернемся в полки, дивизии и прочее в таком роде. А пока будем устрашать противника не силой, а титулом, потому и называемся корпусом. Подробности узнаете в штабе. Примете тринадцатый отряд, он почти готов. А назвал я вас майором потому, что всему командному составу корпуса присвоено следующее звание. Оптовое, так сказать, повышение, которое должно всех нас воодушевить. Вы нуждаетесь в воодушевлении, майор Суров?»

Марку не понравилась насмешливость Крымова и он почти грубо ответил:

«Нет, я не нуждаюсь в воодушевлении, товарищ генерал-майор».

Крымов внимательно посмотрел на него и отпустил.

В штабе Марка ввели в курс дел. Их формирование нельзя назвать полком — для полка оно велико. Нельзя назвать дивизией — для дивизии оно мало. Можно было бы назвать бригадой, но в предвидении будущего развертывания и для камуфляжа наименовали корпусом. Формирование ведется поотрядное. Отряд для эскадрона велик, для полка мал. Можно было бы назвать кавдивизионом, но такое название почитается анахронизмом. Поотрядное строение имеет простейшую цель — просочиться малыми силами через фронт в немецкий тыл. Потом, позже, отряды соединятся, образуют полки. Если не удастся соединиться, будут действовать самостоятельно. Или самостоятельно погибать. Задача: резать коммуникации врага, срывать его продвижение вперед. Собрать в немецком тылу остатки разбитых войск, за их счет развертываться.

«Нет ничего понятнее и проще этой задачи», — сказал Марку начальник штаба. Потом подумал и добавил: «И нет ничего труднее и сомнительнее».

Эшелоны шли навстречу войне.

Головным — тринадцатый отряд Марка Сурова.

Железнодорожники устроили зеленую улицу. Эшелоны Крымова обгоняли другие воинские поезда. В вагонах — люди, лошади, пушки. Лошади отгорожены деревянными слегами. Для людей оставалось совсем мало места.

Вдоль железнодорожной насыпи тянулись бесконечные пешие колонны. Бойцы в помятых гимнастерках, засаленных брюках, в стоптанной обуви. Небритые, ненакормленные, запыленные. Эшелон обгонял одну пешую колонну за другой.

Время от времени паровоз давал сигнал-тревогу, и из вагона в вагон неслось одно слово — «Воздух!» Пешеходные колонны распадались, разбегались по полю. Эшелон ускорял бег, словно он мог уйти от нападения немецких истребителей. Остервенело лаяла зенитка с тендера паровоза. Щелкали выстрелы винтовок и автоматов. Басисто заливались пулеметы небесных убийц.

Всё дальше. Всё дальше на запад.

За Москвой солдатский поток стал еще гуще, словно вся Россия вышла на дорогу.

В стороне — цветастое море. Женщины из Москвы и из подмосковных мест рыли противотанковый ров. Бойцы в отряде Марка называли эти рвы братскими могилами. Эшелон скользил невдалеке от женских толп, когда над лесом появился самолет. Разноцветное море женщин влилось в ров, приникло к его стенкам. Зенитчики из эшелона тринадцатого отряда открыли стрельбу. Над полем, над эшелоном несся женский крик, от которого бойцы впадали в ярость и палили по самолету из винтовок. Как-то совсем неожиданно, под ним развернулось белое пушистое облако. Оно распадалось на бесчисленные хлопья. Самолет исчез, хлопья оседали к земле. Ветер нес их к железной дороге, вдувал в раскрытые двери теплушек. Немецкие листовки. Несколько слов, собранных в рифму:

«Советские дамочки,

Не ройте канавочки.

Через те канавочки

Пройдут наши таночки».

А на другой стороне— советский герб и словесная похабщина, хлесткая и запоминающаяся:

«Слева молот, справа серп —

Государственный наш герб.

Хоть ты жни, хоть ты куй

Всё равно…»

На одной станции к эшелону прицепили пассажирский вагон. В окне мелькнуло знакомое Марку красивое мужское лицо с немного длинным носом, маленькими подстриженными усами. Генерал увидел Марка, опустил окно, протянул руку:

«Кого я вижу!» — громко сказал он. — «Второе суровское издание на тропинке войны. Здравствуй, бледнолицый брат мой».

Марк пожал протянутую руку. Это был Провский, с которым он когда-то познакомился через Корнея, а потом часто бывал у него дома в арбатском переулке с церковным названием. Паровоз дал гудок — путь свободен.

Провский пригласил Марка к себе в вагон. Внутри было людно, шумно, накурено. Вошли в купе.

«Пока доедем до следующей станции, мы можем потолковать», — сказал Провский. — «Там нас отцепят».

Марк был очень рад этой встрече. С тех пор, как они виделись в последний раз, Провский почти не изменился. Но и что-то новое появилось в нем. «Беда накладывает печать на людей», — подумал Марк. На одном человеке эта печать ясно видна, на другом, сильном, еле заметна. На Провском она была еле заметной. Глаза, как и раньше, веселые, но глубоко в них тяжелое, неподвижное. У носа резкие складки. Раньше их не было.

«Я часто вспоминал вас, товарищ генерал-лейтенант», — сказал Марк.

«Ну, это вы бросьте», — прервал Провский. — «Товарищ генерал и всё прочее оставьте на другой раз!»

«Хорошо, Леонид Семенович», — сказал Марк. — «Часто думал о вас… всякое думал. Хотел знать, где вы, что с вами».

Провский наклонился к нему.

«Там, где я был, меня больше нет и, надеюсь, больше не будет», — сказал он, и при этом как бы спрашивал глазами, знает ли Марк, где он был. Марк этого не знал, хотя многое другое ему было известно. В среде высших командиров Провского считали одним из способнейших молодых комдивов. То, что его отец стоит близко к Сталину, занимает крупное место в партийной иерархии, открывало ему блестящие возможности продвижения. Комдивом он стал в тридцать шесть лет. Корней предсказывал, что лет в сорок пять быть ему маршалом. Но произошло нечто такое, что в одно мгновение превратило преуспевающего молодого Провского в большой вопросительный знак для его друзей. Позже Корней говорил Марку, что никто не знает, жив Провский или в чекистских органах прострелили его умную голову, но что он арестован, это было известно. А произошло это так: у комдива Провского был брат. Его обвинили в заговоре против Сталина и приговорили к расстрелу. Сталин счел это удобным случаем, чтобы испытать верность старого Провского. Он приказал послать на его решение ходатайство сына о помиловании. Всю ночь горел свет в кремлевском кабинете отца. Если к утру он не отменит приговор, сын будет убит.

Утром секретарь вынес от старого Провского папку с делом осужденного сына. Отец не отменил приговора, не посмел помиловать сына. Жалкий и разбитый, он поехал к Леониду, теперь единственному сыну. Тот вышел к отцу навстречу. Сказал, что он уже всё знает и просит его уехать. Старик пытался объяснить, оправдаться, но Леонид не захотел его слушать. Авраам, Бог которого не остановил его руку, вернулся в Кремль. Шофер донес о происшедшем между отцом и сыном, и молодого комдива арестовали. Теперь, через три с лишним года, он сидел перед Марком, и в его петлицах было три звездочки генерал-лейтенанта — к погонам тогда еще не вернулись. Выглядел он веселым, беспечным, а в глазах что-то неподвижное, громоздкое, чего раньше не было.

«Почему же вы не спросите, где я был?» — сказал Провский. — «Это просто поразительно, меня никто об этом не спрашивает… Впрочем, ничего поразительного. Когда человек исчезает, без вопросов известно. Если не откомандировали к праотцам, то где-нибудь социализм под конвоем строит. И я там был, мед-пиво пил».

«Мед-пиво, это совсем по-новому звучит», — сказал Марк.

«Раз мы уж заговорили о меде-пиве, то неплохо и причаститься», — сказал Провский.

Он запустил руку под диван, достал бутылку. Со столика взял две рюмки. С сомнением посмотрел в их мутную утробу и, сказав, что мыть всё равно не стоит, поскольку спиртное относится к числу дезинфицирующих веществ, налил до краев.

«Выпьем», — сказал он, — «за то, чтобы встреча наша не была последней, чтобы пережили войну те, кого мы любим. Чтобы Корней Тимофеевич войну пережил, да и нам с тобой неплохо еще пожить, детям и внукам рассказать, какие мы хорошие и храбрые, одним махом семерых убивахом».

«Вас, Леонид Семенович, на сказки потянуло», — смеясь сказал Марк. «Но всё же ваш тост хорош — за всех. Что может быть лучше этого?»

Выпили. Провский с непонятной хитрецой, вприщурку, посмотрел на Марка, потом на пустую рюмку, потом опять на него.

«Чувствуете, что за причастие?» — спросил он.

«Я плохой дегустатор», — признался Марк. — «Кажется, добрый коньяк».

«Еще бы», — весело воскликнул Провский. — «Из личных погребов его величества».

«Какого величества?» — не понял Марк.

«Вот вы, чудак какой!» — опять засмеялся Провский. — «Величество сейчас на всю Россию одно, оно в Кремле усами пошевеливает. От него сей нектар. Не верите? Напрасно. Может быть, вы не поверите и тому, что величество меня очень сильно любит? А между тем, оно само мне в этом призналось. Привезли меня к нему. Предстало оно в облике этакого доброго усатого папаши. — Никогда, говорит оно, не думал, что вы в тюрьме страдаете, произошло какое-то злое недоразумение. Всегда, говорит, к вам, как к родному сыну относился. Одним словом, принимайте корпус, родина зовет на подвиг ратный. Когда прощались, спрашивает, нуждаюсь ли я в чем-нибудь. Чудная манера! Хорошо, в чем же я нуждаюсь? Тут мне на память пришел известный анекдот о смышлёном парне. Распаленная страстью матрона крикнула ему, чтоб он брал всё, что хочет, и на этом основании он взял ее велосипед и уехал. Мне захотелось быть таким же парнем. Увидел я бутылку со спиртным и сказал, что в коньяке нуждаюсь. Три ящика этого пойла увез, больше в машину не влезло. Слышите, как мои ребята шумят? Это они высокий дар приканчивают».

Паровоз опять возвестил тревогу. В вагоне притихли. Провский и Марк вышли в коридор, стали у окна.

«Восьмой налет», — сказал Марк. — «Три человека убито, четырнадцать ранено. Два десятка лошадей пришлось пристрелить».

Вдоль железнодорожной насыпи тянулась пешая воинская колонна, Провский смотрел в ее сторону.

«Посмотрите, какие винтовки получили эти ребята — образца прошлого века», — сказал он. — «Немец будет поливать их из автоматического оружия, а они на трехлинейку да на ура должны надеяться».

«Мне в отряд такие же дали», — сказал Марк. — «В интендантском управлении прочитали лекцию о преимуществах винтовки старого образца перед автоматическим оружием. На двести человек тридцать один автомат. Остальные такие же, как у этих ребят».

«Это мне напоминает стародавнее время», — горько усмехнулся Провский. — «Когда был изобретен станковый пулемет, его показали царю и он, посмотрев, сказал, что пулемет совершенно непригоден, так как на него патронов не напасешься».

Пешая колонна у железной дороги начала рассыпаться. Бойцы разбегались по полю, падали на землю. Три немецких мессершмидта, не обращая внимания на лай зенитки с тендера паровоза, перестраивались в небе. Первый самолет пошел вниз. Сейчас он пошлет свинцовую струю. Может быть, она обожжет Марка с Провским, может быть, бойцов в теплушках, может быть, коней, сдерживаемых деревянными слегами. Паровоз развил предельную скорость, вагон раскачивался из стороны в сторону. Вдруг что-то случилось. Пикирующий самолет, не открыв стрельбы, резко взял вверх. В каком-то замысловатом движении заметались два других мессера. Над самыми крышами вагонов с разъяренным рычанием пронесся крошечный советский истребитель, ласково прозванный ишачком. Воя от напряжения, он шел вверх, резко стрекотал пулеметом. Немецкие истребители падали навстречу ишачку — маленькому и отважному. Окружили его. Грозно рычали их тяжелые пулеметы. Ишачек вспыхнул ярким пламенем, потоком огня рванулся к немецкому самолету. Судорожным, предсмертным усилием он вцепился в врага, повлек его к земле. Протяжный, бессознательный стон заполнял эшелон. Столб огня и дыма поднялся за лесом, где упали самолеты. Два оставшиеся в небе мессера улетали на запад.

Только теперь Марк заметил, что и он сам, и Провский издавали стон, сопровождая им падение самолетов.

«Вот», — шумно выдохнул из себя Провский. — «Так умирают герои. Защищая наш эшелон, на устарелом самолете кинулся навстречу собственной гибели. Один против трех. И каждый из трех втрое сильнее его. Глупо, обидно, нелепо. Десять лет мы хвастались нашей армией, нашей боевой техникой, нашими полководцами, а пришла война, и мы на картонных самолетах посылаем героев-летчиков в бой. Наши прославленные полководцы проигрывают простейшие сражения и сдают стотысячные армии в плен. Стратегии механизированной войны мы противопоставляем стратегию человеческого мяса, вооруженного старыми винтовками».

«Нам обещано в пути воздушное прикрытие», — угрюмо сказал Марк. — «Вот, как оно выглядит». Они долго молчали.

Паровоз предупредил гудком о близости остановки. Провский пошел проводить Марка из вагона.

«Надеюсь, что придется еще увидеться не на том, а на этом свете», — сказал он. — «Хоть и невеселая жизнь, а все-таки жить подло хочется».

За окном замелькали строения, колеса защелкали на стыках рельс, эшелон остановился.

Через несколько минут он уходил дальше на запад, оставив вагон Провского на станции. Вслед, один за другим, с интервалом в сорок минут, шли другие эшелоны с отрядами Крымова. Всего прошло пятнадцать. Эшелон одного отряда был уничтожен налетом немецкой авиации.

За Брянском уже была война. Фронта по-настоящему не было, но это и был фронт. Кругом хаос, сквозь который пробивались немецкие колонны. На огромном пространстве шел беспорядочный бой. Вечерело. К небу поднимались столбы огня и дыма, и небо было кроваво-красным. Не от того ли приняло оно такой оттенок, что земля уже не вмещала пролитой крови и выплескивала ее в небо?

Каждую минуту бой мог перенестись к железной дороге, по которой настороженно и теперь очень медленно пробирались эшелоны. Вдоль насыпи шли раненные. Они кричали, показывали знаками, что противник подходит. Станция. Безлюдными и страшными призраками стояли разрушенные станционные здания. К небу поднимались рельсы, скрюченные бомбовыми разрывами. Пути превратились в коридоры изуродованных вагонов и паровозов. Но один путь был еще цел. По нему через это кладбище пробирался эшелон Марка. На месте перрона теперь была груда щебня, и на ней стоял военный комендант. В его руке — зеленый флажок. Знак безопасности. В гремучем хаосе, в зареве пожаров, полыхающих на всем видимом пространстве, зеленый флажок безопасности. Марк на ходу выпрыгнул из вагона. Паровоз тормозил. Подошел комендант — измученный капитан в испачканном мундире.

«В восьми километрах дорога перерезана противником», — сказал он. — «Вы слышите меня, товарищ майор?»

Да, Марк слышал его, но был поглощен другим. За кучей щебня лежали мертвые люди. Железнодорожники. Между ними девочка лет шести. Тоненькая ручка откинута в сторону. Белое платьице задралось вверх и открыло тоненькие ножки. Марк стал на колени, взял девочку за худенькие плечики и повернул лицом к небу. Личико с полуоткрытым ртом. Сухо поблескивают зубы. Неподвижные голубые глаза словно удивлены. На правом виске крошечная запекшаяся ранка.

Невдалеке разорвался снаряд. Он разметал последний путь.

«Всё!» — произнес комендант с облегчением. Взрыв снаряда приканчивал его обязанности на этой станции. — «Дальше пути нет».

Он был раздражен молчанием Марка, склонившегося над мертвой девочкой.

«Вы слышите меня, товарищ майор?» — снова спросил он.

Да Марк слышал его, но делал свое. Он сложил руки мертвой девочки, потуже зашнуровал стоптанный башмачок, который того и гляди мог спасть с ее ножки. Потом он поднялся и сухо сказал коменданту:

«Я слышу. Дальше дороги для нас нет».

Из теплушек выглядывали люди. Разыскав среди множества лиц молодое лицо радиста, Марк приказал ему передать в штаб, что пути дальше нет, и они разгружаются.

Позади, на восток, разгружались другие эшелоны. Они остановились там, где их застал приказ Крымова.

Отряд повзводно прошел через железнодорожный поселок, покинутый жителями. Построился под деревьями на опушке недалекого леса. Пять взводов всадников. Четыре крошечных противотанковых пушки. Шесть пулеметных тачанок. Зверь легко нес Марка. Зверь — высокий поджарый дончак, получивший свою кличку за свирепый нрав. Не пожалели племенного жеребца — седло на него накинули, жестоко, ускоренно выездку дали и в корпус прислали. Конская судьба была изменена войной и людьми, но конь этой смены не принимал, боролся. Тем он и полюбился Марку. Зверь же ничьей любви не искал, ни перед кем не смирялся. Вот и сейчас с его ощеренных зубов на траву капнула капля крови — это Марк рванул мундштучный повод, когда конь поднялся на дыбы с явным намерением ударить копытом коновода. Зверь косил черно-сизыми яростными глазами, а Марк всматривался в лица людей, с жизнью которых он теперь связан. Сказать им, или не говорить, куда он их ведет? Назначение отрядов Крымова хранилось в тайне, только командиры отрядов и политработники были посвящены в нее. Сказать или не сказать? Если бы здесь был комиссар, Марк посоветовался бы с ним, но того ранили при первом же налете и передали в повстречавшийся санитарный эшелон. Сказать или не говорить? Сухо, неохотно, сказал, что идут в немецкий тыл. Должны просочиться через расположение немецких войск. Все отряды будут действовать самостоятельно. Если не удастся просочиться, погибнут.

При первых же словах почувствовал — люди напряглись, как бы сжались. Ждали, что еще он скажет. Ему показалось, что это те бойцы, среди которых он вырос — люди гражданской войны. Он думал, что им нужно услышать от него что-то особенное, очень веское и значительное, но слов не находилось. Махнув рукой, он молча поехал вперед.

Лес втянул в себя тринадцатый отряд, растворил его в своем зеленом море.

XV. Лесные люди

Если плачет мать, это горе, если плачут миллионы матерей — война.

Плачьте, матери!

Война пришла, и с первых же дней ваши сыновья страшно, коварно преданы. Сколько было громких слов о нашей ратной силе, неприкосновенности советской земли, битье врага на его территории, а какие это оказались подлые, пустые слова!

Плачьте, матери!

Сыновья ваши на великую беду отданы, против жестокого, организованного, сильного врага поставлены, а самим им дано оружие устарелое, патроны у них на счету, кормятся они картошкой, собранной на брошенных полях, древесные листья в ладонях трут и курят, белье на них вша облепила, обмундирование хлопчатобумажное в лохмотья превратилось, кирзовые сапоги разваливаются и их веревками они скрепляют, и в этой беде, в голоде и брошенности, ваши сыновья малыми силами бой принимают — нет связи меж войсками, исчезли штабы, не видно генералов и маршалов, а остался против врага рядовой боец со своим ближайшим командиром и пытается храбрый боец и командир малых чинов родную землю отстоять, врага удержать, да посильно ли им это!

Плачьте, матери!

Не могут ваши сыновья исправить того, что годами готовилось и страну нашу сил лишало, страшную цену платят они за преступления, которых не совершали, за ошибки, которых не делали, но и страшная эта плата кровью и мукой не может отвратить неотвратимое, и беда всё глубже входит в русскую землю — и уже разрезано живое тело страны, и много наших городов и сел отдано врагу, и уже миллионы наших бойцов и командиров немцы гонят в плен, и уже рвется чужеземный враг к Москве, Ленинграду, к Волге, из которой все наши недруги хотят поить своих коней, и уже воровски уезжают из Москвы те, что годами мордовали нашу страну, и табунятся они в Ташкенте, Куйбышеве и других далеких от войны местах, и уже великое отчаяние окутало землю, и уже захлебываются горем люди, и уже много детей стало сиротами и много жен вдовами — плачьте матери!

Украина, Белоруссия, широкие западные озерные края, дремучие Карельские леса — всё это и многое другое стало теперь тылом германской армии. Заполнен тыл резервами, базами снабжения, аэродромами. Медленно — с грохотом и скрежетом — перемещается он вслед за армией, всё дальше на восток. Молчат русские города и села, отданные врагу. Покорно выполняет население приказы завоевателей. Не слышно о партизанах. Нет немцам сопротивления, и уверенно шагают они по нашей земле.

Но вдруг родились и окрепли слухи о непонятных войсках, появившихся в германском тылу. То тут, то там они совершают ночные набеги на германские гарнизоны и резервы. В лесу под Витебском напали на полевой аэродром и сожгли несколько аэропланов. Взорвали цистерны с горючим у Брянска. На спокойной дороге, глубоко в своем тылу, немецкие танки нарвались на мины. В германских штабах всё чаще стали произноситься слова — Die Wald Manner. Лесные люди.

Вскоре немцы уже знали — через фронт просочился советский корпус, имеющий задачу разрушать германский тыл. Немцы объявили этот корпус вне законов войны. Есть ли законы войны!

Однажды германским войскам удалось перехватить лесных людей, окружить их танками. Те отчаянно сопротивлялись. Уцелевшие были приведены в штаб. Их заставили сказать: пятый отряд корпуса генерала Крымова.

«Где остальные отряды?» — спросили их.

«Не знаем. Никогда не доводилось встречать».

«Сколько всего отрядов?»

«Не знаем. Слышно было, что шестнадцать».

«Где находится генерал Крымов?»

«Не знаем. Не видели».

Их расстреляли.

Осень в тот год выдалась теплая, устойчивая. В одну тихую ночь в лесной трущобе, где людям вроде бы и незачем находиться, а положено обитать лишь зверям, возник мягкий перестук конских копыт. Через лес рысили всадники — полсотни молчаливых людей.

Ночь была из тех, когда воздух густо замешан теплом, а земля излучает невыразимый запах — горячащий, волнующий. В такую ночь не шелохнутся листья на деревьях, а тишина кажется весомой, ощутимой. Немецкий часовой ходил по деревянному настилу речной переправы, подчеркнуто громко стучал сапогами — тишину отгонял. Под ним беловатым туманом дымилась Десна. Молочно-рыжеватая луна висела над ночным миром, гляделась в воду реки. Часовой ходил, громко стуча коваными сапогами. Деревянная переправа чуть-чуть колыхалась на понтонах, погрузивших в воду свои черные просмоленные бока. Она была построена летом. Тогда, в дни первого отступления советских войск, тут творилось страшное. Германская артиллерия день и ночь била по переправе. Штурмовики и бомбардировщики без отдыха атаковали дезорганизованные войска. Советские колонны, подходя к переправе, попадали под шквал снарядов и бомб. Мертвыми были покрыты оба берега. Потом передовые германские части, занявшие переправу, деловито сбросили в реку мертвых, наскоро починили повреждения и двинулись дальше, оставив роту солдат для охраны брошенных советских военных складов и переправы на реке.

Фронт отодвинулся на восток, и на речном берегу стало тихо. Немецкая рота охраняла переправу и трофейный склад, разместившийся в двух десятках приземистых деревянных строений, наполовину ушедших в землю. В складе — несметные богатства. Горы продовольствия, горы обмундирования. Солдаты-немцы за время спокойной службы у переправы покрылись жирком сверхсолдатской упитанности. Всего у них было в изобилии. То, чего не мог дать склад, они получали у крестьян окрестных деревень в обмен на сапоги, шинели, белье — этого добра в складе было несчитано и немеряно.

Отбивал шаги часовой на переправе, а в это самое время через темный лес всадники к реке шли. Кони несли их по просеке; мягкий шелест копыт умирал тут же, далеко не разбегался. Просека оборвалась у поляны, освещенной луной. Передний верховой придержал коня. Он застыл на месте, боялся вырваться из густой лесной тьмы на лунный свет. Но потом конь размашистой рысью взял через поляну, клацая зубами об удила. За передним верховым, выползла из леса недлинная цепочка других всадников. Марк Суров стремил своего коня через поляну, а за ним, подстать ему, бородатые люди его отряда. Лесные люди.

Ко времени петушиных криков, возвестивших полночь, всадники выехали к реке. На другом берегу притаилась деревня, от нее и доносилось петушиное пение. Двинулись вдоль берега, держась меж кустов. Потом спешились, вели коней в поводу. Остановились, и Марк один вышел к воде. Он стоял неподвижно, совсем неприметный в тени куста, чего-то ждал. От деревни на другом берегу трижды прокричала какая-то ночная птица. Марк вышел к самой воде. Теперь он был освещен луной, четко выделялся на глинистом берегу. С противоположной стороны показалась лодка, скоро она была у того места, где он стоял. Из лодки выпрыгнули двое, пошли к нему. Впереди — большой, тяжело шагающий, мешковатый боец. Пилотка на его идеально круглой голове прикрывала только затылок. Кисти огромных рук высовывались из слишком коротких рукавов гимнастерки, плотно облегающей круглое, словно из бетона отлитое тело. Другой — малорослый, похожий на подростка.

«Всё в порядке, товарищ майор», — сказал большой, подойдя к Марку. — «Коровин подробно доложит».

Во всех случаях, когда надо было говорить, сержант Зыков поручал это Коровину. Маломерок Коровин выдвинулся из-за его спины.

«В роте шестьдесят шесть человек при трех офицерах», — сказал он высоким фальцетом. — «Шестеро на постах. Один на переправе, четверо у складов и один у казармы. Пушек и минометов нет, а пулеметы имеются. Фрицы поразъелись за мое здоровье, привыкли крепко спать. Подойти незаметно трудновато. Если бы часового с переправы убрать, тогда другое дело. Казарма тылом к переправе стоит, часовой на переправе охраняет и тыл. Если бы его убрать…»

Марк думал о том, что Крымов дал им трудную задачу. Привести сюда весь отряд нельзя, немцы на переходе перехватят и разгромят, а с одним взводом много ли сделаешь? Но приказ Крымова точен. Военная база и переправа должны быть уничтожены любой ценой. Даже ценой жизни всего отряда.

«Хитростью надо брать, товарищ майор», — заговорил было Коровин, но его тут же прервал шипящий голос Зыкова:

«Чего учишь, щеня поганое!» — сказал он, оттирая его в сторону.

«Коровин прав», — сказал Марк. — «Хитростью надо брать. Вы, Зыков, двинетесь к переправе. Невдалеке от нее спуститесь в воду. Кусты нависают над самой рекой, так вы плывите под ними. Под кустами доберетесь до переправы. Старайтесь бесшумно снять часового. Плавать умеете?»

Зыков еще искал ответ в своем небогатом лексиконе, а Коровин уже ответил за него.

«Плавать? Умеет! Как царь-колокол».

Зыков сердито засопел:

«Врет он, товарищ майор. Вы его не слушайте. Я на море вырос и мне такую речку переплыть, что высморкаться».

«Хорошо», — сказал Марк. — «Вам, Коровин, надо будет подобраться по берегу к самой переправе и ждать. Выберите удобную позицию и замрите. Наблюдайте за часовым. Если Зыков будет обнаружен, стреляйте и отходите назад. Ваш выстрел будет означать, что операция нам не удалась. Но не промахнитесь. Помните, что Зыков будет у немца на мушке. Не промажете?»

Коровин вскинул свое детское личико к луне, хотел что-то сказать, но Марк не дал ему говорить:

«Знаю, знаю!» — сказал он. — «Лучший снайпер в отряде. Но все-таки помните, что промахнуться или опоздать, значит дать немцу пристрелить Зыкова. Идите, друзья, желаю удачи».

Вскоре, оставив коней с коноводами, спешенный отряд медленно, сторожко двигался меж кустов. С бойцами — ничего лишнего, только оружие. Часы, шпоры, металлические портсигары — всё, что могло издавать звук, Марк приказал оставить в сумах седел. Шли вовсе бесшумно, скользящие лесные тени. В это время в сотне метров от переправы раздался плеск воды, словно большая рыбина взметнулась спросонья вверх и шлепнулась брюхом на воду. Из кустов, растущих на берегу, послышался приглушенный смех и визгливый шепот Коровина:

«У, чертов тюлень, задницей в воду так и плюхнулся! А еще говорит — моряк с разбитого корабля!»

Куст, нависший над самой водой, трепетал, снизу, из воды, появилась рука и круглая голова, на затылке которой каким-то чудом удерживалась пилотка. Басистый шепот Зыкова:

«Дурак ты, вот что. Нельзя человеку поскользнуться, что ли? Тюлень! Да тюлень, балда ты стоеросовая, плавает, как бог».

«Двигай, двигай!» — шипел куст с берега. — «Нечего доклад делать. У самого, небось, пуговицы на штанах самотеком от страха расстегиваются».

На берегу стало тихо.

Часовой, шагая по деревянному настилу, мурлыкал песенку. Потом он умолк, остановился. Ему показалось, что крайний понтон как-то особенно закачался. Держа винтовку наизготовку, он подошел ближе. Всматривался в черную маслянистую воду, но лунные лучи не могли проникнуть в провалы тьмы, скопившейся меж понтонами. Часовой успокоился. Конечно же, это ему только показалось, что понтон качается, ведь лунный свет так обманчив! Он достал сигарету. Закуривал и не видел, как сзади на край настила легли две огромные ладони, а между ними появилась круглая голова с торчащей на затылке пилоткой.

Резко, встревоженно скрипел деревянный настил. У второго от берега понтона из воды торчала голова Зыкова. Он тяжело дышал, кривился от отвращения. Под водой он сжимал ногами голову немецкого часового. Тот скоро успокоился, перестал биться, обвис безжизненной тяжестью. Зыков подождал еще немного, потом оторвал одну руку от доски переправы, за которую держался, и запустил ее в воду. Рука наткнулась на холодное человеческое лицо. Ощупью найдя воротник кителя, он потянул утопленника наверх. Из воды показалось белое, искаженное лицо.

«Плыви, бедняга», — тихо проговорил Зыков, отталкивая мертвого немца. — «До самого моря плыви».

Отвечая на его слова, мертвый вдруг внятно сказал шипящим голосом:

«Не поплыву. На кой хрен мне плыть!»

По могучему телу Зыкова прошелся озноб. Немец погружался в воду, но перед тем, как совсем скрыться, он, как показалось Зыкову, оскалил на него зубы и произнес:

«Подожди, черт паршивый, я еще с тобой повстречаюсь!»

Зыков испуганно перекрестился. Из-за ближнего куста донесся приглушенный смех Коровина и свистящий шепот:

«Крестишься, стервец? С немцем переговоры ведешь?» — Это опять Коровин подшутил.

«Дура ты ударная», — тихо и радостно сказал Зыков. — «Неужели ты думаешь, что я поверил, будто немец говорит. Да он по-русски и слова-то вымолвить не мог».

Но Коровина уже не было. Он шел по переправе, нарочито громко печатал шаги — пусть немцы, стоящие у склада и у казармы на часах, думают, что это ходит их товарищ.

Из-под деревьев цепочкой шли люди. Они тихо спускались в воду. Поднимали над головой оружие, пробирались от одного поплавка к другому и скоро стали выползать на другой берег с тыльной стороны казармы.

На другой стороне казармы стоял часовой. Шаги товарища на переправе были ясно слышны, они успокаивали, приглушали в нем бдительность. Привалившись к стене, часовой дремал. Вдруг из-за угла трое — бородатые, страшные, неумолимые.

Солдат взвизгнул, бросился в казарму. От визга часового немцы проснулись, кинулись к оружию, но через раскрытые окна уже летели гранаты. Разъяренными осами запели пули. Захлебнулся лаем пулемет. В казарме шла рукопашная. Маленький, верткий Коровин увернулся от штыка немецкого солдата, одетого лишь в трусики, и метнулся в сторону. Он в упор выстрелил из нагана в затылок пулеметчика. Бело-красная жижа мозга залила зеленоватое тело пулемета.

Скоро всё было кончено. Марк вышел из казармы. Выносили убитых. Только своих. Пятнадцать человек. Ранено трое. В таком бою убитых всегда больше, чем раненных. К Марку подошел лейтенант Кожевников — высокий, молчаливый. Командир взвода. Рука забинтована выше локтя.

«Пустяк!» — сказал он в ответ на вопрос Марка. — «Царапнуло».

Мертвых положили в ряд. Луна ярко освещала их лица. Всех их Марк знал. О каждом мог бы многое порассказать. Водил по лесам и вот — не сберег.

«Сегодняшняя операция самая неудачная», — тихо сказал Марк. — «Непоправимая неудача».

«Но, товарищ майор», — запротестовал Кожевников, придерживая здоровой рукой раненую. — «Ведь немцев-то почти сорок человек прикончено! Остальные разбежались, кроме двух, которых мы в плен взяли. Разве же это неудача? Три немца за одного нашего».

«Своих надо считать», — угрюмо сказал Марк, горбясь над мертвыми. — «Свои нам в сто раз дороже. Почему не удалось снять часового у казармы?»

«Были посланы три бойца», — сказал Кожевников. — «Не успели схватить фрица, и он вбежал в казарму. Они вслед. Двое из них убиты, один ранен. Что будем делать с пленными? Неужели опять?»

Кожевников умолк.

«Конечно, пусть уходят», — очень угрюмо сказал Марк.

Кожевников молчал. Марк знал, о чем он думает.

«Нет!» — сказал он. — «Убивать пленных я не дам. Вы скажете, что немцы нас убивают, но разве нужно с них брать пример?»

Марк помолчал, потом сказал Кожевникову. Сказал совсем тихо:

«Твоего горя, Володя, чужой кровью не потушить. Нет, не потушить».

Жена и дочь Кожевникова погибли под немецкими снарядами, а сам он долго бродил по лесу, бродил, потерявши сознание, пока не прибился к тринадцатому отряду и не стряхнул с себя шоковое безумие.

Вскоре всадники, держа теперь путь от реки, втянулись в лес. Ночь стала пугающей, сказочной, вовсе неправдоподобной. Она была полна холодно-голубого сияния. В мертвом свете деревья казались сотканными из голубых нитей. Там, где осталась казарма, переправа, склады, к небу рвался столб голубого огня. В голубом пламени сгорали сахар и спирт. В дымном пожарище захлебывались продовольственные и вещевые склады. Сгорали мертвые немцы в казарме и свои мертвые, положенные в ряд и облитые горючим. Лошади пугливо храпели, требовали повода, чтобы поскорее убежать от сизо-голубого сияния, но всадники сдерживали их. В плащ-палатках, привязанных меж коней, они везли раненных. Сзади раздался глухой взрыв, за ним букет меньших ударов. Это Кожевников уничтожал переправу.

Вскоре позади послышался натруженный храп бегущих коней. Кожевников поехал рядом с Марком.

«Всё в порядке. Ничего в целости не оставлено», — сказал он.

«Вот и опять мы истребили горы народного добра», — сказал Марк, глядя в сторону. Думал о погибших, а говорил о другом. — «Сколько детей можно было бы накормить, сколько оборванных одеть!»

«Ничего», — хриплым от волнения голосом, сказал Кожевников. — «Лучше уничтожить, чем врагу дать».

«Самое замечательное слово в нашем языке», — сказал Марк. — «Всем иностранцам оно знакомо. Без него и России на свете не было бы. Чем хуже нам, тем чаще мы говорим — ничего!» Мысли о мертвых Марк глушил, не хотел поддаться им. «Вот, хоть наше время. Закручивали мы людям гайки не хуже татар, когда-то завоевавших нашу землю. Пожалуй, покрепче закручивали. А люди терпят, за русское ничего прячутся. Кряхтят, в душе проклинают, знают, что зло и неправда кругом, но терпят. Так и дотерпелись до этой войны, в которой опять на великое русское ничего нужно надеяться».

«А что же делать-то?» — прохрипел Кожевников. — «Войну закончим, всё приведем в порядок. Теперь народ рассержен, его не заставить перед нами, дурнями, шею и дальше гнуть. Сам я коммунист и понимаю, зла мы натворили невпроворот. Да ведь не потому, что хотели этого зла, а как-то получалось — хотим хорошего, а получается наоборот. Но искупим, дай только срок».

«Искупление, дорогой мой Володя, дело мудрёное. Искупить вину много труднее, чем совершить».

Дальше ехали молча, а в мире нет ничего красноречивее людского молчания после боя — в нем и радость, что удалось выжить, и ласковость к друзьям, что вместе с тобой смерти в глаза глядели, и тихая грусть о погибших. Марк сутулился в седле, и опытный кавалерист с одного взгляда признал бы его за своего, достигшего полного слияния с движением коня и сделавшего езду вовсе неприметным, совсем нетрудным делом. Марк думал о Кожевникове, о словах его и обещании искупления. Как теперь часто с ним бывало, он находил быстрый и, в общем, правильный ответ на мысли и вопросы людей, но потом, когда ответ уже дан, он задумывался над ним и начинал видеть — ответ мелок, а людская мысль глубока. Вот, хоть теперь. Обещает Кожевников искупление, и он как бы и согласился с ним — искупление, хоть оно и трудно, должно совершить. Но что должен искупить этот храбрый парень, еще только начинающий жизнь и уже изломанный ею? В каком преступлении он повинен? Член партии? Можно ли брать на партию и на каждого, кто носит партбилет, ответственность за злые годы, ударившие по России? У Кожевникова юное лицо, а из-под фуражки торчат седые космы волос, глубокая морщина лоб перепахала, взгляд затравленного зверя. Да не перед тобой ли, Володя, все виноваты? С колыбели тебе ложь привили, и все твои двадцать четыре года ты шел тем путем, каким идут миллионы людей твоего возраста. Хочешь искупить, но нечего тебе искупать — нагрешить ты не успел, а сделать тебя ответственным за общие грехи — жестокая несправедливость. Да разве один Кожевников? В отряде, почитай, половина коммунистов и комсомольцев, и у многих из них это самое — должны искупить! А что искупить и почему должны — не знают. И Марк не знает, но и в нем эта мысль живет и из-за нее он не раз чувствовал искушение открыто, грудью броситься на врага и всё одним разом покончить.

Под утро отряд укрылся в лесу, простоял в нем весь день, а кончился день, он опять цепочкой через темную ночь потянулся, и к наступлению следующего утра достиг небольшого лесного ручья, вяло текущего в низких глинистых берегах. Лошади долго и жадно пили воду. Мутный, бессильный рассвет скоплялся на полянах и потом медленно вползал в лес. Тут было много исковерканных, высохших деревьев. Болотистая земля чавкала под копытами коней. На живых деревьях короста паразитов. Место, заслужившее свое прозвище: Мертвый лес.

Напоив коней, двинулись дальше, и когда вокруг заиграли первые солнечные лучи, доехали до небольшого лесного озерца, а от него двинулись вдоль глубокой лесной балки. В получасе пути от озерца дно балки, протянувшейся малоприметным швом через Мертвый лес, в те дни было местом стоянки тринадцатого отряда. Тут оно становилось похожим на какое-то доисторическое стойбище. Кусты растут поверху, а под ними, на дне балки, кони, лениво хрумкающие сеном. Откосы изрезаны темными дырами-провалами, в этих земляных пещерах люди обитали. Лошадиные уздечки перед дырами пещер висели на колышках, седла глядели в небо распластанными потниками. Чуть дальше была штабная пещера покрупнее, еще дальше кашеварня — под свод, вырубленный в откосе, вдвинута полевая кухня — а рядом короткоствольные маленькие пушки, несколько пулеметных тачанок — пушки и тачанки закиданы зелеными ветками, замаскированы.

Когда Марк от озерца повернул вдоль лесной балки, в том ее месте, где стоял отряд, было, как обычно бывало в холодные утренние часы — пустынно, мертво. Не фыркай и не хрумкай кони, совсем тишина. Бойцы в пещерах затягивали утренний сон, и дежурные не спешили подавать сигнал побудки. Но вот, вроде и не ко времени, издалека стали доходить птичьи голоса, и в балке сразу же началось людское шевеление. Бородатые бойцы вылезали из пещер, вздрагивая от утренней прохлады, крутили самокрутки, дымили ими, переговаривались. Из штабной пещеры капитан Лазарчук показался. Его в отряде Бородой прозвали. Борода у него была всем на удивление — на две стороны поделенная, как у царских генералов на картинках. Поочередно брал Лазарчук каждую часть своей генеральской бороды и через кулак пропускал, сам же к птичьим голосам прислушивался, вчитывался в них. Это было его изобретение — каждый пост, выставленный в лесу на подступах к отряду, свой голос имел и мог им тревогу просигналить, приближение чужих или своих, показавшиеся самолеты. На этот раз птичьи голоса согласно сообщали, что возвращаются свои, а возвращению своих Лазарчук всегда радовался. Откровенно говоря, каждый раз, когда уходили на дело, он в возвращение ушедших не верил. По возрасту он был старшим в отряде и, может быть, по этой причине у него вовсе не было вкуса к той войне, которую они вели у немцев в тылу. Почему он попал в такой отряд, который вовсе не похож на армию, он не знал, но подозревал, что какие-то умники в мобилизационном отделе решили, что раз человек лесовод — а Лазарчук был лесоводом в Осетии — то должен же он знать, как лесную войну вести. Нет, Лазарчук этого не знал, и в душе был против такой войны. Про себя он Марка называл Стенькой Разиным, отряд — ватагой, операции, которые они проводили — набегами.

Птичьи голоса всё ближе — ближние посты начали весть подавать. Вскоре сверху, оседая на задние копыта и натужно всхрапывая, по пологому спуску сполз Зверь с Марком, а следом другие всадники. Лазарчук хотел было отрапортовать, да Марк не любил всей этой ритуальности и, сойдя с коня, попросту обнял его. Быстро, в нескольких фразах, он рассказал Лазарчуку обо всем, что произошло; приказал передать донесение Крымову. Лазарчук пошел в штабную пещеру, а Марк полез в свою, в которой он обитал с коноводом Василием.

В пещере было полутемно, сыро. Марк тяжело сел на сено, прикрытое конскими попонами. Ему нужны были эти минуты одиночества, чтобы оттеснить от себя мутные — тяжелые и бесформенные — мысли и чувства, которые он таил от других. В отряде на Марка установился твердый взгляд — надежнейший командир. Ровен в отношениях со всеми, понапрасну не обидит. На решения не скор, но коль решение принято, становится неумолимо требовательным. Верили Марку в отряде, а в таких условиях, в каких они тогда были, вера в командира — великое дело, и хоть отряд много убитыми потерял, люди видели, что не играет командир их жизнями, и когда приходится со смертью хороводы водить, тут и он с ними — от себя больше, чем от других требует. Чувствовали люди в Марке спокойствие, устойчивость, и скажи им, что он часто одиночества ищет и тоске поддается — не поверили бы.

Марк сидел опустив кудлатую, иссеченную сединой голову; ни о чем не думал, но и не отдыхал. Как очень часто до этого, он знал, что ему нужно что-то решить, над чем-то очень важным, неотложным подумать, но что должно быть решено, и что важное и неотложное, он не знал. Устал, пришел к пределу своих душевных сил. Не от трудов устал, а от чего-то такого, что вошло в его жизнь давно, еще в дни Колибри, разрасталось в давящую громаду темных полумыслей, не складывающихся в решения и не диктующих пути, а оставляющих его во власти инерции, которая владела им всю его жизнь. Устал, думал сразу обо всём, но, скорее, и горевшие мертвые, положенные в ряд у реки, и живые, что в этой балке, и он сам, и всё вообще жило для него не в думах, а в чувствах, впитывающих в себя и отливающих всё в форму каменной усталости.

В пещеру заглянул Лазарчук, сказал, что Коля-радист ищет связь с Крымовым, сказал, что в отсутствие Марка захвачен районный бургомистр, хотел еще что-то сказать, но, приглядевшись к Марку, молча ушел. Марк поднялся на ноги. Чувствовал во всем теле усталость, но знал, что отдыхом ее не прогнать — не мускульная усталость. В дальней стороне пещеры, куда от входа падал свет, коновод Василий приспособил на колышках рукомойник, а рядом зеркало, прихваченное им из немецкого эшелона, который был ими разгромлен в одном ночном налете. Марк разделся до пояса, подошел к зеркалу. На него глянуло бородатое, широкоскулое лицо — волосы на голове полуседые, а борода почти рыжая. Это была его лицо, но в нем ему виделся и другой человек — старый Тимофей Суров. Он никогда не мог уловить, что за сходство у него с отцом, а знал — похож. Борода отцовской силы не имеет, глаза серые, как у отца, но иначе разрезанные, нос крупнее отцовского. Чертами лица, вроде, отличен, а похож.

У Василия под изголовьем Марк нашел бритву, помазок, мыло в железном тюбике — и оно от немцев. Морщась от боли, он сбрил бороду и усы. Помолодел, но молодым не стал. Подбородок и щеки, потерявшие бороду, резко выделились белизной — другие части лица до черноты загорели. На загорелых местах конопушек не видно, а на побритых они сразу на свет вылезли — к вискам погуще. Виднее стал шрам на лбу — напоминание о прииске Холодном. Без бороды кудлатость головы стала еще заметнее.

Вода в рукомойнике обжигала холодом. Марк поскреб щеткой зубы — чистить было нечем — умылся. В пещеру влез Коля-радист. Увидев Марка без бороды, он ахнул, даже всплеснул руками. Для Коли борода была символом. Почти все в отряде бородатые. Сам он растил бороду, но это ему плохо удавалось — на подбородке росла бледная клочкастая поросль, а желанной бороды не получалось, что было для него источником постоянных душевных мук.

«Давай, Коля, я тебя побрею», — предложил Марк. Ему всегда было радостно видеть юного радиста. Коля — ростовчанин, сын тамошнего врача. Попал в отряд потому, что был одним из лучших радиолюбителей. Его наскоро подготовили в московской военной радиошколе и вместе с аппаратурой присоединили к отряду Марка.

«Что вы, что вы, товарищ майор!» — замахал он руками, услышав кощунственное предложение Марка относительно его бороды. Он покраснел и закрыл ладонью поросль на подбородке словно испугался, что Марк насильно сбреет ее.

«Ну, тогда ты поскреби мне шею», сказал Марк, протягивая ему бритву и помазок.

Коля брил шею Марка с полным вниманием, даже кончик языка высунул, но все-таки порезал.

«Вот, всегда так», — сказал он с огорчением. — «Если хочу что-нибудь сделать особенно хорошо, обязательно напорчу. Всегда так».

Марк попросил заклеить порез клочком бумаги и начал одеваться. Коля с некоторым удивлением смотрел на безбородого Марка, а о чем он думал, можно было понять из его слов:

«Может быть, борода и не нужна. Вы знаете, товарищ майор, вы и без бороды выглядите очень мужественно».

«Спасибо», — сказал Марк. — «Однако, я догадываюсь, что вы пришли не для того, чтобы говорить мне комплименты. Приберегите их для той чудной девушки, которая где-то ждет вас».

Коля краснел, смеялся, широко раскрывая рот с длинными зубами.

«Какой девушке я нужен!» — сказал он. — «Дылда, у которого в двадцать один год даже борода не растет. К тому же, товарищ майор, если я скажу девушке, что она мужественно выглядит, то за такой комплимент она мне пощечину отвесит».

Коля был вовсе не дылда, а парень хорошего роста, красивый парень, и ему не двадцать один год, а девятнадцать, что Марку было известно, и вовсе ему борода не нужна, но ведь так понятно, что он старается походить на всех других и даже годы себе прибавляет.

«Я, товарищ майор, пришел поздравить вас с благополучным возвращением», — сказал он.

«Возвращение далеко не из благополучных», — сказал Марк, затягиваясь ремнем. — «Потери страшные. Половину взвода потеряли».

«На войне приходится с этим мириться, на то и война», — сказал Коля. Тут же он покраснел и с опаской поглядел на Марка — может ли он говорить ему такое? Но Марк не смеялся, а очень серьезно сказал Коле:

«Миримся. Что еще нам остается делать? Где капитан Лазарчук?»

«Пошел к кухне. Я уже передал его донесение в штаб. Они спросили, какие у нас потери и сколько уничтожено немцев».

«Что же вы ответили?»

«Ответили, что немцев истреблено двести человек. Капитан Лазарчук выяснял у бойцов, и они сказали — двести».

«Это вранье, там их столько не было».

«Кто их считал?» — сказал Коля. — «В штабе любят, чтобы побольше было».

«Ну, всё равно, передали, так передали. Крымов ведь знает, что мы врем».

Марк вылез наружу. Ровесник Коли-радиста, коновод Марка Василий — колхозный парень с Дона, добрый и робкий — всё еще водил Зверя в поводу, давая ему остыть. Кашевары под присмотром Лазарчука производили раздачу сухого пайка — по четыре ржаных лепешки на день, по шматку свежепосоленного сала и по таблетке для обезвреживания воды. Таблетки бойцы выбросят, они придают воде такой тошнотворный запах, что пить ее немыслимо.

Из пещеры-кухни несло парным теплом. Ночью кашевары сварили суп — днем дым может выдать стоянку отряда — и теперь держали его на жару до раздачи в полдень. В дальнем конце балки толпились люди, Марк пошел к ним. Кожевников, сидя на подножке пулеметной тачанки, вел допрос. Должность военного следователя по совместительству была в служебном расписании отряда, и ему выпало исполнять ее. Перед ним стоял низкорослый человек в старом, заплатанном пиджаке. Марк видел его со спины. Непокрытая голова с широким затылком, начинающим лысеть. Очень узкие плечи. Стоптанные сапоги. Отвечал он ровным, спокойным голосом. Марк подошел, остановился за его спиной, вынул кисет с табаком. Это был бургомистр, о котором ему говорил Лазарчук.

«Нет ничего легче, как сказать — ты предатель, изменник и тебя нужно к стежке», — говорил бургомистр, когда Марк подошел. — «Ума много не требуется, чтоб человека расшлепать».

«Но ведь это же факт», — сказал Кожевников, и было видно, что ему противно уличать этого человека, и рука у него болит, и устал он смертельно. — «Ведь это же факт, что вы работаете с немцами, помогаете им».

«Немцы без моей помощи как-нибудь обойдутся», — мрачно проговорил бургосмистр. — «Не им, а нашим людям я нужен. Попервоначалу что у нас в районе было? Грабежи, убийства, насилования. Нет деревни, где разбоя не было бы, а немцам, может быть, только то и надо. Они нам дадут друг дружку резать — пожалуйста, режьте! Вот тут и загвоздка, которую нужно понимать. Если мы не введем порядок, так никому из нас жизни не будет. Разбойный люд у немцев имеется, но и у нас, у русских, его не занимать-стать».

«Почему немцы назначили вас бургомистром?» — спросил Кожевников.

«Не они назначили. Пришли ко мне молодые колхозники, что самооборону организовали, и говорят: будь районным старостой, головой, бургомистром — называйся, как хочешь, но возьмись за дело. Ну, я и взялся».

«Что ж, ты самый дельный человек в районе?» — спросил Кожевников.

«Нет, есть и другие дельные, но им было неловко браться. Члены партии они. Бывшие».

«Много таких бывших?» — спросил Кожевников.

«Не считано. Думаю, что много. Районная управа наполовину из них состоит».

«А самооборонцы ваши, кто они?»

«Всё больше комсомольцы. Бывшие. Хорошие ребята».

«Почем у они не уходят в леса? Почему не противятся немцам?» — спросил Кожевников.

«А это вы, товарищ командир, спросите в Москве», — сказал бургомистр и заложил руки за спину. — «Наши места всегда были бедными, но полное разорение нам колхозы принесли. Да и это не все. У нас редко какая семья не пострадала. Район глухой, тихий, а до войны сколько людей арестовали и выслали. Ну, народ, конечно, и не рвется старые порядки защищать. Кому охота хомуту тому служить и за него жизни лишиться?»

«А немецкий хомут, это тебе как?» — сказал Кожевников.

«А кто ж его знает? Может у немцев и силы-то не хватит свой хомут на нас накинуть, а?» — не то ответил, не то спросил бургомистр.

«Ну, хорошо, сам-то ты почему на месте остался, не эвакуировался, на немецкую службу пошел?»

«На первый вопрос отвечу вам просто — бросили нас. Начальство удрало, а нас бросило. У нас секретарь райкома через радиоузел оповещал, что немцам до нашего района не дойти, а если дойдут, то мы им тут смертный бой дадим. Это было вечером, а ночью всё начальство смылось. Жалованье служащим было привезено, так секретарь райкома и директор банка те деньги в своих чемоданах увезли. Не я один был брошен, миллионы, не с меня одного и спрашивать. А на немецкую службу я не ходил, своим людям, которых вы бросили, служу».

«Как изменника, тебя надо расстрелять», — сказал Кожевников, морщась не то от боли, не то от своих слов.

«Вполне возможно, что расстреляете», — проговорил бургомистр со вздохом. — «В такое собачье время правду не сыщешь», шкура опаласт.

Марк отбросил окурок, подошел к Кожевникову и, повернувшись, взглянул в лицо бургомистра. Пожилой человек с очень усталыми глазами. Худое лицо, нависающий над глазами лоб и глаза — пристально глядящие, больные, ни о чем не умоляющие и ничего не ждущие. Человек, как видно, решил, что для него всё кончается здесь, в этой лесной балке. Может быть, от этого сознания конца в его голосе было столько усталого спокойствия.

«Какую правду вы хотите сыскать?» — резко спросил его Марк. — «Измена есть измена и предательство — предательство. Война, враг вошел в нашу землю, а вы… Во время отечественной войны были русские, которые помогали Наполеону. Знаете, что с ними делали, когда захватывали их? Закапывали живьем в землю».

«Дело не хитрое», — сказал бургомистр, глядя на Марка своими страшными глазами. — «А вот то дело, за которое я взялся, похитрее будет. У нас два сиротских дома — сирот мы на дорогах собрали и пригрели, может быть, и ваши дети промеж них. Сколько-то еврейских детей нам подкинули из города, бережем их, прячем. Стариков, которые вовсе погибали и прокормиться не могли, на общественное попечение приняли. Бездомных беженцев у нас в районе две тысячи. Школы хотим открыть и откроем, потому что детям школа нужна — война или нет войны. Амбулаторию открыли, лечиться людям надо. Вы мне говорите — почему не ушел, да почему не побежал, а как я уйду? Детей кто кормить будет? Вы их из лесу накормите? Людей от бандитства как защитить? Как пережить эту чертову войну, которую Сталин с Гитлером затеяли на нашу погибель? Я ведь и в ваши места попал, чтобы колхозников уговорить сиротским домам помощь оказать. Голодают дети. Тут вот с вами повстречался».

Марк слушал бургомистра как бы спокойно, равнодушно, а в самом его слова волнение рождали. Какое это, действительно, легчайшее решение — зарыть человека в землю, или расстрелять, или повесить! Не оттого ли бесчисленные беды на земле происходят, что такие вот легкие решения постоянно есть к нашим услугам.

Не дослушав бургомистра, он отошел, позвал Василия и приказал ему подседлать трех коней. Прихватив автомат, он вернулся к Кожевникову. Когда он уводил с собой бургомистра, бойцы хмурыми взглядами провожали его, но молчали.

«Опять все смиряются», — думал Марк, идя вслед за бургомистром к выходу из балки. — «Ребята жалеют этого человека, чувствуют, что тут что-то не так, а стать на его защиту не смеют. Видят, что не такой уж он предатель, но громко этого не скажут».

На выходе из балки Марк остановил бургомистра и туго завязал ему глаза полотенцем. Бойцы снизу молча смотрели на этот первый акт предстоящего убийства. Поехали — впереди Василий, ведущий на поводу коня с бургомистром, позади Марк на коне Лазарчука. Пересекали лесные ручьи, рысью проходили поляны. Бургомистр неловко подпрыгивал в седле. Часа через два выехали к опушке леса. Вдалеке за пахотными полями, по другую сторону реки, было село. Картина мирная, тише и не придумать. Марк приказал бургомистру слезть с коня, тот покорно исполнил приказ. Не сходя со своего коня, Марк снял полотенце с его глаз и сказал ему, чтобы он шел в сторону села. Бургомистр послушно зашагал через поле. Он шел с опущенной головой, ждал выстрела в спину, но Марк с Василием уже скрылись в лесу. Оглянувшись на Василия, Марк спросил, почему он такой бледный, и тот ответил:

«Боялся, что вы прикажете в него стрелять. Я, товарищ майор, в немцев могу, а в своих у меня сил нет».

Однажды ночью перехватили неизвестных людей. Теперь в отряде были разговоры о русских, пошедших с немцами. И Марк об этом думал — невеселыми были думы. В страшной обиде народ, а обида на такое людей может толкнуть, чего они в другое время ни за что не сделали бы. Сотрудничество с врагом — в этом есть что-то противное природе. Но разве нет ему оправданий? Вовсе нет? Разве в том бессмысленном, жестоком насилии над людьми, которым полны предвоенные годы, не готовился вот такой бургомистр, болеющий за детей-сирот, но не желающий противиться врагу? Да и только ли немец его враг? А те, которые зовут его защищать родину, не враги ему? Предательство? Как это просто! Есть люди, которые всю жизнь предают, а в героях ходят, этот же несчастный бургомистр детей от голода прикрыл, людей от разбоя защищает, а мы его в предатели зачисляем.

Ночью Зыков и его неразлучный друг Коровин, стоявшие на посту, заметили трех человек в гражданской одежде, а так как в отряде верили, что немцы обязательно своих русских сотрудников пошлют обнаружить стоянку отряда, то захват людей в штатском был произведен далеко не нежно. Зыков таился за деревом, зорко наблюдая за приближающимися людьми, и когда они подошли, прыгнул к ним со свирепым рыком:

«Руки вверх, гады!»

Нападение было таким неожиданным, что двое растерялись и подняли руки, но третий выхватил из кармана пистолет. Это было всё, что он успел сделать. Коровин со всего размаха опустил ему на голову приклад. Человек, понадеявшийся на пистолет, снопом повалился на землю. Те, что подняли руки, пытались что-то говорить, но Зыков не любил длинных разговоров, да к тому же еще и был уверен, что это шпионы.

Коровин повел захваченных к балке — двое несли того, ударенного прикладом — а Зыков остался на посту.

Василий зажег керосиновую лампу. Марк стоял, накинув на плечи шинель — всклокоченный, полусонный. Приведенные Коровиным люди положили на землю свою стонущую ношу. Один из них, высокий и худой, выпрямился и придвинулся к Марку. Страх на его лице сменился откровенной злостью.

«Вы майор Суров?» — спросил он резким, враждебным тоном.

«Кто вы?» — спросил Марк.

Не отвечая на вопрос, высокий начал кричать: «Вы распустили ваших людей. Выглядят разбойниками, нападают, не соблюдая правил. Не спросили пропуска». Высокий повел рукой в сторону лежащего на земле. «Вот, проломили череп. Что это такое, я вас спрашиваю?»

«Здесь не вы спрашиваете, а я», — тихо сказал Марк. — «Кто вы?»

«Разве вам не передали приказ ждать трех человек?»

Да, дней десять назад был такой приказ, но ни Марк, ни Лазарчук тогда не поняли, о ком в нем шла речь.

«Я батальонный комиссар Левашев, назначен комиссаром в ваш отряд. А эти двое — полит руки». Голос Левашева опять поднялся вверх. «Это безобразие, товарищ майор! Так распускать бойцов! Не бойцы, а разбойники!»

Коровина уже и след простыл. Он не слышал, как Марк, не повышая голоса, сказал Левашеву:

«Научитесь, товарищ комиссар, говорить иначе. Здесь не школа политработников, а война в тылу врага. Называть бойцов разбойниками не советую». Кожевников стоял позади, он был в ту ночь дежурным. «Лейтенант Кожевников устроит вас на ночевку и накормит», — продолжал Марк. — «Этого», он кивнул на стонущего третьего, — «этого нужно отнести в госпиталь. Госпиталь — это дыра в откосе, другого места у нас нет, и врача нет, но есть фельдшер. Всё остальное — завтра».

Когда они ушли, Марк лег на сено и накрылся с головой шинелью. Слышал, как передвигается Василий. Вот он потушил лампу, что-то шепча, улегся на свою кучу сена. Сейчас он поворочается и начнет легонько посвистывать носом. Василий засыпает моментально — молодость — но к Марку сон уже не вернется. Тяжело, медлительно ворочались в нем тягучие мысли. Народ не хочет воевать. Народ, выдержавший столько битв, теперь вдруг потерял силу. Исчезло нечто, что отдельных людей превращает в целый народ. По приказу Крымова они вскоре после выхода в немецкий тыл собрали в лесах остатки разгромленных немцами советских воинских частей. Набралось тогда больше тысячи человек, целый полк, но как только Марк объявил, что их переправят через фронт к своим, начались побеги. За неделю почти все разбежались, что-то меньше сотни осталось. А то еще эти, другие. Тринадцатый отряд отбил их на дороге, человек тридцать немецкой охраны перебили, два десятка своих бойцов потеряли и привели в лес человек семьсот спасенных пленных. Но вместо того, чтобы радоваться избавлению от плена, люди с недоверием, а то и с затаенной враждой поглядывали на Марка и бойцов его отряда, и при первой же возможности разбежались. Не за хоте ли отказаться от иллюзии, что война для них кончилась, расползлись по лесным деревням, к солдаткам во временные мужья пристали.

Мысли Марка перескочили к тетке Вере. Где она, что с нею? Жива ли? Щемящая боль вошла в него, и он недовольно заворочался. Не имеет он права приковываться мыслями к матери.

Снаружи у пещеры послышались шаги, кто-то протиснулся через вход, чиркнул спичкой. Кожевников.

«Комиссар письмо вам принес», — сказал он.

Марк почувствовал — всё в нем напряглось.

«Зажги лампу, Володя», — попросил он. — «Как глупо», — думал он, пока Кожевников зажигал лампу. — «Скорее всего, письмо из штаба по какому-нибудь ничтожному поводу, а я волнуюсь».

При свете лампы он рассматривал конверт. Да, из штаба. На конверте почерк адъютанта Крымова. Кожевников ушел. Можно отложить письмо до утра, потушить лампу и опять попробовать заснуть, но что-то заставило его вскрыть конверт. Маленькая записка адъютанта и еще один конверт, на котором рукой Корнея написано имя Марка и просьба переслать ему письмо. Что пишет Корней? Пальцы плохо слушались Марка, когда он вскрывал этот второй конверт. Из него выпал тоненький листик бумаги всего лишь наполовину исписанный. Это уже не Корнеева рука.

«Марк, я тогда ушла от тебя, чтобы потом каждый день и час стремиться к тебе и бояться встречи с тобой. Я не знаю, где ты и жив ли. Мне посчастливилось найти твоего брата Корнея Тимофеевича, и он сказал, что ты жив и взялся отправить тебе это письмо. И еще он сказал, что над твоей головой висит опасность, но что ты обязательно обманешь смерть и останешься жить. Дорогой мой, останься жить. Если только есть правда на земле, останься. Если когда-нибудь будешь искать меня, ищи через моих родителей в Заречном. Они скажут тебе, где их дочь Мари я с маленьким Петром».

Судя по дате, письмо было написано в те дни, когда тринадцатый отряд в головном эшелоне двигался к фронту. Марк радостно засмеялся. Мария помнит его. Была голубая комната с открытым окном и голубой обман, когда она шептала: «Петр, родной мой». И потом это ощущение, что он украл то, что принадлежит не ему, это щемящее чувство одиночества. Он ждал ее, надеялся, но она проехала через Хабаровск, не дав ему знать. А между тем помнила, думала о нем, в мыслях своих звала его. Может быть, поэтому он проходил через жизнь и не умирал, хотя смерть уже давно сделала на него заявку. Он постарается, изо всех сил будет стараться жить.

Василию послышался голос, он проснулся, приподняв голову, с удивлением смотрел на Марка. Он привык видеть его нахмуренным, озабоченным, а теперь, при свете керосиновой лампы, перед ним был совсем другой Суров — смеющийся и как бы в забытьи поглаживающий щеки. Увидев, что Василий открыл глаза, он весело сказал ему:

«Живем, дружище! Во что бы то ни стало будем жить. Наперекор всему будем жить».

«А чего ж не жить», — охотно согласился Василий. — «Мы ведь не против».

Марк опять засмеялся, откинулся на спину и с головой укрылся шинелью.

XVI. Змеиное Урочище

Левашев принес весть, что кто-то где-то пересмотрел дело об исключении Марка из партии, и он восстановлен в ней. Марк выслушал и сразу подумал, что в этом есть какая-то несуразность. Как его можно восстановить в том, чем он был и быть не переставал? Тогда в тюрьме, потом в степном селе, а теперь здесь, в отряде, он ни на одно мгновение не чувствовал себя отключенным от своего прошлого, от общей беды и общей ответственности.

Что Марк был исключен из партии, люди в отряде, конечно, знали, но они были тогда в таких условиях, что вопрос партийности был вовсе неинтересным и крайне неважным. Война в тылу противника начисто отменяла все привычные деления, в том числе и по партийности; она требовала от людей почти слепого послушания, но подводила под него прочную основу братства и доверия. Все тут одной веревочкой были связаны и друг за друга держались — куда было делиться, к чему им это хитрое баловство!

Вот почему, когда Левашев сказал Марку, что он в партии восстановлен, Марк пробурчал слова благодарности, а сам удивлением наполнился: разве, когда его исключили из партии, он другим стал? Нет, не стал другим. Не научен кожу менять.

Левашеву попервоначалу многое из того, чем жил отряд и без чего он вообще жить не мог бы, было непонятно. Он собирал партийные собрания, произносил речи, накачивал людей, которые и без того до предела накачаны военным трудом и опасностями. Люди подчинялись ему, а разделенность отвергали, на партийных и беспартийных делиться отказывались, и не раз открыто говорили ему, что немецкая пуля, когда разит, партийного билета не спрашивает. Но Левашев гнул свою линию. Был он одурманенных мозгов человек из тех вовсе неплохих людей, которые на всё имеют ответ — из книг и газет вычитанный. Люди в ласке нуждались, в понимании, а тут начетчик им мозги крутит, о руководящей роли партии балачки ведет, и не понимает, что люди уже давно всё это позади оставили.

Марк не мешал Левашеву, держался в стороне от его дел, а комиссар начинал к Марку всё более сторожко присматриваться и даже на партийном собрании как-то сказал, что в командире отряда не чувствуется горения. Не мог уразуметь Левашев, что Марк давно прошел через горение, и вовсе не книжные идеи владели теперь его умом, а простейшая необходимость бороться за жизнь отряда, бороться против врага, держаться на братстве, всем вместе держаться, любой ценой держаться. В такой войне нужно было многое отбросить, что в других условиях кажется таким важным, и много нового приобрести. Марк отбросил и приобрел, а Левашев этого не мог уразуметь. В его сознании было такое окостенение, что он Марка даже за то осуждал, что тот слову товарищ якобы свое значение давал. Для Марка все бойцы и командиры друзьями были, так он их и называл, но если нужно было кого-нибудь распечь за промашку, то тут слово товарищ в ход шло. Хорошее слово, а сколько на него плохого навалено, и Марк, не думая, разницу между товарищ и друг очень ясно чувствовал. Провинится боец, а другие ему говорят:

«Иди, майор Суров тебя товарищем обложит».

И, действительно, Марк для провинившегося слова друг не имел, а обращался к нему со словом товарищ, а то и того хуже — дорогой товарищ. Если дорогой, то быть великой взбучке.

«У вас слово товарищ вроде матерного стало», — как-то сказал Левашев Марку.

Но в одном Левашев со всеми другими сходился — и он видел в Марке хорошего командира. Откуда-то из ранних его лет, всплыло в Марке понимание вот такой войны, когда враг всегда сильнее, и слабый должен против сильного держаться. Никогда он не вел людей в неподготовленное дело, риск принимал, но старался заранее взвесить его, ослабить. А солдат, он всегда одинаков — ежели видит, что командир бережет его солдатскую жизнь и опасность с ним делит, то и верит такому командиру до конца. Много трудных положений у них было, да Марк как-то выводил из опасности, и бойцы привыкли думать, что пока он с ними, они выстоят и выживут. Поэтому, легко себе представить возбуждение среди бойцов, когда они узнали, что Марк исчез. Вечером был, сидел с ними, ел суп из чужого котелка, а утром стало известно — нет его. Обратились к Левашеву, к командирам взводов, и те сказали, что майору Сурову дано особое задание. Стали доискиваться, кто с ним ушел, и доискались. Исчез тот угрюмый человек в гражданской одежде, который незадолго до того пришел в отряд и был причислен к третьему взводу.

Несколько дней обсуждали бойцы исчезновение Марка, а в эти дни он сам и провожавший его Павлухин уходили всё дальше от Мертвого леса. Они не таились, шли открыто. Заходили в деревни и городки, в которых стояли немецкие гарнизоны, ночевали в домах. Тогда в при фронтовой полосе много русского люда неприкаянно бродило, и у немцев не хватило бы солдат всех бродячих людей ловить и проверять. Марк и Павлухин были одеты под железнодорожников — промасленные, пропотевшие рабочие, что в них примечательного на немецкий глаз? Да и на русский — что особенного? Тогда такие по всем дорогам тысячами ходили.

Провожатый Марка был молчаливый, угрюмый, даже как бы ко всему на свете равнодушный человек. Павлухин до войны в этих самых местах был агрономом МТС, а когда немцы подходили, а обещанная эвакуация ограничилась бегством секретаря райкома и председателя райисполкома, он взял свое охотничье ружьишко и в лес подался. После долгих блужданий, он, незадолго до этого, к отряду Сурова прибился. Шел он теперь с Марком и вид у него был такой, словно ничто его ни удивить, ни потрясти не может, и всё, что они видят, лишь малый интерес представляет. А Марк кипел. Не потому кипел, что видел немецких солдат и офицеров в русских городах и на русских дорогах, и не потому, что сожженные деревни видел и целые улицы обгорелых домов в городах, и спаленные посевы, и аккуратные немецкие кладбища, и наскоро засыпанные братские могилы советских бойцов, а потому кипел он, что еще одна правда войны ему открылась — правда сожженной земли. Если бы немцы палили деревни и разрушали города, то это можно было бы принять — с болью, но принять — на то они и враги, на то и война, за то и бить их нужно — но как быть, когда добрая часть всей этой невыразимой и неописанной людской беды от своих шла? Рассказывали люди Марку, что вот та улица была взорвана вместе с людьми советским истребительным отрядом, тысячегектарные посевы подожгли советские самолеты, сбросившие керосин в деревянных бочках, а потом зажигательные бомбы.

«Мы, русские, скорее пожалеем врага, чем своего», — думал Марк, шагая за Павлухиным. — «Бросили людей, не защитили, да еще придумали тактику сожженной земли, чтобы этих же людей хлеба и крыши лишить. Говорят, что Сталин придумал, но не он же сжигает, а такие, как я, Павлухин, Кожевников».

Рано утром, на шестой день пути, они вышли к району болот, что нанесены на все карты. Война, селения, дороги — всё осталось позади, а тут — гнилая болотная тишь. Где-то здесь должно было быть Змеиное Урочище, названное в приказе Крымова. Неряшливыми гнездами растет бледно-зеленая осока; жирными лишаями покрыта земля; повсюду бурые слякотные подтеки. Павлухин пошел вперед, Марк за ним, стараясь ступать туда, куда он ступил. Болотные кочки оседали, издавали хлюпающие звуки, но держали, не проваливались. Так шли они часа полтора, а потом увидели впереди вершинку, поросшую дубами. Топь со всех сторон обступила пригорок, ведет на него наступление, но он держится, купается в гнилой болотной жиже, а не тонет.

С пригорка, из-за кустов, за Павлухиным и Марком наблюдали два человека, сидящие на земле. Это были исхудавшие, престарелые люди в военной одежде, которая стала для них непомерно просторной. Один был невысокого роста. Лицо морщинистое, обросшее неряшливой сивой бородой. Другой — высокий, костлявый и исхудавший до той крайней степени, когда человек начинает чернеть.

«Случайные люди. Скорее всего окруженцы затяжного действия», — сказал тот, что был невысокого роста. — «Но нужно проверить».

Его скелетообразный товарищ молча поднялся с земли и, по журавлиному поднимая тонкие, ноги, двинулся навстречу Марку с Павлухиным. Синие брюки некрасиво отвисали сзади. На этом человеке был китель с генеральским звездочками.

«Кто вы?» — спросил он у Павлухина.

Павлухин молчал, а Марк из-за его спины назвал себя.

«Послан генералом Крымовым разыскать вас», — добавил он, У костлявого генерала было совсем больное лицо. Он беспрерывно проводил языком по бледным губам. Всматривался в них по-старчески прозрачными глазами с красными прожилками на белках. Кивнув им головой, он сказал:

«Хорошо. Маршал там, под тем деревом». Говоря это, показывал рукой себе за спину.

«Маршал?» — думал Марк, направляясь вслед за генералом. — «Но кто же из маршалов в Змеином Урочище?»

Из-за деревьев вышел сивобородый, и Марк узнал его. Щеглов.

Выслушав Марка, маршал Щеглов хрипло сказал: «Молодец Крымов. А вы и ваш товарищ вдвойне молодцы. Табак есть, хлеб есть?»

Марк высыпал из кармана махорку, а Павлухин из сумки, висевшей через его плечо, вынул краюху хлеба и кусок сала. Щеглов опустился на корточки и разрезал сало и хлеб на пять равных частей. Одну взял себе, другую протянул генералу с отвисающими назади брюками. Подошли еще два человека. По остаткам мундиров Марк определил — полковник и еще один генерал. Они молча взяли свои порции и отвернулись, словно хотели скрыть жадность, блеснувшую у них в глазах. Пятая доля оставалась на месте.

«Это, майор, возьмите для генерала Крутова. Он болен», — приказал маршал Марку. — «Вам мы ничего не дадим, вы помоложе и поздоровее нас будете».

Здесь было пять человек, вконец обессиленных голодом. Генерал Крутов совсем сдал. Он лежал в неуклюже сделанном шалаше и равнодушно смотрел навстречу подходившему Марку. Взяв свою долю хлеба и сала, он есть не стал, а положил рядом с собой. Почему маршал Щеглов и другие оказались в этом гиблом месте, Марк не знал и спрашивать не мог. Ему было приказано вывести этих людей на другую сторону фронта, это всё. Если нельзя вывести, присоединить к отряду. До фронта сто с лишним километров, до Мертвого леса, где находится отряд, дальше, но не в одних лишь километрах дело. Путь к отряду менее опасен, чем к фронту и через фронт, но не Марку, а маршалу решать, куда идти. Щеглов быстро решил. Марк поведет его одного к фронту, а все остальные с Павлухиным отправятся к отряду.

«Если мой адъютант прошел и сообщил о нас, что вызвало приказ Крымову, то почему мы вдвоем не можем пройти?» — спросил маршал Марка.

Ответа на этот вопрос не было, и маршал не ждал его. Недели за три до этого он послал адъютанта через фронт. Значит, тот благополучно добрался до своих, сообщил о них, и из Москвы был дан приказ Крымову, а тот послал Марка.

«Если он прошел, то и мы вдвоем можем пройти», — повторил маршал. — «Как вы думаете, майор?»

«Не знаю», — ответил Марк. — «Никто не знает».

Павлухин отправился в деревню, которая была показана на карте сразу за линией болот. К вечеру он вернулся — разжился мясом и хлебом. По дороге он собрал одному ему известные травы и приготовил из них раствор для генерала Крутова. Больной пытался ходить, но это ему давалось трудно. Он было заговорил о том, что его нужно оставить здесь, в Змеином Урочище, но Щеглов так на него посмотрел, что он сразу умолк. А между тем Марк знал, что для Крутова может быть и лучше было бы остаться и умереть в этом глухом месте. Незадолго до того в отряд был доставлен приказ, в котором несколько генералов объявлялось предателями и ставилось вне закона. Среди них было и имя Крутова. Марк чувствовал жалость к больному генералу. Знает ли он о приказе? Когда все улеглись спать под кустами, а Крутов в стороне всё еще медленно передвигался меж деревьев, Марк подошел к нему. Больной генерал оперся ему на руку, потом опустился на взбухшее из-под земли корневище, а Марка заставил сесть рядом.

«Вы, я думаю, имеете для меня специальное сообщение», — сказал он, вытирая с лица пот. Марк подумал что он говорит о приказе.

«Да, был приказ», — признался Марк.

«И в нем сказано, что генералы, и Крутов среди них, изменники родины и их надо расстрелять?» — спросил Крутов.

«Да!»

«Вот, майор, вы имеете эту возможность. Перед вами изменник. Действуйте».

«Это не моя обязанность, расстреливать своих», — мрачно сказал Марк. Ему были неприятны слова Крутова.

«Чудак вы, Суров», — сказал Крутов. Он теперь жевал травинку и морщился. — «Нет ничего легче, чем расстреливать своих. Противник опасен, может в тебя пальнуть, а свой от своих всё приемлет. Мертвые — удобная свалка, куда живые свои собственные грехи сваливают. Сталин нас расстреляет, и все дураки поверят, что это мы войну проигрываем, а не он и его приснопамятные сукины дети. Впрочем, будем надеяться, что после войны дураков на святой Руси будет меньше, чем до войны».

Крутов поднялся и пошатывался перед Марком — тонкий, высокий.

«Значит, не хотите стрелять? Ну, дело ваше. Благодарить не буду, не за что. Тем более, что вы поступаете неразумно. Застрелив меня, вы выполните приказ, это, во-первых. И облегчите задачу для Павлухина, это, во-вторых. Я вовсе не уверен, что смогу дойти туда, куда он поведет нас, вовсе не уверен. Но раз не хотите, настаивать не буду. Пойдем спать».

Была уже ночь. Недобрым криком кричала болотная птица. Крутов сделал несколько шагов и упал, споткнувшись о корневище.

«Без фонаря в темноте не пройдешь», — сказал он, поднявшись с помощью Марка и потирая ушибленное колено. — «И к мировой революции без фонаря не придти, потому что темно вокруг. А о фонариках забыли. Так-то, дорогой мой майор».

Крутов привалился спиной к кусту, а Марк растянулся на земле у его ног, подложив руки под затылок. Над ним висели не очень яркие звезды, их словно затянула болотная дымка. Крутовым владело желание говорить, но его мысль работала как-то вразбивку, хаотично. Он не мог удержать ее от скачков. Испания. Он был послан туда командовать танками. Сразу понял, что победит Франко. Стал рассматривать свою задачу просто — померяться силами с немецкими танкистами, которых Гитлер послал помогать Франко.

«Били нас немцы», — медленно говорил Крутов, — «но и мы их по головке не гладили. Наш советский танкист не хуже, а лучше, много лучше немецкого. Выдержки у нашего больше, не так легко он сердце теряет. В массе немцы сильны, а в одиночку слабы, наши же и гуртом, и в одиночку отлично действуют. Это прекрасно доказал генерал Павлов. Он ведь, бедняга, тоже был в Испании».

Мысли Крутова застыли на генерале Павлове, западном советском главнокомандующем. Марка удивляло, что он говорит о нем в прошедшем времени, но прерывать генерала вопросами, ему не хотелось. Крутов заговорил об этой войне. Кто виноват в том, что советская армия на западе понесла такое страшное поражение? Он всё время кружил вокруг этого — кто виноват?

«К войне готовились. Стягивали резервы, строили аэродромы и базы», — шелестел он словами. — «Но никто не знал, какой она будет. Все находились во власти иллюзии, изобретенной идиотами сталинской выучки. Готовились бить врага на его территории. Всё было рассчитано на наступательную войну. Когда приходили вести о том, что немцы концентрируют войска в Польше, Сталин хитро щурился и говорил: „Не верю, что для войны с нами. Гитлер посылает в Польшу свои резервы, чтобы подкормить их. У него с запасами не густо“. Когда же англичане и американцы предупредили о надвигающейся войне, Сталин смеялся: — Нашли дураков, — говорил он. — Они хотят втянуть нас в войну, Гитлер берет их за горло, вот они и хотят нас иметь. Нашли дураков… Сталин ведь всё знает, всё видит».

Крутов сердито всхрапнул, помолчал, потом заговорил опять:

«В начале мая в Москве задумали дурацкую перегруппировку войск, ни дна им за это, ни покрышки. Павлов видел — опасно, но что он мог поделать? Тут, конечно, полный разлад наступил. Стрелковые дивизии болтаются в одном месте, а их артиллерия в другом. Самолеты перелетели на новые аэродромы, а там горючего кот наплакал. Танки на голодном пайке. Можно сказать — без штанов нас Гитлер захватил. Тут, ради спасения армии, надо было отступать, спину противнику показывать, но как же отказаться от установки бить врага на его территории? Посыпались приказы — отбить нападение, перейти в наступление! Попробуй, отбей и перейди, когда сам без штанов схвачен. Армия гибла, уже не отступая, а просто разваливаясь. Тут Павлов рассвирепел, радировал Сталину, пусть он сам попробует в этом б… что-нибудь сделать. Тогда к нам и прислали маршала Щеглова. Павлов, конечно, обрадовался, друзьями они были. Но, как говорится, дружба дружбой, а табачек врозь. Маршал ничего лучшего не придумал, как расстрелять Павлова, на том и закончил свою миссию по спасению фронта».

Крутов вдруг хрипло засмеялся:

«А вы, майор, не будете маршалом», — сказал он. — «Вам дается возможность доказать преданность, а вы уклоняетесь. Не знаю, будет ли Щеглов награжден, а вы могли бы получить награду. При ваших малых чинах, наградить вас нетрудно. А Щеглов уже маршал, всем награжден. А ведь вот, выполнил приказ, близкого друга шлепнул. Берите пример, майор. Хо-о-роший пример».

Утром распрощались. Первыми ушли Марк и маршал. Через час все другие покинули островок и, предводительствуемые Павлухиным, отправились в противоположную сторону.

В то время, когда Марк и Щеглов пробирались через леса и болота, стремясь к линии фронта, наша страна корчилась в судорожных усилиях сдержать врага, не дать ему половодьем своих войск разлиться по русской земле. Кадровые войска и ополчение, составленное из городской интеллигенции, женские батальоны и ремесленные училища, коммунистические отряды и батальоны лагерников — всё шло в ход, всё бросалось под гусеницы германских танков.

Ревущая громада фронта тяжко, с натугой, вгрызалась в живое тело страны. По всей России — страшной, но и великой в своем горе — люди одевали шинели, брали в руки винтовки и шли на запад. Навстречу, ища спасения за солдатской спиной, катился поток автомобилей и поездов с партийной знатью, не расстающейся с добром. Иногда люди в серых шинелях останавливали поезда и автомобили с беглецами, избивали тех, перед кем еще вчера покорно молчали, и шли дальше, навстречу врагу.

Военные сводки были краткими. Они перечисляли победы советской армии и заканчивались сообщениями о сдаче врагу городов. Начали в них упоминать и имя генерала Крымова. Его корпус сражается в тылу у немцев. Люди откликнулись на это новым словом: смертники.

На исходе второй недели их совместного пути от Змеиного Урочища, Марк с Щегловым достигли прифронтовой полосы. День, оттеснив ночь, застал их идущими через лес. Неподвижные деревья стояли, не шелохнувшись, словно прислушивались к далекой пушечной стрельбе. Низко висело серое небо, насыщенное влагой. Марк был всё в том же плаще железнодорожника, но Щеглов преобразился. Теперь на нем был рваный полушубок. Вместо военного мундира — рубаха, подпоясанная тесемкой, штаны ветхого вида, опорки на ногах и старозаветный деревенский картуз с лакированным козырьком. В своем новом виде Щеглов мог сойти за замусоленного бедолагу-колхозничка из лесного села. Он и в маршльской-то форме не выглядел внушительно, а в рваной крестьянской одежине приобрел вовсе замызганный вид. Его сонное и равнодушное лицо было способно с одинаковым безразличием принимать солнечные лучи и струю холодного дождя. Вечно простуженный голос, бегающие глаза, желтая шея в бесчисленных морщинах, круглая шарообразная голова — одним словом, величественности, подобающей маршалу, у Щеглова не было и в помине.

Перейти фронт было немыслимо трудным делом. Немцы каким-то образом пронюхали, что в их тылу находится советский маршал. В прифронтовой полосе разыгралось состязание немецких командиров — каждый хотел его перехватить. Это заставляло Марка и Щеглова кружить по лесам. В деревнях и в городах Марк появлялся один, Щеглов ждал его в укромном месте. Добыв продовольствие, Марк возвращался. Ночевали где Бог пошлет — на сеновалах, на заброшенных лесных хуторах, в кустах. По ночам отчаянно зябли. Марк выдерживал холод, но Щеглов простужался. Пришлось добыть для него полушубок.

Что будет дальше, они не знали. Скорее всего, они погибнут, наткнувшись на германский пост. Появляясь в городах, Марк прислушивался к разговорам, выспрашивал и узнавал: ищут немцы какого-то советского маршала, обещают большую награду.

В один из этих дней блужданий прибился к ним молодой лейтенант-танкист. Марк сказал ему, что они пробираются к семьям на другую сторону фронта. Парень вроде поверил. Курносый и веселый лейтенант Котов шел с ними один день, а потом решил, что эта компания ему невыгодна: идут медленно, кружат, когда фронт совсем недалеко, если идти к нему напрямик.

«С вами, дядьки, я до места не доплыву», — сказал он им. — «Пойду один, а вы уж как-нибудь сами прорывайтесь».

Перед тем, как расстаться с ним, Марк отозвал его в сторону. Вынув измятую бумажку и огрызок карандаша, он написал записку. Котов прочитал, покрутил в руках записку, с подозрением спросил:

«Это что ж значит? Что они должны сообщить в военной сводке? Какого такого человека Крымов нашел. Кто такой Крымов? Как этот человек из окружения вышел? Вы мне, гражданин хороший, мозги не закручивайте».

Но Марк не хотел объяснять ему. Сказал:

«Передайте в первый же штаб, если пройдете фронт. На словах скажите: „Предназначено для штаба Главнокомандующего. Там поймут“».

Лейтенант подумал, окинул взглядом Марка в его замасленном плаще, и спрятал записку.

«Ладно, передам. А тот человек действительно вышел из окружения? Вы не врете?»

И опять они шли вдвоем. Лейтенант оставил в Марке желание говорить, хоть о чем-нибудь, но говорить, и он, вызывая Щеглова на разговор, сказал, что хорошо-де быть таким молодым и веселым, как этот Котов. Сказал и сразу почувствовал: маршал недоволен. Марк попробовал опять, сказал, что дни стали короткими. Щеглов громко, недовольно засопел, но теперь все-таки откликнулся:

«Разговор, дорогой товарищ, серебро, а молчание — золото. Вот, ты скажи мне, чем отличается разговор от молчания?» — спросил он Марка, перейдя вдруг на ты.

«Не знаю. Совсем разное».

«А тем, что разговаривать можно не обо всём, а молчать обо всём можно. Вот я и молчу обо всём. Не понимаю людей, которые любят говорить до того, что у них на языках мозоли появляются. Человек больше сам для себя говорит, похож на глухаря».

«Глухарь птица глупая, а человек в некотором роде царь природы», — сказал Марк.

«Насчет царя не знаю», — сказал Щеглов, — «а что глухарь или тетерев птица глупая — это верно. Тем, между прочим, и на людей похожа. Знаешь, как охотник бьет ее? Взыграет глухарь на току, крылья распустит, загудит от любовной страсти и готовности драться, тогда охотник и стреляет. Промахнулся — не беда. Птица не услышит ни выстрела, ни дроби, что мимо шарахнула, стреляй опять. Вот так и мы. Токовали, хвосты пораспустив, трубили и не замечали, что охотник уже рядом, стреляет в нас, да только до поры до времени промахивается. Мы, как и глухарь, верили, что наша птичья страсть над всеми власть имеет, а на поверку выходит, что только над нами она и властвовала».

Маршал опять мертво замолчал.

Дня через два после этого — кружа, прячась, пересиживая — они вошли в полосу, в которой совсем недавно шли бои. В воздухе еще носился пепел от горящих хлебов. В кустах валялись брошенные противогазы, винтовки, патронташи — всё советского образца. Вокруг было так мрачно, что Марк обрадовался приближению ночи. Но когда стемнело, они увидели полыхающие пожары. Небо принимало с земли их отблеск и казалось, что пожары повсюду и нет через них хода. То и дело пролетали самолеты, и Щеглов по звуку определял их: немецкие. Своих совсем не было слышно.

Эта ночь вводила их в самый главный и самый опасный отрезок пути. Щеглов молча сидел под деревом, уперев подбородок в грудь, а Марк привалился спиной к тому же дереву, но с другой его стороны. Издалека доносилось лязганье гусениц — там пролегала дорога, а по ней двигались немецкие войска. Гулко, но лениво стреляла артиллерия. Фронт и в то же время нет фронта. Немецкие войска перемещаются по какому-то замысловатому плану, оставляют за собой много пустот, в которых бродят дезорганизованные советские войска, пленные завтрашнего дня. Щеглов глухо сказал, что стреляет наша артиллерия, а стреляет она лениво потому, что у нее по пять-шесть снарядов на орудие, не больше. Сказал и опять надолго замолк. Марк думал, что будет безумием идти дальше наудачу. Девяносто девять шансов из ста, что они напорются на немцев. Но и кружить по лесам больше невозможно. Щеглов совсем сдает. Не жалуется, всё стойко переносит, а сам то и дело спотыкается, хватается за деревья, просит отдыха. Одно дело простужен, а другое — сил в человеке не бескрайний запас. Старый человек, не по нем такой путь. А как раз теперь-то им и нужны все их силы. Что если завтра Щеглов вовсе сдаст?

Эта мысль ужаснула Марка, заставила его подняться на ноги. Он должен во что бы то ни стало найти маршалу убежище. На север, в десяти километрах, лежит маленький город. Он в стороне от важных дорог. Марк при прежних заходах в города и селения заметил, что немцы есть далеко не повсюду. Фронт похож на слоеный пирог, оставляет много пустот с селами и даже городами в них. Может быть, и этот город на их счастье в пустоте. В таком случае он скроет в нем Щеглова, а тогда можно будет подумать обо всём остальном. Марк прислушался. Теперь было совсем тихо, если не считать ленивых пушечных выстрелов. Немцы не любят ночных передвижений и стараются избегать их. Можно попробовать пересечь дорогу, лязганье гусениц на ней прекратилось.

Щеглов, выслушав Марка, кряхтя поднялся с земли. Он был готов идти.

Выйдя из леса, они попали в зону расположения немецких войск. Пробирались полями. То и дело им приходилось ложиться — часовые ракетами освещали ночную землю. Места, где немецкие части остановились на ночевку, были хорошо видны — там горели костры. Благополучно пересекли дорогу, пошли в обход села через кладбищенскую рощу. На околице села биваком стояли немцы. Какого-то немецкого солдата зачем-то занесло в рощу; что он, безоружный, в ней искал, неизвестно, но нашел Марка с Щегловым. Солдат не успел крикнуть — рукояткой браунинга Марк повалил его с ног. Пошли дальше. Реку переплыли на лодке. Для этого Марку пришлось еще раз взяться за пистолет. Он подполз к тому месту, где колыхались лодки, и, улучив момент, глухим ударом свалил с ног часового. Отвязав лодку, он спустился в ней по реке к камышам, в которых ждал Щеглов.

«Много грехов на свою душу берешь», — сказал Щеглов Марку, когда они уже были на другом берегу.

Дошли до городка. Совсем близко стреляли пушки, всхлипывали минометы, рвались снаряды, но сам городок был тих, мертв. Надежда на этот раз не обманула их, в городе немецких войск не было. Улицы освещались пожарами; огонь играл раскаленными бликами на крышах домов. Город казался совсем обезлюдевшим, но Марк знал, что люди в нем есть. Укрыв Щеглова за стеной, он постучал в закрытые ставни какого-то дома. Тишина. Тогда он вошел во двор, поднялся на заднее крылечко и опять начал стучать. Позади послышался неясный говор. В глубине двора — куча земли, под нею должен быть погреб. Маленькая дверца прикрывала дыру, ведущую в темноту погреба. Наклонившись над нею, Марк крикнул:

«Есть тут живые люди?»

Внизу шорох, словно Марк своим криком потревожил пчелиный улей, и вдруг, совсем близко, старческий дребезжащий голос:

«Не бросайте бонбу, тут только бабы с детьми».

«Никакой бомбы у меня нет», — сказал Марк в темноту. — «Нам нужна помощь».

Из погреба выполз старик. Снаряды летели совсем низко, и он каждый раз приседал и мелко-мелко крестился.

«Вы как, извините, дезертиром будете?» — пискливо спросил он Марка.

«О чем ты говоришь, дед?» — не понял Марк.

Расспрашивая его, он узнал, что за два дня до этого какая-то красноармейская часть разбежалась тут, в городке. Бойцы прятались вместе с жителями в погребах. Потом приехал другой отряд. Истребительный. Швыряли в погреба гранаты. Выволакивали красноармейцев и расстреливали.

Подошел Щеглов, и старик сразу подобрел. Дезертиров он боялся, но Щеглов был подстать ему самому, старик малосильный.

«Ополченец, что ли?» — спросил он Щеглова. Тот утвердительно наклонил голову. — «То-то я смотрю, вроде для солдата ты стар. Винтовку не снесешь, в атаку там или в разведку такого старого да ледащего не пошлешь. А ты, случаем, не маршал будешь?»

Вопрос был так неожидан, что Марк в первый момент растерялся.

«Какой маршал?» — спросил он. — «Что ты говоришь, дед?»

«Да тут слух промежду нас был, что маршал через наш город прошел, а мы не верим. Как он мог неприметным у нас пройти? Говорят, что радио из Москвы о нем говорило. Так, говоришь, спрятаться требуется?»

Старик покрутил головой, подергал себя за жидкую бороденку. Перед свистом снарядов, летящих через город, он больше не кланялся, но все-таки с опаской поглядывал на небо.

«Вы, робята, вот что», — сказал он. — «Топайте к электростанции, ее сожгли истребители, до сих пор горит. Как выйдете из ворот, берите направо, а там увидите. За электростанцией, в самом конце двора, дырку в земле ищите. Найдете, спускайтесь в нее и ползите. Шагов пятнадцать проползете, цементная яма будет. В ней давно мазут держали, да она много годов уже пустует — высохла и выветрилась. Мы там собирались в карты играть. Самое надежное место во всем городе от жинок или еще от чего хорониться. Всё там для хорошей жизни имеется, а хлеба я вам дам».

Электростанция вяло, дымно горела. Дыру в земле нашли без труда. Проползши земляным ходом, очутились в просторной цементной цистерне. Как и сказал старик, здесь всё было для жизни — керосиновая лампа, ворох соломы в углу, ведро для воды. Марк положил сумку с продовольствием, которым их снабдил старик, сползал по воду. Колодец был у самого пожарища и вместе с водой, он зачерпнул угольки. Нужно было торопиться. Ему ничего не остается, как попробовать в одиночку пробраться к своим и вернуться с выручкой. Двигаться дальше вдвоем — верная гибель. Сказал об этом Щеглову, и он согласился — другого выхода нет. Когда Марк уже втиснулся в земляной лаз, ведущий наружу, маршал окликнул его, вернул. Керосиновая лампа, поставленная на дно цистерны, освещала клочкастую бороду Щеглова, оставляя лицо в тени.

«Если встретишь брата, передай от меня привет», — сказал он, но Марк, понимал, что Щеглов не за тем его вернул. — «Семья у меня в Москве, так ты, если доведется, повидай их. Но, в общем, большое тебе спасибо, много беды ты из-за меня перенес. Почти на верную гибель идешь».

Маршал протянул Марку руку, на том они и расстались. Если Марка ждет неудача, то Щеглов должен будет действовать сам. Марк советовал ему в таком случае прибиться к какой-нибудь семье, прикинуться бездомным стариком.

Ополченца поставили в секрет. Займет военная часть позицию и на ночь посылает бойцов в потайные места впереди окопов — наблюдать, а если что, то и тревогу поднять. Сидит такой солдат где-нибудь в ямке и дрожит. За каждым кустом ему чудится враг, шелест деревьев он принимает за шаги людей, нечаянный шум впереди кажется ему ночной атакой. Среди товарищей солдату не так страшно, а тут, когда один, а кругом опасность скалится, ему не сдержать клацанья зубов, которые приобретают способность жить самостоятельной жизнью и солдата не слушаются. Маленький ополченец притаился под кустом, замер. До войны он, может быть, был пекарем, может, сапожником или часовых дел мастером, а тут пришлось ему, уже в зрелом возрасте, за винтовку браться и на фронт идти. Страшно было бедняге-ополченцу, пугали его пожары, вспышки выстрелов, плавающие осветительные ракеты, и хоть в ту ночь на участке его полка было спокойно, но все-таки ему казалось, что все снаряды в его сторону летят, все пули по полю шныряют и его ищут, а из-за кустов того и гляди немцы появятся.

Уже под утро, когда страх совсем обессилил человека, на немецкой стороне раздались выстрелы и крики. Замер ополченец в своей ямке. Надо бы стрелять, предупредить своих, но страх настолько овладел им, что он только крестился. Впереди опять крики, еще ближе. Стало слышно, что кто-то бежит меж кустов прямо на окопчик ополченца. Вот, совсем близко, из кустов выломился человек. Невидимая сила подняла ополченца из окопчика и погнала к своим.

«Караул!» — кричал ополченец и ему казалось, что немцы уже догоняют, вот-вот схватят его за плечо. Голос его стал еще пронзительнее:

«Караул!»

В окопах услышали крик, подняли беспорядочную стрельбу. Пули свистели вокруг, и это привело ополченца в такой страх, что он начал повизгивать. Так они и добежали до окопов — впереди ополченец, а за ним молчащий, тяжело дышащий Марк.

Марк долго не был в силах перевести дыхание. Поначалу всё шло хорошо, даже лучше, чем он ожидал. Он прополз у самой артиллерийской позиции немцев, часовой его не заметил. Потом он перебегал от куста к кусту. В одном месте он чуть не выдал себя, от каких-то автомобилей его окликнул часовой. Марк притаился в кустах, часовой послушал, зашагал дальше. Потом Марк должен был лечь на землю, замереть. Мимо него прошло два солдата с автоматами. Разведчики. Марк немного изменил направление, чтоб не столкнуться с ними, когда они будут возвращаться. То там, то здесь вспыхивали огни выстрелов, и по ним он мог ориентироваться и обходить опасные места. Всё шло хорошо, пока он не поскользнулся и не свалился в неглубокую канавку. И надо же было этому случиться именно тогда, когда он пробирался невдалеке от немецкого дозора из трех солдат. Шум привлек их внимание, и они гуськом двинулись на него. Прошли совсем близко. Остановились, посовещались и пошли назад цепочкой, держась в десяти шагах друг от друга. Маленький кривоногий немец чуть не наступил на Марка. От неожиданности, он широко раскрыл рот, вытаращил глаза. Молния выстрела ударила ему в лицо, и он упал с такой же быстротой, с какой подхватился на ноги Марк. Сзади стреляли, слышались крики, а Марк бежал. Это всё, что он мог делать. Впереди мелькнула юркая фигурка, завопившая вдруг отчаянным голосом такое родное и близкое слово караул.

«Говори, кто ты?» — тряс Марка за плечо лейтенант, командир ополченческой роты.

Через два часа Марк стоял перед командиром ополченческой дивизии и просил того найти связь с главным штабом. Командиром дивизии оказался маленький старичок, на котором генеральская форма висела, топорщилась, но никак не выглядела убедительно.

«Да ты откуда взялся?» — спросил старичок. — «И почему с главным штабом говорить хочешь?»

Марк коротко рассказал, кто он. О маршале — ни слова. Услышав, что Марк командир рейдового отряда из корпуса Крымова, старичок-комдив начал крутить ручку полевого телефона. Он долго с кем-то спорил, но наконец передал Марку трубку.

Марк сел на деревянный ящик. В ухо ему нудно гудели провода. Накатывалась дремота. Свет свечи двоился, расплывался старик в генеральской одежде. Далеко-далеко, послышался голос.

«Кто у телефона?»

«Майор Суров, командир тринадцатого подразделения соединения генерала Крымова», — ответил Марк.

«Крымова?» — переспросили оттуда. — «Как вы сюда попали?»

«Кто со мной говорит?», — спросил Марк.

«Оперативный дежурный». Он назвал фамилию и чин.

«Я здесь в связи с выполнением особого приказа, данного генералу Крымову относительно одного человека», — сказал Марк.

«Какого человека?»

«Главному командованию известно», — сказал Марк. — «Хорошо, ждите!»

Телефон надолго замолк. Потом послышалось щелканье, оно повторилось несколько раз, и вдруг совсем близко другой голос произнес:

«Переключаю на правительственный провод. Не отходите от телефона».

Опять молчание, а потом еще голос:

«Кто у аппарата?»

Марк назвал себя.

«Ждите».

И еще один голос. Он чем-то знаком Марку, произносит слова медленно, разбивает их тяжелым астматическим дыханием.

«Что ты имеешь доложить?» — спросил он.

Марк уже знал — говорит Сталин. Он вовсе не был взволнован, но когда отвечал на вопрос, то с ненавистью уловил в своем голосе нотку подобострастия и ненужную, отвратительную торопливость. Сбиваясь в словах, с каждым мигом ненавидя себя за это всё больше, Марк доложил о Щеглове. Сталин выслушал не перебивая, потом спросил:

«Ты надежно спрятал его?»

«Не могу ручаться. Спрятал, как мог».

Опять молчание. Голос Сталина приобрел новое выражение:

«Крымов не понял моего приказа. Мы не можем допустить, чтобы советский маршал живым оказался в руках немцев».

Упор на слове «живым». Сталин продолжал: «Вы с Крымовым создали положение, когда эта опасность становится реальной. Щеглов может попасть к немцам. Что ты предлагаешь делать?»

Слова Сталина и тон, каким они были сказаны, оглушили Марка. Или он ошибся? Но тогда почему Сталин подчеркивает слово живым. Значит, мертвым Щеглов может попасть к врагу? Дело, значит, идет не о том, чтобы спасти его, а чтобы он живым не попал к немцам? Марк и сам, когда они пробирались с Щегловым, решил, что если их положение станет безнадежным, он поступит так, как подсказывает теперь Сталин — убьет маршала и убьет себя. Но там это решение было натуральным, здесь же речь шла вовсе о другом.

«Я думаю, что можно небольшими силами прорваться к городу, где сейчас находится маршал», — сказал Марк.

Сталин помолчал.

«Это сложно», — сказал он. — «Вернее будет послать туда небольшую группу, которая выручит Щеглова. Можешь провести такую группу?»

Теперь Марк сидел вытянувшись, полный напряжения. Он понял. Сталин пошлет с ним группу, приказав ей убить маршала. И Марк будет при этом убит, свидетелей не должно оставаться. Тайна маршала будет похоронена. После этого его, быть может, объявят народным героем, павшим от руки врага. Может быть, и Марка посмертно наградят. Крупные капли пота выступили на лице Марка.

«Нет, пройти группой невозможно», — сказал он.

На другом конце провода раздавалось неровное дыхание человека, решающего трудную задачу. Мозг Марка лихорадочно работал. Почти наверняка он мог бы сказать, о чем в этот миг думает Сталин. Если группа погибнет, тогда Щеглов обязательно попадет к немцам. Это соображение перевесило в пользу Марка.

«Сколько войск нужно, чтобы прорваться?» — спросил Сталин.

«Полагаю, что немного. Стрелковый полк и несколько танков».

«Хорошо!» — Сталин говорил теперь раздраженно. — «Я прикажу, но имей в виду то, что я сказал. Живым Щеглова не отдавать. Понятно?»

Прошла эта ночь, прошел день, и наступила еще одна ночь, а в эту, вторую, ночь всё и произошло. Надо думать, что в германском штабе были немало удивлены безрассудным маршем советской войсковой части в направлении, которое ей ничего обещать не могло. Немецкие войска были посланы ликвидировать прорыв, но русские на этот раз вели себя вовсе странно. Они вошли в городок, но тут же и покинули его, отступили. Откуда немцам было знать, что означал этот короткий ночной марш?

Марк остался в городе. На рассвете он стоял у окна дома, в который вошел ночью. Хозяев не было. По улице двигались немецкие войска. В сером неверном предрассветье немецкие солдаты выглядели усталыми, полусонными. Они шли молча. Все армии на ночном марше выглядят одинаково скучно. За окном проходили солдаты враждебной армии, а у Марка не было к ним ненависти, а только любопытство. Знать не научился он, а может быть разучился, оптово ненавидеть и оптово любить.

Если бы мы захотели определить состояние Марка, когда он на рассвете стоял у окна чужого дома, то должны были бы сказать, что он всем был очень, очень доволен. Всё удалось на славу. Прорыв полка к городку по-настоящему и прорывом назвать нельзя, вышло вроде военной шалости. Слабые немецкие заставы без боя снялись с места. Артиллерия постреляла вслепую и смолкла, покинула позиции. Полк беспрепятственно дошел до городка, обтек его с северной стороны, ожидая оттуда нападения, и пока обтекал, Марк с тремя танками достиг электростанции. Щеглов с трудом втиснулся в танк, приказал Марку сопровождать его в следующем танке, но приказание отменил, когда Марк сказал, что должен вернуться к отряду. Какие-то незначительные немецкие силы пытались преградить полку дорогу назад, но после нескольких выстрелов очистили путь.

Одним словом, Марк был очень доволен. Им владело чувство победы. Внешне, однако, он вовсе не выглядел победителем. На нем был всё тот же плащ железнодорожника, в руке он держал смятую, замасленную кепку. Прикоснувшись к подбородку, почувствовал колючую щетину, а ему в этот момент хотелось быть побритым. В доме нашлось ведро с водой, возле рукомойника лежало мыло. Марк вошел в другую комнату. Стояла кровать с горкой подушек, старинный комод и на нем зеркало. Бритву Марк носил в заднем кармане брюк. Она уже давно притупилась, но с некоторыми усилиями и с мужественным терпением ею всё еще можно было бриться. Марк снял плащ и дырявый пиджак, расстегнул воротник рубашки. Пристроив зеркало на подоконнике, он брился, кося глазами в окно, за которым проходили немецкие войска. Было темновато, но много ли нужно света, чтобы побриться!

Когда совсем рассвело, движение войск прекратилось. По улице пробегали автомобили, группами проходили солдаты. Немецкие части стали в городке на постой. На улице начали показываться жители. Солдаты в сапогах ставропольского покроя, как определил их Марк — с широкими голенищами и грубыми головками — стучали в окна домов. Один солдат постучал и к Марку. Он открыл окно.

«Мамка, млеко, яйки», — сказал маленький солдат с рыжыми волосами и веснущатым лицом. Марку стало совсем весело.

«Какая я тебе мамка?» — сказал он. — «Твоя мамка в Германии тебя ждет, а ты тут побираешься».

Солдат ничего не понял, но засмеялся.

«Карашо», — сказал он. На этом, как было видно, весь запас русских слов у него кончился. — «Нихт млеко? Нихт яйки?» — спросил он, и опять чему-то засмеялся.

«Нихт млеко, нихт яйки», — подтвердил Марк.

Солдат отошел, оставив Марка в веселом раздумье. Такой же человек, как и все, да к тому же еще и конопатый.

Умывшись, Марк опять подошел к окну. Дом стоял на углу, дальше улица вливалась в площадь. Ему была видна церковь с вывеской над входом: «Склад Заготзерно». У церкви собирались горожане. Сначала подходили престарелые люди, а потом начали появляться и молодые. Церковь открыли, и над городом пошел спокойный гул колокола. На его зов к церкви двинулось много людей. В школьном дворе немцы разжигали полевую кухню. В дом, в котором был Марк, пришли хозяева — ночью они где-то прятались. Марк объяснил им, что он вошел в их дом, чтобы не встретиться с немецкими частями, когда те входили в город. Заметив недоверчивый взгляд хозяина, он ушел из дома и смешался с толпой у церкви. Здесь готовилось подношение немцам хлеба-соли, дело страшное, а если вдуматься, то и понятное. Стоял старик в гимнастерке военного покроя. Его седые и редкие волосы были аккуратно расчесаны на пробор. Он держал блюдо с хлебом и солонкой соли; с блюда свешивался вышитый рушник. Хлопотал маленький человечек с мокрой прядью волос на лбу. Этот старался придать толпе организованный вид, всё время покрикивал:

«Стройтесь, граждане, немцы порядок любят».

«Вот ведь, стерва, опять он же нас строит».

Это сказал широкоплечий человек средних лет, стоявший рядом с Марком, по виду рабочий.

«Вы откуда будете?» — спросил он Марка. — «Вроде не наш».

«Из-под Минска».

«Далеконько. Семейный?»

«Да, к семье пробираюсь».

«Так я вот и говорю», — заговорил рабочий. — «Тот вот сморчок у нас на сапожной фабрике отчаянным активистом был, партийный кандидат, просто житья не давал, гад. А теперь опять нас строит в ряды».

Маленький человечек подошел и к ним. Сказал гнусаво, словно и голос у него был потный.

«Граждане, стройтесь, немцы порядок любят».

Остановился военный автомобиль на гусеницах. Рядом с шофером сидел офицер с плетеными погонами. Полковник. Позади другие офицеры. Липкий активист выхватил у старика блюдо и, вихляя поясницей, подбежал к автомобилю. Он пытался говорить по-немецки, но лейтенант, сидевший за спиной полковника, оборвал его:

«Говорите по-русски, я переведу».

По-русски липкому было трудно выразить его чувства, и он молча и униженно кланялся. Полковник что-то сказал переводчику.

«Господин оберст благодарит за приветствие. Очень хороший славянский обычай», — сказал переводчик.

Старик в военной гимнастерке подошел ближе.

«Господин офицер, мы просим, чтоб грабежей не было», — сказал он.

Когда переводчик передал ему слова старика, полковник рассмеялся. Он что-то сказал, переводчик сначала хихикнул и только потом перевел:

«Господин оберст говорит, что вы так ограблены вашим правительством, что больше ограбить вас уже никто не может».

Подъехал на мотоцикле пожилой офицер с погонами капитана. Полковник что-то приказывал ему.

«Хауптман Гофман будет ортс-комендантом в вашем городе», — сказал переводчик. — «С ним вы можете обсудить все вопросы. Господин оберст еще раз благодарит за приятную встречу, которую он не забудет».

Лязгая гусеницами, машина ушла. Откуда-то появился унтер-офицер с лошадиной физиономией, переводчик коменданта.

«Мы церкву хотим, церкву хотим», — крикнула женщина в темном платке.

Гофман никак не мог понять, о какой церкви говорят эти люди, ведь они имеют церковь. Ему объяснили, что много лет назад церковь была закрыта.

«Но вы можете открыть ее», — сказал он.

«В ней склад. Зерно», — старались втолковать ему люди.

«Прикажите хозяину забрать зерно. Это нехорошо, превращать церковь в склад. Кто хозяин, я ему прикажу?»

Люди смеялись. Комендант долго не понимал, что зерно не имеет хозяина, но поняв это, немедленно принял деловитое решение:

«Если город согласен взять на хранение это зерно до тех пор, пока германская армия потребует его, я готов передать его вам», — сказал он. — «Можете хранить его где хотите. Раз зерно принадлежит государству, то по праву войны оно переходит в распоряжение немецкой армии».

Люди, пришедшие из церкви, сообщили, что зерна в ней самая малость — сотни две-три пудов. Гофман аккуратно записал цифру и еще раз повторил, что город отвечает за сохранность этого зерна.

На окраине шло разграбление военного склада, брошенного советской армией. Комендант Гофман вероятно еще не знал об этом. Люди словно обезумели. Годами они не имели вдоволь сахара, муки, не видели рыбы, а тут — целое богатство в брошенном складе. По городу неслись подводы, спешили женщины с тележками, у всех в глазах жадность, боязнь опоздать. Люди прорывались в склад, набрасывались на мешки, тюки, бочки и ящики с продовольствием. У входа бесновалась толпа. За всем этим наблюдали немецкие солдаты. Один из них вошел в толпу. Выпучив глаза, он кричал на людей, толкал их в спины.

«Фрауэн унд киндер цуэрст».

Каким-то неведомым путем его начали понимать. Люди стали в очередь, женщины и дети впереди. Разграбление приобрело по-немецки организованный порядок.

Марк решил, что самое простое для него — вернуться к отряду по большим дорогам, а не через леса и болота, как шли они с Щегловым. Лучше всего для этого получить пропуск от немецкого коменданта. Порядка было еще так мало, что он ничем не рисковал, делая свою попытку. Комендатура уже разместилась в здании горкома партии. В коридоре сидело с десяток русских. Комендант занимался распределением служебных постов в городе и вызвал в связи с этим учителей, врачей. Здесь Марк опять повстречал липкого активиста. Он шнырял по коридору, был крайне возбужден. Марк стал в очередь. У стены на стуле сидел пожилой человек в старомодном пенсне. Как Марк понял из идущих тут разговоров, это был учитель школы-десятилетки. Комендант предложил ему пост бургомистра, но он не решался принять его. К нему подошел липкий человечек, выстраивавший людей у церкви.

«Неужели откажетесь?» — спросил он и очень противно трепетал при этом руками.

Учитель ничего не ответил. Липкий подошел к двери комендантской комнаты. Протянул руку, потом отдернул ее, словно обжегшись. Все молча смотрели на него. Так он делал несколько раз пока, пересилив страх, скрылся за дверью.

«Наниматься пошел», — сказал учитель, сняв пенсне и протирая стекла платком.

Через несколько минут сияющий липкий вышел из кабинета коменданта — назначен бургомистром.

Подошла очередь Марка, он вошел. Над головой коменданта Гофмана висел огромный портрет Сталина — его не успели снять. У правой стены каменный бюст того же Сталина, но теперь его приспособили для практических целей. На каменной голове фуражка Гофмана, и от этого вождь стал походить на бравого немецкого унтера.

Что-то привлекло внимание коменданта.

«Милитер?» — коротко спросил он Марка через переводчика.

«Нет. Железнодорожник», — ответил Марк.

Пока он излагал свою просьбу дать ему пропуск, переводчик переводил, а солдат, пристроившийся рядом с комендантским столом, стучал на машинке, комендант рассматривал Марка, а потом сказал:

«Вы, конечно, можете вернуться к себе домой. Но если вы пожелаете остаться здесь, мы дадим вам хорошую работу. И хороший заработок. Могли бы вы, например, организовать фирму по ремонту зданий для германской армии?»

«Нет», — сказал Марк, — «не мог бы».

«Варум?» — удивился комендант. «Почему?», — перевел унтер-офицер.

«Что сказать?» — думал Марк. «Нельзя укрепить коменданта в подозрении, что я военный».

«Я неграмотный, господин комендант», — выпалил Марк первое, что пришло ему в голову.

Оказалось удачно. Комендант обратился к переводчику. С трудом, но все-таки Марк улавливал смысл его слов. Пригодились те немногие уроки немецкого языка, которые он имел в университете. Комендант сказал переводчику, что в этой дикой стране всё возможно. Солдат тем временем стучал на машинке. В руках у Марка оказалась бумажка с печатью, на которой орел хищно цеплялся когтями за свастику. В ней было сказано, что сей железнодорожный рабочий направляется к месту работы и указана железнодорожная станция, ближайшая к Мертвому лесу.

Выйдя из комендатуры, Марк застал на площади толпу горожан, которая теперь занималась совсем другим делом. Здесь стоял бетонный Сталин, хозяин сожженной земли. На постамент взобрались два молодых паренька. Под улюлюканье и крик толпы, они накинули на шею бетонного пугала толстую веревочную петлю. Веревка протянулась метров на пятьдесят. С хохотом и шутками люди тянули за нее. Сталин стоял крепко, лишь слегка покачивался. Был сделан прочно, на столетия. Марк подошел к толпе. Ему показалось, что бетонный Сталин оскалил на людей зубы. От толпы отделилась крошечная девочка, она подбежала к Марку, дернула его за полу плаща:

«Дяденька, подмоги», — пропищала она.

Марк инстинктивно подался назад, но девочка держалась за полу плаща. В ее больших глазах было требование. Худые озябшие плечи. Жалкая косичка, перевязанная желтым бантом. И вдруг Марку показалось, что это та самая девочка, что лежала среди мертвых железнодорожников. Во всем мире одна она могла ему приказать. Он втиснулся между людьми, потянул за веревку. Чувствовал неудобство, но тянул. Совсем уже забыть о том, кто он, Марк не мог, но тянул, покоряясь требованию девочки, радостно глядящей на него. Для успеха предпринятого дела по ниспровержению каменного идола, может быть, и не хватало всего лишь силы еще одного человека, и этим человеком стал Марк.

«Раз-два — взяли! Раз-два — взяли!»

Качнувшись раз-другой, каменное чудище повалилось, ломаясь на несколько больших частей.

«Так умирают языческие боги».

Это сказал учитель, которого Марк встретил в комендатуре. Теперь он стоял рядом и очень пристально, и очень дружелюбно смотрел на Марка, словно видел в нем что-то такое, чего Марк не мог и не хотел показать. Кивнув ему головой, Марк ушел. Перед ним был длинный путь.

XVII. Прими, Господи…

Бывает такое, о чем рассказывать — горем изойдешь, а промолчать — вовсе немыслимо. Представьте себе… впрочем, не видевши, не переживши, как представишь? Древний многоцерковный русский городок с мелкими домишками, булыжными улицами, водоразборными колонками, пустырями и всем прочим-другим, что свойственно тихой и глубокой русской провинции, а за городком невысокие покатые холмы и меж ними тогда было такое, о чем лучше было бы забыть, да забудешь ли? Согнали сюда немцы несчитанные тысячи советских пленных, протянули по склонам холмов колючую проволоку, расставили пулеметы, и гиблое это место назвали пересыльным лагерем для пленных.

Однажды через этот погибельный лагерь двое пленных несли на носилках третьего. Они устали, но конвоир, идущий следом, не давал им отдыха и подгонял, свирепо выкрикивая непонятные немецкие ругательства. На носилках был Марк. Он упирался локтями в деревянные борта, держал голову приподнятой, словно ему обязательно нужно было видеть, где пролегает последний отрезок его земного пути. Всего дней двадцать прошло с тех пор, как он пожал шершавую руку маршала Щеглова, вручая его своим, а изменился он так, словно не дни, а тяжкие годы пролегли от той минуты к этим носилкам. Худая коричневая шея теперь с трудом держала его большую кудлатую голову. Черты лица обострились, глаза запали и лихорадочно блестели, сквозь загар проступила бледность, каждую конопушку наружу выгнала, а рот спекся — мертвым и неподвижным стал рот.

Путь к этим носилкам и к беде окончательной, всезавершающей, был скорым и неотвратимым для Марка. Бумажка с немецкой печатью помогла ему тогда без особых задержек и приключений добраться до железнодорожного поселка, который был в ней указан, но когда он туда пришел, люди сказали ему, что в сторону Мертвого леса двинулись немецкие войска.

«Страшная сила пошла», — рассказывал Марку железнодорожник. — «Слышно, что смертников обнаружили и искоренять будут».

Тревога гнала Марка через леса, балки, в обход сел; гнала по бездорожью, по неверным болотным тропам, и когда ему, на пути, открывалась вдалеке ленточка дороги, он видел на ней немецкие войска, видел пушки, группы мотоциклистов, сизозеленые коробки немецких автомобилей. Под вечер стала слышна далекая ружейная и пулеметная стрельба, Марк прислушался к ней и изменил направление. Стрельба сказала ему, что тринадцатого отряда в обжитой приозерной балке уже нет, и еще она сказала ему такое, от чего всё в нем захолонуло. В темноте Марк проскользнул мимо немецких дозоров в Мервый лес и пошел не в сторону озера, а в сторону болота, охватившего лес с севера. Шел, а сам надеялся, что он ошибается и его отряд не там, не в этом гибельном месте, из которого нет выхода. В полночь он был совсем близко от болотной кромки. На ходу он время от времени тихим кукованием подавал о себе весть. Ответа не было, и это рождало в нем надежду ошибиться, не найти здесь своих. Но надежда вспорхнула и улетела, когда в ответ на его кукование издалека пришел резкий птичий голос. Марк пошел на него, и вскоре перед ним выросла громоздкая человеческая тень. Это был Зыков.

Лазарчук встретил Марка в ельнике. В темноте он пожимал Маркову руку своей потной, дрожащей ладонью.

«Выхода нет», — сказал он. — «Осталось по два снаряда на пушку. Здоровых семьдесят три человека, остальные убиты или ранены. Левашев ранен. Из комсостава уцелели Кожевников и генерал Крутов. Лошадей осталось мало».

Рядом уже стоял Кожевников и другой, в котором Марк узнал генерала Крутова.

«Выход должен быть», — сказал Марк.

«Выхода нет», — очень спокойно откликнулся Крутов.

Марк и сам понимал, что выхода нет, но принять эту мысль ему было непосильно. К утру подойдет немецкая артиллерия, он ее видел на дороге, и тогда для них всё будет кончено. До рассвета часа три-четыре. Мозг Марка был напряжен до крайности. Если с группой людей и с одним или двумя пулеметами ворваться в расположение немецких частей и создать впечатление, что весь отряд вышел из болот и решил прорваться, что в таком случае будут делать немцы? Скорее всего, они в темноте не разберутся, что произошло. Чтобы не допустить прорыва отряда, они стянутся к тому месту, где появится группа. Тогда обнажится узкий коридор через болото в сторону лесов, и по нему отряд может выйти. Или хоть попробовать выйти.

Василий принес обмундирование, и Марк переоделся. Одежда была отсыревшей, мешала движениям.

«Зверь живой», — сказал Василий, вздрагивая голосом от волнения. — «Я его от пуль в яме хороню».

Кругом теперь было много людей, но лиц не рассмотреть. На локтях приполз Левашев. Ранен в обе ноги. Вцепившись в Маркову руку, он приподнялся, стал на колени. «Последний бой примем, Марк», — сказал он, задыхаясь от возбуждения. Марк нагнулся, обнял его и тут же забыл о нем. Заговорил сухо, отрывисто. Сказал, что завтра немцы прикончат отряд, если ждать этого завтра. Сказал, что есть один-единственный шанс. Изложил свою мысль. Назначил командовать отрядом Кожевникова. Приостановился, подумал — почему не Лазарчук? Ответил сам себе — потому не Лазарчук, что он дал загнать отряд в болото. Кожевников надежнее.

«Кто хочет со мной?» — спросил он.

Рядом с Марком стал генерал Крутов. Потом Зыков. Молча подбежал Коровин. Еще и еще. Присоединился и Лазарчук. Марк отделил от группы Колю-радиста и коновода Василия, приказал им оставаться с Кожевниковым. Подумал, что им обоим нет еще и по двадцати лет, но сказал, что они нужнее Кожевникову. Грубо оборвал Колю-радиста, когда тот заговорил, что всё радиооборудование потеряно, и он Кожевникову не нужен.

«Останетесь с лейтенантом Кожевниковым», — сказал Марк, и отвернулся.

Из глубины ельника выкатили пулеметную тачанку, впрягли в нее четверку коней. Василий привел Зверя. Всадники и пулеметная тачанка медленно двинулись от болота. Кожевников стал у пушек. Когда стрелка часов коснулась решенной минуты, он, почему-то шопотом, подал команду и две крошечных пушки зло рявкнули. Они рявкнули еще по одному разу и смолкли: снарядов больше не было.

С Марком было девять человек да двое на пулеметной тачанке. Они держались тесной группой. Как только позади подали голоса пушки, генерал Крутов, взявший на себя роль пулеметчика, открыл дело истерическим пулеметным клекотом. Всадники устремились вперед; немцы подняли навстречу беспорядочную стрельбу, но храпящие кони уже налетали на них, русские были уже здесь, и потом, не дав времени опомниться, исчезли в темноте. Протаранив расположение одной немецкой роты, Марк повернул направо. То тут, то там вспыхивала стрельба, она быстро умолкала. Немцы нервничали. Кони уносили всадников всё глубже в их расположение. Атаковали с тыла еще одну немецкую часть и опять растаяли в темноте. Немцы пришли в движение, кольцо начало стягиваться. Это было то, на что рассчитывал Марк. Когда немцы стянутся вокруг их маленькой группы, Кожевников должен сдвинуться с места. Только не упустил бы он нужного момента. Игра со смертью продолжалась до самого рассвета. Наконец — далеко-далеко вспыхнула оранжевая ракета. Это Кожевников подавал знак, что он уже там, вышел из кольца по кромке болота.

Теперь за Марком было всего четыре всадника. Следом за ними бегала лошадь Зыкова, потерявшая седока. В упряжи пулеметной тачанки оставалось лишь два коня, но пулемет был в порядке, и Крутов слал из него одну очередь за другой — торопился расстрелять патроны. При мутном утреннем свете немцы рассмотрели: совсем маленькая группа всадников заставила их сняться с позиций и теперь мечется в кольце. Марк пытался прорваться назад к болоту, но путь и туда был уже отрезан. Сзади него еще кто-то со стоном упал с коня. Сейчас всё будет кончено. Пули, словно разъяренные комары, пели над ними погребальную песню. Впереди овраг, и слепой инстинкт погнал Марка к нему. Уже на самом краю кинжальный огонь нескольких вражеских пулеметов настиг их. Взвился Зверь, пуля ранила его в шею, вместе с Марком он рухнул в овраг. Следом упала пулеметная тачанка с убитыми на бегу конями. Генерал Крутов полз к Марку. На его губах клубилась розовая пена. Он хотел что-то сказать, но вместо этого ткнулся головой в землю. Мертв. Наверху откоса забегали немцы. «Последний патрон для себя» — эти слова из приказа пришли Марку на ум.

Зверь тяжко, почти как человек, стонал. Он дрожал мелкой дрожью, в глазах, повернутых к Марку — мука. Марк полз к коню, оставляя за собой размазанный кровавый след. Выстрелил ему в ухо. Немцы сбегали вниз. Рядом с Марком оказался Коровин. Он пытался стрелять, но в его автомате больше не было патронов.

Немецкие санитары торопливо, причиняя острую боль, забинтовали Марку ногу. Перелом и пулевое ранение. В овраг спустился немецкий полковник с переводчиком.

«Вас будет судить военно-полевой суд», — сухо сказал; он, внимательно рассматривая Марка.

Потом эти носилки и путь, который вовсе не нужен. Конец предопределен.

Сзади поручни носилок были в руках пожилого ополченца из тех великомучеников, о которых правды не рассказано. Собрали людей пожилых, к ратному делу вовсе непригодных, дали им оружейное старье, а то и вовсе без оружия в бой послали — воюйте! Война для ополченцев короткой была. Тем, которые погибли, даже лучше, для них всё кончилось, а пленным вовсе плохо. Пухли они в лагерях от голода, гибли от тифа, и сколько их не пережило эту беду — никто не хочет посчитать. Тот, что сзади нес носилки, был робкий человек. Страх глядел из-под стекол очков, жил в уголках бледного измученного рта, гнездился в складках худого потного лица. При каждом крике немецкого конвоира он принимался частить ногами, готов был бежать, но впереди носилки нес другой человек — маленький, тощий, похожий на подростка — и как только задний начинал семенить ногами, передний кричал высоким мальчишеским тенором, который только у Коровина мы могли заметить:

«Иди в ногу, чертов вахлак! Чего торопишься, не на свадьбу позвали. Не слушай фрица. Он, собака, на весь свет матюкается».

Марку была видна по-детски худая спина последнего его бойца. Коровин знал, куда они несут Марка, потому и не торопился. И Марк знал, но мысль о смерти уже не волновала. Умереть — всё кончить. Исчезнет ненужная раздирающая боль, распадется чувство обреченности, всё уйдет и ничего не останется. Как хорошо — ничего не останется! Пустота.

«Сколько мне еще осталось жить?» — думал Марк. — «Час, два?»

Мысль, что ему осталось жить столько, сколько нужно, чтоб его донесли до немецкой комендатуры, была в нем точной, холодной, ясной. Представил себе, как это будет. Носилки поставят перед столом, за которым будут немецкие офицеры. Военно-полевой суд. «Вы офицер корпуса генерала Крымова?» — спросят его. «Да», — ответит он. «Знаете ли вы, что офицеры этого корпуса приказом фюрера объявлены изъятыми из военных законов? Вы вели войну в нашем тылу. Вели незаконными, непринятыми способами». И опять он ответит: «Да, знаю». Больше от него ничего не потребуется.

Они двигались теперь в самом центре огромного лагеря, если только это можно назвать лагерем. Люди в грязных серых шинелях бродили меж холмов, охваченных проволокой. Вышки для часовых. Ни зданий, ни кухонь — ничего, что напоминало бы о том, что здесь должны жить люди. Норы в склонах холмов. Голодные, одичавшие люди. Они глядят на носилки, но в их взглядах ни сожаления, ни сочувствия, ни осуждения. Все обречены. Марк умрет скорой смертью, а эти — медленной. Только в том и разница.

Марк озирал норы в холмах, и шатающихся от голода пленных, и немцев на пулеметных вышках. Носилки приближались к тому месту, где откосы холмов были соединены колючей проволокой. Между рядами проволоки часовые, а за проволокой — толпа людей. Колхозники и горожане ищут среди пленных своих. Подолгу стоят у страшного лагеря. Носилки с Марком вынесли из лагеря, пошли вверх по склону. Здание комендатуры, скорее всего, по другую сторону холма. Там Марка ждут. Люди, стоящие толпой за проволокой, провожали взглядами носилки. Бесстрашно подбежала какая-то женщина, сунула в руку Марка яблоко и кусок хлеба. Конвоир сделал вид, что он не видит. Марк взял, шевельнулась в нем радость. Он всё еще среди своих. Вдалеке возник звук аэропланов. Одна за другой в бледном небе появились две эскадрильи. Советские самолеты. Забили тревогу. Пленные ничем не реагировали на появление самолетов — какое им дело до них? И какое дело самолетам до серой, зловонной массы пленных меж древних холмов?

Не меняя порядка, эскадрильи приближались. И вдруг разнесся страшный, тысячеголосый крик: «Б-о-м-б-ы!»

От самолетов отрывались темные капли, они падали вниз. Пожилой ополченец бросил поручни носилок, упал на землю и прикрыл голову руками. Воющий свист бомб. Коровин столкнул Марка в канаву, сам упал рядом. Вопль людей почти заглушал свист бомб. Грохот взрывов. Теплый удушливый вихрь подхватил Марка, выбросил из канавы. В пяти шагах от него корчилась та самая женщина, что дала ему яблоко и хлеб. Яблоко всё еще было в его руке. Женщина открыла рот и из него сплошной струей, не повышаясь и не понижаясь, выливался не то крик, не то стон, в котором был только один бесконечный звук: «А-а-а».

Левая нога у нее была оторвана по колено и среди бледно-розовых клочьев мяса трепетала бело-розовая кость. Тело судорожными толчками билось о землю. Второй бомбовый залп. Всё вокруг скрылось в черном вихре и в нем — опаленный, страшный в своем горе — стоял Марк.

Коровин поддерживал его, а он, подняв вверх кулаки, кричал навстречу самолетам, бомбам, вихрю смерти:

«Сволочь, остановись! Свои тут! Свои!»

Кричал и плакал, а Коровин плакал вместе с ним и беспощадно сквернословил.

Вихрь опадал к земле разорванными кусками человеческих тел, комьями земли, камнями, вырванными из холмов. В лощине всё дымилось и далеко, насколько только хватал глаз, лежал серый ковер из тел в солдатских шинелях.

В те дни люди, живущие близко к дорогам, видели нескончаемые колоны пленных под конвоем немецких солдат. Ленты серых человеческих тел и серых человеческих лиц растягивались на много километров. Медленно извиваясь, они скользили мимо городов и сел. Пленных, выбившихся из сил, охрана пристреливала.

Население выносило навстречу хлеб, картошку, капусту. Всё это с чудовищной быстротой пожиралось передними рядами. Обезумевшие от голода пленные дрались за картофелину, за лист капусты. Возникали свалки. Тогда охрана стреляла в клубок человеческих тел.

Через несколько дней после бомбардировки лагеря меж холмов, в одной такой колоне можно было видеть и Марка. Бомбами был уничтожен барак комендатуры. Погиб часовой, сопровождавший носилки. Суда не состоялось. В суматохе Марка втиснули в группу раненых пленных, а Коровина от него отделили. Обоз с раненными полз вслед за пешеходными толпами. Дни стояли хмурые, холодные, мокрые. В один из таких дней их страшного пути Марк сидел на краю телеги, свесив вниз здоровую ногу и выставив наружу забинтованную. В телеге, кроме него, было еще пятеро покалеченных бедолаг. По большей части все молчали. Возница-колхозник вел лошадей под уздцы, сворачивал, объезжая очередного убитого. Иногда пристреленный был еще жив, бился в агонии, тогда Марк и все другие глядели назад, ждали. Сзади шла еще одна группа охраны, вскоре оттуда доносился одинокий выстрел. Это приканчивали несчастного.

«Тридцать пять», — тихо сказал Марк, когда позади прозвучал один из таких выстрелов.

С утра, когда колона тронулась в путь, это был уже тридцать пятый пленный, убитый на дороге.

«Удивительно то», — думал про себя Марк, — «что немцы пристреливают отстающих, а нас, не могущих идти, везут на подводах. Правда, им это ничего не стоит, они для перевозки мобилизуют колхозников. И куда везут? Пока мы на русской земле, среди своих, люди стараются нам помочь, а что нас ждет в чужих землях? Найдутся ли там такие самоотверженные люди, как наш дед Сидор, который уже три дня везет нас на своей подводе».

Марк повернулся лицом к старику, ведущему лошадей. Он был мал ростом, согбен, одет в рваную одежду, покрытую заплатами. На ногах два разных сапога — на левой офицерский, отданный ему Марком, а на правой — солдатский с керзовым голенищем. Голенища обоих сапог порыжели от крови, были разрезаны вдоль.

Почувствовав на себе его взгляд, возница обернулся. Его испуганные глаза уперлись в угрюмые глаза Марка.

«Боже ж мой!» — выдохнул из себя старик. — «Что же оно такое делается на свете? Уже тридцать пять».

Старик, как и Марк, считал убитых. Тихо, больше для себя, Марк сказал:

«Вот, уедет дед Сидор, не будет других подвод, и нас, как этих тридцать пять, немцы положат в грязь с пулями в затылках».

Старик услышал.

«Что ты, что ты!» — испуганно замахал он руками. — «Да не чужие ж вы нам! Я с вами хоть до самого Берлину поеду».

Впереди опять раздался выстрел. Старик начал толкать коней в сторону, и колеса телеги объехали человека в серой шинели, прижавшегося лицом к грязи. Из-под солдатской шапки вяло текла кровь.

«Тридцать шесть», — сказал Марк.

«Тридцать шостый», — задохнулся дед Сидор. — «Господи, прими душу раба Твоего, тридцать шостого, имя его Ты, Господи, веси».

Дед опустил голову, и его неуклюжая борода, не знавшая ножниц, медленно шевелилась. Он молился за этого неведомого бойца, прижавшегося лицом к грязной дороге, молился до тех пор, пока грохнул новый выстрел. Тогда он со стоном вернулся к началу молитвы:

«Господи, прими душу раба Твоего, тридцать сёмого за нонешний день, имя его Ты, Господи, веси».

Так и молился он всю дорогу.

Господи, прими…

XVIII. Мертвоживые

Плен — всегда беда, но в той войне, что Гитлер перенес в Россию, он был смерти равен, а то и той хуже. В прежние времена даже в войнах какая-то порядочность оставалась — пленников не добивали, международные конвенции о них подписывали — а в той войне, что недавно весь мир потрясла, уже полная бессовестность верх взяла. Жестоко, бессердечно истребляли пленных. На непосильном труде в Германии молодые русские жизни вконец изматывали, голодом пленных морили, в газовых камерах травили, страшные эксперименты над несчастными делали.

В первую военную зиму в оккупированной русской земле немцы раскинули сеть пересыльных лагерей. Не могли они всю многомиллионную массу советских пленных в Германию увезти, транспорта не хватало. Сколько людей в тех пересылках было — не считано, сколько в общих ямах-могилах погребено — неведомо, сколько беды лагерные люди хлебнули — не рассказано.

В один такой лагерь попал и Марк. Дед Сидор бессменно вез покалеченных до того белорусского города, в котором им назначено было провести зиму, если, конечно, они могут пережить ее. На окраине города стоит большая крепость, в ней до войны казармовали советские военные части, сюда-то и доползла та горемычная толпа пленных, к которой принадлежал и Марк. Подводы с больными и раненными направили к прежнему военному госпиталю, тут дед помог своим с телеги слезть, каждого перекрестил, каждого поцеловал, о каждом слезу пустил. Ласковый был дед.

В другое, менее жестокое время, такой губительный госпиталь прямо-таки немыслим. Раненные лежали вповалку на истлевшей соломе, вша их ела открыто, терзал голод, воздух был до крайности отравлен гниющими людскими ранами, а всё вместе — не госпиталь, а адское преддверие. Каждое утро из него выносили во двор смертную жатву.

Иной мученик, потихоньку померший, с неделю, а то и дольше в своем углу меж живых лежал и живые его хлебную пайку делили. Впрочем, и они уже живыми не были — все тут были мертвоживые: чуточку больше — мертвый, чуточку меньше — еще живой.

Одним словом — душегубка, а то, что и в ней люди как-то выживали, нужно признать за одно из чудес войны и за свидетельство подвига, всё еще не описанного. В госпиталях-душегубках великие люди давали смерти бой, и не всегда его проигрывали. Советские военные врачи и медицинские сестры были этими великими; они вместе с войсками попали в плен, все беды, назначенные пленным, пали и на них, но плен от них не только страдания, но и подвига, подвижничества потребовал. Они боролись за людей, ничего не имея для этой борьбы — ни лекарств, ни перевязочных материалов, ни инструментов; боролись в голоде, в царстве вши, в мире великого отчаяния.

Марка осмотрел молодой врач, доведенный голодом до прозрачности, потом он позвал другого — маленького старичка, у которого борода росла на одном лишь подбородке. Она тоненькой тесемкой падала вниз и он, чтоб не мешала, прикалывал ее к гимнастерке большой английской булавкой.

«Такой же случай, профессор», — сказал молодой врач старому.

Профессор примерился глазами к ноге Марка, забинтованной грязными бинтами.

«Ломать нужно», — сказал он Марку. — «Без этого ваша нога, вьюнош, собаке под хвост пойдет».

Марка положили на деревянный стол, принесенный сюда из лагерной кухни. Профессор стоял рядом, жадно курил махорочную закрутку.

«Сломать дело не хитрое», — сказал он. — «Но вы, вьюнош, соберите всю силу. Наркоза нет, инструментов нет, только на свою выносливость рассчитывайте. Если не верите в себя, тогда лучше не начинать».

Марку было очень страшно, но он сказал:

«Ломайте!»

Он плохо помнил, что с ним было. Как он выдержал — уму непостижимо. Позже, когда он уже ходил, опираясь на палку, ему показали стол, на котором его оперировали. Угол стола был начисто отгрызен. Это не было работой одного человека, грызли все, но свою долю и Марк изжевал.

Потом его перевели в лагерь. Всех, кто хоть как-нибудь мог передвигаться, немцы забирали из госпиталя.

В лагере — воинская субординация на немецкий манер. Бывшие казармы были отведены для рядовых пленных, бараки для офицеров. В казарме в то время обитало тысяч восемь мучеников, в бараках человек пятьсот. Была еще кладовая, называвшаяся штаб-офицерским лагерем. Марка привели в нее, по чину ему в ней положено было находиться.

Кладовая представляла собой длинное и узкое помещение с тремя рядами стелажей-полок по стенам. На голых досках полок спали. У железной печки-буржуйки грелись. Наружу показывались мало — уже стало холодно. Марку дали место на средней полке. С какого-то мертвого принесли шинель — своей у него не было. В кладовой постоянно было дымно, вонюче, но все-таки самым страшным был голод. Давали на десять человек буханку хлеба и банную шайку жидкого супа из мороженой картошки.

Был холодный, хмурый день. Утром выдали хлеб. Ели, запивая кипятком, заправленным какими-то пахучими травами. У немцев всё эрзац, и эта трава именовалась чаем. От хлебной пайки толщиной с подошву голод обострился до крайности. Сегодня еще дадут картофельное пойло, это и весь дневной паек. Люди старались усмирить голод. Как всегда в эти часы, одни обитатели кладовой сидели и стояли вокруг дымной печки, другие лежали на своих полках, предпочитая в одиночестве глотать голодную слюну.

Полковник Киселев, до плена начальник штаба дивизии, признанный всеми в кладовой за старшего, был в этот день зол, бледен от напряжения и чисто побрит. Значит, окончательно решил. Дня за три до этого он, вообще говоря, человек малословный и редко вступающий в общие разговоры, вдруг громко, сердито сказал, что они, как старшие командиры, обязаны заявить немцам протест, требовать улучшения положения, в противном случае весь лагерь вымрет от голода. Слова Киселева вызвали в кладовой ожесточенные споры, но сам он умолк, молчал три дня, а нынче с утра выскреб подбородок тупой бритвой — одна на всех оставлена — и было видно, что он выбрал этот день для задуманного дела. Побрившись, он сел на свое место. Голова седая, нос острый, а по бокам в щеках углубления, словно их лемехом провели. Пока была на лице растительность, глубина щелей не так открывалась, а теперь открылась полностью — две раны, нанесенные голодом и черным внутри присыпанные.

Кругом спорили, а Киселев слушал, ждал. Потом сказал:

«Протестовать нужно. Нельзя молчать».

«Все-таки уморят голодом или придумают другую смерть. Протестуй не протестуй, всё равно уморят».

Человек, лежащий на нижней полке подложив ладони под затылок, сказав это, отвернулся к стене давая понять, что его этот разговор больше не интересует. Над ним, на своей полке, зашевелился Марк. Он свесил вниз голову и потрогал за плечо отвернувшегося.

«Может быть ты и прав», — сказал он. — «Но только всё должно быть испробовано».

«Баба пробовала-пробовала, а потом родила», — буркнул тот, с нижней полки.

Марк хотел убедить его:

«Если бы речь шла только о нас с тобой, я и пальцем не пошевелил бы», — сказал он. — «Но в лагере тысячи людей, все они воют от голода, у всех гибель перед глазами. Полковник Киселев верно говорит — мы отвечаем за этих людей».

«Почему отвечаем?» — вскрикнул пленный с нижней полки и резко повернулся лицом к кладовой. «Пусть Сталин за них и за нас отвечает. Сталин и те, что ему пятки и все прочие места лижут».

«Почему мы отвечаем за этих людей?» — сказал Марк. — «Потому, что они шли за нами, а мы их в этот тупик привели».

«Они за нами, мы за вами, вы за дядей» — зло проговорил человек на нижней полке. — «Дал бы нам народ по мордам, мы дали бы вам, а вы дяде передали, оно лучше было бы».

«Всё это правда, но она ничего не меняет», — упрямо сказал Марк. — «От того, что свои нам не дали по морде, наша ответственность не исчезает. Мы все-таки аристократы. Молчим, а ведь про себя знаем, что, может быть за исключением полковника Киселева, мы тут все партийцы. На одного Сталина всё не свернуть, он ведь на нашей с вами глупости, и преступности, и карьеризме, и моя хата с краю к силе пришел, а мы с вами посапывали и дружно аплодировали».

Марк помолчал и потом сказал в сторону Киселева.

«Вы, товарищ полковник, можете рассчитывать на меня».

«Вот и прекрасно» — оживился Киселев. — «Нас двоих вполне достаточно».

«Что значит двоих?» — сердито проговорил Марков оппонент. — «Суров черт знает каких высоких слов наговорил, но и я с вами. Не потому, что он это говорит, а просто потому, что жрать хочется».

Помолчали, потом заговорили о другом.

По лагерю полз слух, что советское правительство обратилось к международному Красному Кресту с просьбой взять на себя заботу о советских пленных. Всем хотелось этому верить, но Марк думал, что это только слух, порожденный голодом. Видел он, как позаботились о пленных, послав на них самолеты с бомбами. Но люди хотят верить и пусть — с верой легче умирать.

«А может быть, у нашего правительства есть еще остатки совести», — сказал Киселев, поглаживая плечо, часто беспокоящее его. — «Может быть, и правда, что обратились к Красному Кресту».

С нижней полки, у самой двери, поднялся высокий лысый человек с некрасивым, но умным, очень сухим лицом.

«Насчет совести вы, товарищи, бросьте», — сказал он. — «У Сталина ее столько, сколько волос на моей голове».

Он выразительно хлопнул себя по лысине. Некоторым обитателям кладовой было известно, что лысый не полковник, как записан в списке, а комиссар большого ранга, но знающие об этом молчали, оберегали его от беды.

«Может быть американцы, англичане?» — сказал кто-то нерешительно.

«И это бросьте», — опять обрезал лысый. — «Не обманывайте себя. Они в Советский Союз пошлют пушки, самолеты, бомбы, снаряды, консервы пошлют, только воюйте, славяне! А гуманность, друзья мои, это в наше время роскошь. Да и почему, собственно, они должны думать о нас? Мы для них отработанный пар из чужой машины».

«Но Рузвельту и Черчилю не вредно о будущем подумать», — сказал Марк. — «Они должны понимать, что та дубинка, которую мы вместе со Сталиным состряпали, когда-то стукнет и по их лбам».

«Дорогой мой Суров», — насмешливо сказал лысый. — «В Одессе вас назвали бы наивняком. Неужели вы думаете, что Черчиль и Рузвельт загадывают так далеко вперед? После них — хоть потоп, им на это наплевать. Сейчас им нужен Сталин, и они дадут ему всё, что он потребует для войны. А Сталин даст взамен кровь русского Ивана — самое дешевое, что только есть на свете. Вот так, вытаскивая друг друга за волосы, они и выкарабкаются из войны».

Подобные разговоры бесконечны, в них ни к чему нельзя придти, но они имеют и свое достоинство — их можно оборвать. Марк замолчал, отдавшись ленивым и тяжелым мыслям. От гибели не уйти. Нога поджила, но все-таки с такой ногой не распрыгаешься. Можно было бы думать о побеге, да что толку? Котов, он теперь в бараке пленных командиров, предлагает пробовать. Вот ведь, не повезло человеку! Тогда, после Змеиного Урочища, Котов прошел через фронт, оставив Марка и маршала Щеглова в лесу и унося записку. Послали его в новую часть, а через короткое время его полк был окружен, и он попал в плен. Горячий парень, норовистый. Хочет бежать, но как тут убежишь? Кругом колючая проволока, вышки с пулеметами. Те, что пытались бежать, висят на проволоке мертвыми. Немцы не разрешают снимать убитых, другим на устрашение оставляют.

В кладовой всё время тлеет спор. Единственное на чем все сходятся — ненависть к Сталину.

«Да если бы я знал всё это, я убил бы его», — кричал майор-грузин. — «Зарезал бы подлеца!»

«Многие хотели убить, да сами убиты, а Сталин жив. Разве ты не читал в газетах, что он бессмертный», — мрачно пошутил лысый.

«Зачем шутишь? Почему шутишь?» — горячился грузин. — «На параде в прошлом году был? Был! На банкете в Кремле после парада был? Был! Сталин пришел? Пришел! Вот тут я и мог его зарезать».

«Что ж ты не зарезал?» — спросил кто-то насмешливо.

«Пожалел земляка? Все-таки он грузин, ты — грузин, вроде как бы племянником ему доводишься», — сказал еще кто-то.

Грузин обиделся.

«Это вы, русские, сделали этого ишака великим», — кричал он. — «Отдайте его Грузии, и он будет сброшен с самой высокой горы или утоплен в Куре. Только отдайте».

«Бери, нам не жалко», — охотно согласился кто-то от печки. — «А убить Сталина ты не мог. Мне говорили, что вы все на этом банкете были пьяными, как сукины дети».

«Да, пьяные», — думал Марк. — «Все словно винным зельем одурманились. Ненавидят, а покорны, как рабы на древних галерах. Сбреет Сталин сотню голов, тысячи униженно гнутся. Убить Сталина? Может быть, и пробовали. Вавилов. Да, Вавилов. Настоящий большевик. Корней о нем весть принес. Пошел в Кремль, чтобы убить Сталина, но Сталин жив, а Вавилова нет. Сталин хитер, коварен. Знает, чего он хочет. В конце концов, нечто подобное уже было — Чингисхан. Тот тоже создавал империю на крови. Когда его похоронили на берегах Курулена, империя начала распадаться. Осталась история».

Мысли Марка были прерваны громкими шагами по деревянному настилу, протянутому через двор к их кладовой. Так в лагере ходили только немцы. Вошел комендант — невысокий, узкоплечий старик в форме полковника. Огромная фуражка придавала ему сходство с грибом. Коменданту сопутствовала многочисленная свита. Это был ежедневный обход. В других помещениях, где появлялся комендант, военнопленные должны встречать его стоя, но для штаб-офицеров, среди которых имелись равные ему по чину, сделано исключение. Войдя в кладовую, комендант предупредительно взял под козырек и, как всегда до этого, сказал, что господа штаб-офицеры могут оставаться на своих местах. Обитателей кладовой, а их было всего шестнадцать человек, он знал по именам.

В кладовой ждали обхода. Полковник Киселев стоял у печки. Рядом с ним стал Марк. Все другие сгрудились за ними. Жестом руки, затянутой в перчатку, комендант подозвал к себе молодого офицера из своей свиты и что-то сказал ему.

«Герр оберст спрашивает», — проговорил переводчик, — «желают ли господа штаб-офицеры что-нибудь заявить?»

Переводчик очень старательно выговаривал русские слова, но было заметно, что у него их не слишком много.

«Да, мы желаем заявить господину коменданту и германским властям», — заговорил было Марк, но взмахом руки комендант остановил его. На морщинистом лице старика было написано негодование.

«Герр оберст не желает слушать майора Сурова», — сказал переводчик. «Должен говорить старший по чину. Так принято в германской армии».

Марк хотел сказать, что никто из них не принадлежит к германской армии, но вперед уже выступил Киселев.

«Мы хотели», — сказал он, — «обратить ваше внимание на то, что пленные опухают от голода и умирают. Если питание не будет улучшено, все погибнут. Нам известны международные правила о содержании пленных, и мы просим привести наше положение в соответствие с ними».

Выслушав переводчика, комендант оживился. На его морщинистом лице появилось что-то похожее на улыбку.

«Вы говорите о вашем положении?» — спросил он, мурлыкая. — «Имеете ли вы в виду именно ваше, штаб-офицеров, положение?»

«Нет», — ответил Киселев. — «Мы имеем в виду положение всех пленных».

«Следовательно, всех офицеров, а не только штаб-офицеров?»

«Нет, всех пленных», — упрямо повторил Киселев. — «Солдат, офицеров, штаб-офицеров».

«И вы настаиваете на соблюдении международной конвенции», — мурлыкал комендант, а переводчик повторял за ним это нежное мурлыканье.

«Да!» — сказал Киселев.

Комендант вынул из кармана шинели немецкую газету и развернул ее. Медленно достал очки и водрузил их на нос. Мягким, кошачьим движением он подошел ближе к пленным.

«Я вам прочитаю», — сказал он, — «маленькое сообщение международного Красного Креста. Сообщение перепечатывается из швейцарских газет, вполне заслуживает доверия. Я нес его вам, и рад, что оно отвечает на ваше заявление. Послушайте…»

В кладовой было темно. Спутники коменданта светили на газету своими фонариками. Смакуя каждое слово, комендант читал, переводчик переводил. В сообщении говорилось, что Швейцария предложила советскому правительству подписать международную конвенцию о пленных, что позволит Красному Кресту взять на себя заботу о советских пленных в Германии. Советское правительство через Молотова ответило, что в германском плену нет советских солдат и офицеров. Все попавшие в плен являются изменниками родины, и советское правительство запрещает Красному Кресту заниматься их положением, на том основании запрещает, что все они преступники.

Комендант свернул газету.

«Я надеюсь, что господам штаб-офицерам всё понятно», — сказал он. — «Статут советских пленных устанавливаем мы сами, и вам придется с этим мириться. Что касается питания, то оно выдается в том размере, в каком это сейчас возможно. Уверяю вас, что Германия не будет привозить для вас свое продовольствие. Это правда, что французские, английские, американские пленные получают продовольственные пакеты от Красного Креста. Когда вы попадете в Германию, вы это увидите. Но ваше правительство не желает вам помочь, а за то, что у вас такое правительство, отвечаете вы, а не мы».

Комендант прошелся по кладовой, на ходу смотрел в лица пленных, мурлыкал:

«Согласен с вами, что питание недостаточное, чтобы жить, но другого нет и не предвидится. Но я не хочу, чтобы господа штаб-офицеры имели слишком изнуренный вид, и прикажу выдавать вам двойную порцию лагерного пайка. Только для штаб-офицеров».

«Этого не требуется», — сказал Марк. — «Не утруждайте себя, господин комендант. Мы будем получать то, что получают другие».

«Странное решение», — мурлыкал комендант. — «В вашей армии нет равенства офицеров с солдатами. Вы получали лучший паек, чем ваши солдаты. В германской армии паек всем одинаков, как вы знаете. Почему же теперь вы стоите за немецкое равенство?»

Марк молчал, не знал что ответить.

«Ну, хорошо», — сказал комендант. — «Майор Суров не желает дополнительного пайка. А что думают об этом остальные господа штаб-офицеры? Полковник Киселев?»

«Я думаю, как и майор Суров», — прохрипел Киселев.

«А вы? А вы?»

Комендант поочередно тыкал рукой в пленных. Очередь дошла до грузина. Грузин был взбешен. Он вытянул вперед худую шею, ноздри его длинного носа раздувались, словно у замученного бегом коня:

«Конечно, мы будем получать только то, что получают другие», — крикнул он. — «И знаешь что, поганый гриб, иди ты…»

Тут он обрушил на коменданта поток непечатной словесности.

«Вас хат эр гезагт?», — спросил комендант. — «Что он сказал?»

Сильный акцент грузина помешал переводчику разобрать его слова, к тому же он не был знаком со всеми частями могучего и богатого русского языка, и он доложил, что этот «черный офицер» — грузин был очень темнокож — предлагает употреблять в пищу грибы и, кроме того, напоминает господину коменданту, что и он, господин комендант, имел свою мать.

«О!», — заулыбался комендант. — «Это очень похвально, что вы помните о матери. Что касается грибов, то сейчас, зима, а насколько я знаю, грибы зимой не растут».

Комендант направился к выходу, но что-то вспомнил и остановился.

«Я думаю, что господам штаб-офицерам будет интересно знать, что лагерь вчера посетил герр генерал», — сказал он. — «Герр генерал познакомился с содержанием пленных и нашел всё в надлежащем порядке. Герр генерал славится своим остроумием. Он сделал мне честь, сравнив с гросс-адмиралом Деницем. Вы спросите почему? Я тоже спросил герр генерала, что общего между мною и гросс-адмиралом? Герр генерал дал классический ответ. Он сказал, что общее между мною и герр гросс-адмиралом заключается в том, что герр гросс-адмирал отправил флот союзников под воду, а я держу своих пленных на воде».

Дождавшись, пока переводчик кое-как перевел шутку герр генерала, комендант вдруг округлил глаза, лицо его искривилось, и он захохотал. Вслед засмеялись его спутники, но пленные молчали. Они не понимали, эти грязные русские, насколько остроумен герр генерал.

Комендант ушел, люди опять расползлись по своим полкам. Повисла тишина. Ее прервал лысый.

«Суров, что вы обо всём этом думаете?» — спросил он.

«Я думаю, что он большая сволочь» — ответил Марк со своей полки.

«Кто сволочь — Сталин или комендант?»

«Оба!» — угрюмо проговорил Марк.

День был мучительно долгим.

С утра они ждали раздачи супа, но после полудня, когда суп уже был съеден, ждать было больше нечего. А день тянулся бесконечно, и людям некуда было укрыться от своих собственных мыслей, и некуда укрыться от самих себя. В кладовой на все лады кляли коменданта. Вечер, ночь, а они всё еще сидят у печки, разговаривают, но мысль у всех одна: поесть бы. Лишь поздно ночью затихла кладовая. Печка потухла. Пополз шарить холод. Люди беспокойно ворочались во сне, стонали.

Когда ночь была на исходе, осторожно, чтоб не потревожить других, Марк спустился со своей полки. Он положил в печку несколько поленьев, раздул огонь. Пламя медленно разгоралось, освещая колеблющимся светом полки с людьми. Потом он натянул шинель, взял палку.

«Куда?» — раздался тихий голос и с нижней полки высунулась голова лысого. Он, кажется, никогда не спал.

«Прогуляться», — ответил Марк. — «Для моциона и аппетита».

«Побывайте у задних ворот», — сказал лысый, зевая.

Застегивая шинель, Марк думал, что лысый уже о чем-то догадался.

Лагерь был освещен прожекторами. На вышках под ногами часовых поскрипывали доски. Было холодно, пусто. Казарма, упакованная тысячами пленных и отделенная от офицерского лагеря колючей проволокой, была похожа на большой братский гроб. Марк медленно брел к заднему краю лагеря. Часовые на вышках видели его, но не окликали. Уже наступил час, когда движение по лагерю разрешалось.

Задний край лагеря, как и передний, как все края, был обнесен колючей проволокой, протянутой в несколько рядов. Между рядами лежали мотки проволоки. Бежать через эти колючие джунгли, освещенные по ночам прожекторами, безумие. Но Котов готовится сделать здесь свою попытку. Он не один. Он и те, что будут с ним, погибнут, как погибли другие, пробовавшие бежать. Марк проходил мимо мертвых людей, висящих на проволоке или лежащих возле нее. Застрелены. Искали свободу, нашли смерть.

В проволочном заграждении ворота, они открываются по утрам. Ворота смерти. За ними — кладбище. Когда Марк подошел, как раз начали сносить мертвых. Совсем голых.

Скоро доставка умерших кончилась. Могильная команда из пленных считала нынешнюю жатву. Восемьдесят четыре. Маленький человечек, обвязанный поверх пилотки грязным полотенцем, остановился возле Марка и, пошмыгивая замерзшим носом, сказал:

«У нас со вчерашнего дня одна яма не закопана, не хватило одиннадцать мертвяков. Теперь, если мы, допустим, сгребем одиннадцать штук во вчерашнюю яму, то опять же не хватит на сегодняшнюю».

Комендант приказал в каждую яму зарывать сто мертвых, не больше и не меньше. Лицо пленного выражало напряжение, он подсчитывал. Потом сказал:

«Здорово работать приходится, а за ничто, как всё одно в колхозе. Всех мертвяков в казармах раздевают, такой сволочной народ пошел! Нашей могильной команде ничего не перепадает. А вы, товарищ майор, еще не скоро к нам?»

Пленный обнажил гнилые зубы, вызывающе засмеялся, сказал:

«Шинелька у вас добрая и часы на руке. Только снимут, гады, и к нам принесут в чем мать родила».

Говоря это, он деловито выравнивал мертвых.

«Требуют немцы, чтобы в полном строевом порядке на тот свет отправлять», — сказал он.

Марк слушал его, а сам о другом думал. Что если человек притворится мертвым? Не на эту ли возможность намекал лысый? Но ответ на это пришел сразу же. Со стороны кладбища к воротам подъехала пролетка. Большая гнедая лошадь. В пролетке толстый офицер в шинели с бобровым воротником. Он неумело дергал вожжами, чмокал полными губами. Лошадь втащила пролетку на могильный холм, она наклонилась, офицер в шинели с бобровым воротником выпал из нее, с трудом устоял на ногах.

«Приехали!» — сказал пленный, повязанный полотенцем, и опять обнажил гнилые зубы в усмешке. — «И так каждый день. Лошадь русская и не хочет немца возить. Обязательно тянет карету на могилу, и немец вываливается. Это ихний доктор. Проверяет мертвяков, а то как бы какой живой меж них не затесался».

Подошло несколько немецких солдат. Они открыли ворота и доктор, переваливаясь на коротких ногах, вошел во внутрь. Гнилозубый пленный из могильной команды, который только что разговаривал с Марком, вытянулся, приложил ладонь ко лбу и прокричал пискливым голосом:

«Смирно! Равнение направо!»

Его помощники из могильной команды стали смирно, но Марку казалось, что это не им, а мертвым подана команда равняться.

Небрежно приложив руку к фуражке, доктор пошел вдоль ряда мертвых, обнаружил какой-то непорядок и сердито закричал на маленького могильщика. Тот бросился к мертвому, схватил его за ноги и подвинул. Головы мертвых должны лежать по линейке. Врач опять был чем-то недоволен. Он произнес длинную фразу, в которой часто упоминалось слово «ранжир», в заключение ткнул гнилозубому кулаком в лицо.

«Вот так каждый день», — как бы даже весело сказал могильщик. — «Не могу же я растягивать мертвяков».

Потом он набросился на своих помощников.

«Вы что ж, гады, не говорил я вам по ранжиру класть? Долго мне за вас, сволочей, своими зубами платить! Как вторую пайку получать, так вы умеете, а как мертвяков построить, так у вас ума черт-ма!»

Обход был закончен. Немцы-часовые стояли у ворот. Команда могильщиков выносила мертвых за проволоку. Для ускорения, мертвых брали на спину, головой вниз, а ногами вверх, и так несли. В могилу швыряли, словно это камни. Врач вышел, сел в пролетку и зачмокал губами. Лошадь сначала стояла, потом опять втащила пролетку на могильный холм, она накренилась и врач выпал из нее.

«С отъездом вас», — сказал маленький могильщик. — «И до чего, скажи, умная лошадь. Каждый день перекидывает два раза, когда приезжают и когда отъезжают».

«Нет, если лысый думал об этом, то напрасно. Тут живому не проскользнуть», — думал Марк, ковыляя назад к кладовой. Утро выгнало во двор много пленных. Люди бродили в тоскливом ожидании выдачи хлеба и кипятка. Чистили котелки, и без того начищенные до блеска. Вытряхивали из шинелей вшей. У стен пристроились повара воздуха, как их прозвали в лагере. Один надрал с дерева коры и варил ее в котелке. Другой был более богат — у него варилась настоящая картофельная шелуха.

Марк постоял у проволоки, отделяющей лагерь пленных офицеров от лагеря рядовых. Шагах в тридцати по другую сторону стоял солдат, похожий на подростка. Коровин. «Слава Богу, жив», — подумал Марк. Приближаться к проволоке ни Марк ни Коровин не могли — немец с вышки мог открыть стрельбу. Марк помахал рукой, Коровин ответил. Так они встречались каждое утро. Иногда встречались ближе, но это секрет. Коровин в темноте проникал в офицерский лагерь, и тогда Марк и он молча сидели у печки в штаб-офицерской кладовой. Такое ночное сообщение в лагере было налажено.

Махнув еще раз Коровину рукой, Марк пошел дальше. Чувствовал на себе недоброжелательные взгляды пленных из лагеря рядовых и знал — от чего они. Между ними гулял слух, что комсоставу выдают особый паек. Находились очевидцы утверждавшие, что они собственными глазами видели, как комсоставу раздавали хлеб, смалец, мармелад. Чему не поверят люди, стоящие на краю гибели!

Марк не пошел к кладовой, а направился в дальний конец огороженного прямоугольника. Тут в проволочное заграждение врезалось низкое кирпичное здание. В той его части, что была за проволочной стеной, помещались какие-то кладовые, а в самом далеком конце была уборная для немецкой охраны — два барака, занятые этой охраной, были поблизости. В половине этого здания, что оказалась в пределах офицерского лагеря и отделялась от внешней части глухой стеной, была уборная для пленных офицеров. Марк почему-то очень долго стоял возле нее, обошел ее с обеих сторон и только потом поковылял назад.

Немного позже его можно было видеть у офицерского барака с Котовым. У них был заключен особый договор. Марк взял с танкиста слово, что тот не будет пробовать бежать из лагеря без его согласия.

«Всё равно, рискнем», — сказал Котов в ответ на слова Марка, что побег через проволочное заграждение совершенно невозможен.

«Многие пробовали и погибли, не видите, что ли?» — почти грубо сказал Марк.

«Терпежу больше нет», — сказал Котов и облизнул языком сухие, потрескавшиеся губы. — «Может и убежим, а если нет, то… Шутя родился, шутя женился, шутя умру».

Котов вдруг засмеялся. Смеется, а у самого желтая опухлость на лице, и Марк, глядя на него, видел, что если он побудет здесь еще с неделю, то не о побеге надо будет думать, а о равнении по команде гнилозубого парня, распоряжающегося мертвыми у задних ворот.

«Есть только один способ убежать», — тихо сказал Марк.

«Есть? Так чего же мы ждем?» — вскрикнул Котов, как будто они могли немедленно воспользоваться этим способом и бежать.

«Посмотрите туда», — Марк кивнул головой в сторону уборной.

«Смотрю и ничего не вижу», — сказал Котов. — «Отхожее место. Сколько ни смотри, за театр оперы и балета не примешь».

«Обратите внимание», — Марк толкнул его в бок, приглашая замолчать. — «Здание стоит так, что врезается в проволочное заграждение и как бы поделено на две части. Снаружи кладовые, а дальше уборная немецкой охраны».

«Ну», — торопил Котов. Он начинал понимать, уже кривил в отвращении рот.

«Допустите, что внизу нет перегородки, а сплошная выгребная яма», — сказал Марк. — «Мы этого не знаем, но это возможно. Если есть перегородка, то скорее всего слабая, можно разобрать. Вы спускаетесь в дыру на этой стороне, проходите через выгребную яму на другую сторону, там вылезаете в немецкую уборную. Таким образом, вы обошли проволочное заграждение. Дальше крепостная стена, но если судьба вас любит, то стена охраняется не слишком хорошо. Я думаю, что не слишком хорошо. Немцы повсюду растянули колючую проволоку, зачем им охранять еще и стену?»

«Но, товарищ майор, это ведь значит…»

«Да, это значит, что надо пройти через яму», — сказал Марк, стараясь быть бесстрастным. — «Не думаю, что после этого у вас будет вид, достойный лейтенанта-танкиста, но другой возможности нет. Если удастся спастись, то в первом же городском доме вам помогут».

Котова передергивало от отвращения. В его молодой голове жили мысли о дерзком прорыве или героической смерти, а тут Суров подсказывает ему такой способ, что потом о нем и рассказать-то стыдно будет. Марк взял Котова за руку, заставляя слушать себя.

«Выбросьте из головы, что героизм шагает в ногу с красотой», — сказал он. — «Самые героические поступки, о которых я знаю не из книг и не из кинокартин, а из жизни, выглядели вовсе непохоже на прекрасный подвиг. Герои узнаются по успеху, а за успех нужно дорого платить. Был один революционер, игравший роль безумного, чтобы не дать осудить себя на смерть. Доказывая свое безумие, он поедал собственные нечистоты. Некрасиво, правда ведь? Но разве можно ему отказать в праве на героизм? Вам надо бежать, это главное».

Под вечер этого же дня Котов пришел к кладовой и, вызвав Марка, сказал, что они решили бежать сегодня же ночью. Он опять спросил, не согласится ли и Марк на это.

«Нет, дружище», — сказал ему Марк. — «Уйти из лагеря — это еще не всё. Мне с моей ногой за вами не угнаться. Не обременяйте себя ничем лишним. Вот разве… Подождите меня здесь».

Марк ушел в кладовую. Пошептавшись с лысым, он вернулся и сказал Котову:

«Я советовал одному человеку бежать с вами, но он отказался. По мотивам, которые никакого отношения к способу побега не имеют. Вы виделись с Коровиным?»

«Виделся и говорил», — ответил Котов. — «Не хочет».

И Марк говорил с ним, но маленький Коровин наотрез отверг советы Марка. Он сказал, что из тринадцатого отряда их осталось двое, и не бросит он Марка.

В эту ночь сильно морозило. Снега не было, но с неба падали колючие замороженные иглы. Они быстро прорезали лучи прожекторов, полосующих лагерную ночь. Часа за два до рассвета Марк выскользнул из кладовой и замер, прижавшись к стене в темном углу. В ночное время опасно появляться на дворе, часовые будут стрелять, поэтому Марк стоял неподвижно, чувствуя, как холод охватывает всего его и заставляет дрожать. Из офицерского барака начали один за другим выползать люди. Они не видели Марка, но он их видел. Проползут ли они незамеченными через двор, освещенный прожекторами? Они держались близко к деревянному помосту, проложенному к уборной, были мало заметны, а Марку казалось, что часовые вот-вот увидят их и откроют стрельбу. Но беглецы благополучно проползли через двор и скрылись в здании.

Марк ждал. Сухие, замороженные иглы, падающие с неба, присыпали его, таяли у него на лице и он чувствовал колкую, обжигающую холодом влагу на щеках, губах, подбородке. Прошло полчаса, кругом всё оставалось тихо, мертво. Вздрагивая всем телом, прижимаясь к стене, он двинулся ко входу в кладовую. Как только он ступил в темноту, наполненную дыханием спящих, чья-то рука легла на его колено.

«Ну, и как?» — прошептала темнота голосом лысого. «Не знаю», — ответил Марк. — «Хотел бы знать».

Кладовая затихла до утра.

XIX. Отвержение небытия

В лагере пленных началась эпидемия тифа, и странно было бы ей не вспыхнуть. Люди жили в страшной скученности, в голоде, холоде — самое место разгуляться тифозной вше. Лазарет принять больных больше не мог, сами пленные врачи переселились в барак, чтобы свое место тифозным освободить. Немцы в лагерь перестали приходить, из-за проволоки наблюдали, как мрут люди. Потом от коменданта приказ — заболевших вывозить в карантин. И тут же слух: в лес вывозят, на смерть бросают.

В штаб-офицерской кладовой долго оборонялись от тифа, но и сюда он нагрянул, первым Марка свалил. Поначалу думали, что Марк простуды хватил, да и сам он болезни не в такой уж крайней мере поддался, держался. Лысый его на свою нижнюю полку перевел, от всех отделил. Каждый день он осматривал нижнюю часть Маркова живота и однажды увидел — сыпь пошла. Опять позвал он доктора, и тот подтвердил — сыпняк. Марк боролся с болезнью, но чем дальше, тем меньше сил в нем оставалось, и всё чаще стал он впадать в беспамятство, и тогда рвался из рук лысого, кричал, даже плакал. Однажды, придя в себя, Марк увидел над собой не лысого, а полковника Киселева — он его водой из кружки поил. Киселев сказал, что и лысый заболел. После этого Марку стало совсем плохо. Тем краешком сознания, которым он держался за жизнь, он однажды уловил крик, в котором упоминалось имя майора Иголина.

«Ну, сообщил, ну, был у немцев, ну, вывезут больных! А вы что, хотите заразиться?»

Это кричал Иголин, молодой майор-штабист, которого в кладовой недолюбливали и побаивались. Другие голоса кляли его, кажется, была драка, но Марк опять впал в беспамятство. Еще он помнил, как его готовили к отправке в карантин. Киселев застегнул на нем шинель, потом снял с себя теплый шарф и шею ему обернул. На одной ноге у Марка был сапог, на больной — большая глубокая калоша, что ему еще в госпитале дали.

А дальше Марк мало что соображал, однако же понимал, что их везут — его, лысого и еще двоих.

Лесную тишину колыхнул моторный стук, возникший совсем неожиданно. На поляне, невдалеке от заснеженной дороги, шевельнулся бурый комок. Худой, некрасивый медведь поднялся с земли, недовольно заурчал. Возле него, из-под снежной пороши, явственно проступали очертания человеческого тела. Человек лежал лицом вниз, выставив наружу присыпанную снегом спину. Дальше на полянке другие сугробы, один на другой похожие. Снежный покров был тонок и сквозь него узнавались человечьи тела — по мерзлым, застывшим линиям узнавались, по серым шинелям, по лицам, глядящим из-под снежного покрова в небо, или по круглым затылкам, если лица в землю погружены.

На том месте, где лежал медведь, желтая подталина образовалась — сколько там в медвежьем теле тепла осталось, а все-таки снег оно подтопило. Вставши, медведь черным носом шевелил, по-своему к миру прислушивался.

Тут могут сказать — знаем! Слышали и читали! В военных рассказах медведи встречаются, но не к чему их делать героями войны. Это правда, встречаются, но то другие медведи, может быть на нашего вовсе не похожие. Наш, что на лапы поднялся, прислушиваясь, был шатуном — не героем, а жертвой войны. Ему лежать бы в берлоге, лапу во сне сосать, но война помешала нагулять осеннего жира, а без такого нагула медведь ни за что в берлогу не заляжет. Вот и пошел бродить злой и голодный шатун, с которым не дай Бог встретиться.

Надрывное моторное гудение приближалось, до медведя стал доходить едкий, противный запах бензина, и он с поляны отодвинулся под деревья.

Тяжелый грузовик, выкрашенный в серое, свернул с дороги. Надрывно рыча, он пробирался по целине к полянке. Доехал до нее, остановился. Из кабинки вышли трое людей в зеленых шинелях. Они поднялись под брезентовый верх и выбросили на снег четыре человеческих тела. Потом уехали. Двое новых лежали неподвижно в той же позе, в какой упали на землю, но два других стонали, шевелились. Вот один приподнял голову. Марк. Он увидел — вокруг припорошенные снегом человеческие тела. В его мозгу, в котором сознание тонуло в каком-то чудовищном нагромождении бреда, но все-таки совсем не исчезало, возникла мысль, бросившая его на спину:

«Карантин».

Мысль была такой страшной, что он закрыл глаза. Не бред ли? Но нет, не бред. Когда он снова поглядел, кругом то же самое — поляна, трупы, присыпанные снегом, рядом двое неизвестных мертвых и живой лысый, мечущийся в бреду.

Звук мотора растаял где-то очень далеко. Лысый тяжело-тяжело вздыхал. Марк провел ладонью по его лицу. Мокрое от пота, горячее. Рот широко открыт, губы стараются что-то произнести. Марк набрал в руку снега и всыпал лысому в широко раскрытый рот.

Медведь залег в кустах, живого мяса ждал. Когда из воздуха улетучился запах бензинной гари, он поднялся и двинулся к поляне. Остановился. Уставился на то место, где лежали люди, еще не запорошенные снегом.

Медленно, с трудом отдирая себя от земли, Марк сел. Деревья, снег, небо — всё перед ним качалось, и вместе со всем качалось что-то коричневое, отскочившее от него с тихим урчанием. Лохматый медведь. Не отрывая глаз от коричневого пятна, еще не веря, что перед ним страшный зверь, а не призрак, Марк снова нащупал лицо лысого, но тут же отдернул руку. Ладонью почувствовал, что лысый мертв. Мысль, что это и его конец, дала ему силу подняться на ноги и шагнуть к зверю. Медведь отвел гнойники-глаза и трусливо заковылял в сторону. Из него падали капли жидкого помета, они клеили лохматую шерсть на отвислом заду.

Марк пошел через поляну. Шатун обнюхал трех новичков, тоскливо заурчал и двинулся вслед за ним.

Узкая лесная дорога. Боль в ноге, втиснутой в калошу, стала режущей. Твердый ледяной наст каждой неровностью больно ударял в ногу. Но Марк шел. Слышал за собой хриплое дыхание зверя. Медведь ковылял вслед, присосавшись гнойными глазами к Марковой спине. День переходил в вечер. На лес пали фиолетовые тени. В голове Марка стоны, шум; перед глазами вспыхивали и гасли зарницы. Только бы не упасть. Если упадет — конец. Уже ночь или это ему только кажется? Почему так фиолетово кругом? Фиолетовые деревья уходят в небо. А зарницы — на небе они, или вспыхивают в деревьях? Кругом мрак. Если зарницы погаснут, он утонет в нем. Где был такой же? Да, на Амуре. Там была Колибри. Мрак всасывает его, как насос. Обороняясь от него, Марк с силой ставил больную ногу на ледяной наст — боль проясняла сознание.

Мозг Марка жил в сознательном лишь каким-то своим краешком, и этот мозговой краешек вел его. Почему зарницы то загораются, то тухнут? Ему было жарко, и он расстегнул шинель. Тело просилось к земле, но спасительный краешек сознания заставлял идти. Он раскрывал потрескавшийся рот. Можно было бы взять снега и набить им рот, но, нагнувшись, сможет ли он выпрямиться? Зарницы резали глаза, потом потухали. Лобастые фиолетовые деревья, нахлобучившие шапки фиолетового снега, упирались в самое небо.

Марк был в фантастическом мире, но целиком погрузиться в него он еще не мог. Почувствовал, что сил больше нет. Ноги предательски дрожали. Еще немного, и он свалится. Тогда — конец. Впереди небольшой сарай, в таких хранят сено. Марк уже не мог до него дойти. Он опустился на колени, пополз, помогая себе руками. Ладони обдирались о замерзшие дорожные кочки. Брюки лопнули, и посиневшие колени покрылись кровью.

Досчатая дверь сарая впустила его. Фиолетовый мир остался по ту сторону, где и медведь. В темноте Марк упал, ударился лицом о деревянную колоду. Боли не было, он, словно, потерял чувствительность. Из-за двери недовольное урчание зверя. Почти теряя сознание, Марк привалил дверь колодой. Из-под ногтей выступила кровь, но опять боли не было. В сарае куча сена, нарубленные дрова. Марк ткнулся головой в сено, затих. Мерзли колени, а самому было жарко. У него еще хватило сил и сознания, чтобы зарыться в сено. Здоровый кусочек в его мозгу сдался, отступил. Марка захватила игра чудовищных видений. Он бредил, кричал. Шатун, улегшийся у самой стены сарая, поднимал лобастую голову и слушал.

Бред возвращал Марка в лагерь. Толпа пленных. В центре трое. Людоеды. Они ночью дорезали товарища. Один — высокий, чернобородый, страшный — оскалив желтые зубы, выплевывает слова:

«Ну, дорезали, ну, съели…»

Кто-то кричал:

«Да ведь человека зарезали, такого же, как вы!»

Чернобородый повернулся, лицом встретил крик, еще больше оскалил зубы и прохрипел:

«Ну, человека, ну такого же, как мы. А вам что, завидно?»

Толпа замолкла. Людоед отгадал то, что потрясло Марка. Люди, доведенные голодом до края, не столько напуганы, сколько удивлены. Так легко и просто не умереть голодной смертью. Для этого лишь надо перешагнуть какую-то грань, как перешагнули эти трое.

Немцы построили пленных. На этот раз офицеров привели в лагерь рядовых. Комендант в своей огромной фуражке. За ним конвой держит людоедов. Комендант частит словами, переводчик с трудом поспевает за ним.

«Они ели человеческое мясо», — трагически вскрикивает комендант, указывая на людоедов. Бледно-голубые глаза остаются холодными. Он идет вдоль строя молчаливых людей, до визга поднимает свой крик:

«Только мы, германцы, можем спасти вас от гибели. Ваш народ — прирожденные дикари. Если вы не всегда поедаете друг друга, то это случайность. Только мы можем спасти вас и дать вам порядок».

Рядом с Марком грузин. Он волнуется, сипит простуженным голосом:

«Зачем он, собака, врет. Я его зарежу».

Марк боится за него:

«Молчи!» — требует он. — «Молчи, а то я тебя ударю».

Комендант высказал всё, что хотел:

«В будущем я запрещаю вам есть друг друга», — говорит он в заключение. — «А виновных я накажу самой тяжелой работой».

Марк понял. Виновные будут наказаны тяжелой работой. Но о работе мечтает каждый пленный. На работе кормят. Комендант знает, к чему поведет безнаказанность людоедов.

«Что обо всём этом думает майор Суров?» — спросил комендант, останавливаясь с переводчиком возле Марка.

«Я думаю, я думаю», — Марк задыхался. — «Я думаю, что вы очень добры, господин полковник. Что может быть человечнее, чем оставить безнаказанным людоедство перед лицом тысяч людей, умирающих от голода».

Комендант присосался к лицу Марка водянистыми глазами.

Грузин, Марк, Коровин и еще трое. Это было трудно. И противно. Утром следующего дня бил колокол, давал сигнал для построения пленных. Офицеров опять вывели в лагерь рядовых. Перед строем комендант. Злой, как гиена. За ним несли на носилках мертвых. Комендант простирал руки к задушенным людоедам.

«Что это значит?» — спрашивал он. — «Кто посмел судить и казнить этих людей?» Он говорил что-то о детях, которые остались теперь сиротами. Потом, по его приказу, расстреляли семь пленных, подозреваемых в убийстве пожирателей человеческого мяса. В бреду Марк, морщась от отвращения, кого-то душил. Страшно и противно. Почему так долго надо душить!

Пляска видений кружила его. Промелькнула девушка с широкими, немного косоватыми глазами. Она на спине дикого коня — строгая, прекрасная. Конь, словно вихрь, взметнувшийся с земли, уносится в небо. В стороне возникло зарево пожара, и Марк побежал к нему. Кругом грохот, скрежет, гром. Через этот поток страшных звуков Марк ведет бесконечно длинный эшелон. С неба на них глядят строгий Бог-Отец, живущий в куполе их сельской церкви. Он шевелит губами, что-то говорит, но слов не слышно. Марк хочет что-то спросить у Него, но в этот миг видит мать. Тетка Вера стоит в черной, опаленной степи, и к ее ногам льнут маленькие дети. Кругом пожары. Из кровавых туч выползают страшные танки. До Марка доносится голос матери:

«Остановитесь! Здесь дети!»

Тетка Вера подалась вперед, ее коричневые руки уперлись в броню грохочущего танка, на лице — нечеловеческое напряжение:

«Остановитесь… Здесь дети!»

Чудовище грохочет, но старые руки матери удерживают его, не пускают. Танк отползает назад. Его башня поворачивается, вот она остановилась, теперь короткий ствол пушки глядит на тетку Веру. Он вспыхивает огнем. Весь мир озарен вспышкой, и Марк в бессильном отчаянии кричит:

«Ведь это наша тетка Вера!»

Марк теперь знает, что он хочет сказать Богу-Отцу их сельской церкви, но Его уже нет. Небо пусто.

То, что в больном воображении Марка показалось вспышкой орудийного выстрела, на самом деле было солнечным лучем, скользнувшим в сарай и нашедшим лицо Марка. К Марку вернулось сознание или та его часть, которая не хотела уснуть. Он встал на колени, потом, держась за дощатую стену, поднялся на ноги. Усилие вызвало сухой, палящий озноб. Его била лихорадка. Ветер намел через щели небольшой сугроб снега, и Марк набил им рот. Потом он, задыхаясь от усилия, отвалил колоду, открыл дверь. В пяти шагах стоял шатун. Марк шагнул к нему и опять, как вчера, медведь заковылял в сторону. Марк вышел на дорогу.

В это время от города оторвались сани. В них, нахлестывая коней кнутом и гоня их вскачь, во весь рост стоял чернобородый парень в полушубке. Сбитая на сторону овчинная шапка, кудрявые черные волосы из-под нее, усы на молодом лице — не будь парень таким курносым, цыган, да и только! В санях, кроме него, было еще двое людей, и все они нам знакомы: Котов, а за ним Мария с Коровиным.

После того, как Марка увезли, Коровин твердо порешил бежать. Но он, конечно, не знал, что в этот самый день в домике у железнодорожной станции разговор шел и о нем. Вели его Мария и Котов с немецким солдатом. За день до всего этого, они приехали из Заречного, куда Котов, помня просьбу Марка, отправился после своего побега из лагеря. Оказавшись тогда на воле, он через две недели пришел к родителям Марии в Заречном и застал у них и Марию. С началом войны геолог Мария стала медицинской сестрой и попала в полевой госпиталь. Немцы захватили госпиталь, но ей самой удалось избежать плена и добраться к своим. Заречный теперь находился в германском тылу. Узнав от Котова о Марке, она в тот же день обошла родственников, собрала от них золотые монеты, кольца, сережки — может быть, удастся выкупить Марка. Отец Марии имел припрятанными двух коней. Ночью он привел их, вручил Котову, указал, где взять сбрую и сани. За небольшую мзду унтер из немецкой комендатуры выдал пропуск и на людей, и на коней, и на сани — у тыловых немцев за мзду всё можно было получить.

Через неделю приехали они в тот город, где стоит погибельная крепость. Целый день ушел у них на то, чтобы свести знакомство с немцем-солдатом из лагерной охраны. Свели они нужное знакомство, и на другой день в небольшом домике у станции была их встреча с ним. Узнав, что русские хотят получить пленного и за это предлагают несколько золотых монет, солдат обрадовался. Пленных в лагере никто не считает. Но когда Мария сказала, что речь идет об офицере, майоре, солдат начал отнекиваться.

«Официр найн», — твердил он, жадно глядя на золотые монетки. С трудом подбирая немецкие слова, Мария сказала:

«Если нельзя офицера, тогда выведите солдата по фамилии Коровин».

На это немец был согласен. Он потянул к себе монеты, отправил их в карман, пожал руку Марии, скрепляя сделку. Солдата он готов вывести. Любого солдата.

Записав фамилию, немец ушел. Это всё происходило как раз в тот день, когда Марка и лысого увезли. Под вечер солдат появился в казарме пленных рядовых и поднял крик вызывая Коровина. Тот подошел. Маленький, лицо пожелтевшее от голода, старческое, собранное в комок. Толкая его перед собой прикладом, немец подвел его к воротам. Там уже ждали другие пленные, посылаемые для разгрузки вагонов.

Солдат привел пленных к станции, тут запер их в пустой вагон, а сам, прихватив с собой одного Коровина, отправился в маленький домик. Сделка была завершена.

Узнав от Коровина, что Марка утром этого же дня увезли в изолятор, Мария и Котов бросились по больницам. Они хотели найти, где этот изолятор. Никто не знал, где он. Ночь они не спали, а на рассвете вновь двинулись на поиски. Останавливали подводы из окрестных деревень, расспрашивали людей на улице, заходили в дома — всё тщетно. Уже поздним утром они пришли ко входу в крепость. Каменные ворота охранялись часовым. Мария с Котовым остановились поодаль. Немец, отдавший им Коровина, вчера сказал, что он будет на посту у ворот и если они хотят получить еще какого-нибудь пленного солдата и имеют чем платить, то пусть приходят. Они стояли, ожидая смены часовых. Наконец, она произошла. Теперь на пост стал вчерашний солдат. Мария и Котов подошли к нему. Солдат помахал им рукой — старые знакомые. Он долго не мог понять, чего хотят эти русские, но понял. Он втолковал им, что тифозных вывозят в лес, это и есть изолятор. Там они замерзают. Мария отошла от солдата. Ее голова была закинута назад, горе оттягивало ее. Котов пошел было вслед, но вернулся.

«Где? Вохин?» — спросил он.

Солдат взял прутик и аккуратно начертил на снегу несложный узор. Прутик провел дорогу. Над чертой солдат поставил цифру десять. Десять километров. Распрямившись, солдат указал рукой направление на восток.

Торопясь, путаясь в сбруе, Котов запряг коней. Все они — Мария, Котов, Коровин — понимали, что жизнь для Марка кончена, за эти сутки погиб он, а тем не менее торопились. Найти дорогу оказалось вовсе нетрудно. Заброшенная лесная дорога по просеке. Совсем глухое место, в которое человек по доброй воле в ту пору не пошел бы. Отпечаток автомобильных шин ясно указывал — сюда везли.

Скоро они появились на полянке, покрытой сугробчиками — каждый сугробчик хранил очертания человеческого тела. Торопливо обошли ее, но Марка не нашли. Другие лежат, а его нет. Вдалеке еще трое мертвых — этих снег только слегка припорошил. Котов пошел к ним. Еще издали увидел лысую голову. Коровин сказал, что Сурова увезли вместе с лысым, но лысый тут, а Сурова нет. Потом Котов заметил: цепочка следов петляет в сторону леса. Глубоко проваливаясь в снег, шел человек. Котов пошел по следу. Вот здесь человек перелез через поваленную сосну. На коре, покрытой тонким слоем снега, отпечаток зубцов. На левой ноге Суров носил калошу, эти зубцы от нее. Котов был теперь уверен, что Суров ушел с поляны. За кустами, вслед человечьим, потянулись новые следы, звериные. Вслед за Суровым шел медведь. Котову сразу стало жарко.

Человеческие и медвежьи следы исчезли на обледеневшем насте горбатой дороги — ветер снес с нее снег. В какую сторону пошел Суров? Котов вспомнил их прощание в лагере.

«Это очень важно знать, дорогой Котов», — сказал тогда Марк, — «что есть на свете сердце, которое бьется для тебя, и дверь, в которую тебя с радостью впустят».

Это относилось к Марии и ее дому, в котором Суров просил Котова побывать, если судьба приведет его в город Заречный.

«Он туда пошел», — подумал Котов, поворачивая в восточную сторону. В больном Сурове сильнее всех других должна была жить мысль о Марии, и эта мысль направит его к Заречному. Далеко? Не дойти? Да, Котов знал, что больной и немощный Суров не мог далеко уйти, но пошел он, несомненно, в восточную сторону, где лежит Заречный.

Котов пошел по дороге, искал следы и скоро нашел их. На колючем кустарнике, выбросившем на дорогу смерзшиеся ветви, висел клок бурой шерсти. Это от медведя. Через несколько шагов отпечаток всё тех же калошных рубцов в рытвине, из которой ветер не выдул снег. Это от Сурова.

Бегом вернулся Котов на поляну. Лошади вынесли их на дорогу. В санях теперь, кроме живых, был мертвый лысый. Мария не хотела оставить Маркова друга. Желтая голова мертвого подскакивала на ухабах, билась о борт саней, и Мария подложила под лысую голову свою руку — словно мертвому не всё едино, что с ним происходит. Она не знала, почему Котов так безжалостно гонит коней и почему они поехали в эту сторону, когда нужно было бы вернуться в город и опять пробовать узнать о Марке, но взглянув на Котова, смолчала. Коровин прижимался к боку саней. Он прятал лицо под шалью, в которую его укутала Мария, потихоньку плакал. Из всего тринадцатого отряда остался только он один. Страшное одиночество для Коровина.

Котов гнал вперед и вперед. На минуту он остановил сани у деревянного сарая, подошел к нему, заглянул, а потом заставил коней нестись наметом дальше.

Марк, никого не ожидавший и ни на что не надеявшийся, был уже на самом краю. Ему всё труднее было удерживать сознание, но он шел, подвластный лишь инстинкту жизни, который в нем был независим от воли. Шел в бреду. Что-то бормотал, всхлипывал. Его бросало с одной стороны дороги на другую, ударялся он плечами о деревья, ничего не знал, ничего не видел, а лишь шел и шел. Споткнувшись о кочку, он упал, ударился головой о твердую землю, но не было больно. Хотел переползти через пригорок, сполз назад. Попробовал еще, опять сполз назад. Лег лицом на дорогу.

Шатун постоял, подождал, но Марк больше не двигался. Тогда он пошел к нему. Теплый смрад пахнул Марку в лицо. Еще раз сознание прояснилось в нем, он сел. Совсем близко медвежья морда, смрад из пасти. Шатун поводил тощими боками, глухо урчал. Инстинкт жизни, как уже было сказано, действовал в Марке сам собой. Марк всунул руку с шапкой в смрадную пасть, другой обхватил голову зверя. Медведь вяло куснул, но шапки не прокусил и руки не сломал. Всхрапнул и ударил Марка лапой. Удар повалил на землю их обоих. В гнойниках, образовавшихся у зверя на том месте, где положено быть глазам, мелькнула ярость, рык стал громче. Шатун медленно поднялся на задние лапы, поднимая с собой и Марка, прильнувшего к нему. Так они стояли секунду или две. Потом Марк со стоном осел к земле. Мохнатые лапы начали рвать на нем шинель.

Но шатун не успел вонзить зубы в лежащее перед ним живое мясо. Мимо метнулись испуганно храпящие кони, и к самым его ногам выпал человек в полушубке. Медведь от неожиданности рявкнул, поднял лапы к голове, но удар уже настиг его. Котов всадил длинный нож под переднюю лопатку зверя. Заревев в полный голос, шатун сел на задние лапы, покрутил головой и улегся рядом с Марком. Шевельнувшись раз-другой, словно укладываясь удобнее, он затих.

Где-то пропищала удивленная лесная птаха. Может быть, она сообщала другим обитателям леса о том, что ей довелось увидеть на пустынной просеке.

XX. Человек между

На кровати худой длинный человек. В нем идет напряженная, выматывающая силы, жизнь. Руки безостановочно рвут и не могут порвать одеяло. Лицо в пылающей агонии боли, страдания, порыва куда-то в неизвестное. Рот, раскрытый в крике, но не издающий крика. Расширенные глаза, видящие что-то свое. Потный лоб, и волосы потные, мокрые, слипшиеся. Человек жив, но он между. Между быть и не быть. Время от времени он перестает рвать руками одеяло, но это лишь потому, что все силы в нем концентрируются в одной точке — в точке, лежащей где-то за пределами сознания — и он употребляет их, все силы, чтобы оторвать от подушки голову, но это удается ему лишь на миг, непосильно тяжелая голова снова падает на подушку, снова рвут руки одеяло и рот кривится в беззвучном крике.

А земля колеблется от разрывов. С красного неба падают горящие голубым огнем ангелы, предсмертно трепещут они крылами. Но это не ангелы, а маленькие аэропланы, и в каждом бородатый Бог Саваоф из купола сельской церкви. На красном небе рыже-дымное солнце. Перед Марком широкая долина, заметно уходящая вниз. Дыхание перехватывает, всё тело тяжелеет, но он, в напряжении всех сил, бежит и бежит. Его рот нестерпимо обожжен, он несет в нем раскаленные, нудно шипящие угольки. Он должен, обязательно должен их донести, и бежит… Небо пересекается линиями, это летают снаряды, их много, каждый летит по-своему, каждый ему виден. Вдруг все они меняют курс своего лёта, начинают падать и разрываться где-то впереди. Он продолжает бежать. Долина ему знакома, но откуда он знает ее? Впереди — мать. Белые волосы разметал ветер — их серебристая волна уплывает к самому горизонту. За широкой юбкой матери прячутся от снарядов маленькие дети, много маленьких детей, они зовут Марка к себе. К коленям тетки Веры льнет девочка с худенькими плечиками — у нее опять расшнуровался башмачок, он его плохо завязал там, за кучей мусора, в которую превратился перрон станции.

Марк хочет бежать к матери, поворачивает к ней, но она вдруг властно, требовательно указывает ему в сторону. На его плечо ложится рука, это опять Бог-Отец их сельской церкви, но нет, это не Он, а лысый — лысина отражает мутное солнце — и он говорит Марку властным и требовательным голосом тетки Веры:

«Туда!.. Прямо!..»

Лысый толкает его в ту сторону, в какую указывает тетка Вера, и Марк послушно бежит мимо матери, бежит не остановившись, а перед ним теперь сгусток рыжего солнца, но это не солнце, а медведь с разинутой пастью. Бесконечным зловонным потоком из пасти течет желтая слюна.

В комнате полутемно. Керосиновая лампа под абажуром, поверх накинут темный платок. У стола женщина. Руки безжизненно лежат у лампы. Смутно различимая, она клонится тяжелой головой вниз, к столу. Время от времени она поднимается с места, подходит к больному и вытирает полотенцем его потное лицо.

День наступил. Как-то совсем неприметно он вполз в окна серой, дымчатой волной. Женщина, скорее всего, не заметила его наступления, она продолжала сидеть у лампы. Теперь ее можно разглядеть. Мария. Похудевшая, измученная. Полная густой, неподвижной тревоги-печали. Не взволнованная, нет, а принимающая тревогу-печаль и несущая ее. Широко распахнутые голубые глаза устремлены в сторону больного.

Очень грустные голубые глаза. Темные волосы плывут волной на спину, но отдельные их пряди выскользнули из волны и пали на лицо. От этого более заметной стала нежная обрисовка бледных щек, припухлость губ, отмеченных родинкой у левого уголка рта.

В комнату осторожно, тихо вошла хозяйка домика Ксения Павловна. Низкорослая, расплывшаяся женщина, казалось, что вся она составлена из мягкого. Она поставила у двери подойник с молоком — только что подоила корову — подошла к Марии, приподняла ее со стула. Вместе они придвинулись к кровати больного, и хозяйка зашептала молитву, кося глазами в тот угол, где висела икона. Потом они молча глядели на него, а он своими худыми бессильными пальцами всё старался порвать и не мог порвать одеяло, раскрывал рот в беззвучном крике, смотрел на них широкими, безумными глазами и не видел их, но, может быть, видел что-то свое, им непонятное, но, должно быть, страшное, потому что страшное было в его глазах, и хозяйка, наклонившись и заглянув в них, закрестилась и опять стала шептать молитву.

Мария заплакала, вслед заплакала Ксения Павловна, и слезинкам было удобно катиться по ее рыхлым щекам, по канальчикам морщинок, скопляться в ложбинках, образовавшихся у основания носа. Ими обеими, Марией и хозяйкой, владело чувство беспомощности, охватившее их еще в ту минуту, когда они увидели Марка таким, каким он стал. Это когда Котов повернул сани к домику Ксении Павловны и требовательно постучал в закрытые ставни. Ксения Павловна отперла калитку, выслушала незнакомых ей тогда людей, и впустила их с санями во двор. Коровин и Котов внесли Марка в дом. Потом они уехали, взяли с собой лысого, чтоб похоронить. Хозяйка нагрела воды. Вдвоем они раздели Марка. Когда сняли с него сопревшее белье, ударил запах потного, грязного, горячего тела. Мария закрыла ладонями глаза — видеть Марка было непереносимо страшно. Хозяйка крестилась. Перед ними лежал скелет. Ребра выпирали наружу и были прикрыты темной кожей не толще и на вид не крепче папиросной бумаги. Колени распухли, были похожи на две лилово-красные болотные кочки. Ноги, руки, шея — тонкие, страшные. Руки в кровавых перчатках — на них запеклась кровь.

Обмыли его, как обмывают покойника, потом перенесли на кровать. В нем совсем не было веса — несли без труда. И с тех пор — беспрерывный бред, потухшее сознание. Дни и ночи, дни и ночи. Каждую ночь Ксения Павловна уходит огородами в известное ей место и скоро возвращается с низкорослым большеголовым человеком. Даже в сильные холода он приходит с открытой головой — копна седых волос греет. Человек снимает пальто, греет у печки руки и потом осматривает больного. Засучив рукава рубахи, он начинает массировать больному область сердца, делает это до полного изнеможения сил. Потом он вынимает из кармана коробочку, из нее шприц. Втыкает иглу в ясно обозначившуюся вену на руке Марка. Каждый раз, провожая его, Мария спрашивает, умрет ли Марк, и каждый раз он отвечает, что все умирают, и этот умрет в то время, какое ему назначено. Однажды сказал больше:

«Он», — сказал он, кивая головой на Марка, — «уже не имеет права жить. По всем объективным данным, должен быть мертвым, но остается живым».

Путь Марка бесконечен. Где-то должна быть река, и он выплюнет в нее раскаленные угольки, погасит холодной водой ожог во рту. Он добежал до реки, но она высохла, воды в ней нет. Выплюнул угольки, они красными шипящими комочками ударились о сухое дно, рикошетом отскочили и понеслись к солнцу, такому же багровому, как и они.

«Воды!»

Марку казалось, что он громогласно крикнул, а в действительности голос его прозвучал еле слышно. Женское лицо. Кто это? Красный туман опять волной набежал на него. Раскаленный комок солнца раскачивался над его головой. От него отпадали угольки, как те, что он выплюнул. Они падали на него. Он пытался отстраниться от них, но раскаленный уголек нашел его, впился в руку.

«Обожгло», — прошептал Марк.

Что-то шершавое легло ему на грудь. Ему показалось, что это кошка, он хотел погладить ее. Но это не кошка, а чья-то голова. Над Марком продолговатое бледное лицо.

«Кто вы, откуда?» — спросил Марк. Он хотел спросить, не от раскаленного ли солнца это лицо.

«Я — Залкинд», — сказал человек очень внимательно глядя Марку в глаза. — «Доктор Залкинд из-за двери».

Последних слов Марк уже не слышал, он опять метался в беспамятстве, а если бы и услышал, то всё равно не понял бы. Доктор Залкинд и вправду был из-за двери. В дни, когда немцы истребляли евреев, его удалось спасти. Его переводили из дома в дом. Если туда, где его прятали, кто-нибудь приходил, Залкинд сидел за дверью.

Еще одна ночь. Теперь Марк не бредил, лежал тихо. Мария часто подходила к нему, приникала ухом к его рту. Дышит. Ксения Павловна опять привела Залкинда. Он прислушался к дыханию Марка, спрятал шприц в карман.

«Кризис миновал и больной спит», — сказал он. — «По какому-то странному недоразумению он жив».

С этого дня началось медленное и трудное выздоровление Марка.

Городок жестоко голодал. Мария, чтобы прокормить их, пошла работать в немецкий госпиталь. Мыла посуду, убирала за больными. Но немцы не баловали русских, и в домике всё время висел призрак голода — неотвратимого и страшного. Спасала хозяйкина корова. И еще спасало то, что кто-то неведомый помогал им. Иногда, выйдя утром к корове, хозяйка находила в сарае корзинку, а в ней — целое богатство: с пяток яиц, неощипанная курица с оторванной головой, хлеб. Ксения Павловна говорила, что всё это добро им посылает Бог, но так как это объяснение и ее саму не вполне удовлетворяло, то она бесконечно решала и не могла решить, откуда протягивается к ним добрая рука и чья это рука.

Мария была с Марком, но ее как бы и не было. Заботилась о нем, но о прошлом — ни слова. И Марк о прошлом ни слова. Голубая владивостокская ночь, письмо, прошедшее через фронт — теперь всё это казалось ему далеким сном. Видел он, что жалеет его Мария, но и хозяйка Ксения Павловна жалеет, и нет разницы в их жалости. Мария подстригала ему отросшие волосы, но разве сыну Петьке она делала бы всё это иначе? Так думал Марк и не замечал, как в глазах Марии, когда она прикасается к его поседевшим волосам, бьется слеза. Слаб он был, чтобы в чужую душу заглянуть.

Марк до самых душевных корней был человеком потрясенным. Он жил как бы сразу в двух планах — во внешнем, в котором он с Марией, хозяйкой, Залкиндом; и в своем, особом и потайном, в котором он лишь сам с собой. Его сознание было подобно кривому зеркалу, придающему странные очертания всему тому, что он видит вокруг. Жизнь воспринималась Марком не потому, что она была вокруг него, а потому, что он помнил о ней. Думал о том, что Мария не может любить его, но это не волновало, так как он помнил, что любовь была, входила в его прошлое. Смотрел на добрую хозяйку и Залкинда и про себя думал, что они — всё, что осталось от прежнего. В прошлом было много людей, много событий, но в настоящем — пустота. Мария, Залкинд, хозяйка делают вид, что они не видят этой зияющей пустоты, хотят обмануть его. Нет, в этом Марку не нужно никому признаваться, но сам он видит — всё живое тут, вокруг, а дальше — мертвое, пустое, в которое ему уже давно нужно заглянуть.

Однажды утром он попробовал заглянуть. До мельчайших подробностей он знал, как это сделать. Мария утром уйдет — говорит, что на работу, но Марк ей не верит. Он никому не верит. Хозяйка выйдет к корове. Он спустит ноги на пол. Держась за спинку кровати, встанет на ноги. Двигая перед собой стул, опираясь на его спинку, дойдет до окна и увидит пустоту. Он содрогался от почти сладостного желания заглянуть в нее.

Всё произошло так, как он задумал, кроме одного — до окна он не дошел. Ноги подломились, и он вместе со стулом упал на пол. Ксения Павловна как раз поднималась на крыльцо с ведром воды, когда в доме упало что-то тяжелое. Она вбежала в комнату, увидев Марка на полу, всплеснула руками. Сердито ворча, старуха обхватила его руками, силилась приподнять. Вдвоем они ползли назад к кровати. В это время громкий, нетерпеливый стук в калитку. На лице Марка стук омертвил улыбку, глаза стали сухими, колючими. Ксения Павловна метнулась во двор. Собравши все силы, Марк всполз на кровать и натянул на себя одеяло.

Ксения Павловна впустила в калитку невысокого человека с кнутом в руке. Тулуп закрывал гостя по самые глаза, и она не сразу признала в нем того самого молодого, что привез Марка. Но потом признала.

«Ах, это ты, разбойник! Тебя еще тут не хватало», — сказала она, стараясь казаться сердитой, но в действительности очень обрадованная тем, что не немцы пришли, а свой.

Гость нисколько не обиделся, а сгреб Ксению Павловну и звучно, со смаком, поцеловал в отливающую желтизной щеку. Ксения Павловна по какой-то своей причине сразу пустила слезу и, утираясь передником, сказала:

«Вишь, какой ты бойкий и красивый, такого и убить-то жалко».

Котов, а это был он, действительно выглядел на славу. Черные усы удивительно хорошо говорили о его молодости и силе, а озорные, веселые глаза, так и светились, так и переливались. Хозяйка правду сказала — такой красивый, что и убить-то жалко. Цыганское было в его красоте — лихое и бесшабашное. Да и в словах звучала цыганщина, когда он сказал, весело скаля зубы:

«Маманя вы моя дорогая и раскрасивая до погибельности! Как тут наш болящий и страждущий?»

Ксения Павловна за веселостью уловила в госте тревогу.

«Прикрой свои буркалы», — сказала она совсем ласково. — «Жив, поправляется. Я еще не успела рассказать ему, как ты хотел меня ударить».

«Мамаша моя драгоценная», — на высокой ноте, сказал Котов. — «Ну, зачем меж нами такая неправда? Я может только хотел, а меня безо всякого хотения ударили, да не раз и не два, а несчитанно и щедро».

Ксения Павловна подтолкнула Котова к крыльцу.

«Входи уж, непутёвый. Тулуп в сенцах оставь, а то холоду полон дом нанесешь».

Марку было знакомо лицо вошедшего, но слаб он стал памятью и не мог сразу припомнить. Небольшие колючие и веселые глаза, вдернутый нос, черные кустистые брови — он всё это видел, но где?

«Не узнаете меня, товарищ майор?» — спросил Котов. Стул в его руке перелетел к кровати, и он уже сидел на нем.

«Нет», — неуверенно ответил Марк. — «Встречал вас, но не помню где?»

«Я — моряк, которого вы послали в плаванье», — оскалил Котов свои синевато-белые зубы.

«Моряк, плаванье?» — думал Марк ничего не припоминая. Слаб он был, чтоб всякое иноязычие понимать. Котов это увидел и прямее к Марку приступил.

«Товарищ майор», — сказал он. — «Мы тогда из лагеря выбрались, поганое море переплыли»…

Это было прошлое, и Марк сразу вспомнил.

«Простите, дорогой», — сказал он. — «Болезнь треклятая всю память отшибла. Теперь узнаю. Котов?»

«Он самый. Раз не узнали, значит запаха нет».

«Как вы тогда выбрались? Где вы теперь? Как же вы там?..»

Марк умолк. Котов выскочил из пустоты, может быть и он— обман, лучше и с ним о пустоте не говорить. Но Котов живой, ведь он из прошлого, а свое прошлое Марк помнил.

«Выбрались благополучно, но в таком виде, что — пронеси и помилуй!» — сказал Котов. — «Не геройский вид был у нас, это надо признаться».

Ксения Павловна принесла Марку завтрак — яйцо, ломтик хлеба, кружка с молоком. Марк ненавидел себя за постоянное чувство голода, которое теперь владело им, стыдился его. Хозяйка и Мария во всем себе отказывают, а его кормят. Мысль об этом была мучительной. В другие дни, когда хозяйка приносила завтрак, Марк отворачивался к стене, скрывая голодные спазмы перехватывающие горло, но сегодня Ксения Павловна поторопилась. Пока в доме гость, Марк не отвернется. Поставив поднос на столик у кровати, она ждала. Марк взял кружку с молоком, но Ксения Павловна строго сказала:

«Раньше яйцо».

«Я не люблю яиц. Молока хочу», — старался Марк.

«Вот, посмотрите», — обернулась Ксения Павловна к Котову. — «Насильно заставляем есть. Такой трудный больной, что не дай Бог!»

Потом она повернулась к Марку, сердито прикрикнула на него:

«Ешьте, я вам говорю, пока я из себя не вышла!»

В сердцах хозяйка всех на вы называла, вежливо.

Котов вышел на улицу. Из саней, в которых приехал, он взял корзинку, принес ее в дом, выложил на стол кусок мяса, булку хлеба. Нижняя часть корзинки была занята яйцами. Ксения Павловна зашлась от радости.

«Это для вас, тетушка», — сказал Котов. — «Дары земли, занятой немцами, и знак моей особой к вам симпатии».

«Так и то, в коровнике, было от тебя?» — спросила Ксения Павловна, нежно поглаживая ладонью хлебную булку.

«От нас. Коровин привозил. Пролезал в дырку к вашей буренушке и вручал ей под охрану. В дом боялись заходить, могли заметить, а по теперешним чертовым временам излишне гулять не приходится».

Когда Марк покончил с завтраком, Котов рассказал, что с ними тогда было. Ксения Павловна взяла было поднос, чтобы унести, но осталась стоять. Она вздыхала, думала о сыне, который неведомо где. Ей казалось, что сын похож на этого молодого черноусого Котова, так ловко рассказывающего о страшном.

«Нам очень трудно было решиться», — говорил Котов. — «Вы тогда угадали, что самое ужасное заключалось в способе, который вы нам подсказали. Но договорились, восемь человек нас было. Нашли мы и Коровина, как вы сказали, передали ему ваш приказ бежать с нами, да он опять отказался. Ну, хорошо, в назначенное время поползли мы к уборной. Признаюсь, что у меня тогда еще была надежда, что часовые заметят нас и откроют стрельбу, уж очень было страшно убегать таким способом. Но фрицы дремали на своих вышках, и мы без всяких приключений доползли до отхожего места. Не буду вам всего рассказывать, самому противно вспоминать. Я как старший по званию первым в… в яму прыгнул. Вонь такая, что дух захватывает. Легче было бы раскаленную сковороду у черта в аду полизать, чем это. Чувствую, что теряю сознание, а сам ребятам наверх шепчу, что ничего, мол, страшного, прыгайте, орлы! Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, но кой-как перебрались мы через поганое море на другую сторону, друг друга за шиворот волокли. Перегородка внизу была, но тонкая, мы ее разметали».

«Когда мы были уже под немецким нужником, слышим — принесла кого-то нелегкая. Замерли мы, а тот, над нами, остановился и некоторое время прислушивался, знать, показалось ему что-то подозрительным. Потом он, на свое горе, наклонился и протянул руку с ручным фонарем в дыру. Вы можете представить себе лицо этого фрица, когда он увидел нас там, где людям быть незачем, хоть место и нужное? Один из наших, что был ближе к дыре, схватил фрица за руку и рванул вниз. Выронил он фонарь, но закричать не успел, и всё остальное произошло уже в темноте. Втащили мы его, в яме он и остался».

Да, Марк помнил, что после побега Котова среди немцев было волнение. Прошел тогда слух, что пропал солдат из охраны.

«Вылезли мы наружу», — продолжал рассказывать Котов. — «Холодно, как на северном полюсе. Одежда на нас скоро смерзлась, стала совсем дубовой. Это было и плохо, и хорошо. Плохо потому, что в такой обмундировке мы долго не могли выдержать на морозе, хорошо — что не стало так вонять».

«Из крепости мы выгреблись довольно легко. Часовой стоит у ворот, а стена патрулируется двумя фрицами. Дождались мы, пока прошел патруль, и махнули через нее. Дальше уже город начинался. Долго идти мы не могли. Если бы даже не повстречались с патрулем, который, конечно, пристрелил бы нас, то в замерзшей одежде нам всё равно скорый и верный каюк. Начали стучаться в один дом. Хозяин разговаривает с нами через дверь, а в дом не пускает, боится. Тогда один из наших стал носить солому под дверь, а я кричу, что если добром впустят, зла не сделаем, а не откроют — подпалим дом. Помолчали за дверью, а потом выползает к нам немощный старик, на палку опирается, бороденку к небу поднял, а на нас и не глядит: — Убивайте, говорит, меня одного, а детей не трожьте. Я ему кричу, а у самого дух холодом захватывает и весь я, как кипятком ошпаренный: — Что ты дед, нам бы самим душу удержать, а не то, что из других души извлекать».

«Посмотрел старик на нас, а мы стоим кучкой у крыльца и дрожим, как те сукины щенята. — Из плена бежим, — говорю я ему. Тут старик взыграл. Вталкивает он нас в дом. А один из наших совсем застыл — на крыльцо не может подняться и даже слова мама выговорить не может, так этот немощный старик хвать его в охапку и на руках, как малое дитя, в дом приволок. Смотрим, в доме полно людей. Какие-то девчата, молодые парни, под машинку стриженные, из армейских, значит. Тут же детишки. Увидев нас, дети в плач ударились, до смерти напугались. Как сквозь сон теперь вспоминаю, что старуха вцепилась в мою гимнастерку и старалась ее от меня отодрать, хоть бы и с кожей, а молодой парень в это время сапоги с меня стягивал. В общем, полный аврал в доме начался».

Котов вынул кисет с табаком, но, посмотрев на Ксению Павловну, спрятал его назад в карман.

«Пришел я в себя», — продолжал он. — «Дым и пар кругом, как всё равно в том месте, где черт грешникам партчистку устраивает. Лежу я на деревянном помосте, а рядом стоит бородатый нечистый и машет пучком прутьев. И не так себе машет, а сечет меня изо всех сил, от боли я и пришел в себя. Хотел было соскочить с помоста, да куда там! Схватила меня та бородатая чертяка поперек туловища и опять на полку, да еще сильнее прутьями по мне. — Стой — кричу я ему — зачем дерешься! А из-за двери старухин голос, приказывающий: — Парь его, покрепче, старый, он еще не в себе. Тут нечистый еще в больший раж впал. Кряхтит и хлещет по мне прутьями, а как я пробую вскочить с места, хватает меня и шмякает на полку. Взвыл я не своим голосом, потому что действительно невтерпеж стало, приостановился мой мучитель и спрашивает: — Отошел ли? — Отошел! — кричу я. — Не дерись больше! Повернулся тут нечистый к лучине, что у стены чадила, и увидел я, что это тот самый дед, что убить его предлагался. — Я, сынок, не дерусь, — говорит он, — я тебя в баньке парю, а то ты зашелся. А что больно, так это потому, как война, доброго веника нет, одни прутья остались. Слышу из-за двери голоса моих товарищей, спрашивают, как я себя чувствую. — Хорошо! — отвечаю я им, а сам поскорее с полки встаю, а то, неровен час, старик решит, что я еще не совсем отошел».

«Натянули мы хозяйские тулупы и гуртом отправились в дом, а старуха уже у стола хлопочет — самовар на нем, хлеб, сало. Хотел было я снять тулуп, да во время вспомнил, что под ним у меня парадный мундир Адама. Тут старик новую муку для нас придумал. — Им — говорит он — есть нельзя, голодали они, и если теперь много пищи примут, заворот кишек у них произойдет. Я за сало, а он отнимать, я к хлебу тянусь, а он дал маленький кусочек и больше не дает, я картошку стараюсь захватить, а чертяка бородой крутит и полкартошины мне отваливает, а больше — ни-ни! — Дедушка, — кричу я, — дай поесть, не будет заворота кишек, честное слово не будет! Но старик упрямый, сам плачет, а не дает, и на старуху люто с кулаками полез, когда та сказала, что, может быть, Бог пронесет и не допустит до заворота. Волевой старик, слова не скажешь, ему бы главкомом быть. Чуть-чуть дал он нам поесть и спать уложил. А через час будит и опять дает малость поесть, а через час опять. При таком подходе разве получишь заворот в кишках?»

«Вот, собственно, и всё», — сказал Котов и опять потянулся за кисетом. Ксения Павловна глазами дала знак, чтоб курил, уж очень ей жалко его было. «Отправили нас в деревню. Отъелись мы там у бывших колхозников, а самих всё в город тянет. Когда в лагере были, на волю рвались, а вырвались — все мысли к лагерю прикованы. Отправился я вашу Марию искать, а про себя порешил, что вернусь сюда, может, чем-нибудь помогу тем, что в лагере доходят. Дальше вы знаете. Приехали мы сюда, выручили Коровина, и он всё про вас рассказал. Потом догнали вас в лесу и привезли сюда. Внесли в дом, а меня тревога гложет — на добрых ли людей напали, не выдадут ли больного? Перед тем, как уехать, я с тетушкой вопрос этот обсудил».

«И кулаком замахнулся», — сказала Ксения Павловна.

«Ну, может и замахнулся», — признался Котов. — «В горячке разве разберешь? Говорю тетушке: — Если больной будет выдан немцам, пощады не будет ни дому вашему, ни вам, ни потомству вашему настоящему и будущему».

«Вот ведь, охальник», — почти радостно сказала Ксения Павловна. — «Пожилой женщине будущее потомство сулит».

Котов громко захохотал, прежде чем закончить свой рассказ.

«Изложил я это тетушке, и сам не рад был», — сказал он. — «После моих вежливых слов, тетушка мне молча по морде — хрясь! Я только глазами успел моргнуть, а она — по другой щеке. — Ты, говорит, бедную и слабую женщину оскорбляешь? Безащитную мать в предатели записал! Вижу, что тетушка, хоть и беззащитный слабый пол, но лейтенанту с нею не справиться. — За что? — кричу, а сам руками обороняюсь, чтоб милая тетушка не поцарапала. — Да за то, что ты мог такое подумать, — отвечает тетушка и опять ловчится, дай ей Бог здоровья. Одним словом, отступил я с поля боя, и погнали мы с Коровиным из города, а по дороге вашего лысого друга захоронили на кладбище».

К вечеру, когда Котова уже не было, пришла Мария. При взгляде на ее похудевшее лицо с заострившимся носом и с глазами неспокойными, заполненными невысказанной мыслью, Марку стало не по себе. Как и всегда, возвращаясь с работы, она первым делом зашла к нему и приложила к его лбу ладонь.

«Всё в порядке», — торопливо сказал Марк приготовленные к ее приходу слова. — «Мне уже нужно становиться на собственные колеса».

«Сегодня уже становился, да только колеса не выдержали, подломились», — подала из кухни голос Ксения Павловна. — «Ты, Мария, построже с ним. Всё норовит встать».

«Не надо, Марк Тимофеевич», — тихо сказала Мария. — «Вы делаете хуже себе. И нам. Доктор Залкинд строго-настрого приказал лежать».

Мария называла Марка по имени-отчеству, на вы. Жалость убила любовь, так думал Марк. Какая любовь могла бы это выдержать? Ведь Мария всё должна была видеть, всё перенести. Обмывала его, много чего другого делала, о чем даже подумать неловко, какая после этого может быть любовь?

Мария села, бросила на стол тяжелые огрубевшие руки.

«Тебе нужно вернуться домой, Мария. К Петьке», — сказал Марк, опять делая над собой усилие, чтобы Мария видела, что он во всё верит — и в Петьку, и в город Заречный, и в то, что куда-то можно уйти из их домика, затерявшегося в пустоте.

Словно удивленная его словами, Мария посмотрела на него своими большими, неулыбчивыми глазами.

«Нет», — сказала она. — «Я не могу уйти».

Подошла к Марку, повторила:

«Не могу уйти».

Он взял ее за руку. Она тихо заговорила, теперь на ты к нему обратилась:

«Ты не должен говорить о моем уходе. Ведь ты знаешь, Марк, что я тебя люблю».

Помолчав, добавила:

«Мне уже тридцать лет. Нет, вру, скоро тридцать один. В таком возрасте женщина имеет право говорить о любви совсем спокойно».

Хозяйка заглянула в дверь. Мария, прильнув к плечу Марка, рыдала, а Марк тихо и как бы с недоверием улыбался. Ксения Павловна, стоя в темных сенцах, сказала самой себе:

«Ничего, это она от любви плачет».

Пригретый солнцем, у крыльца тяжело осел снежный сугроб. Весна весть о себе подавала.

XXI. Пустыня

Наша повесть, и без того не гладко текшая, теперь совсем взвихренной станет, и не автору в том оправдываться — не по его вине время в бешеного мустанга превратилось, и нельзя об этой свирепой скачке через буераки жизни со всеми привычными закруглениями рассказать.

Маркова жизнь никогда не была стоялой; переменами, путями-дорогами, порывами и падениями всегда богатой была; но тут, когда он бедой или цепью бед был к неподвижности приведен, его судьба совсем новый разбег брала, готовя такое, о чем лучше и не пробовать плавно рассказывать. Начать с того, что болезнь, из которой он лишь с огромным трудом выкарабкивался, вконец исказила его миропредставление. Ни Марии, ни Ксении Павловне, никому он не признавался, но сам-то знал, что не обманули они его — хотели, да не могли. Они говорят ему о мире, что лежит за пределами их домика, но он знает — там ничего нет, только плоская пустота. Утром в нее уходит Мария, но Марк не верит, что уходит — некуда ей уйти. Изредка из пустоты выскакивает Котов, но и ему Марк не верит — Котов где-то тут таится; он живой, а всё живое лишь в их домике обретается, в плоской пустоте живое жить не может.

Такое ущербное миропонимание Марка лучше всего свидетельствует о том, что воля к выздоровлению, владевшая им, еще не была самим выздоровлением. Трудно проделывал он путь к жизни после того, как побывал в гостях у смерти. Отвержение мира во всей его громадности и суровой правде проистекало от малости сил, которые в Марке оставались; только малое он мог вместить, а о всём, что лежит за пределами вмещаемого им, он думал — плоская пустота, и, думая так, никому из живых, рассказывавших о чем-то большем, чем их живой домик, не верил.

Но время делало свое дело, добавляло Марку сил, а вместе с ними к нему возвращалась способность сомневаться. Скоро в нем родилось подозрение, что он, может быть, ошибается, что мир, может быть, и не так одномерен, как ему представляется. Он еще не видел, еще сомневался, но уже начинал допускать в нем глубину. Пустыня, которой ему казалось всё, что лежит за порогом их домика, вдруг начала открывать перед ним живые оазисы. Всё новое, раскрывающееся ему, он принимал с недоверием, но его мир расширялся, проникали в него новые люди, новые сомнения, новое познание. Как-то незаметно в жизнь Марка вошел Высоков — таинственный, непонятный, по первоначалу начисто отвергнутый им. Впервые имя это он от Котова услышал; посидев однажды с Марком и, уже собираясь уходить, он сказал от двери:

«Так я сообщу Высокову, что вы поправляетесь».

«Кто такой Высоков?», — спросил Марк.

Котов блеснул в его сторону глазами и, ничего не сказав, ушел.

Потом другой человек границы пустоты отодвинул и в Марков мир вступил. Ксения Павловна как-то сказала ему, что придет Дробнин. Марк молчал, не хотел хозяйку недоверием обидеть. Какой может быть Дробнин, откуда ему взяться, когда сразу же за порогом их домика ничто начинается! Но новый человек пришел, и был он, даже на Марков взгляд, вполне живой. Где он видел такое же лицо— утомленное, изрезанное глубокими морщинами? Марк вспомнил. Дробнин похож на вовсе постаревшего Вавилова, секретаря крайкома из Хабаровска. Тот лысел, а этот совсем лысый. Косые морщины, берущие начало от носа. А потом еще этот спокойный, словно о чем-то спрашивающий взгляд — у Вавилова был такой же.

Дробнин сел на стул так, словно уже давно мечтал посидеть, вытянуть ноги, положить беспокойные руки на колени. На Марка он смотрел мягко, понимающе, словно сразу уловил, что тот сомневается в его существовании. Говорил тихо, неторопливо, а Марку казалось, что он быстро-быстро старается пустоту разгрести и в живом мире укрепиться. Рассказывал о положении на фронте. Марк слушал — одной частью сознания и фронт, и Дробнина отвергал, а другой — следовал за его словами. Дробнин сказал ему, что германцев осенью от Москвы отбили, и возникло равновесие. Кривил губы, говоря, что у немцев самоуверенности много, понимания мало. Марк молчал. Дробнин своими словами в его подсознание хочет проникнуть, живой корень найти и в мертвую пустыню его вынести — так ему смутно рисовалось.

Ксения Павловна принесла чай. Дробнин, обжигаясь, пил, о городских делах заговорил. Марк же опять думал, что сказки ему рассказывают — какой город, какие дела, когда кругом лежит пустота, пустыня. Не допив стакана, Дробнин вынул из кармана желтую бумагу, сложенную вдвое, Ксении Павловне ее протянул. Это был паспорт, заверенный немецкой комендатурой, а в нем свидетельствовалось, что Марк является местным жителем, у немецких властей надлежащим образом зарегистрирован. Нормально завоеванный русский. Вручая бумагу хозяйке, он сказал, что немцы производят в городе обыски и в случае, если нагрянут, нужно предъявить паспорт. После этого, натягивая ветхое пальтишко, он совсем близко подошел к Марку, опять очень внимательно оглядел его, словно в чем-то убедился и чуть заметно улыбнулся.

«Ничего, и это пройдет», — сказал он. Пожал Марку руку, пошел к двери, но тут Марк остановил его вопросом.

«Вы, значит, претендуете на то, что вы — городской бургомистр?» — спросил он его.

Дробнин от двери повернулся к Марку, понимающе покивал головой, но на вопрос не ответил, а сказал другое:

«Высоков поручил навестить вас… Я ему сообщу, что вам еще рано в дорогу отправляться».

«Высоков? В дорогу? Ну, это, знаете ли…»

Марк не договорил. Не сказал, что он ничему не верит. Хоть Дробнин и очень живой, даже на Вавилова похож, но и ему Марка не провести. Откуда им всем взяться — Вавилову, Дробнину, Высокову? Притворяются, что есть, обмануть хотят.

На крыльце между Дробниным и Ксенией Павловной свой разговор шел.

«Это бывает», — сказал ей Дробнин. — «После всего, что с ним было, да после тифа, человек не может сразу в себя вернуться».

Ксения Павловна вытерла платком широкое лицо, потрогала чуть-чуть отвисающие щеки — от недоедания былая полнота в ней таяла и кожа обвисала желтоватыми мешочками — и сказала:

«Это просто удивительно, ничему не верит. Не говорит, но мы видим — не верит. Просто боимся ему о чем-нибудь рассказывать. Так странно молчит».

«Пройдет», — сказал Дробнин. — «Доктор Залкинд уверен, что это не помешательство, а последствие болезни. Говорит, что скоро пройдет. А как же с вами, вас-то он признает?»

«Нас с Марией признает. Еще Котова и Залкинда. Но больше — никого».

«Не волнуйтесь, пройдет», — сказал Дробнин. — «Рассказывайте ему о фронте. Вы заметили, как он слушал? Не верит, а слушает, и даже пальцами перестал шевелить. Почему он всё время как бы рвет одеяло?»

«Не всё время, но когда не верит, тогда вот так — рвет и рвет», — сказала Ксения Павловна. И потом, без всякой связи с предыдущим, спросила:

«Нельзя ли хоть какой ни на есть маленький паек для него? Так трудно нам с Марией! Спасибо, Котов помогает, без него я и не знаю, что мы делали бы».

«Плохо с продовольствием», — сказал Дробнин и, как и Ксения Павловна, потрогал свои худые, изрезанные морщинами щеки. — «Кое-как из деревень вырываем картошку и хлеб для детей, а для взрослых ничего нет. Но что-нибудь дадим. Крестьяне, вы сами знаете, немецкие поставки выполняют, а от своих городов отмахиваются. Трудно с продовольствием».

Дробнин совсем нахмурился, торопливо попрощался с хозяйкой и вышел на улицу. Худой серый конь тихо повлек пролетку с бургомистром к центру города.

Постепенно сознание Марка оздоровлялось. Дробнин больше не показывался, но Марк вскоре поколебался в своей уверенности, что его не существует. Если не существует, то почему же он так похож на Вавилова? Это странно — прошлое жило в Марке в ясных и выпуклых контурах, а настоящего он не вмещал. Он помнил обо всём, что с ним когда-то было, о всех, кого он знал. А настоящее было ограничено очень узкими пределами. В эти пределы входило совсем мало людей — только те, кто постоянно был около него, да еще Котов, который был для него слишком уж живым, чтобы он мог отнести его к мертвой пустыне.

Долго ли, коротко ли, но Марк всё же начинал отрываться от чувства погруженности в пустоту. Мария принесла сведения о Дробнине, и он внимательно слушал ее рассказ. Дробнин из коммунистов. В этом городе он людям давно известен, сам происходит из недалекого села. Всегда, как люди его помнят, был большевиком. В Москве большой пост нес, но потом был обвинен в уклоне и скитался по тюрьмам и лагерям. Незадолго до войны его привезли в Орел, он опять должен был предстать перед судом вместе с орловскими партийными руководителями, впавшими в опалу, но тут война началась. Немцы из тюрьмы освободили, пришел он сюда, в свой город, и тут люди его бургомистром продвинули. Марку было всё труднее сомневаться, и он начал думать, что скорее всего Дробнин действительно существует. Уж очень похоже на правду всё то, что о нем Мария разузнала. Ксения Павловна у него в городской управе побывала, и он выписал ей два пуда картошки и пять килограммов хлеба. Картошка и хлеб — еще одно доказательство существования Дробнина. А если он есть, то кто он? Бургомистр? От этого слова на Марка глядело что-то мохнатое, и он сказал об этом Марии.

«Русские его городским головой называют», — сказала она, не поняв, почему Марк с такой горячностью заговорил об этом. Марк засмеялся. Ему представился город в виде огромного червя, а голова у червя лысая с лицом Дробнина. Тогда еще все слова для Марка буквальный смысл имели — раз есть голова, должно быть и туловище.

Потом и эта буквальность отступила, мысли начинали становиться в строй, а не скакать конским табуном, разгулявшимся на воле. Марк теперь думал, что это вовсе не плохо, что у города есть голова, трудно без головы. Вот, хлеб и картошку голова им дала. От этого мысль дальше пошла. Городским головой Дробнина называют, значит и город есть. Город — это люди. Может быть, дети голодают, матери плачут — кто же им поможет, если головы нет? А у Дробнина настоящая голова, она Марку понравилась. Лысая и на Вавилова похожая. Потом наплыв новых мыслей — с немцами пошли. Люди нового и непонятного пути. А Марку между тем словно и знакомы. Он их уже много-много раз встречал. А потом — совсем простая мысль: жить-то надо! Людям, которые есть, если город есть, жить-то надо! На память пришел бургомистр, которого они когда-то в лесу перехватили. Марк отпустил его не потому, что понял этого человека, а потому, что поверил — он чужое горе в сердце принял. Убей такого, кто чужое, да еще детское горе дальше понесет?

Дробнин опять весть о себе подал — записку Ксении Павловне прислал, просил ее сказать Марку, что вместе с Залкиндом придет ночью доктор Владимиров. Пришли они, когда за полночь уже было. Марк теперь имел такие ясные мысли, что сразу узнал Владимирова. Тот самый, худой до прозрачности, молодой врач, что в госпитале для пленных его осматривал — это когда дед Сидор, в пути считавший убитых и молившийся за них, довез своих раненных до зимнего душегубного лагеря. Врач почти не изменился — был такой же остроносый, длиннорукий и длинноногий; одежда на нем, может быть, та же самая, что была и в лагере, но почище, попригляднее. Новым было мучительное дерганье щеки. Он всё время старался сдержать его ладонью, и скорее всего от этого дерганья, от постоянного сопротивления тику, в его глазах было столько больного напряжения.

«Не все мученики съедены львами», — сказал Марк, когда увидел и узнал молодого врача. Это опять особенность тогдашнего его состояния — он не мог в словах выразить всего, что на него наплывало, и получалось, что одной фразой он покрывал так много, что другие его слов вовсе не могли понять.

«Вы это о чем? О чем вы говорите?» — спросил Владимиров, и Марк подумал, что, действительно, кто мог бы уловить всё то, что за его словами о мучениках скрывается. Ведь узнав молодого доктора, он сразу, мгновенно, припомнил всё — лазарет, стоявшую в нём вонь, врачей и сестер, что голодали и вшивели вместе со всеми. Нет, на вопрос Владимирова трудно было бы ответить, и Марк спросил:

«А профессор, как он? Тот, которому перед операциями давали курить махорку? У него борода была, я никогда таких не видел — тонкая, длинная и он ее булавкой к гимнастерке прикалывал».

Владимиров всматривался в Марка.

«Профессор, о котором вы говорите», — сказал он, мучительно борясь с дерганьем щеки, — «умер от тифа. У него было слабое сердце, а мы ничего не имели, чтобы поддержать его… Вы, значит, из тех, что в нашем госпитале побывали? Немногим удалось уцелеть, немногим. Давайте осмотрим вас».

Они с Залкиндом осматривали его, а Марк вставлял свои вопросы. Владимиров почти автоматически отвечал. Немцы выпустили из лагеря группу врачей для организации хоть какой-нибудь медицинской помощи населению. Где-то в мире раздались крики, что они истребляют жителей оккупированной России, отказывая им в лечении, вот и выпустили. Владимиров создал в этом городе амбулаторию. Лекарств нет, оборудование самое убогое, но все-таки лучше, чем ничего. Когда закончили осмотр, Владимиров отрывисто сказал Залкинду:

«Вы правы, доктор. Случай исключительный, мог бы вас академиком сделать, опиши вы его и докажи, что то, что вы проделали с его сердцем, возможно. Правы и в том, что больного еще рано считать вне опасности. Он крайне ослаблен, но если всё будет хорошо, то силы вернутся. Может быть через неделю-другую мы сможем его отправить».

«Куда», — спросил Марк.

Владимиров, словно удивившись чему-то, спросил:

«Разве вы не собираетесь к Высокову?»

«Вы хоть бы сказали мне, кто такой Высоков», — сказал Марк. — «Все говорят о нем, а я не знаю, кто это».

«Я думаю, что и память восстановится», — сказал Залкинд, понимающе кивая головой.

«Доктор, клянусь, я всё помню, но Высоков…»

«Успокойтесь», — сказал Залкинд. — «Всё приходит в свое время».

Постепенно пустыня, изобретенная больным мозгом Марка, и может быть, изобретенная для его же защиты, отодвигалась, завязь живой жизни в нем крепла. И последний удар пустыне нанес Коровин. Однажды, а это было уже весной, он слез с проезжей крестьянской телеги у домика Ксении Павловны, и так, не сняв с плеча полотняного вещевого мешка, вошел к Марку. Он откормился на деревенских хлебах, смылась с него сизоватая лагерная чернота, что делала его похожим на синего мертвеца, и выглядел он нисколько не хуже того Коровина, что в тринадцатом отряде самым малым, но дорогим золотником был. Марк теперь постоянно в волнении находился, старался подавить его и не мог, и когда Коровин в таком знакомом виде предстал перед ним, он, молча, к стенке отвернулся — предательская слеза густо пошла. Коровин стоял над Марком, часто-часто глазами моргал, а потом ладонью слезы со щек смахнул и сказал гулко, словно вовсе не своим голосом сказал:

«Самое главное, товарищ майор, что кости у вас живые, а мясо нарастет… Я тут малость сальца привез, куда его деть?»

Недели-другой было мало, чтобы Марка в дорогу отправить; прошло больше дней, больше недель, но все-таки он на ноги встал, к дороге готовый. Но не к той, что к Высокову ведет. Другой путь ему мерещился — к своим он будет подаваться, к тому единственному месту пойдет, на котором, как он знал, должен он стоять. Не велика от него будет польза, может быть, никогда уже настоящая сила к нему не вернется, но все-таки его место там, свои там, и он к ним пойдет. Трудно расставание с Марией, да ведь она поймет. Страшно Залкинда бросить, да ведь он прикрыть Залкинда не может, а люди добрые прикрывают.

Ксения Павловна над ним и Коровиным как над родными сынами хлопочет, плачет, твердит, что рано им на такое решаться, да ведь какая мать не плачет и какой из них удается сынов своими слезами удержать?

Марк скоро был готов к задуманному походу, но тайно уйти он не хотел. По его просьбе Мария отправилась к Дробнину, Залкинду, Владимирову; всем им сказала, что уходит Марк, и куда уходит сказала. Марку она ответ принесла — Дробнин документы для него и Коровина добудет.

С документами или без них, но Марк пойдет туда, куда должен идти. К своим.

XXII. Живая земля

Ни Дробнин, ни Владимиров не настаивали на том, чтобы Марк обязательно ехал к Высокову, да к тому же еще и оказалось, что и сами они о Высокове мало знают. Дробнин коротко встречался с ним, а Владимирову вообще-то не пришлось его видеть, он с ним через Дробнина общался, что же касается Залкинда, то для того Высоков был такой же тайной, как и для Марка.

Может быть, Дробнин и мог бы больше сказать о Высокове, да должен ли он это делать после того, как Марк выбрал свое направление и встречи с Высоковым не ищет? Придя тогда к Марку, Дробнин был очень сдержан. Сказал, что Высоков беспокоился о Марке, а почему беспокоился — он не знает. Сказал еще, что как бы Марк ни шел к своим, его путь поблизости от Высокова будет лежать. До тех мест, в которых Высоков находится, Марка доведут, а дальше Дробнин помочь ему не в силах, дальше неизвестная для него земля начинается. Принес он Марку экипировку, отвечающую обстоятельствам — демисезонное пальто из грубого ворсистого сукна, шапку — ушанку, многократно штопаный костюм, еще пригодный для носки. Ксения Павловна для него ботинки сына предназначила. Марк мог теперь ходить — прихрамывал, но в палке не нуждался. Общими силами и Коровина приготовили в путь-дорогу.

Когда всё было готово, опять пошла Мария сказать Дробнину, что на следующее утро уйдет Марк. Во всю ту ночь расставания в домике никто глаз не сомкнул, ночных гостей ждали, а они только под утро пришли. Дробнин привел с собой парня в серой солдатской шинели и с винтовкой. На рукаве у него была широкая белая повязка — немцы ввели такие повязки для русских полицейских. Марк тогда еще мало разбирался в том, что происходит вокруг, но предвзятые мнения в нем возникли давно, и он очень недобро на парня с повязкой посмотрел, хотел было отказаться от его помощи, да Дробнин заговорил неожиданно очень властным тоном:

«Как там дальше будет — ваше дело, а сейчас я вам даю в провожатые Володю и прошу исполнять всё, что он вам прикажет», — строго сказал он Марку.

Парень, названный Володей, был лет девятнадцати, и у него были большие карие глаза, и пушистые ресницы, и густые брови, и улыбчивое, совсем детское лицо, и Марку вдруг захотелось засмеяться — такой это был смешной и нелепый полицай. Но он, как сказал Дробнин, говорит по-немецки и исходил много районов, занятых немцами. На первом этапе пути Марк с Коровиным будут под его покровительством, а дальше он укажет людей, которые могут им помочь.

Пришли проститься Залкинд и Владимиров, и Залкинд начал говорить, что и он скоро двинется в том же направлении, но Дробнин на него так посмотрел, что он смутился, умолк и беспомощно развел руками. Марк с благодарностью на лысого Дробнина взглянул, это ведь очень хорошо, что он об отправке Залкинда заботится, и напрасно он это хорошее хочет от него скрыть.

«Может быть доктор Залкинд с нами отправится?» — спросил Марк. — «Вместе будет надежнее».

Это вовсе было сказано не к месту — что надежного могло быть в их путешествии? Дробнин покрутил лысой головой, ответил без видимой охоты:

«Провести Залкинда, Марк Тимофеевич, так же трудно, как протащить верблюда через пуговичную петлю. Повсюду ведется охота за евреями. К нашему стыду нужно сказать, что в ней не только немцы участвуют, а и некоторые наши соотечественники… Мы отправим доктора Залкинда, но это будет потруднее, чем отправить вас. Если все-таки случайно или как-нибудь иначе, вы встретите Высокова, передайте ему, что Залкинд следует вслед за вами».

Гости ушли на рассвете. Мария понимала, что Марк не может изменить свое решение — всё понимала она, а расстаться им было трудно. Старалась она сдержаться, но была бледной, жалкой и на Марка глядела так, что он еще больше мрачнел и отворачивался. Нельзя их любовь назвать притушенной, ослабленной, но можно сказать, что она, любовь-то эта, ничего для них не отменяла, и оба они знали — ничего не отменит, и ничего они в жертву ей не принесут. Пойдет Марк туда, куда должен идти; пройдет некоторое время, и Мария попробует к своему городку добраться — там сынишка Петр с бабушкой и дедушкой ждет ее. Расстанутся они — для их любви время выпало короткое и больное — и будут лишь надеяться, что встретятся, что сохранит им судьба их тревожную любовь.

Когда гости ушли, Ксения Павловна увела в кухню Володю и Коровина, хотела дать Марку и Марии побыть наедине.

«Ты не торопись уходить отсюда», — сказал Марк Марии, когда они остались вдвоем. — «Тут, с Ксенией Павловной, ты прикрыта, а одна в длинной дороге можешь встретиться со всякой бедой».

Он сидел у стола, положив перед собой свои непомерно большие ладони. Никогда раньше он не замечал, что у него такие широкие руки, а вот теперь, когда стал худым и костлявым, их величина его самого удивляла. Мария села рядом, оперлась локтем на стол, очень печально глядела на Марка, но не плакала, старалась быть спокойной.

«Я не знаю, что сказать тебе», — тихо откликнулась она на его слова. — «Ты уйдешь, не можешь не уйти. А я буду тебя ждать. Я ведь давно тебя жду. С тех самых пор, когда во Владивостоке… Ты помнишь, Марк?»

У Марии были печальные глаза, Марку захотелось приласкать ее.

«Мы были тогда молодыми, Мария», — сказал он. — «Может быть были глупее, но несомненно лучше. Впрочем, это я постарел, а ты осталась прежней. Ты молода, Мария, и иногда я думаю, что тебе вечная молодость дана».

Он привлек ее к себе, поцеловал, а она, обняв его, уткнулась ему лицом в шею, и теплая влага слез омочила ему шею над воротником.

«Я знаю, что ты, если сможешь, вернешься. Но сможешь ли?» — шептала Мария. — «Многие не вернутся, Марк, вернешься ли ты?»

«Я вернусь», — сказал Марк. — «Если не приду, то приползу. Здоровый, больной, целый или искалеченный, но вернусь. Не всем же суждено погибнуть! Я вернусь, Мария».

Марку хотелось, чтобы она поверила его словам, но в нем самом веры в них не было. Гибель представлялась ему в таких простых и натуральных очертаниях, что он вовсе о ней не думал. И о жизни не думал. Будет жизнь или будет гибель — что об этом раздумывать? Война — слепая рулетка. Что об этом думать?

На рассвете они уехали. Оглядываясь назад, Марк видел у дома две женских фигуры. Где были такие же? Да, в родном селе. Сестра и мать ожидали его возвращения, когда он поехал в степь. От этой мысли стало тепло, взволнованно. Всегда был кто-то, кто ждал его и кто провожал. Без них жизнь была бы вовсе одинокой.

Серый конь Дробнина был серьезным созданием. Несмотря на худобу и преклонность возраста, у него еще доставало сил, чтобы размашистым шагом, а то и броской рысью, волочить пролетку с ними троими — Марком, Коровиным, Володей. Коровин занял место на облучке, конем правил, а Марк и Володя сидели позади. Дорога была нетрудной, но конь, как было видно, придерживается своих собственных правил. По ровному месту он их везет, но как только подъезжают к пригорку, он останавливается и умно, требовательно глядит назад. Трогался он с места только тогда, когда они выходили из пролетки и тем делали ему подъем легким.

Володя не первый раз ехал в дальнюю дорогу на сером коне, и потому конские привычки ему были знакомы.

«На подъем нипочем не повезет», — сказал он Марку и Коровину, когда они должны были приземлиться перед очередным и вовсе нетрудным пригорком. — «А к вечеру, когда приморится, будет каждый час останавливаться. Это просто удивительный конь, время он чувствует так, словно часы с собой носит. Час будет идти, десять минут стоять, и тут уж никакая сила его с места не стронет».

Марк сидел рядом с Володей или шел с ним за пролеткой и чувствовал, что неприязнь к парню с белой повязкой и с винтовкой не оставляет его. Но Дробнин хорошо сделал, что дал его им в провожатые. На выезде из города их остановил немецкий патруль. Володя предъявил какие-то документы, и немец махнул рукой, позволяя ехать. Но Володе зачем-то понадобилось показывать ему другие бумаги. Немец читал всё, что он давал ему. Известно, дай часовому или патрульному солдату любую бумагу, и он будет ее читать очень прилежно. Когда поехали дальше, Марк спросил, зачем Володя показывал все свои бумаги, если немец сразу разрешил им ехать? Володя ответил веселым смехом:

«Я хотел проверить, хороши ли эти бумаги», — сказал он. — «Мы, видите ли, не все пропуска можем получить в немецкой комендатуре, и нам приходится обходиться собственными средствами. Я показывал ему те бумаги, которые мы сами сочинили. Он им поверил, значит, мы не такие уж плохие сочинители».

Марк, когда он еще был с отрядом в лесу, заметил, что немцы с невероятной легкостью выдают документы, а выдав, свято доверяют им. Капитан Лазарчук для разведывательных целей имел коллекцию немецких пропусков, выданных русским жителям, и с этими бумажками люди из их отряда бродили по городам и селам.

«Если бумага написана по-немецки», — сказал Володя, — «печать со свастикой поставлена, по форме подписано, то немецкая солдатня испытывает к ней прямо-таки благоговейное чувство. Даже не обязательно, чтобы было написано хорошо по-немецки. Иногда сами немцы пользуются таким эзоповским языком, что диву даешься. Главное, чтоб печать и подпись были верно поставлены, а что подпись может быть поддельной, а печать вырезана из картошки — это уже подробность, неизвестная простому немецкому солдату».

Володя говорил весело, открыто и очень дружелюбно, а Марк всё еще не мог подавить своей вражды к нему. Когда солнце взошло, они были уже далеко от города и разрушений, напоминающих о войне. Проезжали через села, и Марку было удивительно видеть, что села, через которые перекатился фронт, живут так, как будто ничего не произошло. В них всё было в таком виде, словно и войны-то нет. Марк сам мог не сознавать, но это было для него очень, очень важно. В домике Ксении Павловны он, в ослабленности всех своих физических и духовных сил, мог представлять мир лишь в простейших очертаниях. Даже больной и немощный, он всё еще был погружен в войну и жил тем упрощенным представлением о ней, которым живут воюющие люди. Солдату на фронте представляется, что за его спиной живая, а перед ним мертвая земля. Там, где враг — там земля мертва. В ней ничего нет, только враг. В ней могли когда-то быть свои города и села, свои люди, но когда пришел враг — ничего не стало. Плоское, мертвое пятно. Такой взгляд заложен в психологии воюющего человека. Он поддерживается и развивается. Человек в войне отовсюду слышит — из приказов, из газет, из докладов — что перед ним — мертвая земля. Враг сделал ее мертвой.

Такое простое представление помогает воевать, Марку же оно помогало и в его возвращении к жизни. Он чувствовал себя в пустыне потому, что живая земля была там, далеко, где свои. Но вот перед ним лежала земля, о которой он думал — пустыня! — лежала несомненно живая, полная сил. В домах топятся печи, дым выходит из труб, тает в утренней прохладе. Мальцы в длинных отцовских пиджаках гонят коров. По улицам проходят немецкие солдаты. Девки от колодца несут на коромыслах воду, немцы к ним подстраиваются на ходу, лопочут что-то свое, а девки меж собой перемаргиваются, перекрикиваются веселыми шутками и видно, что страха перед чужеземными кавалерами у них вовсе нет.

Марк по-настоящему в первый раз видел оккупированную землю, и всё ему было в диковинку. Из лесов, по которым он бродил с отрядом, много не увидишь. Когда шел с Павлухиным, а потом с Щегловым, видел прифронтовье, в котором жизнь не строится, а разрушается. Потом лагерь, мир, ограниченный каменной стеной. Затем домик Ксении Павловны с пустыней, созданной им для себя. Увиденное теперь, ему было удивительно, но вместо того, чтобы вызывать у него лишь любопытство, оно рождало тяжелое чувство потерянности.

Проехали еще одно большое село с недавно отремонтированной и ярко, щедро покрашенной церковью, с крестьянами, занятыми своими делами, и тут Марк с явным негодованием сказал Володе, что он не понимает людей, не понимает, что с ними стало. Война идет, враг кругом шатается, а они словно от всего в стороне живут и ничего знать не хотят.

«Вот вы, например», — прямо обратился Марк к Володе. — «Кто вы, что вы?»

Володя был так молод и так открыт всему на свете, что он вовсе не заметил злости, прозвучавшей в вопросе Марка, да и сам вопрос понял совсем не так, как его задавал Марк. Он очень дружелюбно кивал подбородком, поросшим рыжеватым пушком.

«Если вы обо мне спрашиваете, то я могу вам сказать, что за год до войны я был принят в комсомол. Мой отец был бухгалтером, теперь он с Дробниным служит в городской управе», — сказал Володя.

«Выбросили комсомольский билет и перестали быть комсомольцем», — тихо сказал Марк.

Володя опять не заметил, что за словами Марка скрывается тяжелое отвержение его, и ответил очень открыто:

«Нет, комсомольский билет я сохранил. Жалко, знаете ли, выбрасывать. Но комсомольцем я перестал быть, это правда».

«И стали полицаем», — сказал Марк, отвернувшись Только теперь Володя почувствовал, что Марком владеет недоброе чувство. Он сразу потух в лице, даже побледнел и чуть-чуть дрожащим от обиды голосом сказал, что и полицейские нужны.

«Вот, хотя бы для того, чтобы вас проводить», — сказал он, тут же напугался, что его слова обидят Марка, и своим прежним тоном, очень дружелюбно, сказал:

«Вы не можете себе представить, что тут было, когда война началась. Я хотел уходить вслед за своими, но папа на призывной пункт пошел, а мама была больна, нельзя же было бросить! Но дело не в этом. Когда пришли немцы, то тут такой разбой начался, что людям совсем плохо стало. Вы думаете, что от немцев разбой? И от них, конечно, но и от своих. Свои ужасно вели себя. Впрочем, я опять не так говорю. Видите ли, немцы выпустили из тюрем всякую уголовную публику. Каждый уголовник объявил себя жертвой коммунизма, и немцы по глупости, а может быть, и по расчету, верили им и назначали на руководящие посты. Началось такое, что просто ужас. Девушек насиловали, дома грабили, в тюрьме людей били. К немцам с жалобами лучше было не обращаться, у них на всё один ответ — германская армия в грабежах не участвует, разбирайтесь сами. В это время папа с Дробниным в город пришел. Он создал отряд самообороны. Люди сразу окрестили нас полицаями, сначала было обидно, но потом привыкли. В такое время полицейские нужны. Мы тогда были безоружными, да и всего-то нас собралось двадцать семь человек, всё больше бывшие комсомольцы. Мы кулаками дрались против вооруженных бандитов. Пятеро из наших смертью храбрых пало. Папу бандиты ранили. Но кое-как мы их обуздали, покинули они наш город, теперь владеют районом, через который мы будем проезжать. Дробнин стал бургомистром, с тех пор в городе тише, хотя и грабежи и убийства случаются».

Впоследствии всех русских полицейских гуртом в предатели и немецкие наемники зачислили и это опять одна из хитрых неправд войны. Были такие, что людей бедой били, но и такие, что людей от беды защищали. Однако, предубеждения стойкими бывают, и хоть Марк, выслушав Володин рассказ, немного задумался, но от своих мыслей о нем не отказался.

«Всё это может быть и так», — сказал он. — «Может и правда, что в вашем полицейском отряде…» Володя при этих словах поморщился и Марк поправился: «Может быть в вашем отряде самообороны сплошные защитники народа, но только не это ведь главное».

«Что же главное?» — спросил Володя. Во время этого разговора он несколько раз начинал сердиться, но у него совсем не было к этому способности, и очень скоро он опять смотрел дружелюбно и с той детской готовностью слушать, которая отмечает добрые молодые души.

«Главное в том, что люди как бы утеряли понятие, что война идет и не помнят, за что она ведется», — сказал Марк.

Володя совсем по-детски засмеялся, тут же извинился.

«Извините», — сказал он. — «Я вовсе не над вами смеюсь. Я хочу сказать, что вы старше меня, но ошибаетесь. Немцы ведут войну за все свои многочисленные за, а мы здесь действуем за одно единственное за — за живых людей. Есть у нас и свои против».

«Ну, да», — сказал Марк. — «Против немцев, скажете вы, но ведь и за какое-то за, кроме живых людей, как вы сказали. За советскую власть, например, за коммунизм. За то, чему вы клялись служить, вступая в комсомол».

Володя вовсе развеселился, сказал:

«Мы с вами совсем на разных языках говорим. Как раз за всю эту политическую ерундистику никто болеть и не хочет. Вы прислушайтесь к людям, глас народа — глас Божий, так ведь, кажется, говорилось в старину?»

«Ну, хорошо», — сказал Марк. — «Но должно же быть свое за в этой войне. За родину, например».

«Родина — вот она, кругом нас лежит». Володя широким жестом обвел поля и перелески. «Родину в карман не возьмешь и не унесешь. Бросить ее можно, но унести с собой нельзя».

«Но немцы, могут завоевать, покорить», — настаивал Марк. Его злило, что он не находит таких слов, которые могли бы заставить Володю отступить.

«Ведь немцы пришли сюда, могут навечно завладеть Россией».

Володя, при всей его кажущейся мягкости, был, как видно, очень крепкой породы.

«Вы серьезно в это верите?» — спросил он, заглядывая Марку в глаза. — «Нет, скажите, вы серьезно верите, что немцы могут покорить и поработить Россию? Среди русских есть такие, что верят в это. Неужели вы из них?»

Нет, Марк в это не верил. Знал, что так не может быть, и мысль о немецком завоевании всегда была мыслью о временности, даже кратковременности такого завоевания. Он замолк, отвернулся от Володи.

Как мы уже упомянули, Марк по-настоящему впервые видел русскую землю, ставшую глубоким тылом врага, и не мог он сразу — открыто и непредубежденно — поглядеть вокруг. Им еще владела власть привычных понятий, а предубежденный человек — судья плохой. Поначалу он должен был делать над собой усилие, чтобы в русскую жизнь всматриваться — ее от него заслоняли люди в зеленых мундирах, немецкие солдаты и офицеры заслоняли. Это было такое странное, непонятное чувство! Враги рядом, а он едет мимо, как всё одно ни им до него нет дела, ни ему до них. По дороге немецкие автомобили проезжали. Потом, когда поехали проселками, стали встречаться немцы на пароконных подводах. Видели они немецкую часть, она на привал в леску остановилась, и солдаты, очень белотелые и крикливые, в небольшой речке купались.

Переночевали на лесной заимке, старый колхозный пчеловод накормил их хлебом и медом, и хлеб пах так же сильно, как и мед. На другой день Маркова способность видеть расширилась, и он уже не только к зеленым мундирам приковывался взглядом, но и жизнь своих людей начинал лучше замечать. Тут мысль пришла — немец тут вовсе не самое важное. Немецкие войска, автомобили, танки, щеголевато одетые офицеры в высоких блестящих сапогах, немецкая речь — всё это постороннее, а за ним, за этим фасадом, живет совсем другое и это другое — русские люди, русская земля, небо русское, жизнь русская.

Мысль о раздельности происходящего вокруг, о неслитности двух начал, представленных здесь, словно открывала ему глаза, заставляла по-новому поглядеть вокруг, иначе ко всему прислушаться. Ехали они по знакомой земле в сторону смоленского края, а Марку казалось, что тут много такого, чего он до этого не открыл и видит впервые. Он теперь слышал не столько шум немецких моторов, сколько перекличку церковных колоколов. Колокола перекликались через села, леса, реки и он, о чем-то разговаривая с Володей, сам в это время думал, что без колокольных перепевов русская земля скучнее казалась. Нигде они помехой людям не были — ни в Москве, ни в какой-нибудь степной или лесной глухомани — и незачем было их заглушать. Весна была хоть и теплая, но еще ранняя, и не зря белотелая немецкая солдатня кидалась в воду речки с такими бабскими привизгиваниями — вода еще должна быть холодной. Весна ранняя, а люди в полях землю под яровые посевы уже поднимают, озимые же начинают хлебные зеленя гнать.

Приехали в новое село и опять то, что Марк вчера и нынче повсюду видел — люди, как муравьи, жизнь отстраивают. При въезде он насчитал четырнадцать новых срубов. Около них помахивали топорами плотники. Церковь заново отремонтированная, выкрашенная, приукрашенная. В центре села дома покрупнее немцами заняты, у этих домов палисадники. Почему-то немцы из березовых колышков их сооружают. В одном таком палисаднике немец в майке и тяжелых солдатских сапогах в земле ковырялся, рассаду высаживал. Это еще одна особенность, давно подмеченная Марком. Немецкие солдаты, особенно старших возрастов, состоящие при комендатурах и всяких тыловых учреждениях, любят в земле копаться. Вспомнился рассказ Кожевникова. Однажды он со взводом заскочил в село, а в селе был только один немецкий солдат, его три товарища в районную комендатуру ушли. Налетел Кожевников на дом, занятый немцами, был он, нужно думать, похож на ангела смерти, а в палисаднике стоит перестарок-солдат и огурцы в руках держит — он только что свой урожай собрал. На что уж Кожевников к немцам был беспощадным, а тут пожалел и после говорил Марку, что просто немыслимо было этого немецкого огуречника прикончить.

На выезде из села остановились коня напоить — у колодца как раз человек с ведром по своим делам находился. Поставив ведро на землю, он стоял у забора, повернувшись спиной к дороге, и малую нужду справлял, глядя им навстречу.

«Вот ведь, зараза, не может куда-нибудь в закуток скрыться», — сказал Коровин. Привстав, он обратился к человеку, который глядел на них, своего не прекращая:

«Извините, господин-товарищ», — сказал Коровин. — «Можно мне вас, черта некультурного, потревожить? Ведерко бы нам, коня напоить».

«Вон ведро», — кивнул крестьянин на ведро у колодца. — «Бери». Застегиваясь, он медленно подошел.

«У нас за это вот как попало бы!» — сказал ему Володя. — «Отправлять естественные надобности на улице строго запрещено. Немцы приказывают за это в тюрьму сажать».

«Так я же не надобности, а просто…», — равнодушно сказал крестьянин, назвав свое действие подлинным словом. Это был низкорослый, но широкоплечий и ладно скроенный человек с небольшой, аккуратно подстриженной бородкой и с тем сонным выражением глаз, которое чаще всего бывает напускным и скрывает за собой живую мысль и острый взгляд.

«Ну, как вас немцы тут грабят?» — спросил Марк, выйдя из пролетки.

«Грабят?» — переспросил крестьянин. — «А чего ж им не грабить? Ведь мы привычные. До войны немцев не было, а грабили нас так, что шкура лопалась. Немцы того опыта не имеют, раза в два полегче действуют».

«Ну, это ты, пожалуй, врешь», — сказал Марк.

Человек смачно плюнул под ноги и спросил, нет ли закурить. Марк протянул ему кисет с махоркой, которой его снабдил Дробнин. Крестьянин свернул козью ножку гигантского размера.

«Настоящую советскую махорочку курите», — сказал он, оживившись и подмигивая Марку. — «У нас ее теперь ни за какие деньги не достанешь. Хотите — фунт сала за пачку дам?»

У Марка не было другой махорки, только та, что осталась в кисете после вторжения этого бесцеремонного селяка.

«Да, так насчет грабежа мы разговор вели», — сказал человек, закурив. Он снял меховую шапку и пригладил редкие волосы. — «Я сказал, в два раза легче грабят, но может и в три. Вот, посчитай-ка. Поделили мы землю, и на моих едаков пало восемь гектаров пахоты. А на них немцы накладывают, сдать то есть, пятнадцать центнеров зерна. Посчитай-ка, что мне остается, если я соберу даже не настоящий, а сталинский урожай центнеров по десять. А ведь соберу больше».

«Если тебе верить, так немцы прямо благодетели», — сказал Коровин, черпая в колодце воду.

«Мне, товарищ дорогой, на немцев и на весь свет начхать», — сказал человек и далеко плюнул. — «Ты меня не трожь, так я на ноги стану, себя прокормлю и тебя голодным не оставлю. Немец полегче действует, это я вам прямо говорю. Возьмите хоть корову. Теперь мы с коровы сто десять литров молока должны сдавать, а свои за три сотни литров наваливали. Это как же выходит-то?»

«Это выходит», — сказал Марк, — «что немцы еще гайку не закрутили, но закрутят».

«Вполне возможно», — согласился хозяин ведра. — «Они ведь со Сталиным заодно против нас, крестьян».

«Вот уж загнул», — сказал Марк, начиная свертывать козью ножку. Селяк внимательно следил за тем, как Марк насыпает табак, потом сказал:

«Загнул или нет, это вопрос другой. Каждый по-своему загибает. Вот вы, например, интеллигентно козью ножку согнули, а я по-своему, по-мужицки. У нас и разное понятие обо всём может быть. Говорите — загнул, а скажите, Сталин стоит за колхозы?»

«Что ж тут говорить, известно», — сказал Марк.

«Вот, и я так думаю. Сталин за колхозы и Гитлер за колхозы. Немцы запрещают нам делиться. Мы поделились, так они грозятся опять в кучу нас согнать».

«Немцам коллективизированных удобнее грабить», — сказал Марк.

«А я что ж говорю?» — живо откликнулся мужик, принимая от Коровина ведро. — «Колхозы для того и придуманы, чтоб нас было легко грабить».

«Ну, мы поедем. Тебя всё равно не переговоришь», — сказал Марк, садясь в пролетку.

«Ты меня лучше не переговаривай. Я, братец ты мой, сколько лет молчал, хватит. Лучше насчет махорки поговорим. Хотите, два фунта сала дам? Килограмм? Нету? Ну, тогда счастливого пути».

К вечеру приехали в город небольшого размаха, но все-таки на карте приметный и двумя заводами до войны живший, а тут перед Марком открылась другая страница жизни — городская жизнь перед ним предстала в новом своем, войной сформированном облике. Марк хоть и долго пролежал в домике Ксении Павловны, но жизни города не видел — Дробнин строжайше велел ему из дома не выходить — и фактически Марк увидел город лишь в тот предрассветный час, когда Володя повел его с Коровиным в дальнюю дорогу. Много ли увидишь в такой короткий час, да еще затемненный ночью? Так что тот город, которого они достигли к вечеру, был, по-настоящему, первым приобщением Марка к городской жизни.

До войны промышленные городки районного значения изо всех сил тянулись, чтобы, Боже упаси, их за деревню не приняли. Городского в них было — кот наплакал. Воду из уличных колонок брали, канализации не ведали, электричество получали со всевозможными ограничениями. Больших построек было мало, и люди больше жили в своих домишках, а свой домишко в городе мало чем отличается от хаты в селе. При всём том, отделенность от деревни строго поддерживалась. Главные улицы для конного транспорта были воспрещены, для автомобилей предназначались, хоть автомобилей в ином таком городе и с десяток не насчитывалось. Постановления о чистоте, длинные и маловразумительные, горсоветами выносились, но кони по неграмотности их не читали, и потому на боковых улицах после них всегда следы оставались. Вокруг этих следов шла постоянная борьба между милицией и населением — уборка улиц возлагалась на жителей, а не может же горожанин за каждым конем, проходящим мимо его дома, следить и запрещать ему справлять тут конскую нужду. Такие малые городки колхозным половодьем захлестывались, заезжими дворами обрастали. Колхозники были первыми, что в очередь за промтоварами с вечера становились. Они ловко торговали на базаре. Горожане, с трудом сводящие концы с концами, кляли их за жадность, алчность, скупку промтоваров. Колхозники, у которых дети вконец обносились и в хатах — вопиющая нищета, кляли горожан, которые на жалованье живут, а не ждут, как колхозники, распределения на трудодни, при котором очень часто и распределять-то нечего.

Короче говоря, город, в который привезли Марка, был из тех самых городов, которые тогда получали повышения: были слободами, становились поселками городского типа, а потом городами. От таких изменений, мало что менялось.

Следуя указаниям Володи, Коровин держал путь к центру города. Ехали по окраинным улицам, дважды пересекли главную, но на ней сохранялось прежнее объявление: «Конному транспорту запрещается». Немцы эту улицу, мощенную булыжником, оставили для немецкого движения. Марк многое примечал. Проходили рабочие — они сразу узнаются по одежде, в которой обязательно найдется что-нибудь производственное — замасленная шапка, резиновые сапоги, а то и парусиновая спецовка — но, прежде всего, узнаются по неторопливости движений — на ходу люди отдыхают. Дети стайкой пробежали и, как во всякое другое время, размахивали на бегу сумками с книжками и тетрадками. Значит, школа для детей есть. Ближе к центру начали попадаться дома, занятые немцами. Солдаты слонялись без дела, старались вступать в разговоры с прохожими женщинами, редко какую из них пропускали без комментариев. Наверное, то же говорят, что и все солдаты мира, когда мимо проходит женщина.

До войны городской совет помещался в доме, который когда-то, еще до революции, принадлежал купцу, а дом был построен с колоннами, стрельчатыми окнами и многими другими подробностями прославленного стиля купеческого ампира. На фасаде были тогда всевозможные каменные фигуры. Потом горсовет решил, что ему неловко сохранять всё это старорежимное, и дом начали переделывать, придавать ему облик куба, что в те годы было модным. Средств и материалов хватило на переделку только одного крыла и получился не куб, а нечто, вовсе уж нелепое. На что уж немцы проявляли малый интерес к архитектуре, а и они не решились занять дом горсовета. В нем образовалось столько переходов, коридоров и коридорчиков, закутков и лесенок, что несведущий человек мог потеряться.

С приходом немцев на вывеске, висевшей у изуродованного дома, произвели совсем маленькое изменение. Стояло на ней «Горсовет». Это было выписано крупно. Мельче депутаты шли. Теперь ГОР оставили, а вместо СОВЕТ, написали УПРАВА, и на том все изменения вывески приостановили. Депутаты остались нетронутыми.

Володя привел Марка в горуправу, Коровин остался с конем. По тому, как Володя уверенно шел по переходам и коридорчикам, было видно, что он попал в этот лабиринт не в первый раз. Им пришлось довольно долго ждать в приемной. Марк, от нечего делать, перечитал объявления, что были наколоты на черной доске. Объявлялась туберкулезных детей, и было сказано, что им будет выдаваться особый паек. Городской голова извещал, что он выслушивает жалобы населения на действия полиции. Еще было объявление, что создан гражданский суд, и населению предлагалось все имущественные споры и гражданские несогласия решать в суде. Регистрация инвалидов войны повторно объявлялась. Всё это выглядело так привычно, так знакомо, что Марк сначала, было, подумал, что все эти объявления остались от прежнего времени, но потом сообразил — новые. В них употребляются прежде неизвестные слова — гражданские несогласия, полиция и не т., а г. перед именами — не товарищи, а господа. С маленькой буквы, впрочем.

Городской голова восседал в соседней комнате, и на двери к нему мелом было написано: «Кулешов». После долгого ожидания, их позвали к нему. За огромным некрашеным столом не канцелярского, а какого-то складского типа, сидел старый Тимофей Суров. Сходство было так поразительно, что Марк чуть не вскрикнул. Кудлатая, иссеченная сединой голова была похожа на большой котел. Борода от самых глаз, и когда городской голова наклоняется, она метет по столу. Глаза в бороде прячутся, поблескивают сквозь чащобу. Нос тупой, словно его напильником с конца спилили. Кулешов заканчивал разговор с каким-то человеком, а им кивнул на стулья — садитесь мол.

«Ведь это что же получается», — говорил Кулешову человек, сидящий напротив него. Он был высокого роста, худой, и всё время нависал над столом, приближал свое лицо к бороде Кулешова, чтоб тот мог его лучше уразуметь. — «Ведь это же рабочие не примут, не согласятся. Город должен им пайки выдавать, а тут выходит, что они должны город кормить».

«Я вам уже всё сказал, что мог», — очень устало сказал Кулешов. Он смотрел на Марка и Володю и, кажется, совсем плохо слушал то, что ему говорил высокий. — «Если рабочие не помогут, то кто же поможет?»

«Колхозников берите за морду, у них всё продовольствие. А вы на рабочих жмете», — сказал высокий.

«И колхозников жмем. До того жмем, что немцы уже грозят меня с этого места выжать. На рабочих жмем не потому, что жать хотим, а потому что голодающих хоть как-то нужно прокормить».

«Так ведь и рабочие голодают», — упорствовал посетитель. Марк заметил, что лицо Кулешова становится всё более и более сердитым, он, словно и вправду это был Тимофей Суров, раздувал неровным дыханием бороду, слегка постукивал ладонью по столу. Зыркнул глазами из волосяной дубравы так, что посетитель умолк на полуслове. Поднялся, вышел из-за стола. Стоял, широко расставив ноги в старых истоптанных сапогах, и указывал рукой на свой стул.

«Садись на мое место», — тихо, но очень внушительно проговорил он, перейдя вдруг на ты. — «Садись и покажи, как накормить людей ничего не имея. Ты поумнее меня будешь, учился в университетах, главбухом на заводе, тебе и карты в руки. Садись, и вот тебе загадка. В городе пять тысяч совсем голодных ртов, ничего у людей нет, и не дашь — на улицах помирать начнут. Две тысячи с гаком беженцев. Шесть сотен детей без отцов и матерей. В больнице четыре сотни больных, у которых никого нет. В шести школах сорок два учителя, не накормишь — умрут. Садись и покажи, как у чертовых колхозников хлеб для голодных вырвать. У них на первом месте обида на прошлое, и по дурости они в той обиде городской народ винят. Я сам селяк, мне это не в новость. Может быть, ты знаешь, как их хоть малым налогом обложить, а я не знаю. Пробовал. Жал. А они отказываются, и немцы тут как тут: не смей трогать! Мы рабочим всё дали, что у нас было — заводы им отдали, на которых они работают — а теперь малого просим: дайте городу часть того, что вы за свою продукцию от колхозников вымениваете… Весь этот разговор мы с Никифоровым уже вели и договорились. Его просил и тебя прошу — объясните рабочим положение. Не верю, что не поймут. На всякий случай, если всё же не поймут, потому что вы не хотите им как следует объяснить, я к вам представителя городской управы пошлю. Надеюсь, что вы немцам не пойдете жаловаться».

Кулешов вышел из комнаты, сказав, что он скоро вернется. Высокий человек повернулся теперь к Марку и Володе. Очень тонкое, измученное лицо. Какая-то сиреневая бледность, такая появляется у людей после длительной голодовки.

«Тут не поймешь, кто прав, а кто виноват», — сказал он устало. — «У Кулешова свой подход, свои беды. Но ведь и у нас не сладко. С месяц назад мы начали всё это дело, чуть-чуть подкормились, и вот — приказ: отдай треть всего, что получаешь».

«Какое дело вы начали?» — спросил Марк, не понимая, о чем он говорит.

Вернулся Кулешов, услышал Марков вопрос и вдруг с живостью и очень весело ответил на него:

«Русских бедой не сломишь. Рабочие на своих заводах стали чудеса для деревни выделывать. Телеги строят такие, что о них слава везде разошлась. Зайдите в дом колхозника, там с полсотни ходоков очереди на телеги ждет и сидит на мешках с продовольствием. А как у вас дело с посудой?» — спросил он сиреневого посетителя.

«Завтра выбрасываем на базар», — ответил тот, и почему-то в его голосе прозвучала нотка не то гордости, не то радости. «Удивим весь свет», — сказал он и подморгнул Володе.

«Добре», — сказал Кулешов, словно точку ставил. — «Прошу вас, удивите и меня, и перестаньте быть против обложения. Договорись же с Никифоровым».

Когда посетитель ушел, Володя вручил Кулешову письмо Дробнина. Марк невольно улыбнулся. Кулешов достал из широкого кармана штанов коробочку, из нее очки в стальной тонкой оправе и начал читать. При этом шевелил губами, хмыкал, и читал очень долго, хотя письмо не было длинным. Точно так когда-то старый Тимофей читал письма от сыновей. Дочитав, он опять вложил очки в коробочку, сунул ее в карман; проделывая всё это, он глядел на Марка, но обратился к нему не раньше, чем покончил с очками.

«Ты у нас на ночь остановись», — сказал он. — «На ты тебя называю, но ты не обижайся, вроде в сыновья мне годишься. Переночуешь, а там дальше двинешься. Царство Непроходимого тебе нужно перейти, лучше ночью по нему не бродить».

«Кто такой Непроходимый, какое царство?» — спросил Марк, не поняв Кулешова.

«Да есть тут такой… опасный человек. Володя тебе может о нем рассказать, у них старые счеты. Ночевать можете у меня, хата моя пустая, место есть, а что касается пропитания, так я вас сейчас в столовую поведу».

По дороге прих вати ли Коровина. Конь уже бы ло поставлен в конюшню.

В столовой было шумно, влажно, парно, накурено. Тут городская управа кормила свой работающий состав — врачей, учителей, служащих. Ели суп из пшенной каши, в котором плавали кусочки легкого.

«Предполагается, что если есть легкие, то должно быть и мясо», — сказал Кулешов. — «А у нас так не получается. Немцы мясо забирают, с бойни нам только потроха достаются. Ими и кормимся».

Дали еще пшенную кашу, заправленную прогорклым маслом. Кулешов ел аккуратно, как-то умудрялся пронести суп и кашу, не измазав своей могучей бороды.

Когда вышли из столовой на улицу, маленький юркий человек с бегающими глазами столкнулся лицом к лицу с Кулешовым. Он сделал руками широкий и радостный жест, словно хотел заключить старика в объятия. Марку показалось, что он нарочно тут был, поджидал их.

«Господин бургомистр, ваше высокоблагородие», — не то в шутку, не то всерьез вскричал он. — «Позвольте приветствовать вас обедом в моем заведении». Он указывал рукой на другую сторону улицы, где над длинным одноэтажным зданием висела новенькая вывеска: «Ресторан-харчевня». Володя, прочитав вывеску, засмеялся, юркий сразу понял причину его смеха.

«Сочетание смешное?» — спросил он. — «Верно, вроде смешное. Не от меня, а от немцев. В комендатуре есть один унтер-офицер из баварцев, так он в каждое выдаваемое разрешение обязательно влепит русское слово. В моем разрешении сказано, что я могу открыть ресторан-харчевню, вот и вывеска. Хорошо еще, что он не знает украинского слова едальня, а то пришлось бы назвать ресторан-едальня».

Человечек трещал без умолку, а Кулешов очень сердито оглаживал бороду и глядел в сторону. Дождался, пока он кончил, и сказал:

«Ты, мабуть, сукиным сыном навсегда останешься. Подкупил нашего финансового инспектора, налог не хочешь платить. Инспектора мы прогнали, а теперь за тебя возьмемся. Ишь, какой капиталист сыскался!»

Юркий вовсе не обиделся на слова Кулешова, он тоненько хохотнул, прежде чем ответить.

«Я, ваше высокоблагородие, под защитой немецких властей нахожусь», — развязно сказал он. — «Теперь частное предпринимательство будет поощряться, а вы хотите меня налогами давить. Нет, знаете ли, господин бургомистр, ваше время прошло, это вам не под советской властью».

«Ну и зараза», — с откровенной ненавистью сказал Кулешов. — «При советской власти городским торготделом заведывал, в партии состоял, а теперь свой торготдел хочет открыть, да еще не смей его тронуть, он, видите ли, ц… из себя перед немцами разыгрывает. Обиженный советской властью сукин сын».

Коровин от такого разговора, стоя позади Марка, всхлипывал от смеха, но юркому человечку всё было нипочем. Он смеялся, трогал Кулешова за рукав, подмигивал Марку, Володе, Коровину.

«Его благородие, господин бургомистр, всегда на меня всякий поклеп возводит», — сказал он весело. — «В партии состоял, торготдел — какое всё это имеет значение? Я — сознательный антикоммунист, партию изнутри подрывал». Тут он вовсе развеселился, хотел даже хлопнуть Кулешова по плечу, но тот отодвинулся. «А к тому же, ваше благородие, разве вы не знаете, что в нацистской партии с Гитлером много немецких коммунистов состоит?», — спросил он. — «Бывших, конечно. Я подумываю, не организовать ли русскую фашистскую партию. Вас вождем выберем, борода у вас на все сто десять».

Марку казалось, что Кулешов вот-вот ударит юркого, но тот заговорил о другом:

«Серьезно говоря», — сказал он, — «селянка у меня сегодня знаменитейшая. По прейскуранту называется сборной. Зайдемте, не будете жалеть».

«Ты за нее штаны с людей снимаешь», — сказал Кулешов. — «Я твою селянку не люблю, борща хочу».

«Можно и борщ сообразить», — согласился маленький.

«Зайду к тебе, когда ты налог городской управе заплатишь», — сказал Кулешов. — «Имей же совесть».

«Жаль», — сказал юркий. — «Значит, никогда вам не зайти, налог-то я определенно не буду платить».

Кулешов повернулся и молча зашагал вдоль улицы. Оставив юркого на месте, они пошли следом. Отойдя шагов тридцать, Кулешов вдруг шумно, с каким-то хрипом выдохнул воздух и сказал Марку:

«Растревожил, подлец! Я селянку в молодости ел, а потом по тюрьмам да лагерям только рассказы о ней слушал и сам рассказывал. Я в уме могу сто сортов селянки приготовить, один другого лучше. Растревожил, подлец».

«Вы в тюрьме были?» — спросил Марк, не зная, что сказать.

«Я много чего пережил», — угрюмо проговорил Кулешов. — «Из кулаков я, а кулак тварь зловредная, он ни от чего не гибнет, и даже Сталин его не мог извести».

Заночевали они у Кулешова — места в его хате на много людей могло хватить, так как это была не хата, а кинотеатр. Зал с экраном сгорел, а фойе уцелело, в нем-то и поселился Кулешов. Он спал в тесном закутке без окна, в котором раньше буфет хранил свои запасы, а им всё остальное пространство предоставил. Коровин и Володя раздобыли соломы. Кулешов из своего закутка вынес охапку гардин, снятых с окон, они послужили им и простынями и одеялами.

«На заимке у пасечника было лучше», — сказал Коровин, укладываясь спать между Марком и Володей. — «Воздух там такой был, что закачаешься, а тут мышами и пылью воняет».

Под утро Марк проснулся от колесного скрипа. За окном было совсем темно, и темнота раздиралась этим скрипом словно через город, по всем его улицам, двигался нескончаемый армейский конный обоз. Он встал, подошел к окну, но за окном было темно, и скрип раздавался не рядом, а плыл где-то по соседним улицам. Как ни тихо поднялся Марк, а Кулешов в своем дальнем углу услышал и подал ему голос. Марк наощупь двинулся в его сторону, кое-как дошел, нащупал табуретку и сел.

«Я говорю, что это деревня на базар тронулась», — сказал Кулешов, громко зевая. Марк его не видел, темно, как в закупоренной бочке, а он продолжал:

«Столпотворение сегодня будет в городе, каждую неделю так бывает. Немцы попервоначалу боялись базар допустить, да разве могут они удержать? Деревне без базара не прожить, да и городу не выдержать».

«Когда мы ехали, я всё думал, как это так получилось, что война, противник тут находится, а люди, по всему видно, в хозяйство ринулись», — сказал Марк, шелестя бумагой. Он закуривал.

«Ты и мне сделай закрутку», — попросил Кулешов. Он опять громко, протяжно зевнул. — «А ринулись в хозяйство, так ведь это понятно. Сколько годов людей от хозяйства удерживали».

Марк зажег спичку, прикурил и передал козью ножку Кулешову, а для себя начал вертеть другую. «Пользы от такого хозяйства мало. Немец всё подчистую может выгрести», — сказал он.

«Это верно, но говорят же, о смерти думай, а жито сей. Никому наперед не дадено знать, что будет и как всё повернется… Дробнин пишет, что ты на другую сторону путь держишь. Что так, иль дела тут для тебя нет?»

«Сейчас одно дело у всех — немца побить», — сказал Марк.

«Что ж, можно и побить», — равнодушно сказал Кулешов. Потом, с живостью в голосе, спросил: «Ну, а потом? Потом-то что будет? Невжель всё по-старому пойдет?»

«Я не знаю, что потом», — ответил Марк. — «Может быть для меня никакого потом и нет, что же я о нем буду думать. Подумают те, которые останутся».

Кулешов положил руку на колено Марка, спросил:

«Дадут ли? Я говорю, дадут ли им подумать, или всё за них решат? Я, сынок, сам простоты чаю. За простоту от всего укрыться можно — даже от самого себя. Если ты хочешь знать, так я никогда в согласии ни с чем, даже с собой, не был. Это ведь верно, что я тебе днем сказал — из кулаков я. Так в бумагах записано. За это меня десять лет в тюрьме да в лагере отглаживали. А хочешь правду знать? Я в гражданской войне взводом командовал в чапаевской дивизии, и сам Василь Иванович меня перед всеми красой дивизии называл. После того, я председателем сельсовета был, да тут коллективизация приспела. В наших местах ее рано зачинали. Я против этого пошел, из партии выступил. Тут прибыл к нам один двадцатипятитысячник — людей не знает, деревни не видывал, никому не верит, требует, чтоб все ему покорились. Я не покорился, и в списки лишенцев попал, а там уже началось продвижение по службе. Подкулачником был, а потом и в кулаки зачислили, хоть и всего-то моего кулацкого хозяйства было что хата похиленная, да конь с больной селезенкой… Тебе может всё это ни к чему слушать, может и вовсе неинтересно», — сказал Кулешов. — «Я ведь больше потому рассказываю, что не спится, а просыпаться еще рано».

Марк готов был слушать. Не спится, а просыпаться рано.

«Я всё это говорю не к тому, чтоб обиды выливать. Нынче это в моду вошло — обижаться на прошлое. Слышал, как этот ресторанщик на свое прошлое указывал? А какое оно? Тогда людей грабил по партийному, теперь открыто грабит для себя. Да и на кого нам обижаться? От нас всё идет». Кулешов заплевал окурок, потом продолжал: «Я часто теперь думаю, или это наша судьба, или мы такой никчемный народ, что нами всегда какая-нибудь пакость крутит? Тысячу лет наше государство стоит, а порядка в нем нет, а человеку ходу настоящего нет, а Божья правда в загоне. Вот, хоть бы теперь. Как оно могло случиться, что после революции над народом всякая нечисть стала? Божье наказание, да и только! А теперь о другом скажу. Большая земля под немцем оказалась и вовсе не потому, что немец такой уж сильный. Конечно, есть у нас такие, что в немецкую силу поверили. Как тут не поверишь, когда попервоначалу всем казалось, что немец всю Россию в один придых пройдет, и у всех перед глазами прошлогодний разгром нашей армии и теперь еще стоит. Но от этого люди уже отходят, другое начинают думать. Ты вот хочешь уйти с земли, что немцу в руки отдана, значит еще раз как бы добровольно отдашь ее. Ты уйдешь, а другие останутся, это как же понимать? Бросаешь их? Ну, ладно, и на это свое оправдание есть. Ты небось думаешь — уйду, а потом вернусь. А если ты не уйдешь, разве другие, какие уже там, не вернутся? У них там силы хватит, чтобы немцу доброго пинка дать, ты эту силу не так уж и умножишь. Добре, дали немцу пинка, выиграли войну, а дальше? Вот тут-то и загвоздка. Ты подумай, что, например, чувствует боец, который теперь там на фронте сражается? Он думает о том, как немца побить и самому уцелеть. Это первое. А за этим другие надежды у него стоят. Не зря там слухи распускаются, что колхозы будут отменены и все порядки станут в пользу народа. Хотят людей подбодрить, воевать заставить, вот почему слухи те ходят. А теперь, к примеру, как сделать, чтоб слухи те могли правдой стать? Одного лишь немца для этого бить мало, нужно и со своими посчитаться, а для того требуется тут быть. Ты не смотри, что жизнь сверху на мутный разлив похожа, глубже гляди, там совсем чистое есть. Мужик нынче на базаре будет до скрипа в печенках торговаться, клясти горожан за всё — за колхозы, разорение, нехватку товаров — а глубже в него вглядись — он вроде бы от своей нонешней жизни пьяный. Теперь в рабочих же опять вглядись. Им труднее, трудом рук кормятся, но и они в хозяйство по-своему ринулись. Русский человек, если он не связан, всегда жизнь создает. Трудно, немец мешает, а дело идет. Придут те, к которым ты рвешься, а мы тут в силу превратимся и скажем вам — милости просим. Но только давайте вместе землю в порядок приводить и старое рушить. Мы без вас тут кое-чему научились, давайте теперь вместе. Народ, если он вместе, всё может. А ты говоришь, что уходить нужно».

Кулешов потянулся, сел, и ноги на пол спустил. За окнами уже светало, слабый свет достигал и закутка, в котором они были. Запустив пятерню в бороду, словно ища в ней что-то, он сказал:

«Я тебе плохо всё это объяснил, да ведь слова тут не нужны. Пока еще тут, ты получше приглядись к жизни, будет что там рассказать. Я, знаешь ли, не мастак речи произносить».

Когда проснулись Володя и Коровин, Кулешов сказал, что чаем их напоят в той же столовой, с тем и ушел. В столовую они не пошли, отправились сразу в сторону базара.

Огромная площадь была уставлена телегами с поднятыми оглоблями. Вчера они проезжали через нее, и она была пустой, теперь же на ней было так много людей, что базар выплескивался с площади в соседние улицы. Марк бывал на колхозных базарах до войны, но ничего подобного тогда не видывал. Новый облик базару придавал натуральный обмен. Тут люди говорили не о ценах на свое добро, а о том, на что его можно обменять. На деньги продавали с опаской и старались, если на деньги, продать самую малость. Принимали и советские рубли, и немецкие оккупационные марки — десять рублей за марку — но и те и другие почтения у людей не имели — это было заметно. Принимали потому, что боялись. Немцы приказ повсюду повесили, а в нем сказано, что за отказ продавать на деньги — советские и немецкие — будет накладываться наказание. Но основой торговли были не деньги, а обмен.

Они шли через базар. Год прошел, как война началась. Враг на русской земле. Будущее новые беды готовит. А люди от этого закрылись, отгородились, и вот — необозримое торжище. Какие-то селяки, обряженные в советское военное одеяние, некоторые в лаптях, образовали из телег круг, а в том кругу вели торговлю живой птицей. С сотню голосистых гусей приволокли они на базар, много кур, уток, в клетки упакованных. Напуганная птица поднимала несусветный шум, а селяки, защитившись возами от покупателей, отчаянно торговались с горожанами, смотрели на свет штаны, кофты; спрашивали, нет ли на обмен самоваров, свирепо глядели на тех, кто совал им деньги.

В другом месте селяк, привезший забитую свинью, примерял сапоги, принесенные горожанином. Это были командирские сапоги — хромовые, с высокими голенищами — и так они ему полюбились, что он ни за что не хотел их снять. Сметливый горожанин удвоил цену. Селяк, кляня всех городских, садился на землю снимать сапоги, но сердце в нем протестовало, расставания с ними не принимало, и он опять начинал торговаться.

В одном месте образовался гончарный ряд — горой навалены кувшины, горшки, миски, но людей тут было мало, и гончары отчаянно кляли городских рабочих, которые срывают их гончарное дело. А кляли они потому, что машиностроительный завод, за невозможностью строить машины, занялся совсем другим делом и в этот базарный день впервые выставил на обмен посуду, которую раньше люди и не видывали, и тем отбил покупателей у гончаров.

Конкуренты гончаров расположились невдалеке, и вокруг них было людское столпотворение. До войны с металлической посудой было туго, невероятно трудно было ее получить, и потому ничего удивительного не было в том, что женщины — городские и деревенские — ринулись к посуде машиностроителей. На отведенном ему месте, завод построил длинный прилавок, поднял над ним парусиновую крышу, и получился почти что магазин. Марк, Володя и Коровин с трудом протиснулись через густую толпу. Какая-то пожилая, по виду городская, женщина сердито сказала Марку:

«Почему вы без очереди лезете? Нельзя же силой брать!»

Марку стало неловко, Володя и Коровин действительно уж очень бесцеремонно действовали локтями. За прилавком стояли продавцы, сразу было видно — народ малоопытный. Скорее всего, это были заводские служащие. Они растерялись перед беснующейся толпой, в которой никакого порядка не было, старались торговать, старались объяснять людям, что это за посуда, которой они торгуют, но из этого ничего не получалось. Им сразу задавали десятки вопросов, выкрикивали им в лица замечания, а они смущенно улыбались и не знали, что им делать. В таком беспорядке никакой торговли идти не могло, но для воровства это было самое лучшее место. Марк заметил, как молодой парнишка, долго рассматривавший кастрюлю, передал ее кому-то за спиной, и она больше среди образцов не появилась.

Через толпу продрался тот человек, который был вчера у Кулешова, а за ним еще один — этот был небольшого роста, узкоплечий, веселый и решительный. Веселый позвал продавцов из-за прилавка, с их помощью оттеснил толпу. Образовалось пустое пространство. Высокий, встреченный вчера Марком и Володей у Кулешова, заметил их, подошел. Его спутник метался теперь в очищенном пространстве. Схватив его за рукав, высокий остановил его и сказал, что это те самые люди, которых он вчера видел у Кулешова, но маленькому было не до знакомств. Он сунул руку Марку, сказал, что он Никифоров, и сразу же ринулся к людям, окружившим прилавок.

«Без инженера Никифорова мы совсем пропали бы», — сказал бледно-сиреневый сосед Марка. — «Торговля тоже умения требует».

Инженер Никифоров тем временем кричал толпе горожан:

«Граждане, потеснитесь. Мы на обмен посуду пускаем, на деньги не продаем. Пропустите селяков, дайте им посмотреть».

Никифоров напрасно беспокоился за селяков, те сами за себя постоят. Они поднаперли плечами, клином разреза ли толпу. Скоро горожане оказались позади, а впереди селяки с женами. Никифоров обратился к ним. Держа в руках сизо-белый, матово поблескивающий горшок, он спросил, знают ли селяки, что это такое? Бородатый крестьянин, у которого под мышкой был кнут, взял из рук Никифорова горшок, покрутил его, постучал по дну кнутовищем, зачем-то понюхал, и сказал:

«Дерьмо. Весу в нем нема. Картошку варить — днище выпаде».

«Бей кнутовищем по дну. Бей изо всей силы», — предложил Никифоров.

«Ну, и ударю», — сказал селяк. Он долго замахивался, замахнувшись, смотрел на Никифорова ожидая, что тот остановит его, но тот повторял, чтобы он бил. Ударил, и ничего не произошло.

«Что за диво, кнутовищем! Вот ежели б кувалдой», — сказал какой-то другой селяк из толпы.

«А ты что, всегда свои горшки кувалдой пробуешь?» — засмеялся Никифоров, и вслед засмеялись окружающие люди. — «Я вам говорю, что это сделано из особого металла, какого на посуду нигде не дадут. Видите, как матово блестит».

«Ты нам дай хороший горшок, а матом мы его сами покроем», — опять сказал кто-то.

«Я вам говорю, что в мире нет лучшей посуды, чем эта», — разорялся Никифоров. — «Такой металл, как этот, идет почти на вес серебра. Это дюралюминий, знаете, что это такое?»

«Он сказав, что дыра и еще что-то», — проговорила какая-то бывшая колхозница, в великой задумчивости рассматривая посуду. «Красиво, слова не скажешь, однако же если дыры, так к чему это!»

«Да не о дырах я говорю», — крикнул Никифоров. — «Дюралюминий. Дорогой металл. Будете благодарить».

«Ты нас не уговаривай», — сказал брюхатый селяк преклонного возраста. Он до сих пор молчал, но когда Никифоров отворачивался, он со всей силы наступал ногой на горшок, поставленный на земле. Горшок не ломался и не гнулся. «Ты не уговаривай нас, а докажи, что товар твой крепкий».

«Как же я тебе докажу?» — спросил Никифоров. — «Пробуй сам». Ему пришла новая мысль. — «Посуда эта не то, что тяжесть картошки, а тяжесть человека выдержит», — крикнул он.

«Так мы ж людей не варим», — ответно крикнули из толпы. Никифоров продолжал свое:

«Вот», — сказал он, — «я ставлю на землю четыре одинаковых кастрюли в форме печных чугунков. Ставлю дном вверх. Теперь я беру стул». Он принес из-за прилавка стул. — «Ставлю его ножками на днища».

Никифоров проделал всё это, и стул оказался стоящим на кастрюлях. Потом он прошелся и указал пальцем на низкорослого крестьянина, мужа той селячки, что с такой задумчивостью рассматривала посуду и отвергала дырки.

«Садитесь, пожалуйста, на стул», — сказал ему Никифоров.

Селяк оглянулся. Пожав плечами, он выступил вперед и осторожно сел на стул. Горшки не проламывались.

«Поднимите ноги, не бойтесь», — сказал Никифоров. Селяк исполнил, но горшки выдерживали.

«Так он же самого малого выбрал», — крикнул кто-то из толпы. — «В ём весу, як в горобце».

«Хорошо», — сказал Никифоров. — «Будем производить испытание дальше. Прошу вас, гражданочка, выступить вперед». Никифоров входил во вкус того, что он делал. — «Теперь прошу вас сесть на колени вашего мужа».

«Да ты что, сбесился?» — окрысилась женщина. — «На людях-то я такое буду делать?»

Никифоров засмеялся, почесал в затылке. «Это ж для демонстрации», — сказал он. — «Что ж тут плохого?»

«Може у вас в городе на демонстрации мужикам на колени сидают, а у нас того нет. Охальник ты чертов! Мужик мой драться не любит, так ты вон что придумал. Другой на его месте тебе за то голову свернул бы».

«Да не о том же я, тетушка», — жалобно сказал Никифоров. — «Ну, не хотите, мы кого-нибудь другого попросим».

«Давай я сяду», — сказал брюхатый селяк, в котором весу было пудов на семь. Не дожидаясь ответа, он подошел к маленькому мужиченке, сидевшему на стуле, и опустился ему на колени, лицом к лицу. Тот охнул, но стерпел.

«Ты меня обнимай, а я ноги буду поднимать» — сказал тяжеловес. Они обнялись, и толстяк сначала поднял одну ногу, потом другую. Горшки вдавливались в землю, но продолжали выдерживать. Толстяк попытался ерзать на коленях маленького, но этого тот уже не мог стерпеть и спихнул его.

На базаре стали показываться немецкие солдаты. Они ходили, что-то лопотали, люди их не понимали, но согласно кивали головами, смеялись. Один немолодой солдат с тесаком на поясе подошел к посудному ряду, поднял с земли горшок, который только что подвергался испытанию, и удивленный произнес длинную фразу, в которой два или три раза произнес то же слово: дюралюминий. Он достал из кармана кошелек, из него аккуратно сложенные марки, и спросил, сколько стоит горшок. Никифоров не понял, беспомощно оглянулся. Марк сказал ему, что немец спрашивает о цене. Заплатив две марки, немец ушел, унося свою покупку. Его появление имело свое действие.

«Немцы толк понимают», — сказал мужичонка, испытывавший горшки. — «Вишь, сразу купил».

«Мы их действительно из дюралюминия делаем», — сказал бледносиреневый спутник Никифорова Марку. — «Послали две бригады рабочих по лесам, находят они сбитые самолеты, сдирают с них обшивку и вот — посуда».

После немца, у прилавка началась очень бойкая торговля. Селяки попытались было купить посуду за деньги — за немецкие марки и рубли — но Никифоров отказался продать. Сказал, что с немца он не мог требовать ничего в обмен, а свои пусть несут продовольствие. Огласил список — картошки за горшок столько-то, сала столько-то, и так далее. Селяки кричали: «Если немцу, так за деньги, а с нас шкуру спускать хотите! Вы, черти городские, нас завсегда за нутро берете».

«Что ж так? Цену назначаешь, а торговаться не хочешь», — приставала задумчивая баба к Никифорову. В руках она уже держала в тряпице сало или масло — на обмен.

Пошли дальше. В конце базара рабочие выставили образец телеги. Мужики толпились вокруг, ощупывали, пробовали на ходу, запрягаясь для этого в оглобли, и было видно, что телега им по сердцу. Но они были очень недовольны тем, что на телеги надо записываться в очередь, а когда очередь подойдет — неизвестно.

«Что это за дело», — жаловался какой-то селяк. — «Запишись в очередь, авансу им картошкой или хлебом дай, а як война дальше пойдет, никто не знает, и может ту телегу и не получишь. Бонбу могут на завод кинуть, немцы могут отступить, а ты им авансу давай».

«Что будет — один Бог знает», — сказал рабочий, приставленный к телеге, — «а без аванса мы заказа не принимаем. Есть-то и нам надо».

Марк, Володя и Коровин пошли дальше. В боковом, совсем тихом ряду люди торговали чем-то чрезвычайно ненужным. Тут были те, для которых всякое потрясение превращается в большую беду. Пожилые люди — может быть, врачи, может быть, учителя — торговали точно так, как всегда в бедственное время торгуют русские интеллигенты — вовсе неумело. Они остановились у старика, стоявшего над пустяками, разложенными на земле. Какие-то поломанные замки, позеленевшие от времени подсвечники, механизм от карманных часов — золотой футляр может быть в Торгсине был продан. Весь товар этого продавца ничего не стоил, но старик стоял, прямой и строгий, и ждал покупателей. Марк подумал, что нет несчастнее людей, чем русская интеллигенция. Для нее такие времена, как война — смерти подобны. Красть не умеют, торговать способности нет, изворотливости никакой — ну, и гибнут молча и гордо.

«Почему вы не попросите городскую управу дать вам паек», — спросил Марк. — «Ведь пользы от такой торговли нет никакой».

Старик опустился на корточки и зачем-то запустил метроном, что был среди его товара. Раскачивающаяся стрела начала отсчитывать удары.

«Это вы напрасно говорите, что пользы никакой», — сказал он вежливо. — «Кое-что и у меня купят».

Марк с недоверием смотрел на его товар и не находил, что у него мог бы купить селяк.

«А вы, папаша, кем же будете?» — подал голос Коровин.

«Сейчас я старьевщик», — охотно и даже весело сказал продавец. — «До войны был ученым садоводом. Сад срубили, научную станцию закрыли, и что же делать ученому садоводу, как не торговать… Посторонитесь, пожалуйста».

Он просил посторониться, чтобы люди, подошедшие после них, могли осмотреть его товар. Это были молодые селяки — веселый, разбитной парень и круглотелая, краснощекая, похожая на матрешку женщина. Может быть молодожены. Она остановилась, окинула глазами товар, и почему-то ее внимание привлек метроном.

«А как же часы эти заводятся?» — спросила она. Ученый садовод пояснил, что они не заводятся, а идут вечно. Это ей очень понравилось. Не торгуясь, они выменяли метроном за фунт сала. Когда ушли, ученый садовод весело сказал Марку:

«Вот видите. Торговля, говорят, всегда полна неожиданностей».

Матрешка вернулась выяснить вопрос, как купленные ею часы показывают время. Она задумалась, когда продавец сказал, что они времени не показывают, а по ним нужно самому считать секунды.

«Ну, ничего», — сказала она. — «Если дети будут, они посчитают». С тем и ушла.

Марк заметил вдалеке Кулешова, направился было к нему, но тут поблизости вспыхнула драка, и он остановился, наблюдая за ней. Среди базарного люда шныряли какие-то подозрительные субъекты. Таких можно было видеть на предвоенных толкучках. Люди от них сторонились — воры. Один урка на чем-то поймался, другие кинулись ему на выручку, и между селяками и урками началась драка. Парни с белыми повязками на рукавах, такими же, как у Володи, пытались остановить драку. Они размахивали винтовками, но их никто не боялся и не слушался. Володя кинулся им на помощь. Драка разгоралась, могло дойти до поножовщины, но в это время тот самый немец-солдат, что купил у Никифорова горшок, всё еще держа этот горшок в руке, влез в толпу. Он свирепо кричал на людей, толкал их, и они расходились, остывали.

Володя вернулся, он вытирал кровь с разбитых губ — какой-то селяк смазал его кулаком.

«Видите, как это бывает», — сказал он Марку. — «Нас, русских, даже если мы называемся полицаями и имеем оружие, по морде, а немец с дурацким тесаком на поясе всех утихомирил. Психология, знаете ли».

Кулешова нашли в молочном ряду. Под его присмотром какие-то городские женщины собирали базарный сбор натурой, собранное уносили в склад, у которого стоял парень с белой повязкой. Селяки отчаянно кляли Кулешова, но дань платили, а он всё старался и всё не мог им объяснить, что в городе и детские дома есть, и голодающие семьи, и беженцев полно и потому приходится базарный сбор собирать.

«Раскрадёте небось», — сказала женщина, торгующая молоком. — «С чего это я должна тебе горшок молока отдать? Привыкли за чужой счет жить».

«Вот, как оно идет», — вздохнул Кулешов, обращаясь к подошедшему Марку. — «Люди ничего добровольно не отдают, всё силой приходится брать. Но берем, не даем вырываться. Нонешний день нашу неделю кормит».

Он пошел вслед за своими сборщиками, отмахиваясь, как от мошкары, от ругательств, которыми его встречали и провожали люди.

При выходе с базара, они встретили Никифорова. Он шел, заложивши руки в карманы.

«Всё променяли, пусто!» — крикнул он им. — «Жалею, что дешево отдали. Но на следующем базаре мы одну треть накинем в пользу города. Воображаю, как селяки будут проклинать город».

Он сказал это так весело, словно нет ничего лучше селяцких проклятий.

«В этих проклятиях ничего хорошего нет», — сказал Марк. — «Противоречие города и деревни».

«Глупости», — решительно сказал Никифоров. — «Ничего в этих проклятиях весомого нет. Подробность русской жизни, стиль отношений. Теоретизирующие умники эту подробность в научное открытие превратили и на ней гекатомбы теоретических и практических глупостей и преступлений воздвигли».

Марк удивленно посмотрел на него. Для продавца горшков он говорил слишком умно. Даже для заводского инженера — слишком умно. Марку нечего было возразить, ему ли не знать, что все так называемые противоречия между городом и деревней — выдумка людей, смотрящих в книги, а не в жизнь.

Никифоров проводил их до городской управы, подождал, пока Володя с Коровиным запрягли коня. Куда они едут, он не спрашивал, из чего Марк заключил, что он уже имел с Кулешовым разговор и знает, куда направляется Марк с Коровиным.

«Мне почему-то кажется, что мы еще увидимся», — сказал он, прощаясь с ними. — «Как говорится, друзья встречаются вновь».

«И бьют друг другу морды», — засмеялся Коровин.

«От всего сердца желаю вам успехов», — сказал Марк. — «С кастрюлями и со всем прочим».

Никифоров очень внимательно посмотрел на него, хотел что-то спросить, но потом отодвинулся от пролетки и просто сказал:

«Спасибо. И за кастрюли, и за всё прочее».

Они ехали из города, а позади шумела базарная площадь, а позади гулко бухал церковный колокол, оставались позади школа, какие-то заезжие дворы, городская управа в изуродованном купеческом доме, ученый садовод над своим ненужным товаром — оставался живой город.

Впереди же лежала, как и город живая, земля, занятая врагом, но как бы поглотившая в себе врага и живущая своей жизнью, в своем собственном ритме.

По дороге пробегали немецкие автомобили, встречались немецкие колоны, а Марк вовсе перестал о них думать. Своей дорогой идут и дорога та, хоть и по русской земле пролегает, с русскими дорогами совсем не смыкается.

«Часа через два мы въедем в царство Непроходимого», — сказал Володя. — «Там нам нужно ухо востро держать».

«Что еще за царь? Дурак непроходимый?» — спросил Марк.

«Он вовсе не дурак», — сказал Володя. — «Он будет похуже, чем дурак. Хуже и опаснее».

XXIII. Непроходимый

Оккупации — дело жестокое, несправедливое и беспорядочное; такой, во всяком случае, была немецкая оккупация. В то время, когда Марк и Коровин направлялись к своим и Володя открыто вел их, пользуясь магическими бумагами, Смоленщина, Орловщина, Витебщина, восточная часть Белоруссии еще ничего не знали о немецком гражданском управлении, а жили под властью немецких армий, завоевавших эти территории, и, может быть, по этой причине в этих местах не было однообразия в оккупационных порядках. В пределах каждой области, а то и района, складывались свои условия, часто совсем разные. Всё зависело от немецких комендантов, а многие военные коменданты были из старых кайзеровских офицеров и имели чрезвычайно упрощенное понятие о своих обязанностях: если завоеванное население ведет себя благопристойно, исполняет повинности и не создает опасности передвижениям немецкой армии, то во всём остальном оно может жить или умирать так, как ему заблагорассудится.

Конечно, такой упрощенный подход вовсе не совпадал с планами завоеваний Гитлера, но кто сказал, что германская военщина, да еще профессиональная, да еще кайзеровской школы, разделяла планы ефрейтора Гитлера? Впоследствии вся история второй мировой войны окрасилась конфликтом между военщиной и политическим руководством Германии, стоит ли удивляться тому, что там, где была немецкая армия, далеко не всегда ощущалось присутствие Гитлера и Розенберга?

Марк и другие люди в его положении не могли знать, что немецкая оккупация — явление неупорядоченное, распадающееся на столько видов, сколько есть немецких военных комендантов, но они видели, что условия повсюду возникают разные и, в общем, такие, что известный простор для русской жизни остается. В редком городе армейской зоны оккупации не было тогда русских театров, публичных библиотек, газет пестрого содержания. При всех трудностях, выпавших на долю брошенного населения, это все-таки была жизнь.

Но в зоне армейской оккупации были и очаги уж совсем откровенной черной проказы. Они возникали чаще всего там, где над населением были поставлены немецкие коменданты нового покроя. Эти новые были воспитаны иначе. В отличие от кайзеровских стариков, они видели свое призвание в том, чтобы управлять завоеванными, создавать немецкое жизненное пространство на чужой земле.

В районе, названном Володей царством Непроходимого, — они в него приехали в тот же день — был как раз такой комендант из молодых, при нем же, для непосредственного управления русскими подданными в районном масштабе, состоял Непроходимый, именующий себя начальником района и чрезвычайным уполномоченным. Почему он чрезвычайный и чей уполномоченный было неясно, но Володя объяснил это очень просто:

«Он, видите ли, был до войны уполномоченным комитета заготовок и ему это так понравилось, что, ставши начальником района, он сохранил и прежнее свое название, для важности прибавив к нему чрезвычайный».

Был ли Непроходимый уполномоченным комитета заготовок, трудно сказать, людские биографии и имена тогда менялись легко и произвольно, но что был он человеком решительным, беспощадным и чрезвычайно властным — это факт. И верно сказал Володя, был он не дурак, но ум его воодушевлялся злом. Из таких людей в смутное время на Руси выходят разгульные атаманы. Что Непроходимого дураком не назовешь, следовало хотя бы из того, что он не только атаманствовал, но был в своем роде преобразователем России. Он прославился среди русских своим докладом немецким властям о необходимости разделить Россию на много царств, чтоб каждое такое царство было не больше области, а правил вождь, из русских же вождей создать совет, а председателем выбрать Гитлера. Проект нелепый, но в то время всякие возникали, и проект Непроходимого был не самым худшим из них.

В своем районе, состоя при бездельнике-коменданте, которому он пришелся по душе идеей многоцарствия на Руси, Непроходимый исполнял массу государственных дел и справедливость требует сказать, что не всегда он действовал вопреки здравому смыслу. Володя рассказал о Непроходимом всё, что сам знал, и Марк думал, что уж очень русское, в анархизме своем русское, выражено в районном царе. Человек вырос на уважении к силе. Если он действительно был уполномоченным по заготовкам, то был он, следовательно, и коммунистом, и членом райкома партии, и доклады людям делал в духе партийной линии, и жал на людей в соответствии с партийными директивами, а где же, как не на таком посту, человек может безраздельно уверовать в силовое начало? Во время войны, оказавшись совсем в новом положении, этот человек воспользовался тем, что усвоил раньше, ничего нового ему не требовалось. Раньше партийность делала его силой, теперь источником силы для него стали немцы. Они поставили его бургомистром того города, из которого теперь ехал Марк. В то время, правда, Непроходимый носил обыкновенное русское имя — может, свое, может, чужое. Это при нем хозяином положения стала отпетая братва урок, спекулянтов, грабителей; при нем производились насилия над населением, обесчещивали девушек, открыли тюрьму.

Нельзя сказать, что сам бургомистр был непосредственным участником всего этого — он тогда был занят планированием русского будущего на сто лет вперед и определением для себя места в нем, но, как у всех людей такого склада и такой школы, у него не было чувства принадлежности к людям, к своим людям. Он не искал честных и дельных помощников, ему было удобнее управлять с самой низкопробной шпаной. Скоро он оказался изолированным от всего города. Отец Володи, бывший до войны на самой, казалось бы, мирной работе — бухгалтером банка — стал его злейшим врагом. Этот бухгалтер, пользуясь тем, что он говорит по-немецки, получил от коменданта разрешение на организацию самообороны. Помощники бургомистра попытались удержать свою власть над улицами и переулками города, но с каждым днем им становилось труднее. Ходу им не давали, и вскоре они должны были засесть в городской управе вместе с бургомистром. Сидели они так недели две, а потом гуртом исчезли. Комендант согласился на назначение бургомистром Дробнина, а месяца через два его буйный предшественник вынырнул в смоленской земле в роли начальника района и чрезвычайного уполномоченного, и назывался он теперь Непроходимым.

С тех пор Непроходимый делил весь свет на две части: его район и всё другое-прочее. Районом он правил самодержавно, но при этом старался ввести какую-то совсем новую законность. Городской опыт научил его кое-чему, и хоть отпетые негодяи состояли при нем и в районе, но до открытого разгула он не допускал. Он даже становился на защиту своих подданных перед немецкими властями, что снискало ему популярность человека смелого, готового постоять за русских. Но такое отношение у него было только к подданным, пришельцев из соседних русских царств он не замечал или изгонял, а иногда и судил, суд же у него был скорый и суровый. Приписывали ему и расстрелы людей, но если они были, то винить нужно не только его, а и немцев: без немецкого ведома и согласия русские русских не смели убивать. Прерогативу убийств немцы бережно сохраняли за собой.

В каком-то мало приметном месте Володя сказал, что тут начинается царство Непроходимого. «Кстати», — спросил он, — «вы знаете почему он так назвал себя? Изредка он выпускает для жителей своего района прокламации, которые называет манифестами. Так вот, он заканчивает их словами: „Где я, там земля для большевиков непроходима“. Отсюда и его имя».

«Может быть, он имеет в виду нечто другое», — сказал Марк. — «Например — там, где земля для большевиков проходима, там меня нет. В таком деле главное ведь вовремя смыться».

Марк смотрел по сторонам, но ничего, что отличало бы эти места от тех, что проехали до этого, заметно не было. Ехали через село, девки носили на коромыслах ведра с водой, с ними перекрикивались немецкие солдаты, во дворах была заметна хлопотливая жизнь. Когда они подъезжали к площади, церковный колокол гулко отбил часы. Марк сказал, что дело идет к вечеру и, может быть, им лучше заночевать в этом селе, но Володя думал иначе.

«Чем скорее мы это царство проедем, тем спокойнее», — сказал он. — «За селом мы возьмем в сторону от большой дороги. Это будет крюк, но так мы объедем районный центр по границе другого района. До наступления темноты мы выберемся из вотчины Непроходимого».

На выезде из села стояла будка, а у нее молодой парень, обряженный в городской плащ и с винтовкой. Володя назвал парня по имени, предъявил ему документы, и тот долго смотрел в них, но в немецком он не кумекал, что было видно.

«Это, видите ли, гвардия Непроходимого», — сказал Володя. Парень в плаще, а он был того же возраста, что и Володя, рывком вернул документы и очень сердито сказал:

«Ну, и гвардия, а тебе что? Шатаешься тут, одна морока с тобой».

Они разговаривали меж собой не в первый раз, знали друг друга, тем не менее, Володя показал ему бумаги, которых парень не понял. Гвардеец Непроходимого вовсе не казался Марку бандитского покроя — простой колхозный парубок, может быть из десятилетки, может быть, как и Володя, бывший комсомолец.

«Это еще одно изобретение Непроходимого», — сказал Володя, не обращая внимания на слова парнишки в плаще. — «Во всех селах он создал охрану, но включил в нее только тех, у кого тут находятся семьи, а от отцов и матерей взял подписку, что они отвечают за своих сыновей. Вот и несут они службу верой и правдой. Ты как, Коля, будешь сообщать в район о нашем проезде?» — спросил он у парня.

«Мне сообщать нечего», — ответил тот. — «Непроходимый на заимку колхоза имени Кагановича поехал, вы с ним и так не разминетесь».

Володя свистнул.

«Может быть, все-таки нам лучше тут переночевать», — сказал он. — «С Непроходимым встречаться не входит в наши планы».

«Ночуйте», — сказал парень. — «Но только он вот-вот должен вернуться, а где вам с ним лучше встретиться — сами решайте».

«Что делать?» — спросил Володя Марка. «Не знаю», — ответил он. — «Мы в вашем распоряжении. Командуйте».

«Вы, ребята, вот что», — сказал парень в плаще, оглядываясь вокруг — может быть боялся, что его подслушивают. — «Непроходимый нынче зол, как пес. К Высокову сбежал его помощник, он уже объявил его вне закона. Если вы сейчас на него наскочите, беда будет. Поворачивайте лучше назад и выезжайте из нашего района».

«Ну, это, знаешь ли, слишком!» — возмутился Володя. — «Этак вы с вашим царем от всей России нас отрежете. Поедем, пусть только попробует».

У Володи это получилось совсем по-детски, но Марк был с ним согласен. Поворачивать назад из-за какого-то новоявленного Махно и он не был согласен.

Может быть, они и проехали бы благополучно, незамеченные, но, как на грех, когда они были на большой поляне, совсем на виду заимки, лежащей в стороне, конь решил, что наступило время для десятиминутного привала, и сколько Коровин ни старался, он стоял, как вкопанный, и вяло отмахивался хвостом от понуканий. Коровин взялся было за кнут, но на заимке их уже заметили, и от нее к ним скакал всадник. Не очень умело держась в седле, он подъехал к ним. Молодой красивый парень с нагловатым выражением глаз. Немецкая сигарета висела у него на нижней губе. Начальническим тоном он приказал им повернуть к заимке. Повернули. Доехали и пошли в избу — Володя первым, Марк с Коровиным следом. За столом сидел тучный человек. Такого вида люди часто встречались Марку на низовой партийной работе. Он глядел им навстречу так, словно сразу, с первой же секунды, насквозь видит их. Сколько бед такие ясновидящие партработники творили, и сказать нельзя. Уверенные в себе, они совершенно неспособны по-настоящему уразуметь другого. У Непроходимого было широкое, плоское лицо, но очень живые глаза. Губы мясистые, но бледные и всё время сохраняющие недовольное выражение. Перед ним стояла бутылка с самогонкой; в избе сильно воняло самогонной брагой. Марка немного затошнило, скорее от мысли, что из так чудесно пахнущего меда люди делают вонючее пойло. Рядом с Непроходимым за столом был узкогрудый и узкоплечий человечек с тонким птичьим лицом. У него, как и у того красавца с сигаретой на губе, что остановил их на дороге, было нагловатое выражение глаз.

При виде Володи, Непроходимый отодвинул от себя стакан и, обращаясь в темный угол, сказал:

«Поглядите, люди добрые, он опять тут».

Люди добрые, к которым обращался Непроходимый, состояли всего лишь из одного человека в рубахе на выпуск. Он разливал самогонку из четверти в бутылки, перегоняя мутную жидкость по резиновой трубке. На слова Непроходимого он ничего не сказал, а только подморгнул неизвестно кому.

«Я ж тебе сколько раз по-хорошему говорил, чтоб ты в моем районе не показывался», — сказал Непроходимый Володе и опять своим тоном напомнил Марку низового партработника. Те обыкновенно начинали с нравоучений и кончали политическим мордобоем, этот с нравоучений начинает, а видно, что приготовился к большему.

«Ну, скажи, не говорил я тебе, а? Не говорил?» — приставал он к Володе.

«Я, господин Непроходимый, не по своей воле езжу, приказ исполняю. Вы же знаете, что другой дороги нет и ваш район не минуешь», — сказал Володя.

«Это кто ж тебе приказал в мои пределы заезжать?» — всё тем же резонерским тоном спросил Непроходимый. Он как-то одновременно смотрел на Володю и на Марка с Коровиным. — «Дробнин приказал? Так он же, лысая сволочь, нарочно это делает. Знает, что я этого не люблю, и делает». Тут он перевел взгляд на Марка с Коровиным. «А вы что за гуси?» — спросил он. Марк до этого сел, устал стоять, Коровин же остался на ногах. Непроходимый подошел, оглядел их с ног до головы. Кивнув на Коровина, он сказал, полуобернувшись в сторону человека с птичьим лицом:

«Требуется судебная экспертиза».

Узкогрудый с готовностью поднялся из-за стола и подошел к Коровину. Проговорил совсем вежливо, очень официально, даже слегка поклонился:

«Прошу вас снять штаны и представить ваше вещественное доказательство».

Бедный Коровин растерялся:

«Какое доказательство?» — спросил он озираясь. — «О чем он говорит?»

«Они приняли тебя за еврея», — сказал Марк. — «Обрезание ищут».

Коровин был не из тех, что задумываются перед тем, как в драку вступить, но тут Володя положил ему руку на плечо:

«Знаете что, исполните. Доставьте им это удовольствие».

Коровин подчинился. Узкогрудый, внимательно осмотрел нужное ему, потом повернулся к Непроходимому и своим странным, совсем официальным тоном сказал, словно они были в зале суда:

«Признаков иудейского происхождения налицо не имеется, и потому подозрение остается недоказанным».

«Насчет лица я тебе ничего не говорил», — сказал Непроходимый. — «Ты не на лицо смотрел. На лице я и сам всё увижу».

Он прошелся — на ходу покачивался, но не сильно. У него были толстые и короткие ноги. Носил он ботинки и желтые краги, но они были для его икр узкими и прикрывали только с боков и сзади, а впереди густо шнуровались кожаным шнурком.

«Вы что же, к Высокову путь держите?» — спросил он Марка. — «Этот сморчок», — кивок на Володю, — «к нему водит людей». Потом вдруг Непроходимый рассердился и заговорил громко, зло:

«Как же мы свободную Россию создадим, если друг дружке будем на каждом шагу гадить? Ведь всем же объявлено — район мой, независимость за мной немцами признана, и без моего разрешения не сметь тут шататься и людей мутить».

«Нарушение суверенных границ является преступлением, наказуемым по статье второй уложения о наказаниях автономного района. При смягчающих вину обстоятельствах, начальник района может амнистировать преступников».

Всё это скороговоркой проговорил маленький человечек, снова усевшийся за стол.

«Вот ведь чешет!» — одобрительно сказал тот, что переливал самогонку. Он покончил с этим делом и теперь закупоривал бутылки и проверял, не протекают ли они в пробках.

«Ну, хорошо, я человек не злой, можно и амнистировать», — сказал Непроходимый. — «Но нельзя же так злоупотреблять моей добротой. В районе идет экономическое строительство, развивается культурная работа, а тут приезжают всякие и срывают наше созидание. Да ведь кто срывает? Дробнин, лысая зараза! Коммунист, сукин сын. За тюремный стаж спрятался. Сам свое население накормить не может, а сюда лезет учить. Да еще Высоков. Говорит о новой России, а делу гадит».

Может быть Непроходимый и отпустил бы их с миром, но испортил Марк.

«Это всё на оперетку похоже», — сказал он от двери. — «Амнистия, автономия — военный анекдот, да и только».

Непроходимый вокруг оси обернулся, отшвырнул ногой табуретку, на которую хотел сесть, упер руки в бока и стал совсем другим человеком. Под оболочкой резонера скрывался батько-атаман, оскорбленный теперь в своих лучших чувствах.

«Ты это мне говоришь?» — крикнул он, надвигаясь на Марка. — «Я тебя спрашиваю, худая сволочь, ты это мне говоришь?»

Марк молчал, и тогда ярость Непроходимого перенеслась на Володю.

«Ты кого возишь тут, сучье племя, а? Да я вас с Дробниным на первом дереве повешу, когда поймаю». Он сообразил, что Володю уже не надо ловить, он находится тут, и повернулся к Марку с Коровиным.

«Вы оба арестованы», — сказал он. — «Поговорим с вами по-братски да так, что вы имя свое забудете».

Володя стойко сносил всю брань, но когда Непроходимый сказал, что Марк и Коровин, порученные его заботам, арестованы, юноша взорвался.

«Я не позволю», — крикнул он петушиным голосом. — «У нас имеются все немецкие пропуска, и вы не имеете права».

«За немцев прячешься, сморчок!» — свирепел Непроходимый.

«Сопротивление аресту наказуется по статье одиннадцатой, параграф шестой. Мера наказания устанавливается начальником района». Узкогрудый очень быстро бубнил свои параграфы, отмечая ими происходящее здесь.

«Я за немцев не прячусь, но не позволю», — кричал Володя, потрясая винтовкой. Его лицо пошло красными нездоровыми пятнами. — «Если вы попробуете их арестовать, я буду стрелять! Да, буду стрелять!», — решительно крикнул юноша. Непроходимый от ярости заурчал, как ударенный пёс, не спуская глаз с Володи, он взял со скамейки револьвер, расстегнул кобуру.

«Стрелять! Ты будешь стрелять!» — урчал он, вынимая револьвер.

Марк знал, что вынув револьвер, Непроходимый выстрелит, а Володя нелепо потрясал винтовкой с невзведенным курком. Марк видел — еще секунда и наступит Володин конец. Перед ним была спина Непроходимого — плоская, широкая, вдруг вспотевшая; затылок его, набрякший кровью. Ему казалось, что даже волосы на голове оскорбленного атамана поднялись жесткой щетиной. Нет, Марк не мог упустить последней секунды. Когда Непроходимый уже поднимал наган, а Володя всё еще размахивал винтовкой и не стрелял, Марк изо всей силы, всем своим телом ударил в спину Непроходимого. Тот от неожиданности выронил наган, упал на колени и это спасло его — Марк с бегу подхватил револьвер и с поворота выстрелил. Пуля пролетела над головой районного царя. Звякнула разбитая ею бутылка. Сильнее понесло самогоном. Первым ударился бежать парень с сигаретой на губе — во всё время разговора он стоял снаружи, наполовину просунувшись в окно. Как только Марк выстрелил, он вскочил на коня и погнал прочь от заимки. Следом бежал Непроходимый. Выбегая из избы, он сгибался, вжимал голову в плечи. За ним ударился и тот в рубахе на выпуск, что разливал самогон. Узкоплечий с птичьим лицом сидел за столом с таким видом, словно всё случившееся его не касается.

«Террористический акт, направленный против представителей законной власти, карается смертной казнью в соответствии с статьей первой, второй и седьмой», — сказал он Марку.

«Что он, психопат или отроду дурак?» — спросил Коровин.

Они вышли, сели в пролетку и Володя — бледный, с не отошедшими красными пятнами на лице — сказал что теперь им нужно как можно скорее выехать из района. Непроходимый организует погоню, но если они доедут до следующего района, где есть немецкая комендатура, то там им бояться нечего.

Серый конь очень неохотно бежал, но Коровин не жалел кнута, и ехали они довольно быстро. Кругом лежала тихая и мирная земля. Люди работали на полях. На лесных полянах пасся скот и ребятишки, шумные, быстроногие, всегдашние, вели свои игры. По дороге встречались крестьянские подводы, проходили девушки из сел. Живая земля, а такая опасная и непредсказуемая, думал Марк. О многом другом думал он, и когда доехали до большого села соседнего района и Володя побывал в немецкой комендатуре и получил разрешение ехать дальше, Марк спросил его:

«А в какую сторону к Высокову ехать?»

Коровин оглянулся на него с облучка, но ничего не сказал, а Володя начал говорить, что им еще нужно проехать километров шесть, и там они заночуют в деревне, а от той деревни дорога налево к Смоленску пойдет. Если Марк прежнего решения держится, то им уже на свой риск нужно пробираться, Володя им в том направлении помочь не может. Если же они к Высокову хотят податься, тогда им в другом направлении нужно ехать, туда Володя может их довезти.

Марк спросил Коровина, что тот думает, и он ответил, что думает он то же самое, что и Марк.

«Крюк небольшой и торопиться нам некуда», — сказал Коровин, и Марк понял его. После Высокова они ведь могут прежним путем пойти.

XXIV. Ручейково

Встреча с Непроходимым была тем болезненным и коротким шоком, который нужен был, чтобы окончательно встряхнуть Маркове сознание. До этого он, совсем о том не думая, как бы оборонялся от всего нового, что в него просилось, хотел стоять на прежнем — продуманном и решенном. Прежнее — это война, приход иноземного завоевателя, и совсем простое, о чем и думать не надо — враг пришел, бейся с ним! Дробнин, Кулешов, Владимиров были людьми другого пути. Он видел, что они приняли и несут новую жертву, но для себя он этой жертвы не хотел, не хотел даже думать — нужна ли она. Непроходимый открылся ему как знак темного и страшного, что живет рядом и от чего не отгородишься. Ужас его явления состоял в том, что он не был Марку совсем чужим. В понятности Непроходимого было нечто отталкивающее. Отталкивающее в том, что это свой. И в том, что он более закономерен, чем сам Марк, как более закономерным был Шаров. Непроходимый до конца уверовал в силу, до конца поверил, что так, как было, больше не будет. У него есть свои мысли и свои решения. Скорее всего, и свои воодушевления у него есть. Говорит о новой России, пусть скудоумно, но старается представить ее себе, даже создает по своему малому разуму облик ее в форме губернских царств, объединенных советом. А Марк, чем он сам воодушевлен и есть ли в нем воодушевления? Быть со своими, тут он мысленно ставил точку. Правильно ли, в нужном ли месте он ее ставит? Разве до прихода немцев на русскую землю им не владело чувство, что враг здесь, рядом? Разве не было в нем до войны страстной жажды новых решений — это когда он, до дрожи в сердце, чувствовал, что так, как есть, не может, не должно быть? Разве немецкий поход на Россию смывает всё то, что было раньше?

Они остановились на ночевку в деревне, хозяева накормили их картошкой с салом, разговоры за ужином были обычные — мужика не тронь, он на ноги станет и всю Россию поставит, немец — дело постороннее, пришел — уйдет, и России ему не сломить. Марк, когда ужинали, молчал, о своем думал. Непроходимый страшен, но понятен и неизбежен. Более понятен и неизбежен, чем сам Марк, старающийся удержаться в счастливой ограниченности прежних решений. Сознание беспощадно спрашивало Марка — будешь ли ты со своими? Будешь ли со своими, защищая тех, о ком до войны ты так много думал, и кого в душе клеймил, и знал, что не может, не должно быть, чтобы эти силы и люди погубили всё то, за что испокон веков борьба шла?

Но и это не было самым главным, что тревожило его, было еще что-то. Что же? Ну да, вот то, что он видел вокруг. Враг на русской земле, а люди ему не противятся и не боятся его. От бесстрашия это или от горя? Война размежевала русскую землю, и по эту сторону межи, где теперь он, люди с каким-то лихорадочным, почти импульсивным порывом отстраивают жизнь. Немецкая оккупация растекается по поверхности земли, корней у нее нет. А кругом происходит подспудное, что немыслимо трудно выразить. Живая завязь возникает, она во всём — в рабочих, сдирающих с самолетов дюралюминий и делающих из него посуду, в Дробнине и Кулешове, пришедших через партию к тому, что они ныне есть, в Володе, который стал русским полицаем, а хранит комсомольский билет, в крестьянах, которые, словно сговорившись, повторяют — ты нас не трожь, мы сами на ноги станем и всю Россию поставим. Враг с войной пришел, а народ вовсе как бы и не напуган. Откуда такое бесстрашие, почему оно?

«Коровин, а ты помнишь Ксюшку?» — спросил Марк, когда они укладывались спать в сарае на соломе.

Коровин помнил. Сидя рядом с Марком, он разулся и с сомнением рассматривал сапоги. Каблуки вовсе сносились, на подошвах дыры.

«Она, товарищ майор, была не баба, а прямо орел», — сказал он. — «Здорово она Левашеву политграмоту прочитала».

Это было еще там, в лесу. Марк поддался настояниям комиссара, и они сделали набег на глухое село. Тогда повсюду на занятой немцем земле процветало примачество, и в этом селе состояло в примаках много бывших бойцов и даже командиров. Левашевым владела мысль, что если они соберут побольше примаков, то смогут пополнить убыль в отряде, а может быть, даже создать и параллельные отряды. Марк с подобными сидельцами еще до Левашева имел дело и не верил, что с ними это возможно — под теплым боком у ласковой молодайки куда лучше, чем в лесу — но Левашев был настойчив, и они пошли. В селе был немецкий приемный пункт по сбору молока и мяса, а на нем всего три немца-перестарка — село лежало в безопасной для немцев зоне. Впрочем, тогда еще вся оккупированная земля была им безопасной. Их отряду пришлось два дня пробираться лесами к этому селу. Немцы при приближении лесных людей укатили, вошли в село без выстрела, мирно. Левашев, список у него был заранее составлен через агентуру, собрал примаков, всего человек двадцать пять, объявил им приказ, присоединил к отряду. По списку не хватало еще одного, и Левашев, спросив, где нужный ему двор, пошел к нему. Молодой белобрысый парень, завидев его идущим ко двору, вышел из дома и юркнул в сарай. Левашев за ним, но тут дорогу ему преградила молодайка. Была она очень курносой, толстозадой, грудастой и красивой. Белобрысый парень уходил к лесу — в сарае был другой выход, которым он и воспользовался — но Левашев не видел, что он уходит, а бойцы ему об этом не сказали. Он всё старался войти в сарай, а молодайка не пускала.

«Не дам и не дам», — кричала она, упирая руки в бока и смотря на Левашева так, словно вот-вот проглотит его. — «Поизмывались над нами, хватит!»

«Уймись ты, Ксюша», — дергала ее за рукав старуха, вышедшая из дома.

«Воевать не хотите!» — свирепел Левашев. — «Муж за родину сражается, а ты тут примаком обзавелась!»

«Ну и примак, не твое дело! Я перед мужем в ответе, не перед тобой. Тебя, лесного ведьмака, никакая баба в примаки не возьмет, всю хату завоняешь».

Они все выглядели тогда устрашающе — немытые, бородатые, пропотевшие. Левашев старался оттолкнуть молодайку, да куда там! Она могла бы двух Левашевых из конца в конец села пронести на руках и не умориться.

«Если твой дезертир сейчас же не будет здесь, я его выведу из сарая и шлепну. Советскую власть и партию я его заставлю защищать. Понимаешь, чертова баба?» — кричал Левашев.

Тут чертову бабу вовсе прорвало. Визжа, она обложила Левашева такими словами, что бойцы не выдержали и громко захохотали. Но слова уже не казались ей достаточными, и она вдруг, всем на удивление, заголилась спереди: «Вот твоей партии», — взвизгнула она разъяренно. Потом повернулась на сто восемьдесят градусов и показала всем им свой зад: «А это вашей советской власти».

Левашев позеленел, потянулся за револьвером, но тут всегда молчавший Зыков сказал ему, становясь между ним и разбушевавшейся молодайкой:

«Это вы, товарищ комиссар, бросьте. Своя ж она, дура».

Марк приказал выступать, немцы вот-вот могли нагрянуть. Пока отряд разбирал коней и строился, он слышал, как за его спиной старуха укоряла молодайку.

«Рази ж; можно перед усеми мушчинами заголяться, да еще без исподнего», — шепелявила она. — «Что они подумать-то могут?»

«А рази ж они не люди!» — бойко ответила Ксюшка.

В первую же ночь все, кого Левашев забрал в селе, убежали — вернулись к своим временным женам войну пересиживать.

«Но причем здесь всё это?» — думал Марк, лежа рядом с Коровиным, который сразу заснул и тихонько похрапывал у его плеча. Володя ушел куда-то ночевать — у него в этой деревне были друзья, они с Коровиным остались вдвоем. «При чем всё это — Ксюшка и прочее?», — думал Марк. Связи между нею и тем, что он видел теперь, как будто вовсе нет. Впрочем, может быть, и есть. Не боятся люди, совсем не боятся. Это странно, ново. Мысль уже отвечала — не боятся потому, что всё, что есть, уже было. Восприняли оккупацию, как смену декораций. Немцы ввели поставки продовольствия, но разве раньше поставок не было? Колхозник у колодца говорил, что немцы грабят меньше, чем грабили свои до войны. Аресты бывают, казнят людей, но ведь и раньше всё это было, до немцев люди всё это видели и переживали. Истребление евреев — черная новь, и такая, что люди о ней почти что не говорят — не охватывают мыслью — а всё остальное было и ничего в нем неожиданного нет. Ксюшка бесстрашие проявила, вот в чем связь. Она перед своими показала непоказуемое в подтверждение своей правды, для доказательства которой у нее не хватало слов, но и перед немцами не задумалась бы такое проделать. Впрочем, они, скорее всего, не поняли бы. У Ксюшки, не очень интеллигентно, новый подход к жизни проявился; теперь Марк на каждом шагу видел этот новый подход. Люди как бы притерлись к военным обстоятельствам Не надламываются. «О смерти думай, а жито сей», сказал Кулешов поговоркой. Вот это и есть главное. Люди сеют жито жизни, когда смерть скалится на них.

На рассвете пришел Володя. Марк во всю ночь не сомкнул глаз и теперь он уже был вполне уверен, что ему нужно к Высокову. Так он и сказал Володе.

От деревни, в которой провели ночь, они двинулись по еле приметным лесным дорогам, а лес для Марка с Коровиным, а может быть, и для Володи, был тогда вроде родного дома. В военную пору опасности и беды больше по дорогам ходят, в селах и городах оседают, а глухомань им ни к чему.

Красота нетронутых лесных мест Смоленщины, по которым они ехали, уже давно свое признание и свое описание нашла. Таких мест даже на Смоленщине осталось мало — жизнь вперед идет, и люди для своих потреб землю изначальной красоты лишают — леса сводят, речки загрязняют, дорогами и каналами Божью целину полосуют. Делают всё это вполне практичные люди, в пользу своих дел безоглядно верящие, а сами между тем первозданной красоте не чужды и, попав в какую-нибудь уцелевшую краину, человек может до перехвата дыхания ощутить очарование не тревоженной природы. Через такие девственные места они и ехали, направляясь к Ручейково, а пока они в пути, мы можем несколько отступиться от них и, вперед забежавши, рассказать кое-что о Ручейково.

В годы костоломные, какими русская история излишне богата, всякое на святой Руси случается. В войну, с которой наш сказ теперь соединен, было много такого, о чем не говорится и, Бог весть, будет ли сказано — правда ведь давно уже в великомученицах ходит, каждый ее на свой лад перестраивает, каждый к себе примеряет, а чтоб дать ей простор, вольную дорогу ей к людям открыть — того не было и нет. Много лет с войны прошло, а правде о тогдашней жизни людей, отданных врагу, до сих пор хода не дается. А ведь в этой задушенной правде выражено не только то, что противно чести людей, но и многое такое, чем не грех и гордиться. Большой русский людской косяк — миллионов восемьдесят душ в нём было — попал тогда врагу. Бросили народ на произвол судьбы, а брошенный народ на колени перед врагом не пал, не рассылался, не надломился, а как бы даже распрямился и совсем новыми, и вовсе дерзкими желаниями возгорелся.

Это был очень разнообразный опыт, и если местные особенности исключить, от нетипичного отклониться и весь этот опыт в его корневом смысле разглядеть, то многое можно понять, а самое главное то, что ничем и никогда не может быть остановлено. Государства воюют, а люди живут волей к жизнетворению. Государства людей в войны вовлекают, образ жизни им диктуют, требуют от них труда, богатства, жертв, и человек, рожденный в свободе, теряет ее с первых дней своей земной жизни, но творческого, заложенного в нем, он не теряет до последних дней своей земной жизни. В несвободе люди вырабатывают, строят, трудятся, выполняют планы, принимают нормы, но творят они только в свободе. Война приносит людям гибель, разорение, много другого страшного приносит, но она же и ослабляет государства, создает очаги, в которых человек хоть на время остается сам с собой. Только в такие моменты, когда человек сам с собой и сам свой путь намечает, он ответственен за себя и свои дела, во все другие времена, когда ему диктуют, велят, заставляют и втискивают в организованную толпу, мера его ответственности измеряется мерой оставшейся ему свободы.

Но, конечно, дед Осип в Ручейково обо всём этом вовсе и не думал, когда во тьме военных дней зажигал свою лучинку, все его действия были обусловлены мгновенным изменением обстоятельств жизни, какое произошло с началом войны.

Ручейково на карте малоприметно — небольшая лесная деревня Смоленщины, что о ней скажешь и сколько места на карте дашь? Дворы в ней считать, до трехзначного числа не дойдешь, а людей в то недоброе время войны в четырехзначное не уберешь. Мало того, что дворы, сараи, хаты были тогда полны людей, люди и по лесным заимкам жили, и в наскоро отрытых землянках ютились, и в лесных балках костры жгли. Это многолюдие, возникшее на малом ручейковском пространстве, было одним из неприметных следствий войны, а почему именно тут оно возникло, так это проще простого: война по большим дорогам, через города и более приметные поселения катилась, а в лесную сторону не потекла. Ни один немецкий солдат даже по ошибке в Ручейково не забрел, вот какая это глухоманная лесная земля!

Но нельзя сказать, что война вовсе не затронула Ручейково. Когда немцы двинулись на русскую землю, жители Ручейково по лесу разбрелись, скотину с собой увели. Для их исхода из деревни возникла тогда небесная причина. В ручейковском небе с первого дня войны начали летать аэропланы — может быть, деревня на их воздушном маршруте лежала — и вот эти белокрестные ревущие птицы погнали людей в лес. Всё началось с того, что бабка Щевалиха, знаменитая на всю округу костоправка и ворожея чрезвычайной силы, как раз собралась помирать, и, помираючи, бобы в последний раз кинула, а они показали, что с ее смертью и Ручейково погибнет — падет небесный вихрь и испепелит. Люди не так уж и поверили последнему гаданию Щевалихи, но тут откуда-то пошел слух, что так как немец по суше Ручейково не достигает — далеко ему сворачивать — то он снесет их деревню бомбами, ему опасно оставить такую в тылу. От всех этих предсказаний и слухов людям становилось не по себе и, оставив дома на попечение деда Осипа, которому по преклонности лет всё равно помирать пора, они подались в лес, чтобы пересидеть грядущую беду. Дед Осип, старик великой древности, остался с бобылкой, которая лет за полсотни до того прижилась к нему и теперь не захотела бросить его в беде. Днем или ночью, заслышав гул в небе, старик выходил на опустевшую деревенскую улицу, размашисто крестил небо и громко, властно кричал: «Сгинь, прах тебя возьми!»

И что бы вы думали, улетали аэропланы, не причинив деревне вреда, а дед Осип, поглаживая жидкую бороденку, говорил бобылке:

«Ишь, как крестное знамение гонит супостатов-то!»

Так, защищенное зенитным заклинанием деда Осипа и своей заброшенностью в бездорожье, Ручейково и пережило первые недели войны. Скоро, однако, жизнь новое явила. Коренные ручейковцы еще в лесу отсиживались, а в деревню начали приходить люди, той лесной стороне вовсе непривычные. Добредали сюда бойцы и командиры из советских войск, разбитых противником. Приходили горожане, ищущие спасения от войны. Появились люди, деду Осипу вовсе мало понятные, и, как он говорил, даже по-православному не говорящие — люди из польских земель. Пришлые были народом одичавшим, голодом изморенным, вшами до последней степени изъеденным. Дед Осип всех принимал. Бобылка только то и делала, что картошку варила — кормить голодных. Круглосуточно топилась баня и в ней парились люди, понашедшие неведомо откуда, а дед Осип, прикрыв срам холстинкой, пару поддавал. Верил он, что добролютый банный пар да добрый веник — вше верная погибель.

Когда коренные ручейковцы вернулись, то оказалось, что их избы полны людей. Приняли это без особых протестов — в войну каждому человеку от беды нужно укрыться. А нашествие продолжалось. Скоро люди начали селиться в сараях, в колхозном скотном дворе. Тут батюшка Илья приплелся — он в том краю знаменитым был и лет двадцать бродил по нему, совершая тайные службы и исполняя церковные требы. Приказал он церковь, в которой до войны правление колхоза обитало, открыть и людей в ней поселить. На околице деревни землянки рыли, на лесных заимках селились.

Пришлый народ был всё больше молодой, работящий. Для него Ручейково, может быть, даже дороже было, чем для коренных — тут этот народ от беды укрылся, с которой столкнулся на больших дорогах. Трудно было прокормить ораву пришлого люда, но картошка в тот год уродилась хорошо, запасы конопляного масла и лука были изрядные, и кое-как люди кормились. Кормили пришлых, не жаловались, а тут скоро и польза от них начала обнаруживаться. Соберутся такие картошкой напиханные ребята, плечами избу подопрут и новый венец из толстенных бревен подведут. Те, что в церкви с отцом Ильей поселились, от нечего делать начали ее ремонтировать, и совсем мало времени прошло, как она уже и снаружи, и изнутри была починена, покрашена и в такой добрый порядок приведена, что людям стало неловко в Божьем храме жить, и они вместе с отцом Ильей переселились в бывший овчарник, в котором овец больше не было — съедены.

Так лето прошло, осень, зиму кое-как пережили. Как-то само собой вышло, что дед Осип стал всем в деревне заправлять, и прямо-таки государственный ум в человеке обнаружился. Самое большое испытание его уму прокорм людей ставил. Набилось их — не приведи Господь как много, а насытить такой людской гурт в ручейковской стороне немыслимо трудно, тем более, что рты не какие-нибудь стариковские или монашеские, а молодые, голодом разозленные. Дед Осип все колхозные запасы в одно место поместил; пока не было ручейковцев, он у них в хатах подполья от картошки очистил под предлогом, что пришлые люди, пока хозяев нет, могут добро извести. Загрузил он колхозное картофелехранилище доверху, а масло в бочки слил и в том же хранилище поместил. Мед на пасеках в каком-то малом количестве в запасе хранился, он и его прибрал — для детей и больных определил. Всем — своим и пришлым — начал он выдавать по малой доле, а ключи от хранилища на поясе носил и никому не доверял.

Сам по себе дед Осип был так себе — маленький, сгорбленный и лысый, как тот биллиардный шар, по которому так долго били, что он даже пожелтел. Лоб он имел узкий, морщинистый, бороденка больше на скубленную коноплю была похожа и тоже от старости не белой, а желтой стала, но всё это в нем было второстепенным, а главное дед Осип в глазах был выражен. Такие это были голубые, спокойные и чистые глаза, что людям казалось — приставь их к старой иконе, и она на деда Осипа станет похожей.

Странная жизнь тогда текла в Ручейково, в другое время такая жизнь вовсе немыслима. Люди занимались своими делами — дед Осип не любил, чтоб они без дела слонялись — а в действительности ведь это были вовсе потерянные люди. Настолько потерянные, что они даже не знали, что вокруг них происходит. Не знали — уходить им из Ручейково, и если уходить, то в какую сторону. Некоторые решались, уходили, но из лесов наплывали новые и убыли в людях не замечалось, а рост деду Осипу очень даже был заметным — ему опять и опять приходилось урезать паек, чтобы растянуть запасы.

Дед Осип был в центре всего этого людского водоворота, и мыслил он не только о прокормлении людей, но и о духовной пище для них. Новости в то время с трудом достигали глухих мест, люди их жадно ждали и каждый день к школе собирались, а в ней, опять-таки под присмотром деда Осипа, приют теперь был, для детей, на дорогах подобранных. До войны крылечко у школы было старым, скрипучим, но лесные ребята выбили из-под него сгнившие подпоры, подогнали новые, украсили крыльцо резьбой, отделали синей краской, синего железного петуха над ним пристроили — ветер показывать — и получилось славно, вроде даже сказочно. Что же касается синей краски, то нужно сказать, что ее не выбирали. На колхозном складе оказался тюк такой краски в порошке, разводили ее маслом и получалось то, или почти то, что надо. Тогда всё Ручейково в синее перекрашивалось — ребята готовы были мазать краской повсюду, где им дозволялось. Когда дед Осип стоял под синим петухом на синем крыльце в синей деревне и озерцами своих голубых глаз на народ глядел, чувствительные ручейковские бабы в плач ударялись — Микола угодник, на землю сошедший, да и только!

С крыльца дед Осип новости сообщал, а потом поучения произносил, а в них он больше упирал на то, что Россия мол гибнет по нашей человеческой вине, самоглавнейшей же виной является то, что люди Бога забыли, в язычников перевернулись. Учились по воздуху, как птицы, летать, говорил он неоднократно, а по земле ходить разучивались и потому пошло всё вразброд — коммунисты и уклонисты, награжденные и заключенные, полномочные и неправомочные, униженные и возвеличенные.

Через некоторое время дед Осип и формальное признание получил — это когда немцы бургомистров назначали. Достиг деревни приказ прислать в район бургомистра, а кому же ехать, как не ему? Поехал он, к смерти готовый — в районе немцы стояли, а он всякого от басурманов ждал — но вернулся живой. Созвал он людей и сказал им, что хоть и назначен он бурмистром (слово бургомистр ему не давалось), но их Ручейково как есть, так и остается само по себе, а всё другое само по себе. России, по его словам, он при своей поездке в район не обнаружил. Русские люди живут, а России нет и, может быть, теперь вся Россия это их Ручейковская держава. Так и сказал — держава. Тут же поделился своими мыслями, что по пути ему пришли. В семнадцатом году Россия безбожниками была отменена, и захотели они на ее месте свое вавилонское царство воздвигнуть, но как первая башня не была построена, так и вторая падает. Начинается, говорил дед Осип, нарождение новой доброй России, нарождение же — акт тайный, при котором только Господь Бог присутствует, и потому все такие нарождения государств и народов в лесах и тихих местах происходили. По этой причине Ручейково, вполне возможно, назначено России новое начало дать и хоть дело это трудное, но он, дед Осип, на Божью волю и на людей уповая, надеется Ручейковскую державу воздвигнуть, а от нее уже вся Россия может произойти.

Говоря всё это, дед Осип на могучего горбуна глядел — раньше он его не замечал. Горбун в его отсутствие в Ручейково пришел и с ним было еще двое — эти прямые, худые, высокие. У горбуна была широкая грудь, широкие, хоть и худые плечи, но главное, что ему могутность придавало, было лицо. Оно силу из себя излучало — в глазах, широко поставленных и спокойных, в накрепко сомкнутых, губах, в широком и вместительном лбу — во всём была сила. Часто бывает, что человек, пораженный немощью, но в духе своем пересиливший немощь, начинает всем окружающим казаться человеком непомерной силы, так и с этим горбуном было.

Когда дед Осип закончил свой рассказ о поездке в район и всё, что мог, сказал о Ручейковской державе, горбун и два его спутника отошли к церкви и тут горбун присел на скамейку и с наслаждением вытянул ноги. Он сказал своим спутникам, а может быть, самому себе сказал:

«Рационально рассуждая, дед Осип — пережиток замшелой старины. Но бывает, что вполне рациональное, от ума истекающее, — правде злой недруг. Так и в этом случае. Вокруг люди, которые потеряли себя. Они даже не верят, что для них есть будущее. А дед Осип по-своему, по-стариковски, но очень умно, это неверие отвергает и говорит, что Россия неистребима, неотменима и если нужно, то она опять народится в глухом месте, как это Ручейково. Не знаю, как вам, а мне вовсе не хочется смеяться над дедом Осипом».

«Но, однако же, его государственная схема выглядит уж очень упрощенной», — сказал один из спутников могучего горбуна.

«Вы думаете?» — спросил горбун и вдруг совсем хорошо улыбнулся, словно в этот миг забыл о своей телесной слабости. «А мне этого не кажется», — сказал он. — «За дедом Осипом стоит тысячелетний опыт русской жизни, этот опыт в нашей психологической памяти живет. Вот почему поучения деда Осипа, при всей их кажущейся странности, вызывают у людей такой острый интерес».

В тот же день горбун пришел к деду Осипу и имел с ним длинный разговор. Потом они вдвоем, запершись от всех людей, дня три что-то обсуждали, чего другим сказать не хотели. А еще дня через три дед поднялся на голубое крылечко, и когда толпа стихла, он сказал горбуну, чтобы и он поднялся на крылечко, с ним рядом стал. Тот исполнил, и старик сказал толпе:

«За ним следуйте, за Высоковым. Большой он силы человек и к правде наклоненный».

Так всё это и началось.

Вскоре люди стали замечать, что сказанное дедом Осипом о Ручейковской державе не лишено смысла. В село начали наезжать люди из далеких и близких мест. Изба деда Осипа, в которой поселился и горбун, оказалась в центре каких-то замысловатых действий. Потерянная, разобщенная масса людей, скопившихся в Ручейково, начала втягиваться в некую организованность. Во многих других местах возникала в них нужда, и они уходили туда. Между ними и Ручейково устанавливалась связь, она через гонцов поддерживалась. Возникал какой-то, попервоначалу непонятный, круг новых дел и новых забот.

В пределы этого круга, тогда им еще не ощущаемого, вдвигался и Марк. Достигли они Ручейково вскоре после полудня. С небольшого косогора им открылась деревня — ничего особенного, таких они немало позади оставили, но только нигде столько голубого не видели. Кругом стоит стеной лес, не срубленными рощицами и отдельными деревьями он в пределы деревни врывается. Издали видна площадь, дома по кругу, но всё, что за пределами площади, видимого порядка не имеет. Ручейково выглядит так, словно какой-то сеятель взял в руку синие избы и, широко размахнувшись, рассеял их в этом месте: где зерна-избы упали, там им и стоять.

При въезде в село пересекли ручей, а дальше зигзагом меж изб поехали. Многолюдие сразу в глаза бросалось. В одном дворе толпа молодых ребят в потрепанной военной одежде поднимала упавший сарай. В другом месте, на пустыре, люди новый сруб ставили. Проходили девки, для будничного дня вроде слишком уж разнаряженные. Кругом много молодых ребят — можно ли девкам в затрапезном перед ними казаться? У одной избы Володя вышел из пролетки, сказал, что он останется в этой избе, а им нужно ехать к Высокову.

На площади многолюдие еще заметнее стало. На небольшую деревянную церковущку, снизу доверху выкрашенную в синее, люди поднимали колокол, и хоть ему было далеко до царь-колокола, но свои тяжелые пуды в нем имелись, и поднять их — много сил и криков брало. В стороне у дома стоял парень — этот как-то уж очень по-своему одетый. На нем была вышитая белорусскими крестами рубаха-косоворотка, подпоясанная командирским ремнем, синие брюки военного покроя, крайне стоптанные сапоги со шпорами. Завидев их, парень поманил их к себе, и они повернули к дому. Марк протянул ему руку, хотел сказать о себе, но парень в косоворотке, пожимая ему рук у, уже отвечал на все вопросы, какие Марк хотел бы ему задать. Высокова, сказал он, нет, но к вечеру обещался приехать. Дед Осип нездоров, и его лучше не тревожить. Остановиться они могут в этом дворе, к которому он их позвал.

Марк вошел в дом и сразу почувствовал себя меж своих. За столом люди играли в козла. В углу шло шашечное сражение. Хозяйка стояла у печки, подперев ладонью пухлую щеку, а хозяин сидел на лавке у самой двери и был занят вовсе не крестьянским делом — он винтовки чистил. К стене было приставлено три вычищенных винтовки, он как раз разбирал четвертую.

«Продвигайтесь вперед», — сказал он Марку. Потом крикнул в сторону шашечной группы: «Вы, ребята, пошли бы коня распрячь».

Двое шашечных болельщиков, дав последние советы игрокам, вышли во двор помочь Коровину. Марк подошел к тем, что играли в карты. Подвинулись, давая ему место, кивнули головами, здороваясь, но игры не прекратили и ни о чем его не спросили. Вошел парень, что зазвал их. Марк уже огляделся, уже понял — армейская публика, комсоставная.

«Вы хоть бы спросили меня, кто я», — сказал он, обращаясь сразу ко всем. Ответил ему парень со шпорами:

«Самый неинтересный вопрос, какой только может быть», — сказал он. — «Важно сейчас другое — есть хотите?»

Хозяйка накормила его и Коровина картошкой с постным маслом и луком, дала по стакану узвара, которому не хватало сахара — он был такой кислый, что сводил челюсти.

«Никогда не думал, что встречу здесь такое блестящее общество», — сказал Марк, кладя ложку. Один из играющих в карты бросил на него быстрый взгляд, потом посмотрел на парня со шпорами и сказал, что в этой компании самое блестящее шпоры.

«Товарищ старший лейтенант лихо прозвенел ими от самой Польши», — сказал веселый голос из шашечной группы.

«Будешь звенеть, если немец тебе на них танком наезжает», — равнодушно сказал обладатель шпор.

Марк видел — люди разговаривают осторожно. О шпорах толкуют. Друг друга по воинским званиям величают. Знают, что приезжему Марку вовсе другое важно, но о важном молчат. Самое лучшее и их ни о чем не спрашивать. Хозяин предложил отдохнуть с дороги, увел Марка и Коровина в свой закуток. Тут стояла кровать со взбитой периной и горой подушек, но они не стали разрушать величественного пухового сооружения, а легли на полу, благо он был покрыт чистым рядном.

Под вечер тот же парень со шпорами — он был чем-то вроде дежурного — разбудил Марка и сказал, что Высоков приехал, ждет. Оставив Коровина досыпать, Марк вышел из каморки и в сенцах лицом к лицу столкнулся с Котовым. Бравый танкист был в своем цыганском облике, в каком он и в городе показывался, но теперь у него на плече висел короткий автомат немецкого образца. Котов проводил Марка до избы деда Осипа, но не вошел в нее, сказал, что Марк в рекомендации не нуждается.

XXV. Агония

Марк уже давно тянулся мыслью к Высокову — тайна всегда манит — но, как мы знаем, к встрече с ним он не порывался, скорее всего, потому не порывался, что боялся ее — не хотел себе в этом признаваться, но боялся. Ему казалось, что Высоков хочет заглянуть за вал решений, воздвигнутый Марком, сказавшим себе, что его место там, далеко, где идет борьба против врага, и ничего проще, яснее, безусловнее этого нет, не может быть. Дробнин, Владимиров искажают эту простоту; через их плечо таинственный Высоков заглядывает, а Марк, крепко цепляющийся за свои решения, отвергал их всех вместе. Познание Высокова ему не необходимо, если он хочет держаться простого, ясного, безусловного. Всё неизвестное опасно — неизвестного нужно избегать.

Встреча с Непроходимым проделала первую зияющую брешь в защитном вале простых Марковых решений. У него было властное, очень русское лицо. Широкая плоская спина, могучий затылок. Против него стоял Володя — тоненький подросток, размахивающий винтовкой, но не стреляющий. Непроходимый вынимал из кобуры револьвер. Не торопился. Он знал, что Володя не выстрелит. А Марк в этот миг подумал, что сам он, Марк Суров, предатель. Володя на жертвеннике. Марк приносит его в жертву темному и страшному, что выражено в Непроходимом. Содрогается от жалости к нему, от страха за него, но приносит его в жертву. Убьет Володю Непроходимый, но это Марк, никто, а только Марк приносит в жертву сына. Непроходимый отменяет всё. Извлекая из кобуры револьвер, чтоб убить Володю, у которого на подбородке растет не борода, а пушок, убить саму молодость, он отменяет всё, из чего состоит жизнь. Отменяет и те простые решения, которых держится Марк. У Непроходимого еще более простые решения — он убьет Володю. Он пулей, Марк — предательством. Эти скачущие мысли были динамитом, рвущим на части всё то, чего хотел держаться Марк. Это было непереносимо. Настолько непереносимо, что он всем телом ударил Непроходимого в широкую и плоскую спину, сбил с ног, выстрелил. Всё это в одну секунду, словно торопился расстрелять свои простые решения, что оказались бессильными остановить принесение Володи в жертву.

После этого вполне логичным было сказать: к Высокову! Он сказал это Володе, и они приехали в Ручейково. И вот, он у домика деда Осипа, к которому его привел Котов. Скрипучие ступеньки крылечка. Изба от старости осела в углах, нижние венцы подгнили. Марк нащупал щеколду, постучал, и дверь открылась. За нею был человек, странно смотрящий на него снизу вверх. Сгорблен, опирается на суковатую палку, но в облике, в фигуре что-то сильное, крупное. Снаружи был день — ночь в это время года поздно укутывает землю — а в избе горела керосиновая лампа. Бросалась в глаза чернь бревенчатых стен, потолочные балки казались черными дорогами, ведущими в неведомое. Человек, открывший дверь, отошел к столу, повернулся к Марку.

«Давайте-ка еще раз поглядим друг на друга», — сказал он. Тонкое длинноносое лицо было теперь хорошо освещено. Знакомые, усмешливые глаза Провского. Нависающий над ними широкий лоб. Марк узнал его, но сразу не мог поверить самому себе. А горбун спрашивал:

«Не узнаёте? А ведь нового во мне только борода». У него была небольшая, коротко подстриженная борода. «Всё остальное прежнее. Неужели не узнали?»

«Узнал, но не верю», — сказал Марк. Он рывком выбросил вперед руку, почувствовал сильное пожатие, которым его руку встретил горбун, воскликнул: «Но, товарищ генерал-лейтенант! Вы ведь погибли. Мне сказали…»

В лагере пленных ему доводилось встречать командиров из корпуса Провского, и они в один голос говорили — Провский погиб. Даже были известны подробности — спасаясь от плена, застрелился. А теперь он был перед Марком — согбенный, опирающийся на палку, но живой. Говорил с усмешкой, так хорошо знакомой Марку:

«Чтобы вы окончательно убедились в том, что я не призрак, я распрямлюсь».

Сжав бока ладонями рук, он с трудом распрямился и стал вовсе похожим на прежнего Провского. Побыв в распрямленном состоянии с минуту, опять согнулся, превратился в горбуна.

«Слухи о моей смерти несколько преждевременны», — сказал он, садясь на железную койку, стоящую у стены. Марку он показал на стул возле себя. — «Так ведь, кажется, где-то написано? Несколько преждевременны».

У Провского были худые ладони с очень длинными пальцами, он держал их на коленях.

«Но, товарищ генерал-лейтенант», — всё еще не мог придти в себя Марк. — «Вы здесь, в таком виде!»

Он умолк. Не подумал бы Провский, что он говорит о его физическом убожестве. Но Провский заговорил о другом. Кивая головой в такт своим словам, он сказал, что хотел бы нечто пояснить Марку с самого начала.

«Здесь я — Высоков», — сообщил он. — «Имя выбирал не сам, и потому оно несколько претенциозно. О Провском знает дед Осип и еще несколько человек. К ним прибавляетесь вы. Как их, так и вас, прошу об этом забыть. Смерть Провского отмечена в военных сводках, и не к чему портить обедню».

«Но вы… В глухомани, в оторванности от всего».

Провский вдруг склонил на бок голову.

«Прислушайтесь, Марк Тимофеевич», — тихо произнес он.

Марк прислушался, ничего не услышал и сказал об этом Провскому, которого нам дальше придется называть Высоковым.

«Говорите, что всё тихо?» — улыбнулся Провский. — «Тишина — первое условие для музыки. Мы в паузе тишины. Такая пауза необходима для новой музыки. Жизнь — музыка, которую люди часто и успешно превращают в какофонию. Мы это доказали с предельной несомненностью».

«Я не вполне понимаю, о чем вы говорите», — признался Марк. — «Может быть потому не понимаю, что мною владеет мысль-вопрос. Что было с вами? Какие беды привели вас сюда? Что означает всё то, с чем люди связывают ваше имя?»

«Вы говорите о Дробнине и Владимирове?»

«Не только о них — Кулешов о вас говорил, Никифоров, Володя», — сказал Марк. — «Но дело не в них, а в вас».

«Это вы напрасно сказали, что дело не в них, а во мне», — сказал Высоков. Теперь на его лице уже не было улыбки. — «Они без меня многое значат, я же без них — калека, пригодный лишь для пенсии… Но, как я вижу, вы действительно полны вопросов ко мне. Происшедшее после нашей встречи в эшелоне может быть изложено в десяти фразах. Я вам говорил тогда, что Сталин послал меня командовать корпусом, но этот корпус существовал больше в его воображении и на бумаге, чем в действительности. Растрепали его немцы еще до моего появления, так растрепали, что я мог найти только остатки штаба и корпусной артиллерии, да и эти остатки были надежно окружены немцами. Несмотря на это, возымел я тогда дерзкое желание вывести обломки корпуса из окружения, но это всё равно, что бобру пробраться через лесной пожар — ноги торопятся, хвост держит. Дали мы немцам лихой артиллерийский бой, который, скорее всего, в историю не войдет, так как он противоречит военным догмам. Научно говоря, артиллерия сама по себе, в отдельности, не может давать бой, не тот род оружия, мы же дали, и скажу, вовсе не плохо, хоть и поступали антинаучно. Немцы с научными догмами не хуже нас знакомы, решили они, что окружено ими комплектное воинское соединение и повели на нас наступление с пехотой, танками и прочими атрибутами, применяемыми для подавления живой силы противника, мы же приветствовали их пушечным огнем. Потом взорвали орудия, и на том опустили занавес. Подались мы в леса, уже безо всякой организации, кто как мог, так и удирал. Немцы моих пушкарей захватили в плен и от них узнали, что я хоронюсь где-то тут поблизости. Взять в плен генерала противника у немцев почитается за спортивную удачу, за это даже железные кресты дают, вот они и начали за мной погоню. Перехватили в лесу, нас десять человек у лесника пряталось. Я уже тогда был ранен в руку, но не согнут, как теперь. Пришлось драться врукопашную и вчетвером мы кой-как вырвались. Впрочем, вырвалось трое, а четвертого с пулей в пояснице эти трое поочередно на спине волокли, четвертым же был я. Вот, собственно, и всё. Осень и зиму лежал в лесной деревне недалеко от того города, из которого вы теперь едете, вернулась ограниченная возможность передвигаться. Услышал о деде Осипе, и сюда добрался. Распрямляюсь с трудом, но убедился, что прямизна тела вовсе не совпадает с прямизной мыслей. Могу сказать даже больше. Мои мысли стали прямыми и лишенными всяких уклонов лишь с тех пор, как меня скрючило, а до этого были не мысли, а какое-то бесформенное вибрирование мозгового вещества».

Высоков, говоря всё это, внимательно разглядывал Марка. Сказал:

«Должен признаться, что и вас время не приукрасило. Вы мне кажетесь состоящим из одних узловатых костей… О вас мы узнали от Котова, когда он к нам прибился. Мы тогда с доктором Залкиндом связь нашли. Он не был оптимистом и сообщал, что ваши шансы на жизнь равны нулю. Но вы его обманули, чему и он и мы очень радовались».

Тут из-за перегородки вышел лесной гном — до этого он покашливанием весть о себе подавал — дед Осип. Марк встал, отодвинулся, а гном подошел к Высокому и опустил желтую маленькую ручку ему на плечо. Сказал скрипуче, но ласково:

«Ты, Левонид, лягай. Это ничего, что тут гость, а ты лягай».

Высоков послушно лег на койку, вздохнул с облегчением. Сказал Марку:

«Не обессудьте. В лежачем положении я все мировые вопросы могу решить; в лежачем виде я богатырем себя ощущаю, а в ином положении — жалкое зрелище».

Высоков смотрел на Марка так, словно запрещал ему жалеть его. Дед Осип укутал его ноги одеялом, только потом повернулся к Марку. Действительно, лесной гном. Лицо маленькое, сморщенное, носатое. Узенький лоб в гармошке морщин неприметно переходит в лысину. Голова тыквенной формы, какая бывает у новорожденных да еще у глубоких стариков. Главное гному большой нос положен и глаза светлые; о носе мы сказали — был он большим и кончиком кверху тянулся, а глаза у деда были такие, что для рождественской открытки лучшие и придумать нельзя — голубые и до прозрачности чистые. Сходство деда Осипа с лесным гномом многим другим подкреплялось. Передвигался он на тоненьких ножках, росту был очень малого, весь белый, словно на свете только белое и есть. Одеяние его состояло из длинной рубахи домотканного полотна, рубаха у горла тесемочкой завязывалась, на ногах полотняные порты, чистые онучки, старозаветные лапти.

Тут у нас возникает опасение, что прочитает всё это человек, и скажет: откуда сие — лапти, домотканное полотно и прочее, что в старину бывало, а в наш век социализма и индустриализации немыслимо? Придется и на это ответить. Лапти не так уж и чужды соцстроительству, и они свое место в нем имеют. Люди дотошные могут установить, что в обширных планах госзаготовок и лапти не были обойдены, а заготавливали их, конечно, не на экспорт и не для того, чтобы в музеях показывать. Лапти вместо кожаной обуви выдавались сплавщикам на северных реках. В лаптях концлагерников водили. В сельпо кожаные сапоги купить было немыслимо, а лапти — пожалуйста. Следовательно, ничего удивительного нет в том, что дед Осип в лаптях был, так как нужно же еще иметь в виду и то, что Ручейково лежит в белорусской стороне, о белорусах же давно сказано, что они залезают на дерево босыми, а слезают обутыми, да еще пять пар обуви про запас имеют.

Марк с любопытством рассматривал деда Осипа — не часто такого встретишь — а тот улыбался, кивал ему головой, словно уже давно его знает.

«Вот и тебя Господь в Ручейково привел», — сказал он ласково, и ласка слов в полной и конечной мере совпадала с выражением голубых, на озерца похожих глаз. — «Господь ведь как, Он долго водит, но завсегда приводит».

Дед поднял руку, размашисто перекрестил Марка, и с тем ушел за свою перегородку.

Так начались те три дня, что проложили ясно видимую новую межу через Маркову жизнь. После, вспоминая эти дни, он дивился самому себе. Высоков, не говоря уже о деде Осипе, не оказывал на него заметного влияния. Это в самом Марке вдруг обнаружилось нечто двойственное, словно в нем жило два не примирившихся между собой человека, и один был близок к Высокову, а другой — прежний Марк с его прежними решениями. Эти два Марка боролись меж собой, а Высоков, словно зритель, подавал свой голос откуда-то со стороны.

Марк рассказывал Высокову о себе, но, странное дело, ему почти что нечего было сказать. Ну, водил отряд по лесам, попал в плен, в лагере был, тифом заболел, у доброй Ксении Павловны пристанище дали, и тут Залкинд его на ноги поставил. Рассказывал, а сам чувствовал, что здесь, рядом, мысль, которую он обязательно должен поймать. И поймал.

«Как хорошо, что я в Ручейково повернул», — сказал он. — «Мы найдем способ к своим перебраться. У меня есть некоторый опыт». Он подумал о маршале Щеглове, но не стал рассказывать. «Мы обязательно найдем способ перейти к своим».

«Это, действительно, хорошо, что вы в Ручейково повернули», — тихо сказал Высоков. — «Но переходить фронт вам придется без меня, так как я, Марк Тимофеевич, и тут среди своих».

Казалось бы, что Высоков ничего особенного не сказал, а Марку показалось, что он нажал пальцем на ту болезненную точку в его сознании, в которой происходит отвержение прежних решений и прежней простоты. Марк начал говорить, как им важно победить немцев, прогнать их. Чувствовал, что ненужные слова — Высоков лучше его всё это знает — но остановиться не мог. Высоков терпеливо выслушал, а потом спросил, думает ли Марк, что всё их дело в изгнании немцев? Нет, Марк понимал, что победить немцев — лишь часть дела, но нельзя же совершить всё сразу!

«После немцев будут другие дела. Народ вооружен, его на полпути не остановишь», — сказал он.

Высоков был очень серьезным, когда сказал: «Не ждите, Марк Тимофеевич, что у меня есть ответы на эти вопросы, но возражение у меня готово. Если победа над немцами будет достигнута без всего другого, то всё другое можете спокойно присоединить к тем добрым побуждениям, которыми устлана дорога в ад. Раньше, чем счет к немцам, у нашего народа был и есть счет к своим, к вам и ко мне, в частности. Я не отношусь к числу тех, что валят всю вину на Сталина. Каждый из нас, коммунистов, да и не только коммунистов, имеет меру своей ответственности, речь сейчас не об этом. Речь о том, что простая победа над иноземным врагом — мало для нашего народа».

Марк готов был принять и это, но ведь все другие задачи должны отступать перед главной.

«В гражданской войне всё было ясно», — сказал он. — «Победить, это всё, что люди в ней знали…»

Высоков прервал его, не дал договорить.

«Опять не могу согласиться с вами», — сказал он. — «Победить — да, но наряду с этим, а не где-то позади, стояла вся сумма задач, во имя которых нужно победить… Боюсь, что заговорю лапидарными истинами, но не могу удержаться, чтобы не сказать — мы, Марк Тимофеевич, отравлены ядом максимального упрощения всего и вся, введенным в нас в лошадиной, можно сказать, дозе. Теории и вероучения тем плохи, что они всё объясняют, дают единую мерку для всего, совершенно не заботясь о том, что жизнь часто требует совершенно иных измерений. Вот, вы упомянули гражданскую войну. Упрощенно — на одной стороне трудовой народ, отменяющий неправду и зло старого, а на другой — защитники старого, эксплуататоры, буржуи и прочее в этом роде. Так ли это? Отвечает ли это правде? Это отвечает той простой и единой мерке победителей, которой мы хотели всё мерить, но правде отвечает? Я думаю, что, отбросив нашу мерку, нам придется признать, что у белого движения была своя правда, и в свете дальнейшего не такая уж и худосочная. Оно было попыткой сдержать наш анархический, опасный бунт, который мог принести и принес России неисчислимые беды. Тогда была война, первым фронтовым большевиком был тот солдат, который созрел не столько для революции, сколько для дезертирства. Слов нет, происходило крушение старого, но в круге этого развала одни хотели защитить Россию, а другим на Россию было наплевать. Победили те, которым наплевать, и установили они железную истину, что всякий, кто был, есть и будет против них — слуга дьявола и подлежит истреблению. В белом движении не люди голубой крови, а фронтовые солдаты и офицеры сражались, а мы о них — враги трудового народа! В нем было много такого, что способно украсить историю любого народа, а мы — нам не подходит, сгружай на свалку. Я всё чаще с нежностью думаю о юнкерах и подростках кадетах. Зеленая молодежь, а как она чуяла Россию! Хотела ее на своих неокрепших плечах удержать от падения, а мы ее к позорному столбу. Защитники, мол, привилегий. С таким упрощением можно, конечно, жить, даже удобно, но когда увидишь его нутро, становится противно… Так то, дорогой мой друг, Суров».

«Всё это может быть и верно», — горячо заговорил Марк, — «но ведь сейчас не время углубляться во всё это, сейчас верить нужно в одно — в необходимость прогнать немцев, всё другое будет неправильно, всё другое будет опасно».

Высоков опять остановил Марка. Он смотрел на него мягко, дружелюбно, но не соглашался с ним — это было видно по печальной усмешке, копящейся в уголках его глаз.

«Кто знает, что правильно и что неправильно?» — всё тем же тихим голосом спросил Высоков. — «Всё время боюсь, что много слов произношу, но вы меня толкаете на это… По-моему правильно всё, во что человек верит, сам по себе верит, не во зло другим, а в добро другим верит. А самая надежная вера та, что основана на опыте. Мало ли у нас с вами опыта, чтобы знать, во что верить, и нужно ли нашу веру обкарнать до простейшего убеждения, что немцы должны быть прогнаны! Вы скажете, что это странная точка зрения для коммуниста, и я соглашусь — странная. Но уверены ли вы в том, что вы и я остаемся коммунистами? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно поглядеть в корень вещей. Стали ли вы коммунистом потому, что уверовали в Маркса и прочих апостолов? Скорее всего, нет. Помнится, вы говорили мне в Москве, что вы всё делали в те времена не по знанию, а по чувству. Это и для меня верно. Многие ли из нас читали Маркса, а коммунистами мы, тем не менее, становились. Это ведь потому, что наш коммунизм в нашем сознании был формой служения народу, во всяком случае, мы сами так о нем думали. На поверку оказалось, что форма плохая, вредная, народу во зло. Что же, прикажете держаться за нее? Что там думал Маркс, я не знаю и, в общем, мало интересуюсь, а вот, что думает Иван с трудоднями из колхозного села Голодрановки, мне не безразлично — живу я с этим Иваном, а не с Марксом, отвечаю за него, и он — брат мой, данный мне Богом, историей, судьбой — как хотите, но брат. Вот почему, когда Иван с трудоднями, но без хлеба на них, послан нами на фронт, я хочу видеть и знать, что даст ему его солдатская мука, какой будет жизнь после победы, отменится ли Голодрановка, или останется она на времена вечные… Вот последнего я не хочу вместе с братом моим Иваном. Я хочу знать, что думает Иван, к чему он рвется, и думать вместе с ним, и рваться вместе с ним… Ведь не скажете же вы, что народ наш только и живет теперь желанием немца прогнать, а Сталина и наш режим сохранить и закрепить?»

«Нет, не скажу», — признался Марк. — «Но всему свое время».

Марк упрямо держался за свое. Тут между ним и Высоковым — пропасть, кто из них переступит ее? Марк опять заговорил — народ, мол, вооружен, научен опытом, но главное — немцы на русской земле, вот что главное. Высоков не перебивал его, чуть-чуть улыбался, чуть-чуть покачивал головой из стороны в сторону, и Марк видел, что и улыбкой этой, и покачиванием головы Высоков выражает несогласие с ним — не только с тем, что Марк уже сказал, но и с тем, что он еще скажет, если будет стоять на прежнем.

«Хорошо», — хрипло выговорил Марк. — «Вы, Леонид Семенович, знаете, что за многое можно с нас спросить. Сознаем это, приемлем и кару, но ведь есть не только мы, а есть родина, наши люди, дети, дорогие могилы предков, я уж не знаю, что еще, но много чего есть, что больше, важнее нас и нашей судьбы, есть, наконец, необходимость искупления. Разве коммунист должен отвергать искупление, считать себя безгрешным?»

Высоков почему-то с вспыхнувшим на миг интересом взглянул на Марка, но потом приглушил блеск глаз и заговорил тихо, рассудительно.

«Нет», — сказал он. — «И коммунист человек, хоть это и звучит странно. В его воображаемом виде, коммунист существо более или менее бесполое, безгрешное, погруженное в расплывчатое будущее и отвергающее настоящее, а человек всегда в настоящем, а в нем есть и грехи, и заблуждения, и падения, и мелкие страсти, и большое горе, есть всё, из чего по-настоящему и слагается жизнь. Есть, в частности, суровая необходимость судить самого себя за ошибки, и промахи, и заблуждения; есть необходимость менять форму мышления, действия, веры, чтобы до конца оставаться человеком. Вот, вы сказали об искуплении, я рад был услышать это от вас. Искупление означает, что человек отвергает прежнее, сбрасывает с себя ту форму бытия, в которой ему тесно или в которой он вынужден был совершить такое, что должно быть искуплено. Мысль об искуплении отменяет вас, как коммуниста, но зато она возвращает вас к вашему человеческому. Не говорите мне, что коммунизм может быть другим, а не тем, над которым мы хлопотали — в теории да, в жизни, скорее всего, нет. Жизнь всегда поправляет теории и часто делает это так, что от них одни лишь черепки остаются. Не думаете ли вы, Марк Тимофеевич, что она ничего не оставила и от нашей веры в коммунизм? Кроме, пожалуй, воли к искуплению».

Высоков устал, он сжимал в кулак, потом опять разжимал свои длинные пальцы. Марк отодвинулся, чтобы встать, но он положил ему руку на колено, удержал на месте.

«Я еще хочу сказать вам вот что», — тихо проговорил он. — «Не берите, Марк Тимофеевич, слишком много на самого себя. Когда я говорил о нашей ответственности, я вовсе не имел в виду, что мы всё должны поставить себе в вину. Вопрос, как мне кажется, стоит проще. Сейчас наши люди в боях против немцев исполняют свою часть дела, мы же здесь в паузе тишины, как я сказал не очень удачно. Под немцами миллионы русского населения. При всех бедах, здесь в людях пробудилась воля к новому. Вторая часть единого дела — заложить основы для нового уже теперь, при войне. Поверьте мне, что многим людям и там, на другой стороне фронта, это новое кажется таким же необходимым, как нам здесь. Без него победа над немцем будет полупобедой, а может быть и поражением».

«Я знаю, о чем вы говорите», — сказал Марк. — «Нет, не знаю, а чувствую. Новое — это отмена всего, что мы делали, отмена всей нашей жизни, потеря собственного лица».

«Новое — исправление всего, что мы делали, а не отмена нашей жизни. Оправдание для всей нашей жизни», — опять тихо сказал Высоков. — «Мы включены в процесс развития, а он неостановим. Наш вчерашний день — этап этого развития. Война вводит Россию, хотя не только Россию, а и весь мир, в новый этап. Вы хотите этому сопротивляться? Хотите растянуть вчерашний день? Хотите позволить новому дню наступить лишь тогда, когда вы готовы его принять? Так, Марк Тимофеевич, не бывает, если, конечно, не принимать всерьез Иисуса Навина, остановившего солнце».

Высоков подождал, но Марк молчал, прятал от него глаза.

«Всё это и сложно, и одновременно очень просто», — опять заговорил Высоков. — «Ведь дело не в словах. Как говорится, назови меня хоть горшком, но только в печку не ставь. Ярлык — дело пустяшное. Дело идет о закономерности русского развития, вот что важно. И еще о том, чтобы иметь мужество видеть, что жизнь требует от нас нового крутого поворота. Куда и как? Это большие вопросы, Марк Тимофеевич, и тут я с вами согласен — в конце концов придут другие люди, которые их решат. Они отгребут в прошлое то, что мы натворили, может быть и нас самих отгребут, но многое и оставят».

«При всей греховности нашего времени и наших дел, Россия ныне совсем не та, какой она была в начале нашего опыта. Новое отменяет прежнее, но всякое новое — продолжение старого. Так и в нашем случае. Будущее, каким бы оно ни было, возьмет многое от нашего настоящего, а это значит, что у нас нет причин казнить себя за всё, что мы делали. Плохо ли, хорошо ли, но мы проделали огромный исторический опыт, и провалились. Продолжение должно пасть на другие плечи. Пусть это нас не смутит — всегда так бывает. Раньше всего другого, мы должны примириться с мыслью — вовсе не легкой — что поворот, крутой поворот, нужен и неизбежен. Мы пытались — и многие из нас пытались вполне искренне — перелить нашу родину в опоки марксизма, интернационализма, социализма и прочих измов, но оказалось, что без практических сталинских обручей из этого ничего не выходит. И с обручами не выходит, хоть недостатка в усилиях не было. Вам ли не знать, о чем я говорю!». Высоков перевернулся на спину, теперь полулежал. Заговорил: «Россия должна сбросить обручи, называйте их как угодно. Думать о том, куда она, безобручная, пойдет, нет смысла — будущее всегда гадательно. Пойдет к лучшему, в это можно верить. Начнет учиться свободе, которой она никогда не знала… Нет, далеко не на все вопросы я мог бы ответить, но тоску по классификации нас самих я понимаю — привычка. Не находя для себя новых ярлыков, мы цепляемся за старые. Дробнин, например, уверяет, что коммунизм содержится и в евангельских заповедях. Но в тот момент, когда он это подумал или сказал, он отверг коммунизм, так как коммунизм мог кое-что украсть от евангельских заповедей, но это не отменяет заповеди и не ставит коммунизм на их место. Как видите, люди, рванувшиеся к новизне, отвергают практический коммунизм, но, как Дробнин, ищут его морально-нравственного и даже религиозного воплощения, ищут из тоски по ярлыкам. Не думаю, что вы или я вполне согласимся с ними. Вот вы, например. Вы уже не тот, каким я вас знал. Но переставши быть тем увлекающимся Суровым, каким вы когда-то были, вы не знаете, кто же вы теперь и из страха перед этим незнанием порываетесь хоть по форме оставаться прежним. Всё это потому, что в нас очень туго возникают новые решения, мы от них обороняемся, требуем точного изма, прикрепленного к ним. А бывают времена, когда нужно отбросить все ярлыки и открыть себя для требований жизни, не пытаясь эти требования подгонять по прокрустову ложу наших теорий. Мы сейчас с вами в таком времени и в таких обстоятельствах, Марк Тимофеевич — странных, трудных, но и проверяющих ценность человека».

Марк в этот день ушел от Высокова, хотя бобылка приготовила ему постель на лавке, что стояла вдоль стены. У него с Высоковым не было спора, спор был с самим собой. В ту ночь он сидел, бродил, лежал на берегу ручья, благо ночь была теплой, парной. Коровину наскучило бодрствовать с ним, и он завалился спать под кустом, нависающим над ручьем. Нельзя сказать, чтобы Марк был полон мыслей — всё перед ним громоздилось беспорядочно, одна мысль, не дойдя до конца, сталкивалась с другой, уничтожалась, потом опять возникала. Высоков его никуда не зовет. Он даже сказал, что это вполне понятно, что Марк стремится к своим, на другую сторону фронта. Но сам-то Высоков не стремится, вот в чем дело! Тем, что не стремится, он как бы говорит Марку, что его решение не бесспорно, что есть другие решения, да только он от них закрывается, обороняется.

Утром Марк снова входил в избу деда Осипа. Высоков приветливо помахал ему рукой — он полулежал на койке, как и вчера. Бобылка дала Марку миску с картошкой, но есть ему не хотелось. На подбородке отросла щетина, он кололся об нее ладонью, но и бриться не хотелось, хотя бритва была в кармане. Высоков сказал, что было бы жалко, если бы Марк ушел.

«У нас есть возможность помочь вам пересечь линию фронта», — сказал он. — «Когда решите уходить, скажите. Ребята проводят вас».

«Мы, Леонид Семенович, как бы за весь народ хотим выбирать путь», — сказал Марк, садясь на стул возле койки Высокова. Это было то, к чему он пришел ночью в своих мыслях. Однажды они уже выбрали путь — а куда завели страну? Теперь опять говорят — выбираем путь. Не правильнее ли будет, не выбирая, следовать? Должны же найтись новые люди, что не так погружены в прошлое, как они. Новые люди пусть выберут путь и укажут им. Высоков сразу уловил его мысль, может быть, сам об этом думал.

«Это опять из области самоосуждений», — сказал он. — «Русские, уж вот как охочи к этому! Мы, мол, доказали, что поводыри из нас плохие — сами слепые — и теперь пусть придут другие и поведут нас. Где эти другие, Марк Тимофеевич? От мысли, что мы можем позвать варягов, откажитесь, уже все варяги были званы. И откажитесь от мысли, что нас, коммунистов, отвергших коммунизм, можно из дела исключить. Даже то, что мы знаем горечь самообвинений, делает нас полезными для дела. Не возражаю, придут новые люди, может быть, вовсе не нашего сорта, но чистить конюшни должны начинать мы с вами. От этого не уйдешь».

Марк хотел предельной ясности. Он улавливал смысл всего, что говорил Высоков, но он хотел, чтобы это было отлито в точных понятиях, даже формулировках. Спросил, чего они хотят. Сказал, что во время войны отходить в сторону от общего дела — смахивает на предательство. Сказал, что всякое уклонение от единой линии не только глупые, но и умные осудят. Высоков поднял руки, защищаясь. Он сказал, что Марк атакует его на таком широком фронте, что он даже не знает, на каком участке оборону ставить.

«На ваши вопросы может быть и ответов-то нет. Если они есть — я их не знаю», — сказал Высоков. — «В грубом, схематическом виде вот вам сердцевина всех явлений, в которые вы устремляете ваш вопрощающий взгляд. На святой Руси в данный момент пришли в столкновение три силы. Иноземное нашествие — это одна сила. Против него стоит наш народ — это другая сила. Отражая иноземного захватчика, наш народ укрепляет то положение вещей, которое сложилось до войны и враждебно ему. Грубо говоря, народ — хочет он этого или нет, это другой вопрос — борется не только и не столько за родину, сколько за Сталина и режим, который он при нашей общей помощи воздвиг. Из этого положения вытекает, что есть еще одна сила, она не выражена, не организована, но она есть. Это сила подспудно живущей, уже давно живущей воли нашего народа к новому. В других условиях, мирных, эта воля живет в утробе нации, и выскочить на свет Божий ей не дают. Но вот — война. Миллионы наших людей выведены из войны тем простым фактом, что их захватил иноземный враг. Тяжесть борьбы на тех, кто там. Но здесь возникли условия, при которых то, что не может быть выражено там, может быть выражено. Назовем это закономерным и оправданным русским бунтом, и всё станет ясным».

«Не думаю», — сказал Марк. — «Не вижу русского бунта».

«Это ведь потому, что мы с вами приучены не замечать или криво истолковывать те явления жизни, которые не совпадают с нашими представлениями. Помните, великий инквизитор говорил у Достоевского, что единственную опасность им — правящим, и повелевающим, и владеющим хлебами — представляет пробуждение совести, что без этого пробуждения люди, хоть они и бунтовщики по своей природе, остаются жалкими пробными существами, созданными в насмешку. Вот вам и ключ, Марк Тимофеевич. Пробудите совесть людей, и они взбунтуются против всех инквизиторов и даже, как сказано у Достоевского, отвергнут хлебы земные».

Высоков был слаб, он говорил с трудом, и Марк ушел, сказавши, что придет на следующий день. Он пришел на другое утро — угрюмый, молчаливый. Высоков ждал его. Бобылка накормила их картошкой с постным маслом, дала по стакану чая. Дед Осип покашливал за перегородкой. Когда позавтракали, Марк сказал, что он нынче уедет. Высоков кивнул головой, но ни о чем не спросил.

«Я вернусь в свой город», — сказал Марк. — «Называю его своим, хотя в нем немцы. Своего у меня там только лагерь пленных. Впрочем, вру. Там еще Мария, если она не уехала. Что вы хотите от меня, Леонид Семенович?»

Высоков приподнялся на своем ложе, потянулся к нему, положил руку ему на плечо. У него были влажные глаза.

«Я знал, что вы так решите», — сказал он. — «Не мучайте себя такими вопросами, как предательство. Может быть, нас и назовут так, но вы-то сами знаете, кто мы! Нельзя уходить от народа, если народ захвачен врагом. Спасибо, что вы передумали, хотя если бы ушли от нас, недругом всё одно не стали бы. О том, что делать, поговорим, а сейчас пойдите к деду Осипу, он хотел видеть вас».

Марк всунулся в каморку деда Осипа, именно всунулся, а не вошел. В ней всё пространство было занято деревянной кроватью — большая, по-деревенски прочная кровать. Места в каморке оставалось только для одного стула. Марк сел на него, упирался коленями в кровать, а спиной в дверь. Дед Осип, лежа на кровати, кивал головой, тихонько вздыхал, а дождавшись, когда Марк уселся, заговорил:

«В сомнении ты, вот что я тебе скажу», — сказал он. — «В большом сомнении».

Лесной гном разгадал Марка. Это правда, что он решил вернуться в город к Марии, Дробнину, Владимирову, но от этого решения до избавления от сомнений было еще очень далеко. С дедом Осипом Марку было совсем легко говорить. О лагере, о Марии, о старых руках матери, удерживающих в его видении немецкий танк, обороняя детей — обо всём он рассказал ему. В конце сказал, что он за Высоковым чует правду, а охватить ее не может. Словно жалуясь деду, словно готовый осудить себя, сказал:

«Может быть, правда Высокова, такая большая, что я и не в силах ее понять. Может быть, и сделать нельзя того, что в мыслях Леонида Семеновича живет».

«А ты потрошку», — ласково сказал гном. — «Полегонечку. Господь никому всего дела не назначает, каждому долю отводит. Ты и сделай то, что на твою долю падает, другой свое совершит, а потом, когда все добрые дела сложатся, целая Божья правда выйдет».

Дед закрыл глаза, сразу стал похож на мертвого и руки на груди сложил словно к положению во гроб приготовлен. Но пальцы легонько шевелились. Потом он открыл глаза, и сразу стал живым — в глазах-озерцах вся живая сила. Сказал очень ласково:

«Это ж у тебя, сынок, от привычки. Люди по привычке живут и трудно им меняться. Ведь ты, небось, не о самой правде думаешь, а хорошо ли для нее время, не подождать ли другого. А оно ждать нельзя. Правду надо творить и тогда, когда ты в силе, и когда вовсе без силы. Если человек, правду зная, подходящего времени ждет, чтоб показать ее, так он ведь никогда не дождется. Такой человек не живую, а мертвую правду носит в себе».

Марк всё еще хотел свою, мертвую, по словам деда Осипа, правду защитить, и сказал: «Война, дедушка, она многое меняет. Наши с немцами бьются, а мы тут вроде с врагами примиряемся, от общего дела уходим». Подумал, что это Высокову уже было сказано. Заговорил о другом:

«Посмотрите, что они с евреями сделали. Можно ли закрыть глаза на это преступление?», — сказал он.

Гном шевельнул головой, опустил веки и скрыл под ними озерца глаз, опять стал похож на мертвого. Но ответил тем же ласковым, ровным голосом:

«Преступление, человекоубивство — всё это не те слова, всё это вершки. А корешок, сынок, вот в чем — человек опять шерстью обрастает. Господь человека над всем поставил, а он хочет ниже всего быть и шерсть на нем растет. Иудеи, опять же пострадав, правду ту открывают. Это страшно, если человек в шерсти. Тогда ведь ничего не было, нет, и не нужно, чтоб было».

Со своего места заговорил Высоков.

«Дед Осип правду говорит», — сказал он. — «Происходит прорыв звериного в человеческое. Но процесс обрастания человека шерстью приостановим. Нельзя о немцах судить по Гитлеру и эсэсовцам, как нельзя наш народ судить по Сталину и чекистам. Каждый народ имеет право на своих мерзавцев».

Они говорили до самого вечера, обо всём договорились и вечером распрощались. Дед Осип спал, сквозь сон прошептал какие-то слова, потом открыл глаза и потрепал Марка по рукаву — совсем ослаб старик. Высоков вышел проводить Марка. Он стоял у избы, опираясь на палку. В обратный путь их вел не только Володя, но и тот самый парень со шпорами, который встретил их, когда они приехали. Он проведет их лесными тропками через царство Непроходимого, и им нужна ночь, чтобы пройти. Гулко ударил колокол, созывающий людей в церковь. Глубоким было предвечернее небо. Марку было грустно. Высоков стоял перед ним, чему-то улыбался. Худ, согбен, а кажется, что он тут самый сильный. В Марке колыхнулась жалость к нему. Ведь он знавал его в Москве, красавцем-комдивом знавал. А теперь… Худ, согбен, немощен, а кажется — самый сильный.

«Леонид Семенович, можно мне обнять вас?» — спросил Марк взволнованно.

Высоков вытянул правую руку, тяжело оперся ею на его плечо и так, опираясь, выпрямился, посмотрел Марку в глаза, обнял его и сказал совсем просто: «Увидимся еще».

Марк ехал в обратную дорогу. Прежнее решение оказалось отмененным. Прежний его путь сначала перерезал Непроходимый, а потом Высоков. В том и другом — отмена простых решений Марка. Это ввергало Марка в агонию. У него нет права на простые решения. В их простоте — ложь. И страх. И неверие в себя. И измена самому себе.

Марк раскрывался для неведомого будущего. Содрогался в агонии, но раскрывался. Ясным, понятным, повелительным было лишь сознание, что будущее — тьма, и он должен идти в нее, должен! Высоков повернул его лицом к той правде, от которой он уходил всю жизнь. Обнажился шлак прежних заблуждений, прежнего недоверия к себе, покорности, вырастающей из духовной слабости, инерции, безжалостно влекшей его через пороги зла.

Виктор Емельянович когда-то сказал, что человек рождается много раз. Маркова агония была еще одним его рождением.

XXVI. Новина

Вернувшись в город, Марк поселился в полуразрушенном здании. В нем когда-то был магазин, но теперь торговать всё равно было нечем. Из домика Ксении Павловны он ушел — боялся навлечь беду на хозяйку и Марию. Коровин в разваленном магазине сгреб и вынес отсыревший мусор, заделал разбитые окна кусками фанеры, пристроил в углу печку, и получилось не так уж и плохо — в их обстоятельствах с такой берлогой вполне можно было мириться. Имела она и особое достоинство — в ней было просторно и надежно. Люди могли собираться в ней, разговаривать меж собой без риска быть подслушанными. Сюда часто приходил Дробнин, Владимиров, многие другие. Приезжали Никифоров и Кулешов, люди от Высокова. Тут обдумывалось, обсуждалось их дело.

Это было странное время, и в очень странном мире жили тогда люди. Оккупированная земля создавала свой собственный жизненный строй. Немецкая оккупация была его поверхностью. В глубине происходило много такого, чего сразу и определить-то нельзя. Оно рождалось из отвержения прошлого. Прошлого не хотели. На этом отвержении вскармливалось общее. На нем же грибами-мухоморами вырастали явления измены, ухода от народа к победоносному завоевателю. В немецких учреждениях на оккупированной земле были русские сотрудники. Они были даже в гестапо. С каких-то темных низов поднималась муть, она оседала в немецких учреждениях, загрязняла всю русскую жизнь. Эту человеческую муть ненавидели. И боялись ее. Гестапо имело своих наблюдающих в русских учреждениях. Городская управа перестала быть безопасным местом даже для самого Дробнина. Маркова берлога была надежнее.

Марк не сразу вовлекся в те дела, которые вели люди, насовсем примкнувшие к Высокову, но скоро он очень близко сошелся с Дробниным. Трагически одинокий человек. Внешне похож на Вавилова, душевно напоминает Семена. Как и Высоков, точно знает, что их место в войне здесь, с брошенным народом. Ему приходится общаться с немцами, но трудно себе представить человека более чуждого им, чем он. Хранит в памяти примеры, близкие их положению. Ленин принимал от немцев денежные субсидии, на них готовил большевистский переворот, а ведь немцы тогда, как и теперь, находились в войне с Россией. До душевных судорог ненавидит самую мысль о немцах на русской земле, но говорит, что если бы они сейчас уходили, то их нужно было бы удерживать за полы.

«Мы от них не денежную, а иную субсидию берем — время. Оно нам дороже всего прочего».

Дробнин был весь погружен в дела, говорил мало, но был ясен Марку и всем его друзьям. Такой пойдет до конца. В нем было что-то и от тех ребят из тринадцатого отряда, которыми, для них незаметно, владело тяжкое чувство, что они должны что-то искупать. Как у многих тогда, у Дробнина воля к действию освещалась не столько ясностью цели, сколько отвержением прошлого и сознанием, что само действие приведет их к цели.

«Посмотрите, что происходит кругом», — как-то говорил Дробнин в обиталище Марка. — «Россия поднимается. В горе, в ярости поднимается, и в воле к новому».

Высоков прислал к ним в город Никифорова, и он прижился с ними. Восторженный одиночка. Его восторг рождался из того, что он открыл сам себя. До войны был инженером в Гомеле. Когда советские войска отступали, истребительный отряд попытался взорвать завод, на котором он работал. А с этим заводом связана жизнь семисот рабочих семейств. Рабочие атаковали истребителей, прогнали их. Среди атакующих был и Никифоров. Это был миг открытия самого себя, о котором он потом рассказывал Марку. До войны мало задумывался. Просто жил, как живут многие. Даже особых несогласий с тем, что происходило, у него не было. Конечно, понимал, что все эти суды, крики о строительстве социализма, вакханалия арестов, высылок, казней — всё это вытекает из какой-то органической склонности ко злу, но думал — в партии миллионы, пусть эти миллионы заговорят. Потом, когда началась война, увидел — кругом гниль, всё разваливается. Мысль была людей поднять и немца перед городом остановить — не такой же он непреоборимый, но вместо этого пришлось своих атаковать, если людей, истреблявших народное добро, можно назвать своими. Потом уже не мог остановиться. Когда немцы заняли город, он из гомельчан создал отряд для защиты порядка.

Деревня тогда ринулась в город, дома и квартиры бежавшей партийной знати грабили. Это еще ничего, но начались убийства, поджоги, сведение личных счетов. Потом, когда всё это удалось хоть отчасти утихомирить, Никифоров поехал помогать Кулешову, через него к Высокову прибился. Признавался, что до войны всегда себя робким считал, но убедился, что страх можно в себе подавить. Говорил об этом Марку так, как будто первый это открытие сделал.

Котов вернулся, осел с Марком и Коровиным в их берлоге. Этот всё больше на койке валялся и на губной гармошке играл. Говорил, что ждет, когда родина позовет, и в подвале оружейный арсенал создавал. Где он оружие добывал, Марк не знал, но не мешал ему. Котов из тех, что только в вооруженного человека верят.

Нельзя сказать, что они по плану действовали — не было у них плана, и не они события, а события их вели. В те дни совсем новая русская завязь возникала, наружно она с немецким делом в России была связана, но зерно в ней было свое, русское. Немцы начинали первые неудачи нести. Их наступление на Ленинград было остановлено, превратилось в блокаду. После того, как в первую военную зиму они были отброшены от Москвы, снова приблизиться к ней им не удавалось. На Волге они уперлись в Сталинград. Фронт в России требовал больше живой силы, чем имели немцы. Проблема тыла смыкалась для них с проблемой фронта. Тыл был необозрим. Он молчал, покорялся немецкой оккупации, но всё же немцы должны были держать в нем свои войска, хотя фронт нуждался в них. Идея привлечения русского населения для общей борьбы против коммунизма выдвигалась германскими военными штабами и отвергалась Гитлером. Он пришел в Россию победить и покорить — как смеют его штабы в России советовать ему договориться с русскими?

Но война имеет свою логику. Немецкие штабы хотели действовать. Они брали в немецкие войска русских добровольцев. В лагерях пленных шла вербовка. Люди вербовались. Пусть немцы только выпустят их, а там будет видно. Их выпускали из лагерей, и они появлялись в немецкой военной форме. Русские ребята, поставленные жизнью перед огромными и трудными вопросами.

Марк, как мы сказали, не сразу вовлекся в дела тех дней, но и уйти от них он уже не мог. Перед ним раскрывалась совсем новая Россия, которой он не знал. Россия исканий. Он говорил с русскими добровольцами у немцев и те спрашивали: что делать? Он бывал в школах, в которых прежние учителя учили прежних детей по прежним учебникам, вымарав из них восхваления Ленина и Сталина. Ему доводилось встречаться с такими людьми, как Никифоров — интеллигенция, ощутившая, что ею что-то должно быть сделано — и опять тот же вопрос: что должно быть сделано?

Однажды Дробнин прислал за Марком. В городской управе было тихо, как на кладбище. Дробнин, заметно больше взволнованный, чем обыкновенно, сказал ему, что сейчас сюда пожалует шеф Гестапо, а зачем — он не знает. Тот пришел в сопровождении целой свиты гестаповцев. Переводчиком при нем был молодой литовец. Люди черных погон и мертвых голов. Марк видел их на улицах, но разговаривать с ними ему не доводилось. Шеф гестапо был человеком лет сорока. Высокий. Продолговатое лицо. Очень бледный нос. Тонкие, неожиданно яркие губы. Дробнину он сказал, что пришел без всякого определенного дела, просто познакомиться. Даже произнес какой-то комплимент в его адрес. Гестапо, мол, осведомлено о деятельности герра Дробнина и относится к ней с полной симпатией. Дробнин представил Марка, гестаповец слегка наклонил голову и сказал, что он вполне одобряет действия герра Дробнина, который окружил себя дельными помощниками. Это звучало чем-то вроде похвалы Марку.

Скоро обнаружилась и истинная причина визита. Шеф хотел бы иметь больше сведений о том, как герр Дробнин и его помощники представляют себе привлечение русских на немецкую сторону. Он так и сказал — на немецкую сторону, хотя в записке, которую они составили и Дробнин представил немецкому военному штабу, речь шла о другом. Они писали в ней, что немцы должны искать сотрудничества с русскими и дать им возможность организоваться. Дробнин вынул из стола копию записки, протянул ее шефу гестапо, но тот не взял. Сказал, что у него есть копия, полученная им из штаба.

«Я пришел к вам с частным визитом, мои господа», — сказал гестаповец. «Прошу смотреть на нашу встречу, как на свидание добрых соседей». Заметив тень, мелькнувшую на лице Дробнина, гестаповец усмехнулся, но вполне открыто сказал: «Понимаю, что соседство с гестапо не всем по душе, но я надеюсь, что вы признаете власть неустранимых фактов. Таким неустранимым фактом является и гестапо».

Дробнин начал излагать их проект. Литовец быстро и уверенно переводил его слова, а шеф гестапо слушал и согласно кивал головой. Но до конца слушать у него не было охоты. Он прервал Дробнина.

«Нет смысла повторять написанное», — сказал он. — «И нет смысла скрывать от вас, что военное командование, которое, как всякое военное командование, имеет слабо развитые способности политически мыслить, с полной симпатией относится к вашей записке. Признаюсь даже в том, что я сам не вижу, почему бы не согласиться с вами. Мы ведь хотим, чтобы русские правильно поняли нашу миссию в России. Мы пришли освободить вас от коммунизма. С нами вам всегда будет хорошо, без нас — всегда плохо. Воспитывать русских в духе понимания Германии могут лишь сами русские».

«Но прежде нам нужно воспитаться в понимании самих себя», — сказал Дробнин и очень сильно побледнел. Марк пришел ему на помощь:

«Наш проект», — сказал он — «основан на мысли, что миллионы русских, находящихся ныне под немецкой оккупацией, могут уже теперь выразить свою волю к переменам в России. Вы, конечно, понимаете, что наша страна, как никакая другая в мире, нуждается в переменах, и от их характера зависит будущее, в том числе и отношения с вашей страной».

«Война не лучшее время для конструктивной работы», — сказал шеф гестапо приветливо. Глядя на него, совершенно нельзя было уловить, о чем он думает. Марк решил продолжать:

«Война не лучшее время, но другого нам не дано», — сказал он.

«Но почему вы, господин… Суров… Правильно ли я назвал ваше имя? Почему вы полагаете, что немцы, победив, обязательно должны согласиться с теми переменами, которые кажутся вам нужными?» Гестаповец теперь барабанил пальцами по столу, дружелюбно смотрел на Марка, ожидая ответа.

«Потому, мой господин», — тихо ответил Марк, — «что вы еще не победили. Россию, мой господин, многие побеждали вначале и были ею побеждены в конце. Вы выиграли много сражений, но последнего еще не было, а только оно всё решит. Политика сотрудничества с нашим народом сделает вас более подготовленными к последнему сражению. Нашей стране нужны перемены, вам — впрочем, вы лучше нашего знаете, что вам нужно. Попробуйте увязать нужное вам с тем, к чему стремимся мы, и вы станете сильнее».

«Чудесно!» — открыто засмеялся гестаповец и вслед за ним засмеялись члены его свиты. — «Мы с вами, господа», — он теперь обращался к своим, — «победоносно вернемся домой, а русские проводят нас с букетами цветов и произнесут прощальные речи, хваля нас за то, что мы дали им возможность получить желанные перемены. Чудная картина, не правда ли»? Потом он повернулся к Марку и Дробнину. «Не обижайтесь на мою шутку», — сказал он. — «Я понимаю, что русские иначе думать не могут, может быть и не должны иначе думать, но я хотел вам сказать, что Германия имеет свои интересы и свои планы на востоке Европы, и вы должны их понять. Вот, например, хоть это. Почему русские не хотят занять ясную и недвусмысленную позицию в еврейском вопросе? Евреи не только наши, но и ваши враги, они создали у вас коммунизм. Маркс, как вы знаете, был евреем».

Волна истребления евреев прокатилась в этих местах в первые месяцы войны. Что теперь хочет от них гестаповец и почему он заговорил об этом?

«Русские в оккупированных землях лишены всех позиций», — сказал Дробнин. — «Никто не спрашивал о их позиции, когда решался еврейский вопрос».

Марк испытывал чувство стыда, скорее всего и Дробнин был охвачен этим чувством — он склонял голову к плечу, хмурился, говорил с трудом. Кровавый погром, учиненный немцами, был для русских подобен открытой ране. Они жили с этой раной, никогда не забывали о ней, должны были жить.

«Я выскажу вам мое личное мнение», — сказал Марк, отводя глаза в сторону. — «То, что вы называете решением еврейского вопроса, на обычном языке называется истреблением людей. Мне довелось встретить одного древнего старца, почти святого, который сказал, что это — обрастание человека шерстью».

Гестаповец нахмурился, но потом рассмеялся. Подняв руку, он посмотрел на нее и сказал:

«Не вижу на себе шерсти. Как-то я читал, что немцы наименее волосатый народ. Там даже был подсчет. Кажется, было сказано, что у русских на тридцать процентов больше волос на теле, чем у нас, немцев».

Он смеялся, но в глазах, устремленных к Марку, было что-то холодное, оценивающее. Потом он повернулся к Дробнину и тем же спокойным и вежливым тоном сказал, что ему предстоит дать заключение по их проекту, и он видит некоторые основания поддержать его. Пообещав при случае опять навестить Дробнина, он ушел, а за ним толпой повалила его свита. Дробнин подошел к окну, рывком раскрыл его. Долго молчал, повернувшись к Марку спиной, а потом сказал:

«Он нас поддержит. Как повешенного веревка. Я думаю, что он пришел к заключению, что мы с тобой — русские дураки с нелепыми идеями».

Марк засмеялся, сказал:

«Ничего, старик, нам в дураках не впервой быть. За удовольствие сказать этому гусю, что войну немцы не выиграют, можно и большим поступиться».

Дробнин что-то вспомнил, отошел от окна.

«Тут из Ручейково татарина привели, тебя ищет».

Недоумевая, что это за татарин и почему он его ищет, Марк пошел во двор. Там была конюшня и при ней теплая будка для кучера. В ней на голых досках, положенных на деревянные козлы, спал человек. Марк разбудил его, он поднялся. Маленький, кривоногий. Шарообразная, чисто побритая голова. Пухлые щеки. Косо разрезанные щелки, а за ними блеск очень живых, подвижных глаз. Марк назвал себя. Человечек взмахнул руками, словно отгораживался от слов Марка. Несколько странно выговаривая слова, сказал:

«Я сразу узнал. Марк ты Суров. Я сразу узнал».

Марк этого человека никогда не видел. Татарин схватил его руку, крепко пожал. Он всё делал быстро, порывисто.

«Абдулла я. А ты брат товарища командира. Тетку Веру помнишь?»

Теперь Марк вцепился в руку Абдуллы, словно тот вдруг мог исчезнуть. И тут, через Абдуллу, страшное раскрылось. Абдулла состоял у Ивана в коноводах, довелось ему и своего командира мертвым видеть, и тетку Веру с молодой женой Ивана в могиле зарыть, и детей его спасать. Еще до войны Абдулла при Иване состоял, а потом демобилизовался, и к себе в колхоз на Казанщине уехал. Перед войной была выборочная мобилизация запасных, и его опять призвали, а там Иван Суров его к себе выписал и к прежнему делу приставил — коноводить.

«Мамка приехала» — рассказывал Абдулла. — «Ах, какая тетка Вера была!»

Иван с семейством жил на окраине городка, городок же всего в четырех километрах от границы лежал. Абдулла в казарме обитал. В предутренние часы, когда всё это началось, Абдулла коней под седлами к дому командира повел, но по улицам уже шли немецкие танки, стреляли. Бросив коней, он задами побежал к командиру, и тут увидел — командир у дома лежит, мертвый. «Какого батыря забили, ах, какой батырь был твой брат», — качал Абдулла бритой головой. Над мертвым тетка Вера и жена Ивана от горя вовсе зашлись, дети в доме плачем заливались, а по улице немецкие танки шли, стреляли. Абдулла женщин от мертвого оторвал, в дом их втолкнул. «Ох, какая сильная мамка была», — сказал Абдулла. — «Она всё к товарищу командиру порывалась, а потом обняла меня, и я подумал, что умерла, такая тяжелая стала». Но не умерла, помог ей Абдулла, в угол сесть, а сам выбежал, чтобы тело командира в дом занести, да опоздал. Немцы заметили мертвого полковника, на танк его взвалили, повезли, а следом его жена кинулась. Тут снаряд поблизости разорвался, сразило ее. Принес ее Абдулла в дом, а тетка Вера, детей к себе прижимая, совсем умирала.

«Рот у нее открытый был, глаза живые, а дышать не могла и к стенке спиной падала. А детей всё держала, все держала. Такая сильная мамка была».

Померла тетка Вера. Когда немецкие танки ушли с улицы, Абдулла за домом могилу вырыл.

«У мамки маленькая книжка была, и в ней молитвы. Я их читал, много читал, до самого вечера читал, а потом мамку с женой товарища командира рядом положил и засыпал».

Марк весь состоял из боли, ему казалось, что он извивается от нее, корчится. Какой же злодейкой должна быть судьба, чтобы такой конец тетке Вере, брату, жене его доброй дать! Расспросил он Абдуллу о детях. Донес он их тогда до далекого, еще не занятого немцами города. Три недели пробирался через леса. Рассказывал:

«Борис шибко плакал, ах, как он плакал. А Наташа молчала. Ах, как она молчала».

Когда добрался до своих, детей от него взяли, сказали, что в тыл отправят, а его самого определили в пехотный полк. Воевал он недолго, в плен попал, лагерного горя хлебнул, но потом его из лагеря увели. Попав в деревню, услышал — Суров тут есть.

«Сразу понял, Марк тут. Тетка Вера много-много о тебе говорила».

«Что будем дальше делать, Абдулла?» — спросил его Марк.

«С тобой останусь», — уверенно сказал татарин, словно в том, что он останется, и сомнения ни у кого не должно быть.

«Опасно со мной», — сказал Марк.

Он думал о тех мертвых, о ком страшную весть принес Абдулла. Протянул руку, прикоснулся к плечу татарина. На этом плече тетка Вера висла — последнее живое плечо, на которое она опиралась.

«Опасно со мной», — повторил он. — «После стольких смертей, тебе жить надо».

«А тебе, Марк, не надо?» — Абдулла смотрел на Марка своими маленькими и очень живыми глазами.

Великий писатель как-то сказал, верно подметивши, что счастье люди переживают одинаково, а горе — каждый на свой лад. Казалось бы, что страшная весть, принесенная Абдуллой, должна была ожесточить Марка, но, кто скажет — почему? она вместо того к душевной умягченности его повела, хмури в нем поубавила, и стал он даже как будто радостнее. Эта странная перемена произошла, скорее всего, от того, что он снова свою близость к тетке Вере почуял, и теперь часто думал, что всего шаг-другой его от матери отделяет, и вовсе не в ее смерти видел близость, а в жизни, в живом ее взгляде, на него направленном. Ему казалось, что тетка Вера через свое жгучее горе, через неправый и незаслуженный конец, проверяет его, рядом с ним стоит.

Мария скоро поняла, почему Марк так переменился. Раньше приходил он хмурым, колючим, а теперь вовсе от всякой неуверенности избавился, из духовной смуты вышел и стал ласковым, доверчивым, открытым. Однажды, проводив Марка, Мария обняла Ксению Павловну и сказала ей, удивленная:

«Какая же сила этой матери была дана, если она и после своей смерти как бы за руку сына ведет и меняться заставляет!»

Ксения Павловна — женщина добрая, телом рыхлая, к слезам склонная — хотела было заплакать, как она всегда плакала при упоминании имени тетки Веры — ей о ней Абдулла много рассказывал — но на этот раз от слез удержалась, сказала:

«И очень даже просто. Если настоящая мать, так она за сыном и после смерти присмотрит». Тут она вспомнила о своем сыне, потерявшемся неведомо где: «Мой-то избалован. Кто ему там носки постирает, рубашку заштопает!» Она наклонилась над корытом, в котором стирала заношенное белье Марка, Коровина и Абдуллы, слезинки в корыто падали, но в грязной мыльной пене разве видны слезинки матери, тоскующей по сыну? Мария вспомнила своего Петьку, обняла Ксению Павловну за мягкие плечи, и они долго так стояли, помогая друг другу поплакать. Потом Мария, вовсе без связи со всем предыдущим, сказала:

«Марк сказал, что Залкинд благополучно добрался до места».

«Слава Богу!» — перекрестилась Ксения Павловна. — «Кто такой Высоков, к которому его повели? Хорошо ли ему там? Ведь доктор Залкинд, как и мой оболтус, совсем не умеет за собой присмотреть».

Помолчали, а потом Ксения Павловна заговорила о другом:

«Марк опять утром уезжает, и Абдулла с Коровиным за ним вслед плетутся», — сказал она. — «Где они бывают?»

«Марк говорит, что повсюду бывают», — ответила Мария. — «Не нужно их удерживать, это их жизнь».

Да, это теперь была их жизнь. Марк с Абдуллой и Коровиным по всей земле, немцем занятой, проходил — от самого фронта на востоке до самых западных границ. Довелось им побывать и в том городке, в котором полк Ивана был разгромлен немецкими танками. Абдулла привел Марка к могиле — еле приметный холмик в глубине двора. Потом они втроем, на плечах, принесли каменную плиту, привалили ею холмик. Старик-камнетес вырезал на камне имена, день, месяц и год, проклятием отмеченные — дата, когда Германия на Россию пошла войной. В тот день много русских жизней оборвалось. Привалив могилу плитой, принесли они дикий камень, камнетес его обрубил, и каменная глыба приняла смутные очертания православного креста. Он довел бы дело до конца, но тут удар с ним приключился, помер он. Недоконченный крест поставили над могилой, и Марк потом долго тут в одиночестве на земле сидел. Какая-то женщина наблюдала за ним из окна и видела, как, уже под вечер, он поднялся с земли, перекрестился и низко-низко могиле поклонился.

Потом, сутулясь и сильно прихрамывая, ушел со двора.

XXVII. Глубокая вспашка

Война вспахивала Россию. Своими острыми, широкозахватными лемехами она гнала глубокую борозду через человеческие жизни, и в раскрывшихся пластах душ обнаруживалось много такого, о чем раньше и помыслить было нельзя.

На распаханной войной земле тогда всякое обнаружилось, но, как всегда в жизни бывает, сорняковое заметнее всего прочего казалось. Это ведь как в степи: бесполезный будяк в генеральскую шапку принаряжается, эполетной бахромой увешивается, его издали увидишь — словно это он степь пастбищем делает, а не трава свежая и тихая. Из русской почвы, войной располосованной, будяки в буйный рост шли, попервоначалу только их и видно было. И тут о самих себе хочется сказать. Ведь мы, русские, странный народ. Нет для нас большего наслаждения, чем до конца во всём доходить. Уравновешенная середина западных народов нам не люба, непривычна. Мы можем быть максимально хорошими и максимально плохими. Максимально бунтуем и максимально покоряемся. Неуравновешены и в любви, и в ненависти. От этой склонности к крайностям, русская жизнь всегда была непомерно трудной. Говорят, что как раз это и делает нас народом будущего, но кто знает? Говорят, что через познание конечного зла, мы, может быть, сами придем и других приведем к познанию настоящего добра, но кто знает? Говорят, что наша исступленность во всём — в хорошем и плохом — отражает в себе порыв к отделению добра от зла, но кто знает? Говорят, что мы можем быть холодными, как лед, и горячими, как огонь, но мы не можем быть прохладными, но кто знает, хорошо это, или плохо?

Назад, в годы войны глядеть — дело трудное и чаще всего уводящее от правды. В тех годах Непроходимый и подобные ему люди смутного времени войны величественными сорняками возвышаются, многое другое затемняют, а в этом многом-другом самое главное выражено.

Оккупированная Россия жила тогда в полной разобщенности. На Украине не знали, что происходит в Белоруссии, в Смоленске не знали, чем живет и живет ли Орел. Города друг от друга были отгорожены немецкими кордонами и запрещениями передвигаться. Завоеванные русские были включены в круг малого пространства и малых дел, которые им еще дозволялись. Повсюду война обиды обнажила и выход им дала, обида же плохой проводник через жизнь, и зла кругом было невпроворот. Многие, обиженные советской властью в предвоенные времена, теперь считали, что и они должны кого-то обидеть. Сведение личных счетов нередким тогда стало. Уголовные типы в наиболее обиженных и наиболее обижающих ходили, они к немцам с первых дней пристроились. Исступленный национализм из западных земель был завезен, коренному населению непривычный. На Украине он в то время жестоко людские жизни ломал, назвать себя там русским — беду накликать. В Белоруссии, откуда-то из Литвы понаехавшие, паны-профессора и паны-доктора хлопотали над созданием независимого от России государства, что-то вроде великого Кривичского царства.

Зло разобщенно действовало, но и общее в себе имело, а общее в том, что оно — зло. Но меж этими приметными сорняками зла здоровая новь поднималась, силу набирала. Она из протеста людей против прошлого вырастала. Надежду на лучшее будила. Если уж дано войне по русской земле гулять, то пусть она для нового эту землю откроет. Новь прорастала и скоро заявила о себе не только России, войной разодранной, но даже в столице врага, Берлине.

И тут мы на некоторое время переместим наш сказ в другие географические широты.

Берлин тех дней был городом железно-шагающих солдат и стихов о смерти, горластых возвещений побед и нежных штраусовских мелодий, увеличивающихся развалин от ночных бомбардировок и неистребимого немецкого порядка.

Выпадают, случается, и в Берлине погожие осенние дни. Они стирают с города его серую угрюмость. Раздвигаются небеса, становятся шире, бескрайнее. Лучи запоздалого солнца рвутся в улицы, и деревья откликаются на их неожиданную ласку игрой соков, за лето не перебродивших и на зиму не уснувших.

В один такой день из автомобиля, остановившегося у военного штаба, вывели странного на вид человека. Он был двухметрового роста, а вел его низкорослый конвоир из перестарков-солдат — таких тогда всё больше становилось на немецкой тыловой службе. Великан выглядел устрашающе. Давно нестриженые космы прямых, на вид жестких, темных волос выпадали из-под козырька советской военной фуражки и нависали над роговой оправой огромных очков. Под стеклами небольшие глаза смотрели вприщур, что-то таили. В лице ни единой мелкой черточки — всё в крупном плане, точно и резко очерченное. Нос не длинный, но в основании широкий. Бледный рот — мясистый, губастый. Щеки запавшие, небрежно побритые. Шел этот человек какой-то странной походкой — как будто всё время падал вперед. На нем были потертые синие брюки с потемневшими от грязи красными лампасами. На ногах — огромные солдатские ботинки. Длинные ноги шагали размашисто, словно они торопились подхватить падающее вперед худое тело.

Подтянутый дежурный офицер встретил этого человека в коридоре, принял его от конвоира и провел в комнату.

«Господин генерал должен подождать здесь», — сказал он, и вышел.

Пленного генерала Власова оставили одного. Серая штабная комната. Стол, несколько стульев, совсем голые стены. За окном небольшой сквер. Няньки толкали перед собой детские коляски. Важно прохаживались голуби. От сквера, по радиусу, бегут улицы. В них густо движутся пешеходы и автомобили. Непривычная готика зданий. По линейке построившиеся деревья. Чужой и враждебный мир. Уходя от него, Власов снял очки. Без них он видел плохо. За окном всё превратилось в поток смутных видений. С этим потоком к нему всегда приходили мысли о прошлом. Он боялся, не хотел их. Защищаясь, вернул очки на место. Всё опять приобрело ясные и гнетущие очертания чужого мира. Голуби и няньки. На ум пришла мысль, что их мясо сладковатое. Мясо голубей.

За спиной скрипнула дверь. Вошел человек в форме немецкого пехотного генерала. Красивые, чуть вьющиеся волосы. Изморозь первой седины. Бледное, холеное лицо, несколько длинный нос. Подошел, подрагивая на ходу полными плечами с плетеными погонами, представился:

«Ленков».

Власов дернул головой, как будто его ударили под подбородок. Что-то среднее между улыбкой и гримасой повело его губастый рот.

«А…»

То, как акнул Власов, как он это произнес, и как осторожно высвободил свою руку из его ладони, отразило сложную гамму чувств, и Ленков уловил ее. Отозвалась она в нем ожогом. Но он продолжал широко и дружелюбно улыбаться.

«Не знаю, нужно ли более подробное представление», — сказал он. — «Вам в Москве, я думаю, пришлось немало обо мне услышать». Полувопрос, полуутверждение.

«Да… Пришлось».

На лице Власова появилась какая-то окаменелость.

В комнате был потайной микрофон. В другом конце штабного здания магнитофон схватывал всё сказанное Ленковым и Власовым и оставлял на ленте. Вечером эту ленту прослушивал капитан Грубер, офицер военной пропаганды. Маленький большеголовый человек. Умное морщинистое лицо, большие бледные уши. Лента воспроизводила ленковский голос. Власов почти всё время молчал. Только в самом начале беседы он кое-что говорил. Потом предоставлял говорить одному Ленкову. Но Груберу был интересен не Ленков, а Власов. Он заставил аппарат вернуться к началу ленты. Дружелюбен и мягок голос Ленкова. Глухим, грубоватым баритоном говорит Власов.

«Как здоровье?» Это Ленков. Власов: «Не жалуюсь». Ленков: «Лагеря военнопленных немцы превратили в душегубки. Морят наших людей голодом». Власов: «Лагерь, как лагерь, не умрешь, так, может быть, выживешь». Ленков: «Присядем, что ж мы стоим». Скрип стульев, сели. Ленков: «Как вы смотрите на фронтовые дела?» Власов: «Никак не смотрю. Я отвоевался. Пусть смотрят те, которые еще воюют». Помолчали. Грубер ждал. Опять заговорил Ленков: «Я очень рад, что нам удалось встретиться, и мы имеем возможность обсудить наши дела». Власов, после паузы: «Какие дела могут быть у военнопленного? Сиди, вшей дави, с голоду вой — вот и все его дела».

На этом Власов умолк. Дальше слышен был только голос Ленкова. Грубер остановил аппарат.

«Вовсе не дурно» — сказал он самому себе. «Вовсе не дурно для советского генерала». Он думал о том, что Власов отмалчивается неспроста. Своим молчанием он воздвигает барьер между собой и Ленковым. Эта мысль казалась Груберу забавной. Он довольно потирал маленькие морщинистые ручки.

На следующий день барьер возник перед самим Грубером. Утром он вызвал Ленкова к телефону. Просил отменить свидание с Власовым, сказал, что возникли новые затруднения.

Это был для Грубера нелегкий день. Ему пришлось сопровождать шефа военной пропаганды к самому имперскому министру Розенбергу — тот требовал доклада о политических планах оберкомандо-вермахт. Речь шла о плане Ленкова. Грубер имел к нему прямое отношение. Он помог Ленкову обосновать его, продвинул в военные сферы. Теперь ему предстояло защищать этот план. Грубер не верил, что план может быть одобрен министром. Маленький капитан твердо и последовательно презирал могущественного Розенберга. Научно презирал. За невежественность его литературных трудов, которые надлежало называть национал-социалистической идеологией. За маниакальную нетерпимость. Больше всего за иерархию ненависти. Ее Розенберг открывал Христом, «этим еврейским мальчишкой», как писал он. Грубер не мог этого простить. Впрочем, не только этого он не мог простить. Теперь нужно было идти к Розенбергу на доклад. Так приказал шеф военной пропаганды. Ему нужна была помощь Грубера. Маленький капитан был знатоком России. Если уж кому и вести переговоры с Розенбергом, другим знатоком России, то, конечно, Груберу.

Грубер принадлежал к породе тихих ученых. Вымирающая порода. Почему Россия стала предметом его исследовательской страсти, никто не знал. Задолго до войны он слыл признанным мэтром берлинских славистов. Открыл Германии философов русского прошлого. Был душой дискуссий о русской литературе, языке, истории. Книжное понимание России, но благожелательное и любовное. Военный мундир был простой случайностью. Когда началась война, Грубер предложил свои услуги. Да, он хотел служить Германии. Не той, которая была вокруг него, а той, что жила в его душе. Стал офицером военной пропаганды!

Их долго держали в приемной. Грубер начинал надеяться, что они не будут приняты. Это было бы самым лучшим. Но в жизни лучшее редко случается — их позвали в кабинет министра. Огромная комната. Сизый полумрак. Окна плотно закрыты гардинами, и дневной свет с трудом пробивается через них. Письменный стол. Только поверхность стола освещена лампой. В желтом круге света две руки. Бледные и спокойные. Одна рука указала шефу Грубера на кресло. Груберу не было предложено сесть. Докладывая, он обращался к рукам имперского министра. Бледным и беспокойным:

«…Оберкомандо-вермахт пришло к заключению, что нужно искать сотрудничества русских. Готовится записка фюреру. Необходима политическая декларация о целях войны на востоке. В Берлин доставлен русский генерал Власов. Сотрудничество другого генерала Ленкова мы имели до этого».

Грубера прервал голос имперского министра. Он был полон ярости:

«Где высшие цели национал-социализма? План оберкомандо-вермахт — безумие. Или предательство! Тысячелетний рейх! Кровь и железо! Россия не страна! Не нация! Не народ! Историко-этнографическая случайность! Ненужная подробность мирового развития! Завоевание и покорение! Кровь и железо!..»

Сизый полумрак клубился от крика. Министр оттолкнул кресло, встал, подошел к стене. Нажал кнопку. Мягкий свет пал на стену. Отодвинулось полотнище. За ним карта причудливых очертаний. В центре — огромный коричневый массив. Метрополия будущего германского рейха. Перекроенная Европа и Евразия. Ничего из того, что есть, только то, что будет. Упорядоченное немецкое жизненное пространство. Бледная рука с рыжими волосами ударяла по поверхности карты. Голос тихий, похожий на рычание:

«Где Россия? Где здесь место для ваших генерал-ренегатов?»

Свет погас. Министр вернулся к столу. Руки в освещенном пространстве. Бледные и беспокойные.

«Можете идти». Министр теперь говорил холодно и враждебно. «Ваш доклад меня не удовлетворил. Можете идти».

Грубер поехал к Ленкову в гостиницу. Всё сказанное между ними укладывалось в одно простейшее решение: ждать.

Розенберг жаждал проучить генералов вермахта, этих, по его словам, червей в мундирах. Произошла его встреча с Гиммлером. Шеф гестапо не остался глух к предупреждающему голосу друга и партай-геноссе. Он дал приказ. Один из его помощников пригласил к себе Ленкова. Не вызвал, а в самой корректной форме просил сделать честь и навестить его. Это был его стиль. Он начинал свой служебный путь в дипломатическом ведомстве. Теперь слыл под кличкой револьверного дипломата.

Щеголеватый адъютант ждал Ленкова в вестибюле. Энергичный взмах руки и хайль Гитлер! Его ввели в приемную. Низкие кресла вдоль стен. Портрет Гитлера во весь рост. Как во всех гитлеровских портретах, преобладание коричневых цветов. Вошла женщина. Переводчица.

Через некоторе время адьютант пригласил их к шефу. Ленков шел за женщиной. Ощупывал взглядом ее длинную спину. Невольно отмечал, что у нее тонкая, осиная талия. Они оказались в почти пустой комнате. Стол на деревянных крестовинах. Грубые солдатские табуретки. После роскоши приемной, здесь — подчеркнутая простота. Стиль гестаповских спартанцев. Рослый человек в сером штатском костюме. Умное, властное лицо. Он шел навстречу Ленкову и улыбался, но где-то далеко, за волной улыбки, еле различимое высокомерие. Подчеркивая неофициальность встречи, придвинул табурет и сел напротив Ленкова. Переводчице был предложен стул со спинкой. Спартанский стиль не распространялся на женщин.

Адьютант за спиной Ленкова щелкнул каблуками. Звук имел в конце вопросительный знак. Щелканьем каблуков можно выразить множество вещей. Оно может звучать приветствием. Просить извинения. Выражать страх. Радость встречи. Любовь или нелюбовь к начальству. Братские чувства к товарищу. Благодарность. Восклицание. Удивление. Отрицание. В данном случае оно выражало вопрос. Хозяин ответил легким кивком головы. На столе появилась бутылка. Французский коньяк. Ленков шутливо сказал, что коньяк является доказательством победы на западе. Хозяин предложил водку. Германия побеждает не только на западе. Ленков отказался. Он предпочитал коньяк. Пожаловался на немецкую кухню. Она обременительна. Глоток коньяка действует на него благотворно. Хозяин согласился. И для него немецкая кухня тяжела. Извинился перед переводчицей. Сказал, что немецкие хозяйки лишены кулинарного воображения. Его собственная жена не исключение. Это было приглашением к интимности. Дальше он сказал, что давно хотел познакомиться с Ленковым. Военное командование высоко ценит сотрудничество господина русского генерала. Просил Ленкова побывать у него без всякой особой цели. Для приятного знакомства, только для приятного знакомства. Но если герр генерал позволит, то у него есть несколько вопросов.

Лицо Ленкова выражало удовольствие. Он так рад быть полезным! Прежде чем хозяин перешел к вопросам, Ленков заговорил сам. Женщина не имела затруднений с переводом. Он говорил ясно, сжато, без лишних слов. Сказал, что очень рад быть в ведомстве имперского руководителя Гиммлера. У него давно было желание побывать здесь, но не находилось благовидного предлога. С недавнего времени, однако, такой предлог появился. Если любезный хозяин разрешит, он его изложит.

Револьверный дипломат готов был слушать.

«Смысл всех войн состоит в переделе мира». Ленков уверенно повел свою мысль. Предсказывать будущее — занятие опасное. Он не собирается этого делать. В истории были империи, которые распадались. Их ядро не имело достаточной притягательной силы, и тела-спутники слишком легко выпадали из орбиты. Но положение меняется. Ленков выбросил первую — опасную, но сильную — карту. Сказал, что в некотором смысле он продолжает стоять на марксистских позициях. Хозяин пошевелился на табурете, словно ему неудобно было сидеть, но промолчал. Ленков продолжал:

Он-де согласен с Марксом. Борьба является двигателем истории. Если следовать за мыслью Маркса, то подвиг борьбы, взятый на себя Германией, является новым переделом мира. Естественным отмиранием одних центров мировой цивилизации. Усилением других. В мире, продолжал говорить Ленков, возникает новая структура. С очень сильным и молодым ядром. В его орбите будет вращаться много больших и малых тел. Это галактическое строение не может почитаться вечным. Но в пределах относительно короткого срока, три-четыре столетия, оно может оказаться устойчивым.

Астро-политическая схема Ленкова воодушевила хозяина. Он попросил разрешения сделать о ней заметки. Отошел к столу. Ему нравился умный русский генерал. Однако, он плохо отдает себе отчет, где он находится. Говорит о Марксе! Заявляет себя его последователем! Это так же опасно, как пожимать лапу тигру. Но какой размах и смелость мысли! Три-четыре столетия это меньше, чем тысячелетний рейх фюрера, но всё же неплохо. Вовсе неплохо.

Хозяин вернулся на свое место. Ленков продолжал плести узор своих суждений. Очень тонкий узор. Хозяин слушал. Улыбкой приглашал продолжать. Когда Ленков кончил, спросил, всё с той же улыбкой:

«Почему герр генерал полагает, что Германия может быть заинтересована в появлении третьей силы, то есть русской силы, которая так красноречиво только что описана им?»

На лице Ленкова растерянность. Руки изобразили жест отчаяния. Револьверный дипломат был очень, очень доволен собой. Всего лишь один вопрос, а этот несомненно умный русский генерал смущен и не знает, что ответить. Откуда было знать хозяину, что Ленков может быть хорошим актером. Растерянность на лице, жест отчаяния — всё было им заранее продуманно.

«Мой дорогой господин», — заговорил он так, как будто с трудом находил слова. — «Мой дорогой господин. Я — русский, и это должно вам всё объяснить. Германия ведет войну против России. В такое время в Берлине трудно представить и защитить русскую точку зрения. Но другого места и другого времени для этого нет. Я не хочу обманывать вас, я прежде всего думаю о России. Только потом о Германии. Может быть, Германия и в одиночестве может выиграть эту войну. Но для моей страны именно эта перспектива чрезвычайно опасна. России нужен новый государственный строй, новое водительство и новый идеал. Получит ли всё это Россия, если она окажется побежденной страной? Не благотворительность, а сила и идея создают мир. Если Россия будет покоренной, она ни на что не сможет претендовать. Но если она внесет свой вклад в борьбу за создание нового мирового порядка, то тем самым она приобретает право на место в нем. Благотворительность — наихудшее, на что может рассчитывать великий и гордый народ. А русский народ великий и гордый, прошу не сомневаться в этом, мой господин. Мы хотим положить начало сотрудничеству двух сильных и смелых народов Европы. Наша деятельность усилит Германию тем, что мы отвлечем русские силы, впитаем их, как губка впитывает влагу. Предвидя победу Германии, мы не хотим мириться с мыслью о полном поражении России. Мой дорогой господин, не думаете ли вы, что мы, русские, имеем право стремиться к этому?»

Хозяин жал Ленкову руку. Он понимает эти чувства. Русский патриот не может рассуждать иначе. То, что герр генерал думает о месте его родины в новом порядке, делает ему честь. Да, делает честь.

Высокопоставленный гестаповец с улыбкой смотрел в лицо Ленкова. Знает ли этот русский генерал, что отжимать губку, о которой он только что говорил, будут немецкие руки? Скорее всего, знает. Но умен, бестия! Рассчитывает в будущем изменить положение.

Расстались друзьями. Приближенный Гиммлера забыл задать свои вопросы. Ленков ответил на них. Поддержка ему не была обещана. Но он может рассчитывать на понимание со стороны главной квартиры гестапо. Ленков согласился заходить. Запросто. Поболтать и выпить рюмку коньяку. Или водки, если ему угодно.

Адьютант провожал гостя. Лихо щелкали каблуками встречающиеся эсэсовцы. Ленков отвечал на приветствия поднятием руки.

В действительности же он устал. Хотел остаться один.

Но где Власов и что с ним?

О нем словно забыли. Было условлено, что Ленков придет на следующий день. Не пришел. Потянулись дни неизвестности. Беседа с Ленковым отозвалась во Власове чем-то новым. Надежда? Если она, то трепетная и бесформенная. До этой беседы Власов стоял на найденной им точке спокойствия. Спокойствие вытекало из мысли, что для него всё кончено. Он отключен от жизни. Мотор без электрического тока. Скорее вентилятор. Вся прошлая жизнь представлялась вращением на разных скоростях. Плен — полная, законченная неподвижность. Ленков поколебал покой неподвижности. В беседе с ним Власов отмалчивался. Но слушал. Давал ему колебать мертвенный покой души. Впрочем, тот этого не знал. Да и Власов рассудком не воспринимал. Смутное беспокойство — вот и всё.

Власов ждал Ленкова. Верил и не верил, что придет. Тот мог почувствовать себя отвергнутым. Власов не сумел тогда скрыть своих первых мыслей о нем. Предатель! Но за этой мыслью пришли другие. Ленков указывал выход. Власов до этого думал, что только смерть — выход. Ленков пришел с другим. Совсем с другим. Смутное беспокойство превратилось в круто замешанное волнение. Потом, как часто с ним бывало, волнение улеглось. На поверхности сознания осталась мысль, что от него, Власова, ничего не зависит. Облегчающая и примиряющая мысль. У него преимущество несвободы. В лагере пленных он ничего не ждал. Он готов был ничего не ждать и здесь.

Поселили его в штабном здании. Полуподвал. Комната с ванной. Окна без решеток. За ними постоянно часовой. Постовые проторили тропку у самой стены. Часового Власову не видно, только шагающие ноги. К нему приставили солдата. От солдата пахнет землей. Бауэр откуда-то из Саксонии. В летах. Ходит раскорякой, словно идет за плугом с тупым лемехом: не нажмешь — не вспашешь. Округлый, упругий живот. Пряжка пояса соскальзывает — всегда ниже положенного ей места. Голова квадратная. Шеи неприметно — голова растет из плеч. Лицо состоит из закруглений. Нос тупой и красноватый. Гнездится между полуяблоками красноватых же щек. Рот бесформенный, заполненный почерневшими зубами. Жил солдат в закутке. Перегородили коридор, и получился этот закуток. По каким-то своим соображениям день он проводил не у себя, а в комнате Власова. На стуле у двери. Стул имел магическую силу. Сев на него, солдат мгновенно погружался в дремоту.

Так и жили. Власов ждал. Солдат тупо нес службу. Если его ум и занимала какая-нибудь мысль, так одна — кто он при очкастом русском монстре — денщик или часовой? На всякий случай был он тем и другим. Брил Власова своей затупленной бритвой. Даже подстриг. Власов стал выглядеть благообразнее. Утром, после кофе, солдат подпоясывался ремнем с тесаком. Это означало, что он готов к прогулке. Уличная толпа, падкая до зрелищ, собиралась вокруг них. Пленный советский генерал был похож на карикатуру. Саксонец охотно отвечал на вопросы берлинцев. Привирал при этом. Власов сердито оглядывался на него. По незнанию немецкого языка, даже не мог послать его к черту. Солдат входил в свою роль. Выпячивал живот. Держался рукой за рукоятку глупого тесака. Вид такой, словно ежеминутно могла возникнуть необходимость пустить его в дело. Взволнованные рассказами саксонца, люди забегали вперед. Еще раз взглянуть на Власова. Ему было досадно и неловко. Кончилось тем, что он отказался от прогулок.

Саксонец был огорчен. Не часто бауэру выпадает счастье попасть в центр внимания столичной толпы. Не зная, однако, какими правами он наделен, он не решился приказать Власову гулять.

Вскоре саксонцу пришлось перенести и еще одно испытание. Воздушные тревоги были каждую ночь. Рев сирен выдувал солдата из его закутка. Шли в бункер под штабным зданием. Но однажды Власов отказался спуститься в бункер, а пошел на улицу. Солдату ничего не оставалось, как следовать за ним. Он привел Власова ко входу в метро — в него вливался поток горожан. Но Власов и тут зло отмахнулся. Солдат взял его за рукав, но взглянув на его лицо, отступил назад. Ярость полыхала на лице очкастого монстра. Еще мгновение, и он мог бы ударить саксонца. А небо уже резалось на части прожекторными лучами. Уже было грозным это берлинское небо. Солдат торопливо нырнул в подземелье.

Власов остался один. Стоял на скрещении улиц. Где-то, далеко-далеко, гулко бухали зенитки. Стрельба накатывалась волной всё ближе. Разящий маятник падал в сторону города. Смолкли сирены. Дьявольскую кадриль исполняли лучи прожекторов в небе. Разрывы снарядов были похожи на гнойную сыпь. Мерный, уверенный гул рвал ночь. Властвовал над всем. Гул аэропланов, победивших берлинское небо. С ним мог поспорить только пронзительный вой падающих бомб. Земля колебалась. Ночные облака, словно огромная фотографическая пластинка, принимали вспышки разрывов. Наглая усмешка дьявола озаряла мир.

Разрывы бомб вырывали из тьмы каменного орла. Власов не знал, что он у имперской канцелярии Гитлера. Он смотрел на каменного орла. В ночном небе летали дерзкие — крылатые и живые — машины. Каменным, мертвым был орел. Он не мог взлететь. Хищно смотрел в сторону. Вверху пляска снарядных разрывов и прожекторов. На земле — трескучий грохот бомбовых ударов. Между небом и землей — нарядные гирлянды осветительных ракет.

Потом пропеллерный гул начал отодвигаться. Артиллерийский вал азартно погнался за ним. Словно утомившись, замерли лучи прожекторов, они подрагивали своими белосеребристыми телами на подушках облаков и смотрели из поднебесья на город, корчащийся в пожарах.

Власов брел меж пожаров. Огни отражались в стеклах его очков. Молчаливое привидение мертвого города.

Розенберг смеялся. Это случалось с ним очень редко. Заставил его смеяться револьверный дипломат, сказавший ему: «Пуля, пущенная в правильно выбранное время и в правильном направлении, останавливает дела и покрупнее».

Поправка на пулю устраивала Розенберга. Он смеялся. Пусть эти черви в мундирах из оберкомандо-вермахт пока забавляются с их глупым планом.

Состоялось новое свидание Ленкова с Власовым. В той же штабной комнате. На другом конце здания Грубер слушал их беседу. Потайной микрофон ничего не упускал. На лице Грубера было спокойное внимание. Оно гнездилось в паутине хорошо отмытых морщинок. В бледно-голубых глазах. Грубер ждал. Удастся ли Ленкову превратить Власова в своего сотрудника? Мысль, что это не легкая задача, доставляла Груберу удовольствие. Ленкова он недолюбливал. Видел в нем что-то такое, чего другие не видели. Ленков нуждался во Власове, это Грубер знал. Для оберкомандо Ленков, как генерал, неубедителен. Он ищет себе в помощники настоящего генерала. Первое свидание с Власовым поколебало его уверенность, и это Груберу известно. Возможно, что втайне Ленков даже раскаивается в том, что просил привезти Власова в Берлин. «Петух сзади вперед не ходит» — думал Грубер. Русские поговорки он любил, но всегда безбожно перевирал.

На этот раз Ленков поджидал Власова. Пошел ему навстречу, протягивая руку. Отметил про себя, что Власов выглядит попригляднее, чем при их первой встрече. Отмылся, отдохнул. Одежда прежняя, но выстиранная, заштопанная. Недостающие пуговицы пришиты. Ленков был крайне дружелюбен. Говоря, постукивал ладонью по столу в такт своим словам. Рассказал о посещении главной квартиры гестапо. Ничего не утаил.

«Боятся нас», — сказал в заключение. — «Еще и дела-то нет, а уже боятся. С немецкой тупостью придется долго и упорно воевать».

Грубер в дальней комнате многозначительно вздохнул. Он не любил ходкой легенды о немецкой тупости. Власов опять отмалчивался. Грубер не без удовольствия думал, что это молчание снова ставит Ленкова в щекотливое положение.

Ленков вспомнил о сигаретах. Он принес их для Власова. До Грубера донеслось чирканье спичек о коробку. Глухой, словно в бочку, кашель, и голос Власова:

«Из какого, простите за выражение, дерьма немцы делают свои сигареты?»

Грубер раскрыл словарь. Слово не вполне литературного свойства. Старательно выписал его. Позже он поставит новую карточку в картотеку редких русских слов. Он думал, что это редкое русское слово.

Пока он занимался этим, Ленков продолжал говорить. Грубер с любопытством отметил изменение в его тактике. Теперь Ленков, словно нарочно, старался вовлечь Власова в обсуждение своей личной истории. При первом свидании он этого не делал.

«Глупо и бессмысленно», — мягким баритоном говорил он, — «глупо и бессмысленно не видеть перемещения всех привычных нам понятий, при котором подвиг и предательство оказались стоящими рядом, в тесном родстве».

Грубер думал — слишком сложно! Ленков мастерски отшлифовывает фразу, но иногда чрезмерно. Власов, скорее всего, глух к таким классическим шлифовкам.

«Нам обоим по сорок лет или вроде того», — это Ленков. «Выросли коммунистами и, если не дураки, то не можем верить в тот путь, по которому шли. У всех коммунистов, в том числе и у нас, есть большой и неотменный долг».

Ленков почувствовал фальшь своих слов и резко повернул в другую с т ор он у.

«Не будем уходить в общие вопросы», — сказал он. — «Ясно, что нам обоим нет смысла отвергать новые возможности, которые дает война. Конечно, многие скажут — одни по расчету, другие по глупости — что мы — предатели. Рутинный подход. Еще вопрос, в чем больше предательства — в том, что мы делали там, в нашей довоенной жизни, или в том, что мы хотим делать здесь».

Власов курил одну сигарету за другой. Молчал. Смотрел на свои солдатские ботинки. В Ленкове закипало раздражение. В молчании Власова ему чудился тяжелый, убийственный вопрос.

«Может быть, — и вы сейчас думаете обо мне, как о предателе».

Ленков выговорил это со смехом, но его глаза зорко наблюдали. Власов вяло пожал плечами, ничего не сказал.

«Почему нет?» — воскликнул Ленков. — «Секретарь райкома партии из Москвы, и вдруг появляется в немецком генеральском мундире. Может ли быть лучшее доказательство предательства?»

Власов молчал.

«Взаимозависимость причин и следствий. Она не есть лишь в философии», — продолжал Ленков, не дождавшись ответа. — «Мое так называемое предательство является следствием, вытекающим из многих причин. В то же время оно может стать причиной для многих других следствий. Я надеюсь, что вы это понимаете, не будете спрашивать о причинах, по которым я здесь».

«Я не спрашиваю», — буркнул Власов. Ленков не слышал, или сделал вид, что не слышал.

«Причины эти и вам, и мне известны», — продолжал он. — «Россия погибнет, если в ней не найдутся силы, способные изменить ее путь. Погибнет».

«Ну, может и не погибнет», — глухо сказал Власов, прикуривая новую сигарету.

«Вы думаете, что я говорю о немецком покорении России?» С лица Ленкова сползла улыбка. Стала заметнее одутловатость щек и бледность кожи. «Нет, я о другом», — продолжал он. — «Погибнет от самой себя. От своей способности терпеть зло. Мириться с ним. Ведь не будете же вы отрицать, что то, что мы делали в России — зло?»

«Я ничего не отрицаю и ничего не утверждаю», — снова глухо буркнул Власов. Ленков подождал, но он больше ничего не сказал, и тогда он продолжал:

«Меня в Москве считали идеалистом. Какой к черту может быть идеалист в нашей партии! В ленинские времена, да, тогда был идеализм. Теперь не идеалист и не герой, а мученик с одной стороны, и оппортунист с другой выражают лицо партии. Никто из нас не клал руку на огонь за веру, но своих ближних мы поджаривали на огне за мое почтение. В лучшем духе всепартийной единости. Разве сегодня началось, что коммунизм в России перестал быть убеждением, а стал профессией? Но что обо всём этом говорить! Нужно иметь мужество сделать вывод. Я его сделал. И вот, перед вами секретарь московского райкома партии и советский генерал, сделавший этот вывод».

Ленков развел руками, как бы приглашая взглянуть на себя. Власов поправил очки, но не взглянул. Однако Ленков уловил в нем какую-то мгновенно скользнувшую мысль. Засмеялся, сказал:

«Вы правы, генерал я липовый. В один час меня в Кремле превратили в генерала. Был секретарь райкома Ленков, стал генерал Ленков. Для военных профессионалов, как вы, мое генеральство кажется анекдотичным. Сознаюсь, мне самому оно кажется таким».

Ленков помолчал. Он чувствовал накопляющуюся в нем усталость. Угрюмая невыразительность Власова раздражала его.

«Не будем больше об этом толковать», — сказал Ленков. — «Вы знаете, кто я, и я знаю, кто вы. Этого достаточно. Давайте обсудим более важное, о чем я начал говорить с вами в прошлый раз».

Власов бросил на стол свои тяжелые мосластые руки. Он готов слушать. Ленков говорил теперь сухо и смотрел мимо Власова. В конце концов, ему всё равно, пойдет с ним Власов, или не пойдет. Не Власов, так другие. Власов внимательно слушал. Со стороны могло показаться, что он весь поглощен тем, что говорит ему Ленков, но в его сознании разматывалась нить его собственных мыслей. Они были рождены той ночью, когда он стоял на скрещении берлинских улиц.

Весь мир раскалывался на части от разрывов бомб. Прожектора водили в небе свою замысловатую кадриль. В этом потрясенном мире его мысли и чувства отлились в одну единственную, всё покрывающую мысль:

«Жить! Во что бы то ни стало жить!»

Вентилятор обрел способность двигаться. Разбуженная воля к жизни и надежда. Да, и надежда! При втором их свидании, Власов был уже другим. Но Ленков не понял этого. Ленков развивал перед ним свою мысль. Но это теперь была и мысль Власова. Он пришел к ней самостоятельно. Может быть, и не сумел бы выразить ее в словах так ярко и точно, как это делал Ленков, но он пришел к ней. В конце концов, почему бы их мысли рознились? То, что было понятно Ленкову, было понятно и Власову. Люди одного полета. Жизнь заставила их быть откровенными друг с другом. Не лгать самим себе. Понять ту правду, от которой они так долго закрывались, уходили.

А самое главное — жить!

Жизнь и смерть шагают в ногу, и нет лучших и нет худших дорог, а есть лучшие и худшие завершения. Каждая дорога вмещает в себя и жизнь, и смерть. В конечном итоге, всякая дорога — тупик. Они уверенно шагали всю свою советскую молодость. А пришли в тупик. Партийная обывательщина. Безверие. Грязное приспособление. Воля к борьбе сменилась в них волей к покорности. Бездумность была их щитом. Беспринципность выдавалась за верность учению. Житейские преимущества были мерилом совести. Естественным состоянием стало подчинение, а не свобода. Они — коммунисты. Люди безграничного притупления чувств. Партийность была удобным трамплином для прыжка вверх.

Но самое главное — жить!

Ленков раскрывал перед Власовым все свои карты. После этого Власов должен будет сказать да или сказать нет, и на том покончить.

«Лично я предпочитаю опираться на реальность», — говорил он. — «Реальность — это вторжение Германии в Россию. Наша страна истекает кровью, теряет города и целые области. Сентиментальность тут ни к чему. Всё, чему назначено быть потерянным, будет потеряно».

Ленков полагал, что самый главный вопрос состоит в том, какой Россия выйдет из этого испытания. Немцы выигрывают сражения, но это легче, чем выиграть войну. Ось Рим — Берлин слаба.

«Для Германии вопросом жизни и смерти становится нахождение новых союзников. В этих условиях можно выиграть будущее. И право жить», — твердо сказал Ленков.

Он остановился и вытер со лба капли пота. Теперь Власову сказано всё. Пусть он решит, пойдет он с ним или предпочтет гибель в лагере сиянию надежды. Но Власов неожиданно заговорил о бомбардировке Берлина. Сказал, что готические башни нужно видеть ночью, при мгновенных вспышках разрывов. Сказал, что они тогда не похожи на дневные. Кажутся опадающими вниз тучами.

Ленков вовсе не был расположен слушать о готических башнях. Дневных или ночных — всё равно. Он начинал понимать Власова. Не слишком ли тот умен? Этот вопрос тревожил Ленкова. Чрезмерно умный помощник может стать опасным.

Власов подошел к окну. Снял очки. За окном всё поплыло в тумане.

«В конце концов мы сломим немецкое противодействие», — сказал Ленков за его спиной. — «Наше дело уже поддерживается в военных сферах».

Власов неподвижно стоял у окна. Широкие худые плечи на ширину рамы. В руках, заложенных за спину, очки. Сказал глухо, не повышая и не понижая голоса:

«Этого мало. Да, мало! Я буду нуждаться в большой помощи. Нужно искать союзников там. Мы тут еще только размышляем, а в России уже начали. Немцев хлебом-солью встречают. Это понимать надо. Не потому встречают, что предатели, а от горя. Нужно голову дать тому, что в России, вот в чем секрет. Да и дальше смотреть. Мы должны делать то, что поймут и одобрят люди в нашей армии. На родине одобрят. В партии поймут и примут. Да, и в партии. Там много таких, как мы».

Ленкова покоробило при мысли, что Власов, не сказав ни да, ни нет, всё же ответил. Нашел тончайшую форму для ответа. Ни да, ни нет, но ответил, словно всё уже зависит от него. Мгновенно перевел самого Ленкова на второе место. Нет, этого Ленков не позволит. Его красивое лицо покрылось пятнами гнева. Он приподнялся со стула. Готов был осадить Власова. Хотел, чтобы Власов понял, что это он, Ленков, голова всему замыслу. Но Власов всё тем же глухим, невыразительным голосом сказал то, что заставило его внутренне сжаться:

«Это дело поднимет нас вверх. К жизни. Но может быть, и на виселицу».

Ничего больше. Упоминание о виселице хлестнуло по сознанию Ленкова обжигающим ударом бича. Страх возмездия, постоянный ночной гость, сжал горло. Ленков растерянно стоял посреди комнаты. От мысли, что Власова нужно поставить на место, не осталось и следа. Шершавый, колючий страх заставил его побледнеть. Власов повернулся от окна. Вернул очки на место. Теперь он, а не Ленков ждал ответа. Ленков пошел к нему с вытянутой рукой. Властное рукопожатие со стороны Власова. Мягкое и безвольное с ленковской стороны.

«Я надеюсь на вашу помощь, Ленков». Это сказал Власов.

Роли определились.

В дальней комнате Грубер поднял кверху указательный палец.

«Вундербар», — сказал он. Добавил по-русски: «Власов может быть и не лев, но он всё же из породы тех, что имеют когти».

XXVIII. Листопад

Высоков предупреждал — остерегайтесь гаденышей! Но как распознать их, как оборониться?

На пороге третьего года войны судьба снова ставила людей оккупированной России перед непомерно трудным выбором. Что немцы проиграли войну, это многие уже понимали, но эта ясность делала их положение еще более шатким. Белорусские, украинские, смоленские крестьяне при всех военных неурядицах за годы войны окрепли, поднялись, а теперь, с возвращением своих, этот подъем мог стать для них источником новых бед. В широком разгуле топила тогда деревня свою тревогу за будущее. Играли невиданно шумные и многолюдные свадьбы. Широко, разгульно справляли престольные праздники. Перегонялось зерно на самогонку, шли пиры, шумела оккупированная русская деревня, удивляя оккупантов своей живучестью, а над всем этим тучей стоял страх перед возвращением своих, и даже в разгар самого отчаянного веселья человек не мог отделаться от проклятого вопроса, что ему делать. Никто никому ответа на этот вопрос дать не мог, каждый искал его сам — одни в лес подавались, партизанить, другие телеги на новые оси ставили и поклажу готовили, чтобы ехать куда глаза глядят, ехать до окончания земли, лишь бы со своим вчерашним днем не встретиться, третьи колотились в страхе и намертво замыкались в себе, никому другому не открывались.

В этой потрясенной, поставленной на дыбы жизни, повсюду ползали гаденыши. Они были многолики, трудно уловимы, страшны непредсказуемостью своих дел и неясностью своей природы. Были среди них понятные — те, которых обида за прошлое или душевная слабость к немцам толкнула — в такой большой и несчастной стране, как Россия, всегда есть герои, и всегда есть предатели, и всегда есть человеческое золото, и всегда есть человеческий шлак. Но были гаденыши другого пути, из тех, что получают ордена за выполнение особых заданий партии и правительства. Высоков призывал особенно таких бояться. В Москве уже был выработан обширный план истребления тех русских, что в черные дни войны возымели дерзкую мечту о повороте России на иной путь, был составлен черный список этих людей. В борьбе против них все средства признавались хорошими. Были убийства из-за угла. Были отравления. Происходило подбрасывание мин не в немецкие здания, а в русские учреждения. Но скоро нашлось и более верное средство.

В немецкие карательные органы начали проникать люди, специально подготовленные для предательства. Гестаповцы нуждались в русской помощи для истребления русских, и гаденыши, подготовленные где-нибудь под Москвой и переброшенные на Украину или в Белоруссию, легко втирались к ним в доверие. Они были для гестапо наводчиками. Хорошо обученные провокаторы, они достигали больших успехов в тайном погроме русского антикоммунизма. Гаденыши наводили, гестаповцы истребляли.

Высоков рассылал предупреждения, чтобы все боялись этих гаденышей, но как их распознать и как оборониться от них? Сам Высоков, предупреждая, знал, что и его самого провокаторы всё туже опутывают паутиной. После того, как у него в Ручейково побывали люди из Москвы, в этом уже нельзя было сомневаться. Да, побывали люди из Москвы. Они предлагали открыть Высокову путь назад, но он не хотел пути назад, и не только потому, что не верил им. Потом они были у Дробнина с Марком, у Никифорова в Гомеле, у Кулешова. С тех пор паутина начала обволакивать Высокова и всех, кто стоял с ним. Где-то в немецком карательном центре накоплялись материалы, поставляемые из разных мест оккупированной земли. Гаденыши подталкивали немецких карателей в нужном им направлении. Это они раскрыли перед немцами, что в их тылу идет собирание русских сил. В батальоне «Десна» оказалось полторы тысячи бойцов. В батальоне «Днепр» еще больше. Неожиданно гестаповцы увидели — им помогли увидеть гаденыши — что в немецком тылу уже возникла русская организованность, что русские батальоны, многие русские полицейские отряды, русские городские и районные учреждения перестают быть разобщенными, начинают походить на сообщающиеся между собой сосуды, жить своей собственной жизнью.

Гестапо не на шутку встревожилось, начало выяснять, как разрослись русские формирования, кто посылал в них людей, откуда шло оружие, незарегистрированное у немцев, продовольствие, руководство, и все нити потянулись в Ручейково.

И тогда пришел конец Ручейковской державе, и весть об этом конце через несколько дней достигла Марка.

Однажды на рассвете в дверь их обиталища постучали. Открыл Котов — он за спиной наган держал. У двери круглолицый немолодой человек — подбородок и щеки белые, а остальные части лица загорелые, почти-что черные. Он отстранил Котова и шагнул в дверь.

«После признаешь», — тихо сказал он и пошел через пустое помещение магазина так, словно он уже не раз тут бывал.

«Ты, дядя, не отрекомендовался, чего прешь без спроса?» — сердито проговорил Котов, играя наганом.

Пришедший только зыркнул в его сторону глазами и шагнул за перегородку, за которой спал Марк. Марк проснулся при стуке в дверь; ничего не понимая, он смотрел на квадратного человека, вошедшего к нему за перегородку и севшего на стул.

«И ты не узнаешь?» — очень мрачно спросил человек. Марк поглядел на него, усмехнулся:

«Как не признать?», — сказал он, потягиваясь. — «Мой батько на Кулешова был похож. Как не признать?»

Котов от двери подал голос:

«Теперь и я узнаю. Если с дядьки Черномора сбрить бороду, то разве сразу узнаешь?»

Кулешов зажимал ладони меж колен, сидел тяжелый, совсем старый. Марк пригляделся к нему, напугался:

«Что случилось, старик? Какая беда лишила тебя бороды и принесла сюда?»

«Всем бедам беда», — трудно сказал Кулешов. И тут рассказал о конце Высокова. В Москве, как видно, встревожились, еще раз послали людей, чтобы Высокова остановить. Они были у него в Ручейково, да ни на чем не сговорились. После этого привели в движение гаденышей. Кулешов говорил, не повышая и не понижая голоса, вовсе без выражения. Так рассказывают люди, обожженные до корней.

Кулешов как раз в Ручейково был, когда немцы произвели нападение на деревню. Высоковские ребята попытались обороняться, да куда там! Две роты эсэсовцев подошло, полторы сотни отечественных бандитов царя Непроходимого, устоять ли двум десяткам ребят? Всё шло так быстро, что Кулешов совсем растерялся. А тут еще полицая Володю — он сопровождал Кулешова — в грудь ранило, и Кулешов держал его голову, и всё хотел его последние слова уловить. Володя умер, тогда только Кулешов обо всём другом мог подумать. Деревня горела, подпаленная со всех концов. Немцы гранаты в окна и в двери домов кидали. Изба деда Осипа горела, а царь Непроходимый кричал, чтобы Высоков выходил. Не вышел ни дед Осип, ни Залкинд, ни Высоков, только бобылка из огня выскочила. Кулешов с высоковскими парнями по бурьянным зарослям к лесу пробрался, через лес к дороге они прошли, и тут застрявший немецкий автомобиль увидели. Шофер старался его из колдобоины вывести, а трое пассажиров помогали ему, подпирая плечами. Один был немецкий офицер-гестаповец, а двое других — русские, и Кулешов сразу их узнал. Те самые гаденыши из Гомеля, на которых Высоков указывал как на опаснейших. Увидев Кулешова и высоковских ребят, гаденыши в лес рванули, а немцы пытались отстреливаться, да скоро отстрелялись. Потом Кулешов с ребятами к лесному озеру дошел, и тут они два дня таились. Ребята смотались на заимку, бритву добыли, еду. Сбрил Кулешов бороду и к Марку с Дробниным взял путь.

Марк сидел сгорбившись, смотрел в угол. Перед ним, живой, стоял Высоков. Он обязательно встал с койки, распрямился, только таким его Марк видит — прямым, высоким, бледным, огонь открыто принимающим, знающим, что это конец, сгорят они с дедом Осипом и доктором Залкиндом, но принимающим это, как неотвратимое.

«Что будем делать, старик?» — тихо спросил Марк.

«Если вы не против, то я смотаюсь в Гомель», — сказал Котов из-за перегородки. — «Там у меня дельце есть».

«Не к чему тебе в Гомель мотаться», — всё тем же ровным, гулким голосом сказал Кулешов. — «Гаденыши так напугались, что драпанули оттуда, и теперь жди, что они не ближе Берлина или Москвы остановятся… А делать будем то, что делали», — сказал Кулешов Марку. «Высоков это самое сказал бы».

Когда это произошло, немцы уже вели миллионный посев власовских писем к людям в России, заносили их и на другую сторону фронта. Призыв к борьбе падал на готовую почву. В оккупированной земле немецкие военные штабы закрывали глаза на многое из того, что делали русские. Налаживался порядок. Шли конференции городских и районных управ. Съезжались начальники городских полиций. Смерть Высокова ничего этого не остановит, всё пойдет своим чередом. Всё еще много бандитизма, насилий, анархии, но на взрыхленной почве не только будяки растут, но и здоровое начинает пробиваться. Слова Власова громко звучат, но если бы они не раздались, всё равно происходило бы то же самое. Люди к новому рвутся. Гаденыши действуют, много вреда приносят, но остановить они ничего не могут.

Никифоров в Гомеле. Теперь на его заводе ремонтируются подбитые немецкие танки. Выходят они с завода заново покрашенные и с заделанными пробоинами, но все знают — обман. Немецкие танкисты доедут на этих машинах до боя, но первый же снарядный осколок, пробьет латаное чудовище войны. Никифоров называет это абсолютно-пробиваемой броней. Под предлогом охраны ремонтируемых танков, он создает заводскую охрану из двух сотен человек. Высоков назначал этой охране стать еще одним русским батальоном.

«С этого и начнем», — сказал Марк. — «Будем давать людей Никифорову. Высоков хотел, чтобы это батальон был назван „Березина“».

«В Осиповичах нужно побывать», — угрюмо сказал Кулешов. — «Там еще одно русское формирование появилось, а что это такое, никто толком не знает».

«Гаденышей давайте душить», — опять подал голос Котов. — «Справедливость требует. Душа просит».

В тот же день Марк, Абдулла, Коровин надолго ушли из города. Дело Высокова требовало продолжения. О шансах на успех этого дела Марк не думал — нужно ли их взвешивать? Может быть, Власову удастся сверху осуществить то, что Высоков хотел осуществить снизу — что об этом гадать? Высоков был прав, вот что важно! Марк исходил и изъездил всю русскую землю, занятую немцами, и ему ли не знать, что Высоков был прав. Если обозреть всё их дело, то, может быть, ничего крупного и выдающегося в нем и не увидишь. Администрацию они стараются создать. Вооруженные русские отряды сколотить. Газеты у них есть. Политические организации повсюду в зародышевом состоянии жить начинают. Дела всё небольшие, но в каждом из них — зерно будущего.

Это зерно видели и те люди в Берлине, которые начинали собираться вокруг Власова. Немцы повсюду разносили власовские письма, а самого его держали на положении узника. Ленков продолжал раскручивать витки своего плана. Однажды он признался Власову, что их замысел берет начало от смертной ямы. Рассказал: негаданно став генералом, секретарь райкома Ленков был назначен вести московское ополчение в бой. Он и разобраться-то толком не успел, что от него требуется, как вся его армия была размётана немцами. Переоделся он в форму простого бойца, да в этом виде и оказался в плену. Боясь, что его узнают, он пошел к немцам, возил им снаряды к фронту. Был, можно сказать, первым добровольцем у них. Потом к нему присоединили других ребят, из пленных танкистов. Устроили они побег, Ленков же остался. Некуда ему бежать. Но поймали горемык-танкистов. Присоединили к ним оставшегося Ленкова и привезли на расстрел. Тут уже смерть за самое горло брала, и Ленков немцам открылся. Не солдат мол, а генерал. Танкистов на его глазах расстреляли, а его в Берлин увезли. По дороге он лихорадочно искал путь спасения. Страх был тем импульсом, который подсказал ему весь его замысел.

«Вот, Андрей Андреевич, как оно бывает», — сказал он Власову. — «Не попади под расстрел, и не начал бы я этого дела».

«Может быть, кто другой начал бы», — ответил Власов. — «Свет не на одном тебе клином сошелся». Подумал и добавил: «Что от смертной ямы начало ты выводишь, это ничего. Хуже будет, если мы с тобой в конце к той же яме придем и многих других с собой приведем».

Ленков побледнел, ничего не сказал, а Власов добавил:

«Россию, дорогой мой, выражать — дело трудное, затяжное и опасное. Ее ведь не только иностранцы хотят отменить — мы сами отменили. Вроде, даже стыдиться начали русскими себя называть, на россиян нас потянуло, а что за зверь такой — никто не смей спрашивать. Ты вот всё на россиян поворачиваешь в твоих газетах. А потом и этого оказалось мало. Похерили мы Россию, перекрестили в Советский Союз, а на самом деле ни советов нет, ни союза нет, и вообще какое-то всеобщее самооплевывание. Сам же ты недавно из Ленина читал: „Мне, господа хорошие, на Россию наплевать“. Плевали по-ленински, а теперь видим — себе в морды плевали. А Россия всё пережила и теперь говорит: оботритесь-ка, да за дело беритесь. Трудное это дело, опасное, и по самому краю смертной ямы пролегающее. Поскользнешься — выведен в расход».

Власов поглядел на Ленкова — он сидел перед ним бледный, подавленный, как всегда, когда речь между ними шла об опасности провала. Власов сказал:

«Но может быть и не поскользнемся… Немцам всё труднее удерживать собственные штаны на положенном месте, и они, в конце концов, должны дать нам возможность действовать».

Они в Берлине говорили о возможности действовать, а люди в оккупированной России действовали. Разобщенно, без плана, но и без спроса действовали, и их только сила могла остановить. В конце концов эта сила и нанесла им удар.

Однажды по тому городу, в котором обитал Марк, пошли слухи: многих русских арестовали, газету закрыли, русский отряд разоружили. Не всё в них было правдой, но самое главное — правда. На рассвете, в один и тот же час, были арестованы Дробнин, Марк, Никифоров. Металась по городу Мария — ничего о Марке и его друзьях не узнать. На третий день, поверив слухам, что все арестованные уже расстреляны, Ксения Павловна панихиду заказала. В церковь пришло много людей, но Марии не было. Отвергала она мысль о смерти Марка, беспричинно надеялась, что жив он, не может так погибнуть.

На боковой улице стояло, скорее всего, и поныне стоит, длинное двухэтажное здание казенного вида. Улица эта издавна стала безлюдной, редко какой прохожий по ней пройдет, и причина тому очень простая: до войны тут отделение НКВД помещалось, а при немцах гестапо расположилось. Законный наследник.

В то время, о котором мы говорим, во втором этаже этого дома одно окно было закрыто плотным деревянным щитом. В городе люди знали, что в комнате за щитом немцы держат людей, обреченных на смерть, из нее их на расстрел увозят.

Днем только тоненький луч прорывался через щель щита, закрывшего снаружи окно. Восемь человек в небольшой, тесной камере. Они лежали на полу, упираясь головами в стены. Ноги встречались на середине — четыре пары ног с одной стороны и четыре пары с другой. О смерти здесь не говорили. Думали, но не говорили. Думал о ней и Марк. Случилось то, чего они ждали — ждали и надеялись, что оно не придет слишком скоро. Но пришло. Вечером он вернулся от Марии. Долго сидел у стола. Абдуллы не было, он теперь часто ночевал в казарме у Котова, крепко с Коровиным подружился. От стола Марк перебрался на койку. Мгновенно набросился тяжелый сон.

Вдруг почувствовал — кто-то рядом. Открыл глаза. Три гестаповца напряженно следили за ним. Револьверы в руках. «Забыл закрыть дверь!» — с обидой на самого себя подумал Марк. Цепкие руки немцев обшарили его. Оружия при нем не было. «Сделать ничего нельзя», — подумал Марк со странным спокойствием.

Потом эта темная комната, из которой выход один — в смерть.

Вслед за Марком привезли тогда Дробнина и Никифорова. Никифоров в городе был случайно, ночевал у Дробнина. Потом привели ребят в солдатской одежде. Их четверо. Из русского отряда. Приехали в город по каким-то отрядным делам, и тут арестованы. Эти уверены: отпустят. После полудня втолкнули в камеру Абдуллу. Он остановился у двери. Ничего не видя в темноте, спросил:

«Суров здесь?»

Обрадовался, когда услышал голос Марка. Спотыкаясь о чужие ноги, добрался до Марка и уселся рядом с ним на полу. Сказал, что Котов увел отряд из города. Абдулле приказал идти с ним, но он не подчинился, потихоньку отстал, вернулся. На улице его схватили немцы.

Медленно тянулось время. Луч, протиснувшись через щель в деревянном щите, падал на бритую голову Абдуллы, еще не успевшую покрыться волосами. Потом он исчезнет с его головы, и их поведут гулять. Будет девять часов утра. Часовой внизу на улице, часовой за дверью. Когда их выводят на десятиминутную прогулку, двор заполняется охраной. Из окна их провожает своим глазком пулемет. Во время этих прогулок можно разглядеть друг друга. Дробнин спокоен. На него накатилось тяжелое равнодушие, и он низко клонит голову. Задумчив Никифоров. Абдулла всё время озирается по сторонам, на его лице улыбка. Радуется воробьям, задравшимся между собой, деревьям под плотной листвой, небу бездонному, солнечному. Четверо молодых ребят из отряда держатся обособленно, пусть немцы видят, что они сами по себе, ничего общего не имеют с другими четырьмя.

Однажды вывели их так на прогулку. Чудесное утро, в такое хорошо по полю идти, запахи земли вдыхать. Когда положенные десять минут подходили к концу, вдруг зашумел ветер. Посерело вокруг. Солнце стало красным раскаленным шаром — пыль с земли взметнулась и дала ему этот пугающий лик. С каждой секундой ветер крепчал. Арестованных вели назад, а он упруго противился, бил им навстречу. Деревья во дворе словно в лихорадке. Ветви на них в одну сторону устремились, ветру подчиняясь. Листья, с деревьев сорванные, в лица людям били, вместе с пылью через высокую стену в большой мир улетали. Весенний листопад.

Их опять заперли в темной камере. Перед глазами Марка всё еще трепетали листья, и ветер рвал их с деревьев и на свободу, за высокую стену, уносил. Он думал, что каждый падающий лист — похож на человеческую судьбу. И его жизнь — лист падающий. Ветер вот-вот подхватит его и понесет. Но не в мир широкий, а… Об этом не нужно думать.

Арестованных на допрос не вызывали. Дробнин был уверен, что и не вызовут. В день весеннего листопада, он угрюмо сказал:

«Они нас без бюрократизма спишут на тот свет».

Но Марк думал иначе. Должна же, черт возьми, хоть какая-то бумажка после них остаться! В эти последние дни у него новая тревога. Парни из лесного отряда с молодой силой верят, что будут жить. Марк, Дробнин, Никифоров, Абдулла этой веры у них не рушат, но сами знают — отсюда еще никто в жизнь не выходил, только в смерть.

Так прошло двадцать два дня, и насту пил двадцать третий. После десятиминутной прогулки, как и каждый день, им принесли бак с кипятком. Три кружки на всех, по куску хлеба на каждого. Солнечный зайчик играл на голове Абдуллы. Она теперь была заросшей. Жесткая черная щетина. Абдулла тихонько пел, все другие молчали. Вдруг замок щелкнул. За дверью часовой и еще два солдата с короткими автоматами:

«Сурофф».

«На расстрел!» — была первая мысль Марка. — «Нет, расстреливают на рассвете или ночью, а сейчас день» — следующая мысль.

Его повели в другое крыло дома. Ввели в просторную комнату. Шеф гестапо. Тот самый, с которым была встреча у Дробнина и еще несколько встреч. Китель с черными погонами наглухо застегнут. Свеж побритое лицо улыбается. Солдаты ожесточенно щелкнули каблуками, вышли.

«Шпрехен зи дейтч?» — спросил гестаповец Марка.

«Нет», — ответил Марк, — «Я, как вы знаете, не говорю по-немецки».

«Тогда будем говорить с вами на русской шпрахе, как говорят ваши солдаты. Прошу вас садиться».

Это было неожиданно. Марк не предполагал, что шеф гестапо знает русский язык. Раньше он разговаривал с ними через переводчика.

«Итак, майор Суров», — сказал гестаповец, очень старательно, но правильно произнося слова, и улыбка змеилась на его тонких губах. — «Вот, и опять мы встретились».

Марк молчал. Гестаповец назвал его майором. Что еще он знает о нем?

«Собственно, нашей встречи могло бы и не быть», — продолжал немец. — «Но мы так интересовались друг другом, что невежливо было бы разойтись, не поговорив. Не правда ли?»

Марк думал о другом. На столе кусок мрамора — под ним бумаги. Если этим куском ударить по черепу, то череп лопнет, как спелый арбуз. Потом прыгнуть в окно. Всего только второй этаж. Но под окном часовой. У ворот караульное помещение, в нем много солдат. «Нет, из этого ничего не выйдет», — решил он. Вслушался в слова гестаповца. Тот говорил:

«Мы ведь давно знаем, что вы — офицер, бежавший из плена. Это было неосторожно остаться в том же городе, в каком вы были в лагере, но существенного значения не имело. В любом другом городе мы знали бы о вас. По некоторым соображениям мы оставляли вас на свободе. Многое в вашем поведении нам было непонятно, и мы хотели всё уяснить себе, прежде чем встретиться с вами здесь».

Немец откинулся на спинку стула. Ждал, что скажет Марк. Не дождавшись, продолжал:

«Я знал, что вы будете молчать. Не хочу принуждать вас говорить. Я ведь всё знаю о вас. Вы, конечно, удивитесь, если я скажу, что мы разгадали вашу игру. Можете, если вам угодно, порадоваться тому, что мы отдаем должное вашей изобретательности. Это, действительно, ловко придумано. В тылу наших войск организовать русскую республику, собрать при нашей же помощи русскую силу, чтобы потом ударить нам в спину. Смело, умно, расчетливо. И тонко. Да, и тонко. Настолько тонко, что наше военное командование не разобралось в вашем замысле и дало вам право развязанных рук. Высоков этим очень ловко воспользовался. Кстати, что вы можете сказать о его прошлом?»

«Ничего!» — угрюмо сказал Марк. — «Я Высокова узнал лишь здесь».

Немец переложил с места на место карандаш.

«У нас есть подозрение, что он играл большую роль в Москве. Впрочем, теперь это выяснять поздно. Но еще один вопрос этого же рода. В советской армии есть генерал Суров. Это ваш родственник?»

«В России столько же Суровых, сколько в Германии Шмидтов», — проговорил Марк.

«Это всё вопросы, как бы вам сказать, вопросы из простого любопытства», — сказал немец. — «Существенным является лишь то, что вы делали здесь и как ловко вы обошли нас».

«Как ловко мы обошли вас?» — всё так же угрюмо спросил Марк, и гестаповец засмеялся.

«Не будем», — сказал он, — «играть в кошку-мышку. Вы всё это знаете, но вы ждете, что я раскрою перед вами известное нам. Пожалуйста! Высоков вооружал население, создавал отряды. Вы с вашими друзьями организовали приток в них молодежи. Это первый пункт концентрации ваших сил. Затем, вы добились, что из пленных солдат и офицеров были созданы добровольческие батальоны. Это второй пункт концентрации ваших сил. О, да, в наших штабах полагают, что эти батальоны созданы нами, немцами, но мы с вами знаем, что это не так. Правда ведь, знаем? В них есть немецкие штабы связи, они получают немецкое довольствие, но самое важное — люди — принадлежат не нам, это вы знаете даже лучше, чем я. Вы даже на нас повлияли в известном вам случае. Мы хотели создать небольшой отряд из трех десятков русских солдат для вспомогательных целей. Привезли их из Германии, где они содержались в лагерях и показали себя надежными людьми. Вы и ваши друзья узнали об этом. Вы лично уговаривали меня создать не маленький отряд, а целый батальон. Потом снабдили его танками, артиллерией, которую вы где-то прячете в лесах. Тогда мы еще не разгадали вашего плана, и в результате, вместо отряда из трех десятков людей, о котором мы думали вначале, получили отряд почти в тысячу человек, который с самого начала не проявил нужной покорности. Когда же мы попытались разоружить его, то произошел бунт. Но это не важно».

Марку как раз это было важно. Значит, они попытались разоружить батальон, стоящий у Брянска — любимое детище Высокова.

«И вы его разоружили?» — спросил Марк.

Змеиная улыбка искривила губы гестаповца.

«Вы в таком положении, что вам всё можно сказать. Для вас у меня военной тайны нет. Всё равно… она останется при вас».

Марк понимал. Ему не унести тайну дальше могилы. Когда-то подобное ему говорил Шаров.

«Отряд», — продолжал гестаповец, — «взбунтовался. Убил немецких офицеров связи и ушел в лес. Но это не столь важно, он будет уничтожен. Важно установить, что это было третье место концентрации ваших сил. В то же время вы вели мелкие формирования, такие, как отряд Котова. Это был ваш оперативный резерв. Вы его расширяли в сторону охвата местных русских полицейских отрядов, охраны заводов, как у Никифорова, и так далее».

Немец протянул портсигар, но Марк отказался.

«Я думаю, что сказанного достаточно, хотя и многое другое нам известно», — произнес гестаповец, закурив. — «То, что Котов, по вашему приказу, увел из города доктора Залкинда и других скрывшихся евреев, пользуясь для этого поддельными пропусками, — мелочи, о которых можно и не говорить при наличии такого пикантного факта, как создание в нашем тылу целой сети вооруженных русских отрядов и русских учреждений. Мы хорошо поняли вас, майор Суров, не правда ли?»

Марк продолжал молчать, а гестаповец вдруг захохотал, но тут же справился с собой. Тонкие и злые губы терлись одна о другую, как жирные черви, а смотрел он на Марка вприщур и очень весело.

«Нам было трудно во всём этом разобраться, но мы разобрались, поняли вас», — сказал он, кивая Марку головой.

«Вы ничего не поняли!» — глухо сказал Марк. Немец знал события, но видел лишь их поверхность. Это всё были глубокие, натуральные процессы и приписывать их Высокову, Марку, или кому бы то ни было — значит, ничего не понимать.

«Ах, гepp майор, если вы будете так говорить, то наша беседа вовсе не нужна», — сказал гестаповец. — «Я понимаю, что вы офицер, связанный присягой. Я сам офицер и знаю, что такое офицерская честь. Поэтому я и рассказал вам о вас самих, чтобы избавить вас от необходимости нарушить ваш долг. Могу вас заверить, что нам не нужно ваше подтверждение. Вовсе не нужно».

«И все-таки, вы ничего не поняли», — упрямо повторил Марк. — «Всё сказанное вами — легенда. Дешевая и глупая легенда плохо работающей разведки».

Марком владело в тот момент очень простое желание схватить за горло этого немца и посмотреть, как изменится его самоуверенное лицо. Может быть, сказать ему правду? Не поймет, не поверит. Когда рождается легенда, она начинает жить сама по себе. Да и что он мог бы сказать? Что этот застегнутый на все пуговицы убийца — невежда, ничего не смыслящий в том, что происходит вокруг него в России? Он знает, что в России течет река Волга, что от западных до восточных границ России много тысяч километров; ему известно, где добывается уголь и где нефть, где расположены заводы и фабрики, а где поля засеяны пшеницей. Но это и всё, что он знает. О России у него злобно-дурацкое представление. Он читал Толстого и видел только серого русского раба. Влюблен в Достоевского только потому, что тот открыл гнойники человеческой души, и он думает, что это русская душа такова. Если он учил историю, то из нее узнавал, что Россией правили немцы. Он, вероятно, хорошо помнит имена обнищавших немецких принцесс, которые становились русскими императрицами. Ему известно, что когда-то в Москве было много немцев, и это заставляет его думать, что и Москва немецкий город. Немецких булочников, часовых, экипажных и колбасных дел мастеров привозили из Германии, и Россия их поднимала и делала учеными, генералами, политиками, а этот сморчок считает, что это не Россия их поднимала, а они поднимали Россию, которая и жить не могла бы без этих булочников, ставших генералами и министрами.

Марк наклонился через стол. Подчеркнуто спокойно сказал, даже слегка улыбнулся:

«Вы создали плохую, беспомощную легенду, мой дорогой господин. Напрасно Гитлер кормит вас хлебом. За такую работу не кормить, а бить надо. И знаете, что еще? Не толкуйте об офицерской чести. Может ли быть честь у наших чекистов или у немецких гестаповцев?»

Лицо немца посерело. Глаза сначала растерянно забегали, но потом стали холодными, мертво уперлись в Марка.

«Хорошо!» — без всякого выражения сказал шеф гестапо. За спиной Марка уже стояли солдаты.

Его ввели в камеру. Стоя у двери, Марк всё рассказал. Камера молчала. Потом, переступая через ноги лежащих, к нему подошел Дробнин. Он положил ему на плечо руку.

«Всё в порядке, Марк», — сказал он. — «Ты ничего не мог испортить словами. Конец не словами определяется, ты сам это знаешь».

Стоя тогда у двери, Марк не видел, темно было в комнате, но знал, что на широком лице Дробнина плавает та тихая усмешка, с которой он и самые рискованные решения принимал, и, теперь уже скоро, собственную смерть встретит.

Марк продвинулся к своему месту. Еле различимая в темноте рука Абдуллы легла ему на колено.

«Не горюй, Марк, всё будет хорошо», — сказал татарин.

Завозились на другой стороне молодые ребята из взбунтовавшегося отряда. Марк теперь знал, почему они здесь. Они из отряда, ушедшего в лес. Он хотел было сказать им об этом, но решил смолчать. Для них лучше неизвестность.

Немецкие солдаты — один с винтовкой, а другой с ведерком клейстера и бумажными рулончиками — обошли улицы Рыльска и наклеили на стены и на дома новое извещение комиссара Бидо. Бидо обращался с подвластным ему русским населением русским печатным словом. На этот раз русское печатное слово на афише извещало, что через три дня на главной городской площади будут повешены большевистские агенты, осужденные им, комиссаром Бидо, на смерть. В этом было нечто новое — раньше Бидо извещал население о расстрелах, теперь же обещал публичное повешение и приказывал населению быть на площади и видеть его. В извещении были поименованы люди, назначенные на виселицу. Восемь имен. Все те, которые в другом городе заперты в комнате за деревянным щитом и лежат на полу, встречаясь ногами посреди комнаты.

Горожане останавливались возле свеже-накленных афиш. Прочитав, шли дальше. Хмурыми взглядами обменивались друг с другом, но говорили мало. Что тут можно сказать?

Между Рыльском и тем городом, в котором, за деревянным щитом, восемь человек лежали и сидели на полу, тянется старое булыжное шоссе. К нему жмется небольшой поселок, который до войны кормился от сахарного завода, а во время войны жил неведомо чем. В тот же день, когда немцы в Рыльске наклеили новую афишу, одна такая афиша, снятая со стены, лежала перед бургомистром этого поселка. Это был Кулешов, но теперь он назывался иначе. Человеку, принесшему афишу, он сказал:

«Нынче их уже не повезут, а повезут завтра. Может быть даже послезавтра».

Выйдя из городской управы, они ушли куда-то в сторону разрушенного сахарного завода.

Прошел этот день, прошла ночь, а на рассвете следующего дня дверь камеры раскрылась. За нею солдаты с автоматами. Один из них держит пук веревок. Солдаты не видели тех, что были в темной камере. Из нее ударил такой спертый, испорченный воздух, что стоящий впереди немец шагнул назад. Потом он развернул бумажку и крикнул в темноту:

«Сурофф!»

Марк стоял среди других. У затылка разлилась холодная дрожь, она струится вниз. «Держись, Марк!» Кто это крикнул? Марк оглянулся. Все молчали, уставившись в дверь глазами, а приказ держаться, призыв держаться, мольба держаться были слышны Марку. Исчез холодок, струившийся по спине от затылка. Марк, шагнув вперед, хрипло проговорил:

«Я — Суров».

«Дробнин!» — вызвал солдат.

Вздрогнул стоявший рядом Дробнин. Он схватил руку Марка в свою горячую ладонь, шептал: «Вместе, Марк, вместе!» И потом громко, словно всхлипнув:

«Здесь Дробнин».

Их двоих вывели в коридор, камеру заперли. Оставшиеся в ней обессиленно легли на пол. Тяжело дышал Абдулла. Взяли только двоих. Это час, когда увозят на расстрел. «Я ненавижу, ненавижу», — шептал Никифоров, припав лицом к пальто, оставшемуся от Сурова. В нем родилась мерзкая надежда жить, и он ненавидел себя за нее. Надежда звучала в Никифорове, заставляя его крепко сжимать голову ладонями, ненавидеть себя и… надеяться.

За дверью солдат выдернул из пука две веревки. Марк заложил руки за спину — вяжите! Сопротивляться, кричать, выть — какой смысл? То, что происходит — неотвратимо, пусть оно произойдет. Только скорее. Им связали руки. Вывели во двор. Заставили влезть в грузовик. В этом грузовике с брезентовым верхом немцы возят на расстрел.

Иногда утром, во время прогулки, они видели его возвращение. Из него выбрасывали окровавленное тряпье. Гестапо занималось благотворительностью: одежду с расстрелянных раздавало бедным.

Марка и Дробнина посадили спиной к кабине шофера. Потом привели остальных, кто был в камере. Никифоров шел, опустив голову. Абдулла на ходу спотыкался. При ходьбе он привык размахивать руками, а теперь его руки были связаны. За Никифоровым и Абдуллой вели ребят-добровольцев из взбунтовавшегося отряда. При виде грузовика, на котором увозят расстреливать, один из них, бросился бежать, но куда можешь ты убежать, бедный русский парень!

«Я не хочу, не хочу!» — обезумело кричал он. Немцы повалили его на землю, били прикладами. Швырнули его в грузовик. Задние скамейки заняла охрана. Тронулись. У ворот присоединился легковой автомобиль с пулеметом.

Выехали со двора. Доедет грузовик до главной улицы и там двинется направо. За городом приедет к роще, в которой расстреливают.

Медленно уходили назад знакомые улицы. Скоро поворот направо. После него еще один поворот к роще. Больше в этой жизни поворотов для них не будет. Окровавленное лицо добровольца, что вырывался из рук немцев там, во дворе, было всё так же полно ужаса. В его глазах — безумие, которое опять вдруг прорвалось в вопле: «С-п-а-с-и-т-е!»

Крик вырвался из грузовика. Солдат рукояткой автомата безжалостно ударил юношу по голове, тот сполз со скамейки.

«Это хорошо», — думал Марк. — «Хорошо, что его привезут без сознания. Так легче».

Доехали до главной улицы, остановились. По ней двигалась воинская колонна. Грузовик ждал, обреченным каждый миг ожидания казался вечностью. Простонал Никифоров:

«Скорее бы!»

А грузовик всё стоит и стоит.

Если он повернет направо — смерть. Налево он повернуть не может, там шоссе, уходящее на запад. Прямо — к железной дороге. Если прямо, тогда, может быть, спасение, отправка в Германию, принудительные работы, но все-таки надежда.

«Я не могу! Не могу больше!» — простонал Дробнин.

«Скорее бы!» — шептал Никифоров.

А грузовик всё стоит и стоит.

Наконец трогается. Но не повернул направо. И не пошел прямо, где железная дорога. Повернул налево, и скоро начал прыгать на ухабах булыжного шоссе. Выехали из города. Дорога пошла лесом. С каждым километром лес становится гуще, выше. Когда проехали с десяток километров, надежда на жизнь впорхнула под крышу грузовика. Чтоб расстрелять, немцы так далеко не повезут.

Их везли на запад, в сторону Рыльска.

Сзади брезент был откинут и Марк видел лесную дорогу и бегущий за ними автомобиль с пулеметом. Ехали медленно. Впереди что-то случилось, грузовик остановился. Послышалась ругань шофера, он вылезал из кабинки. Кто-то, коверкая немецкие слова, старался что-то объяснить. Изловчившись, Марк посмотрел через маленькое окошечко, за которым кабина шофера. Дорога была перегорожена подрубленным деревом. Внутрь машины заглянуло маленькое старообразное личико Коровина. Он быстро окинул всех глазами. Резко, протяжно свистнул, упал на землю. Застрекотали выстрелы. Откуда-то со стороны басисто залился пулемет. Марк рванулся с сидения. Ему показалось, что стреляют в них. Немцы прыгали на землю, падали рядом с Коровиным. Тот встречал их скорыми выстрелами из пистолета. Марк у было видно, как легковая машина покрывается пулевым пунктиром. Пулемет из леса лаял, словно обозлившийся пес. Немец с рыжим лицом забился под скамейку. Тот самый, что ударил парня прикладом автомата. Он закрывал голову руками.

Всё продолжалось две-три минуты. Марк, вслед за другими, выпал из грузовика. Кулешов и Котов были уже рядом. На дорогу высыпал котовский отряд. Из грузовика вытащили немца, забившегося под скамейку. Он с ужасом смотрел на людей, одетых в немецкую солдатскую форму. Против него Коровин, у него узкие, злые глаза.

«Пусть твоя мама начинает плакать по-немецки», — тихо сказал он, и выстрелил.

Шли без дороги. Над головами — шатер из зеленых ветвей. Дробнин вдруг начал громко хохотать. Истерическая нота. Марк взял его за плечи, тряс:

«Молчи, молчи!» — требовал он. — «Молчи, старик!»

Истерический клекот вырвался и из горла Марка.

Позади столбы огня и дыма. Горели немецкие автомобили. И горели мертвые.

Никифоров шел рядом с Котовым. Человек всё выдержал без слез, а тут плакал. Котову было неловко.

«Быстрее!» — крикнул он идущим следом за ним. — «Немцы за нами в погоню ударятся. На дороге людно, как на базаре в воскресный день».

Веселый крик того парня, который так отчаянно не хотел умирать:

«Друзья, мы живые!»

И спокойный, рассудительный бас Кулешова:

«Верно, сынок. Рано еще тебе помирать».

В Рыльске в назначенный для них день повесили каких-то других людей. Так приказал комиссар Бидо, когда ему доложили о случившемся в лесу.

XXIX. Die schwarze katze

Война брала обратный ход. Русский орешек оказался слишком крепким, не по германским зубам. Всё чаще в германских военных сводках говорилось о сокращении линии фронтов. В советских военных сводках писалось о генералах, отбивающих у немцев русские города — давно ведь известно, что солдаты сдают города, а генералы их завоевывают, и не мы первые это говорим. Но как при поражениях, так и при победах, русских солдат гибло больше, чем солдат противника. О сохранении жизни воюющего человека те, что наверху, думать не хотели, что делает солдатский подвиг вдвойне святым. Для подбодрения советских войск опять ложью пользовались. Потайными путями с верхов распространялись слухи, что после войны и колхозы будут отменены, и концлагеря распущены, и народные права восстановлены. Воюй, солдат, победи, а там уж мы тебя облагодетельствуем!

В оккупированной земле вся жизнь теперь вздыбленной была, и так быстро в ней всё происходило, и так молниеносно менялось, что малоподвижным словом ее не опишешь. Немцы разгромили начавшуюся было слагаться русскую организованность, посеяли анархию и сами в море этой анархии барахтались. В лесах теперь своя жизнь шла, партизанская, и попервоначалу очень странной она была. Лесные люди сорок третьего года грозой для немцев становились, но чекистов, попавших к ним, истребляли, комиссаров, посланных из Москвы, отвергали. Жили и боролись в смутном ожидании великих перемен. Медленным, трудным, жестоким делом была сталинизация партизанского движения.

Германская армия несла поражения в России, но битва еще шла на русской земле, и немецкий тыл на Украине и в Белоруссии кишел гитлеровскими чиновниками. Они приехали управлять завоеванными областями. Не напрасно же их министр Розенберг сочинил новую карту, на которой Россия — узкая полоска земли вдоль Волги с населением миллионов в двадцать душ, без индустрии, без выходов к морям, со всех сторон сжатая новыми государствами. Украинское государство. Белорусский протекторат. Казакия. Идель-Урал. Немецкий Туркестан. Немецкое Закавказье. Японская Сибирь. Много потрудился господин имперский министр Розенберг над перекраиванием карты России, оставалось совсем малое — победить Россию.

Германии не хватало солдат. В немецких военных штабах теперь открыто говорилось, что без изменения целей войны на востоке и без опоры на русский народ, Германия не может выиграть войну. Говоривших это, Гитлер смещал, наказывал, предавал позорным судам. Розенберг гнул свою линию. Он даст военную помощь германской армии, ни от чего не отказываясь. Под его покровительством появились казачьи войска. Туркестанский легион. Закавказский легион. Сичевые стрельцы. Какое-то кривичское войско в Белоруссии. Он готов был позволить и Власову формировать русские войска, но при условии, что тот признает германские политические цели. Власов отказался от встречи с министром-расчленителем.

Чиновники табунами паслись на западе России, а земля под их ногами уже горела. В Германию везли всё, что можно было увезти — книги из библиотек, театральные декорации, даже украинский чернозем для имения имперского маршала Геринга — всё везли. Неправедные поборы, безжалостные казни — но можно ли этим потушить пожар? Он разгорался. Стал меняться и сам лик этой земли, словно какая-то жестокая сила отбросила ее на века назад. Вдоль железных дорог немцы возводили бункера из бревен со сторожевыми башнями. Они выглядели нисколько не иначе, чем сторожевые башни времен Пугачева. Села и городки, заброшенные в лесную глушь, окружали себя бревенчатыми стенами с бойницами, превращались в крепости. Жители, вооружившись, отсиживались за этими стенами. Дороги вовсе обезлюдели. Часто мины, подложенные на них, месяцами лежали не взрываясь, так как не было по дорогам движения.

Как раз тогда в лексиконе германских штабов появилось новое выражение: Die Schwarze Katze. Черная кошка.

Это название, в другое время отдающее дешевым романтизмом, тогда отвечало всей обстановке — пожарам, бункерам, крепостным стенам. Какие-то люди, назвавшие себя так, царапались. Начались дерзкие террористические акты. В германских штабах решили, что это особо хорошо подготовленная диверсионная группа, засланная с другой стороны фронта. За поимку была объявлена награда. Но в штабах ошибались. Черная кошка родилась здесь же, на оккупированной земле. Вскоре распространилось письмо, подписанное тремя десятками имен. В нем говорилось, что за каждого убитого русского, Черная кошка убьет гестаповского или розенберговского чиновника. Среди подписавших, много наших знакомых — Суров, Никифоров, Дробнин, Котов, Мария, Коровин, Абдулла, Владимиров.

Тут мы, следуя за ними, должны несколько уйти в сторону от общих событий, происходивших тогда на оккупированной земле. Расслоение между людьми этой земли было простейшим. Большинство людей, затаившись, ждало прихода своих. Боялось этого прихода, ненавидело немцев, и ждало. Более молодые и решительные подавались в леса. Боялись встречи со своими, ненавидели немцев, чувствовали себя зажатыми между страхом и ненавистью. Многие готовились покинуть родину.

Черная кошка выбирала для себя совсем особый путь, и потому как бы уходила от общих процессов. Людей, выбравших его, не могло быть много. Вернее будет сказать, что их могло быть только мало.

Но у Черной кошки были острые когти.

Рыльск — город не очень большой, но и маленьким такой не назовешь; в истории он не славен, но и не забыт, одним словом, это западный русский город, в котором самодержавным хозяином был тогда гитлеровский комиссар Бидо.

В пригожий, теплый день сорок третьего года, часа за два до полудня, на окраинной улице города появился одинокий пешеход. Это был рыжебородый, скуластый человек. Он шел, еле заметно припадая на левую ногу. Одет он был подобающе тому времени — в стоптанные сапоги, из которых через дыры выглядывали портянки, в грубую, из солдатского перекрашенного сукна, куртку. На голове у него была ветхая зимняя шапка — капелюха, какие в черниговских и полтавских селах старики носят и зимой и летом.

Шел рыжебородый бойко, палкой помахивал, и по походке, по размеренности движений, сразу признаешь в нем бывалого ходока.

Тихо, безлюдно было вокруг. За стеклами окон люди виднелись, через окна выглядывали, а на улицу не выходили. Афиша на деревянном заборе, и рыжебородый остановился возле нее. Немецкий комиссар Бидо извещал: казнь русских партизан. Шестнадцать имен. Внизу приказ: населению города присутствовать при казни.

Рыжебородый еще читал афишу, когда на улице показались немецкие солдаты. Они заходили в дома, кричали на людей — выгоняли их наружу. У ворот и калиток люди задерживались, но немецкая солдатня грозила оружием, и они медленно, неохотно шли к центру города. Один только рыжебородый торопился, его не нужно было подгонять. Он шел споро, по сторонам не глядел, ни о чем никого не спрашивал. Когда дошел до площади, на ней уже была толпа горожан. Рыжий вмешался в нее, и, работая локтями, продвинулся вперед, к дому, на балконе которого стояли немецкие солдаты.

На другой стороне площади было длинное, приземистое здание, в котором помещалось гестапо, а рядом — железная решетка, за нею сад и в глубине — особняк. Резиденция самого Бидо. Когда немецкие солдаты сгоняли горожан на площадь, из особняка Бидо вышла высокая женщина. Строгие неулыбчивые голубые глаза, приметная родинка у угла рта. За нею следовало два огромных дога — белый и коричневый. Солдат, стоящий на посту у ворот, оскаблился навстречу женщине.

«Гут морген, фрау Ольга», — сказал он. — «Вы хотите видеть спектакль?»

Женщина кивнула ему головой, остановилась рядом. Она смотрела в ту сторону, где толпились горожане.

«Вы нездоровы, фрау Ольга?» — спросил солдат.

Она, ничего не ответив, пошла через улицу к городскому парку. Доги уныло и благовоспитанно поплелись за нею. Это было время их прогулки.

На площади было тихо. Много людей, но тихо. Даже немцы, обычно производящие много шума, говорили меж собой вполголоса. Но вот, где-то в стороне, возник шум и люди, всей площадью, как бы выдохнули:

«Ведут!»

Немецкий конвой вел осужденных. Связаны попарно. В первой паре молодой гигант и тоненькая, совсем юная девушка. Парень ступает по пыли босыми ногами. Его бледное, полное напряжения лицо, повернуто к дому с балконом. Плечи — горы мускулов, руки скручены назади.

Девушка, что с ним в паре, словно не идет, а качается тростинкой. За левую руку она привязана к молодому гиганту, а правой всё старается закрыть дыру на кофточке, разорванной на груди. Голова опущена вниз, светлые волосы почти закрывают лицо. Она беззвучно плачет и всё старается, всё старается закрыть грудь, видную через порванную кофточку.

Вдруг страшный, замораживающий кровь, крик:

«Внученька!»

Крошечная старушка кинулась под ноги девушке. Обхватила руками ее колени, обмертвело повисла. Свирепо кричали конвойные. Старушка намертво льнула к внучке. Седые волосы выбились из-под платка, смешались с пылью. Девушка упала на колени. Обхватила руками голову старушки, прильнула к ней. Казалось, что их не разделить, что они единое. Плач, истерические вскрики отовсюду. Парень-гигант, привязанный к девушке, кренился на сторону, чтоб дать внучке дотянуться до бабушки. Резкие, повелительные выкрики немцев. Здоровенные конвойные схватили старушку за руки и за ноги, раскачав, швырнули в толпу. Много рук протянулось навстречу, она не упала на землю. Девушка всё еще на коленях. Клонится головой до земли. В пыль падают капли слез, и пыль обволакивает их, превращает в серые жемчужины. Конвоир рывком поставил ее на ноги, шлепнул ладонью по спине, заставляя идти. Качнувшись, она пошла, увлекая привязанного к ней гиганта. Тот, прежде, чем сделать шаг, босой ступней ударил немца. Удар получился глухой, неслышный, но конвоир упал на колено. Толпа замерла. Рассвирепевший солдат с поднятым прикладом бросился на связанного юношу. От дома что-то крикнули, он остановился. Что мог бы он сделать этому человеку, который сейчас умрет?

Процессия шла дальше. Во втором ряду — Кулешов. В паре с ним — высокий сутулый человек. Этот шел, низко опустив голову. По щекам, по рассеченному ударом подбородку катились слезы. Шел спокойно. Но слезы катились. Кулешов тяжело, с хрипом дышал. Побои, как видно, оставили ему совсем мало сил. Один глаз был закрыт лиловой опухолью, другой смотрел строго и спокойно. На ходу Кулешов открывал рот, чтоб набрать воздуха. Зубов во рту не было. Раньше у него была белопенная кипень, а не зубы, теперь же черный провал — зубы выбиты.

Шестнадцать тех, чьи имена названы в приказе Бидо, шли на виселицу.

Следом за Кулешовым бородатый человек. С ним в паре юноша лет двадцати. Отец и сын. Отец что-то тихо говорил сыну. Улыбался распухшими губами. Может быть, старался влить в него бодрость.

Под балконом — немцы. Коричневые, черные и зеленые мундиры. С ними Иголин. Он в немецком армейском мундире. Немцы всё еще пытались формировать русские части, чтобы заполнить зияющий недостаток своих войск. Одну такую часть формировал Иголин. Толстый, расплывающийся немец с холодными глазами поманил его к себе.

Представил высокопоставленному чиновнику в коричневом. Иголин с достоинством поклонился. С достоинством может кланяться всякий.

Осужденные под балконом. Деревянные табуретки. Отчаянно закричал юноша, шедший с отцом. Что-то строго сказал ему отец. Потом он поцеловал сына в щеку. Осужденных подталкивали. Они появились над толпой немцев. Стояли на табуретках. Некоторые не могли стоять, клонились. Таких немцы держали. Петли на шеях. Долговязый немец что-то читал. Кулешов покачивался на табуретке. Его единственный глаз скользил по людям. Вот он споткнулся о чьи-то глаза — серые, колючие. В толпе рыжебородый крестьянин, опирающийся на палку. Кулешов узнал его, испуганно дернулся. Долговязый немец монотонно читал приговор. Кулешов и рыжебородый неотрывно смотрели друг на друга.

Тут Николай Васильевич Гоголь нужен, чтобы голоса Тараса и Остапа в наше время и в нашу жизнь перенести. Со стороны могло показаться, что у Марка и лицо каменное, и глаза словно из серого камня отлиты, а на камне том отсвет рыжей бороды играет. Молчал Марк, молчал и Кулешов, а между тем обоим им казалось, что они друг друга слышат, голос друг другу подают. Кулешов свой единственный глаз к Марку припаял, и видел Марк, что не тупое отчаяние в нем, а даже как бы маленький смешок, словно Кулешов хочет сказать ему, как часто говаривал до этого:

«Ничего, сынок, всё, чему назначено быть, обязательно будет».

«Я не хочу», — шевельнул Марк ртом. Тихо сказанные слова вовсе ничего не выражали, и Кулешов их не слышал, а видел в Марке что-то другое, только ему понятное, и его широко глядящий глаз спрашивал:

«Зачем пришел? Проводить?»

В Марке нежный ответ Кулешову звучал, наружу рвался:

«Держись, старик. Это конец, родной, но ты держись. Мы тебя никогда не забудем, никогда! Будем помнить, что ты о себе говорил, что из кулаков ты, а мы знаем — из богатырей. Иди, родной наш богатырь, иди. Ничего поделать нельзя».

И вдруг громко, на всю площадь, Марк крикнул:

«Держись!»

Тут могут сказать, что Тарас Остапу крикнул, и не к чему это повторять в книге, но ведь человеческое горе повторимо, и способ выражения его повторим, и если вдуматься, то не мог Тарас оставить Остапа без последнего слова, и по тому же закону не мог Марк не крикнуть Кулешову в этот страшный смертный час того.

Немцы под балконом на крик Марка внимания не обратили, а люди, что стояли рядом, с удивлением посмотрели на рыжебородого, да тут же и позабыли о нем. Кулешов, когда Марк крикнул, послал ему предостережение своим единственным глазом, и опять Марк перевел его на привычные кулешовские слова:

«Ты, сынок, понапрасну не дури, не две головы тебе дадено».

Марку хотелось все ласковые слова припомнить, чтобы Кулешову послать, да он не успел. Из-под балкона крикнули, петли захлестнулись на людских шеях. Словно глубокий вздох пронесся над площадью. Люди отворачивались. Матери закрывали ладонями детям глаза. Марк смотрел неотрывно. Он должен всё видеть. Всё!

После казни Иголин шел к себе в казарму. Он проходил мимо часового у особняка Бидо. Рядом с часовым, держа двух собак за ошейники, стояла женщина. Высокая и строгая. Иголин подумал, что по какому-то странному совпадению он часто видит эту женщину. Прислуга у Бидо, но почему он часто видит ее?

Он пошел к казарме своей роты. Это уже на окраине города. Когда подходил к казарме, заметил рыжебородого крестьянина. Он стоял на противоположной стороне улицы, вертел махорочную самокрутку. Иголин вошел в помещение, а мужик, закурив, пошел вдоль улицы. Из казармы вышли два солдата в немецкой одежде, двинулись следом за ним. Рыжебородый дошел до маленького домика в боковой улочке. Вошел во двор. Морщась от боли, отодрал от лица бороду. На щеках сухие пленки клея. Солдаты вошли в ту же калитку. Плотно прикрыли ее за собой. Когда они подошли, Марк протянул им руку.

Вечером в этот день Иголину принесли письмо. Его доставил солдат-доброволец. Длинный лист бумаги был исписан мелким женским почерком. Путаное любовное письмо. Шифровка. Из третьих букв слагался приказ: завтра в девять утра быть в обычном месте.

Иголин долго сидел над письмом. Завтра он опять встретит тех людей, через которых вернется в Москву с почетом, может быть даже со славой. Письмо принес солдат, которого Иголин недавно принял по немецкой рекомендации. Эта мысль заставила его улыбнуться. Жестокость и доверчивость — эти два качества уживаются в немцах. Они прислали солдата, как очень надежного, а он принес письмо от тех, других.

Иголин вызвал этого солдата к себе. Молодой, остроносый, ничем не примечательный парень с какой-то защитной наружностью.

«Вы давно с ними?» — спросил Иголин, придвигая стул.

«Давно!» — равнодушно сказал доброволец, оставаясь стоять.

Иголин хотел еще что-то спросить о тех, что послали его, но, посмотрев на замкнутое, защищенное равнодушием лицо солдата, смолчал. Этот ничего не скажет.

«Завтра в семь мы выедем», — сказал он. — «Вы ездите верхом?»

«Езжу», — был равнодушный ответ.

Иголин отпустил его. «С таким чертом не поговоришь», — думал он. Эта мысль доставляла ему удовольствие. Умеют подбирать людей, ничего не скажешь — умеют! С тех пор, как Иголин увидел, что немцы проигрывают войну, он с теми. Ему обещано почетное возвращение после выполнения особо важных заданий. Задача очень проста. Он пользуется доверием немцев. Помогает им вылавливать людей, на которых ему указывают те, о которых немцы не знают.

У Иголина хороший счет у немцев. И хороший баланс в другой бухгалтерии — у тех, с которыми он завтра увидится. Сегодняшняя казнь принесет ему награду. Он раскрыл немцам Черную кошку. Или хотя бы одну из Черных кошек. Группа Кулешова. Теперь она висит. Доверие немцев окончательно закреплено. Немцы ведь не знают, что Кулешов и его друзья были осуждены не ими, а кем-то другим. Те, с которыми он увидится завтра, указали ему на поселок у шоссе, сказали, что там Кулешов, сказали, под каким именем он скрывается. Почему только Кулешова? Есть слухи, что и Суров появился в этих местах. Те, из Москвы, сказали ему, что и Суров с ними, но Иголин не верит этому. Если Черная кошка выполняет их приказы, тогда почему нужно было ликвидировать Кулешова?

Иголин отмахнулся от этих мыслей — какое ему дело до всего этого? Важно то, что сам он на верном пути. Вернется к своим, будет награжден. Переживет войну, останется жить, вот что самое главное.

Утром Иголин подъехал к селу, в которое он до этого не раз наведывался. Оно всего в десяти километрах от города, поездка туда вполне безопасна. Вслед за Иголиным ехал тот доброволец, что принес письмо. Он всю дорогу слова не проронил, научен парень молчать.

Они въезжали в село, а из города в это время выкатил военный лимузин. За рулем был капитан Бергер, переводчик военного штаба. До войны был учителем в своей Германии. Среди русских у него много друзей. В это утро он ехал в село навестить одного из них.

Иголин вошел в знакомый дом. Запах кислого хлеба, застоявшегося теплого воздуха. Как только он переступил порог, два коротких автомата уперлись ему в грудь.

«Подними белые ручки, дорогой!»

Котов говорил насмешливо, а глаза смотрели сторожко. Иголин качнулся назад, но доброволец, приехавший с ним, бесцеремонным толчком в спину вернул его на место. Зубы Иголина забили дробь. Он не знал еще, кто эти люди, устроившие засаду, но они встретили его, как врага, а тот, принесший письмо — с ними. Мелькнула мысль, что это те, московские, приказали уничтожить и его, Иголина.

«Но за что?» — побледневшими губами проговорил Иголин, не в силах остановить клацанья зубов.

Щуплый солдат, одетый, как и Котов, в немецкий солдатский мундир, быстро обшарил его карманы. Снял с него пистолет. Почувствовав, как дрожит Иголин, щуплый поднял старообразное лицо и тихо сказал:

«Трясешься, сучий сын? Подожди, ты у нас еще не так чечетку зубами изобразишь».

Коровин хотел и еще что-то добавить, но в это время на улице послышался шум автомобильного мотора. Мимо окна скользнул военный лимузин. В глазах Иголина вспыхнула надежда. Он сделал шаг к окну. Спасение может придти с немцами. Коровин следил за Иголиным. Когда он шагнул к окну, Коровин, с неожиданной для его тщедушности силой, отбросил его ударом кулака назад. Котов щелкнул предохранителем автомата. Он не смотрел на Иголина. Ждал. Мотор затих, других автомобилей не показалось. Случайный немец.

«Благодари Бога, что я тебя по нервности не прикончил», — сказал Котов Иголину. — «И запомни, что если столкнемся с немцами, то первую пулю тебе. Лучше не жди от них спасения».

Вошел доброволец, приехавший с Иголиным.

«Всё в порядке», — сказал он. — «Это тут один офицер к учителю ездит».

Котов раздумывал. О немце ему ничего не было сказано, но если он рядом, да к тому же еще и офицер, то грешно было бы упустить такой случай.

Бергер только что расположился за столом и развернул перед хозяином принесенный им альбом литографий старых немецких мастеров. Пожилой русский учитель с аккуратно подстриженной бородкой знал толк в таких вещах. Знал в них толк и Бергер, что и сдружило их. Они бережно листали альбом. Так были погружены в созерцание литографированных редкостей, что даже не подняли голов, когда Котов вошел к ним.

«Ха!» — сказал Котов от двери, но сказал это больше из растерянности. Сидит немецкий офицер, пистолет у двери на стул положил, да и пистолет-то крошечный, почти игрушечный. Стрелять вроде и неудобно. Когда Котов издал свой звук, Бергер и хозяин одновременно взглянули на него. Бергер подумал, что это русский доброволец из немецкой комендатуры.

«В чем дело?» — недовольно спросил он.

Котов быстрым взглядом окинул комнату учителя. Если бы пистолет был при офицере, но он на стуле у двери.

«Так в чем же дело?» — повторил Бергер.

Котов, почти растерянно:

«Хен де гох!»

Бергер говорил с ним по-русски, а Котов вдруг перешел на немецкий язык, в котором он знал с десяток слов, а из этого десятка, лучше всего «хенде гох» — руки вверх — помнил, потому помнил, что и сам перед немцами руки поднимал, и немцев заставлял перед собой поднимать.

Бергер не поднял рук, только встал, черты лица мгновенно заострились.

«Кто вы?» — спросил он. Ни страха, ни изумления в нем не чувствовалось. Учитель, побледневший, но гневный и решительный, поспешно занял позицию между Бергером и Котовым.

«Я не знаю, кто вы и зачем явились сюда», — сердито сказал он Котову. — «Господин Бергер — мой гость, и если вы партизан и хотите стрелять в него, то стреляйте прежде в меня».

Старик закинул голову, его борода встопорщилась и направилась острием к Котову, словно собираясь пронзить его.

«Вы отправитесь со мной», — сказал Котов немцу.

«Кто вы?» — в третий раз спросил Бергер.

«Какая вам разница, кто вас пристукнет», — рассердился Котов, перекидывая через плечо пояс с пистолетом Бергера. — «Кто вы, да кто вы?» — передразнил он офицера. — «Я может быть толком и сам не знаю, кто я. Вы вон даже пистолет свой положили в другом конце комнаты. Можно подумать, что не офицер, а какой-то ветеринар».

«Я не ветеринар. Я капитан германской армии», — тихо сказал Бергер.

«Ну, всё равно, выходите!» — приказал Котов.

Бергер пошел к выходу. Они спустились с крыльца. Учитель семенил сзади Котова и всё твердил свое:

«Я не могу согласиться на это. Вы не смеете уводить его. Господин Бергер очень хороший человек».

«И что вы, папаша, мне голову морочите!» — отмахнулся Котов. — «Немец, да еще офицер, вот и надо поступать с ним соответствующе».

«То есть, как это соответствующе?» — петушился старик. — «Что вы имеете в виду? Вы должны помнить, что господин Бергер истинный друг русских. Он прекрасно разбирается в живописи».

«В живописи?» — совсем не к месту переспросил Котов. Тут же разозлился, сказал: «Тогда подумать требуется, ежели в живописи разбирается».

Котов сам не знал, зачем он это говорит. Живопись его никогда не интересовала. В своей жизни он с увлечением рассматривал только одну картину, да и то только потому, что она была намалевана его полковым другом, изобразившим на ней самого Котова в весьма игривом виде. Всеми другими картинами в мире Котов интересовался лишь постольку, поскольку на них изображены красивые женщины, и чем эти женщины больше обнажены, тем более высокого мнения был он о художнике.

Чувствуя несуразность положения, Котов приказал Бергеру садиться за руль автомобиля:

«Если попытатесь бежать или привлечь своих на помощь, пощады не ждите», — сказал он ему. Бергер посмотрел в прищуренные, злые глаза Котова и поверил: пощады не будет.

Автомобиль двинулся из села. За рулем был Бергер и рядом с ним Коровин. Позади Иголин и Котов. Солдат, что приехал с Иголиным, остался в селе. Котов не смотрел в сторону Иголина, но тот знал, что при малейшем движении он спустит курок автомата. Встречались немецкие автомобили. Черный штабной лимузин, заполненный людьми в немецкой одежде, не вызывал подозрения. Часа через два быстрой езды покинули главную дорогу, съехали на проселок. Скоро бензин кончился. Пошли пешком и еще часа через три достигли глухой, безлюдной деревни, со всех сторон обложенной лесом.

Под вечер из леса вышли двое. Припадая на левую ногу, шел Марк, а за ним бодро двигался кривоногий Абдулла с винтовкой. Марк теперь был безбородым, казался худым и измученным. На околице деревни они остановились, постояли. Это место было усеяно маленькими холмиками земли. Каждый холмик отмечен деревянным крестом. Однообразные могилы, однообразные кресты. Видно было, что кладбище возникло сразу, в одно время. Так оно и было. Тогда, вырвавшись из города и оставив в руках гестаповцев Марка и других, Котов с отрядом достиг этой лесной деревни. Немцы преследовали их по пятам, и надо было много отваги и удачи, чтоб уйти от них. Судьба и тем и другим наделила Котова. Через два дня отчаянной игры со смертью, думая, что они оторвались наконец от немецкой погони, Котов расположил отряд на отдых в этой лесной деревне. Под утро эсэсовцы ворвались в деревню. Сопротивляться было невозможно. Немецкий отряд в три сотни человек, а у Котова оставалось шесть десятков молодых парней. Прорвавшись, понеся при этом новые потери, отряд Котова скрылся в лесу. Разъяренные неудачей эсэсовцы всю свою ярость обрушили на жителей деревни. Они волокли людей на луг, бросали в большой сарай — мужчин, женщин, детей. Сарай подожгли вместе с людьми. По тем, кто вырывался из огня, стреляли. Швыряли в огонь гранаты. Погибло в огне больше ста человек. Когда немцы покинул деревню, оставшиеся в живых вернулись, похоронили погибших, а потом ушли в лес. Деревня опустела. Много было в то время таких селений — призраков на русской земле.

Сиротливо стояли обезлюдевшие дома. Черными провалами казались побитые окна и дверные проемы без дверей. Улицы заросли бурьяном в человеческий рост, а в нем шмыгали одичавшие кошки, промышляли охотой.

Марк и Абдулла пробирались сквозь бурьянные джунгли, словно не в селение пришли, а в дикое, нехоженое место. Дошли до часовенки. Бурьян укрыл ее по крышу, часовня совсем маленькая, сложена из толстых бревен и крыша у нее луковкой. Двери нет, за дверным проломом — полутьма, сырость. Снаружи перед входом скамейка, а на ней ссохшийся человек в белой свитке. От времени свитка приобрела цвет слоновой кости. Марк наклонился, заглянул ему в лицо. Тяжело и неподвижно смотрел мертвый, привалившийся спиной к бревенчатой стене. Через дверную дыру был виден Христос с тонким неземным лицом.

Христос и мертвый старик в свитке берегли мертвую деревню.

Абдулла позади Марка языком цокал, сказал: «Ай, ай! Какой упорный дедушка был. Вчера я приходил, не было дедушки, сегодня — сидит дедушка. В лесу не захотел умирать, сюда пришел. Какой упорный дедушка!»

Пошли дальше. Повернули к дому — из него их окликнул Коровин. Вошли. Иголин и Бергер сидели на скамейке со связанными руками. На кровати мирно похрапывал Котов.

«Развяжите их», — сказал Марк.

Он в это время смотрел на дом на другой стороне улицы. В темном квадрате окна на миг показался человек, тут же скрылся.

Обгоняя Абдуллу, к пленникам подошел Коровин, развязал.

«Это мы для душевного спокойствия связали», — сказал он, отбрасывая в угол веревку. Иголин шагнул к Марку, но тот не хотел заметить его протянутой руки. Котов проснулся и, спустив ноги на пол, громко зевнул.

«Давно хотел вас видеть, Суров», — сказал Иголин, стараясь казаться спокойным и пряча руку за спину.

Пока он сидел рядом с Бергером, ему пришла в голову новая мысль, потрясшая его своей логичностью. Котов сказал, что придет Суров. Те, московские, говорили, что Суров с ними. Но Суров обманным путем захватил его, Иголина, который тоже с ними, и привез сюда. Скорее всего, он не знает, что и Иголин с теми, с кем он сам. Иголину казалось, что он всё понял. Суров старается устранить его. Иголин многое знает о нем. Если он с теми, московскими, то разве может он допустить, чтобы Иголин остался жив? Иголин сам устранял опасных свидетелей, это делает и Суров. Но если Иголин скажет ему, что выполняет приказы тех, московских, то Суров не посмеет… Да, не посмеет.

«Давно хотел вас видеть и потолковать с вами», — повторил Иголин.

«Вот и увиделись», — засмеялся Котов. — «Как это говорится — расставались веселились, встретились — прослезились».

Марк подошел к Бергеру. Тот медленно приподнялся. Выглядел спокойным, сдержанным.

«Странная и неожиданная встреча», — сказал Марк. — «Вы узнаете меня, капитан Бергер?»

Когда-то они встречались в немецком штабе. Потом Бергер хотел предостеречь Сурова, имел с ним откровенный разговор. Еще позже, по обязанности переводчика, Бергер писал извещения для русского населения, в которых устанавливалась награда за поимку Сурова и его товарищей по Черной кошке.

«Да, я узнал вас, господин Суров», — ответил Бергер. — «Но не хотел напоминать об этом».

«Чтобы я не подумал, что этим вы стараетесь облегчить вашу участь?» — спросил Марк.

Бергер слегка наклонил голову, подтверждая. Марк усмехнулся.

«Все мы во власти какой-то рутины», — сказал он. — «Наши представления более или менее обо всём стандартны. В том числе и об этом. В самом деле, почему бы вам не воспользоваться тем случайным фактом, что мы несколько раз встречались? Оказаться в когтях Черной кошки будучи немецким офицером, это ведь достаточно плохо, не так ли? И кто осудит вас за то, что вы используете все возможности спасения? Но стандарт, и вот, вы говорите, что не хотели напоминать».

Марк говорил это так, словно сам своих слов не слышит. Ведь, в действительности, обстоятельства вовсе не вызывали на такой разговор. Бергер заметил, что плавающая на лице Сурова полуулыбка преображает его, делает вовсе нестрашным. Печать хмурости и обостренность черт словно растаяли от этой полуулыбки, и на Бергера смотрел человек с печальными глазами и с очень заметными веснушками, сгущающимися к вискам. Говоря, этот человек думает о чем-то другом.

«Мы еще поговорим с вами, капитан Бергер», — сказал Марк. — «Посидите, послушайте, посмотрите. Может быть, для будущего пригодится».

Бергер сел на скамейку и никто не мог бы сказать, взглянув на него, что слова Марка вызвали в нем бурю. Суров сказал, что это может пригодиться ему для будущего. Значит у него есть будущее? Значит не всё для него кончено?

Марк повернулся к Иголину, о нем он и думал всё время, пока говорил Бергеру не вполне уместные слова. Повернулся и стал совсем другим. На Иголина глянуло холодное, замкнутое лицо с беспощадными серыми глазами.

«И я хотел вас видеть, майор Иголин», — сказал он. — «Но только мое желание было сильнее, чем ваше. Мне пришлось долго искать встречи с вами».

Марк был совершенно непроницаем для настороженного взгляда Иголина.

«Могу еще добавить», — сказал он, — «что особенное желание видеть вас охватило меня вчера, после того, как я был на казни Кулешова и других, которых вы выдали немцам».

Иголин всё так же пытливо смотрел на Сурова. Ведь Суров подчиняется тем же, которым подчиняется он сам; это они приказали выдать Кулешова, и он выполнил этот приказ, как выполнил бы его и Суров.

«Судьба Кулешова без нас с вами решалась», — ответил Иголин. На всякий случай он выбрал туманный ответ.

Марк подождал, не скажет ли Иголин еще чего-нибудь, но тот молчал, и Марк заговорил сам:

«Знаю, что без нас. Вы получили приказ от засланных сюда чекистов, и выполнили его».

Иголин молчал. Он всё еще не понимал, какую игру ведет Суров. Молчал и Марк. Так они долго молча смотрели друг на друга. Ненависть к этому человеку, такой ценой покупающему жизнь, владела Марком. Иголин чувствовал эту ненависть. Страх всё больше овладевал им.

«Разве вы?» — прошептал он. Но спохватился и умолк.

«Продолжайте, что же вы?» — сказал Марк. — «Ведь вы хотели сказать, разве я не с теми, которые приказали вам? Ведь они так уверенно говорили, что и я с ними. Котов, Дробнин, Абдулла, Коровин — весь мир с ними. И вы поторопились туда же, боялись опоздать».

Мысль Иголина подстегнутая страхом, металась, но ничего путного не подсказывала. Всё продолжало оставаться неясным и грозным.

«Я знал, что вы будете молча взвешивать», — сказал Марк. — «Чтобы вывести вас из затруднения, я скажу вам, что я не с ними, и мы не с ними. Не скрою, встречались. Но разошлись. За встречу Высоковым, Залкиндом и дедом Осипом заплатили. И многими другими. Откровенно говоря, нас даже не интересовало бы, что вы оказались с ними, если бы вы покупали у них прощение не таким… способом».

По лицу Марка прошла судорога.

«Как вы думаете, Иголин, что мы должны сделать с вами?» — спросил он тихо.

Иголин понял. Сознание, что он в руках врагов, потрясло его. Он весь сжался, холодный пот высыпал на его лице.

«Что мы должны сделать с вами?» — повторил Марк. — «Вы — русский и в то же время наш враг. Вы столько предавали, так подло покупали свою жизнь, что нам противно называть вас русским. Что ж, майор Иголин, когда-нибудь надо и к расчету строиться».

Строиться к расчету — значит умереть. Но Иголин хочет, должен жить! Это не ум возмущен в нем мыслью о смерти, а всё его существо — кровь, нервы, каждая клеточка отталкивают, не признают смерть. Абдулла с ненавистью всматривался в лицо Иголина. Подбежав к нему на кривых ногах, крикнул:

«Стрелять будем тебя. Шайтан ты, а не человек. На небе навоз на тебе возить будем!»

Словно на пружинах, отскочил Абдулла от Иголина, повернулся к Марку:

«Давай его стрелять. Решили же. Зачем много говорить!»

Абдулла толкнул Иголина к двери, и тот издал крик — или стон. Горе затравленного зверя, если только зверь способен чувствовать горе, могло бы исторгнуть такой звук. Протяжный, начавшийся на низких нотах, он зародился где-то в горле Иголина, дошел до его искаженного страхом рта и вырвался каскадом слов:

«Жить хочу. Жить! Все всегда хотят моей смерти, а я хочу жить. За что? Почему? Всегда все хотят моей смерти. Я сам хочу быть хорошим!»

На лице Иголина появилось новое выражение. Он сделал над собой усилие. Спасение в том, чтобы опровергнуть Сурова. Что тому известно о нем?

«В конце концов», — дрожащим голосом сказал он, — «в чем я виноват? Вы назвали Кулешова, но при чем тут я? Немцы повесили. Мало ли сейчас вешают!»

«Вот ведь гадёныш!» — почти восторженно сказал Котов. — «Он еще будет нам сказки рассказывать».

Марк молча кивнул Котову головой, и он вышел из избы, пересек улицу и скоро вернулся в сопровождении того самого светловолосого парня-поляка, который был в гестапо переводчиком. При виде этого человека Иголин обессиленно опустился на скамейку. Суров знает всё.

«Вы хотите, чтобы этот человек рассказал обо всём, что происходило в гестапо?» — спросил Марк. — «Он должен еще раз сообщить, как вы явились туда и сказали, что поймаете Кулешова и его группу? Надо ли рассказывать о том, как вы предлагали немцам уничтожить этих людей немедленно, а когда те начали следствие, вы являлись на каждый допрос и жестокими побоями вырывали признания?»

Марк сверкнул глазами, но блеск их моментально потушил, и всё тем же ровным голосом продолжал перечислять то, что сделал Иголин. Поляк кивал головой, подтверждая его слова.

«Я хочу жить… Жить», — твердил Иголин.

«После всего этого вы не имеете права на жизнь», — совсем тихо сказал Марк. — «Нет, вам нельзя дать жить».

Иголин упал на колени, пополз к Марку. Вцепился в его ногу, прижался искаженным лицом к грубой штанине. Коровин и Котов отрывали его, но он не давался, начал кричать — хрипло и протяжно, и всё о том же: человек хочет жить!

«Уведите его… И ждите», — трудно дыша сказал Марк Котову.

Марк и Бергер остались вдвоем. Через дыру окна было видно, как Иголина вели к дому на противоположной стороне улицы. Жалость заставила Марка дать ему еще несколько часов жизни, но он уже ненавидел себя за эту жалость. Как мог он забыть? Старушка, кинувшаяся к ногам внучки. Отец, тихо говорящий сыну и при этом улыбающийся окровавленным ртом. Кулешов с синей опухолью вместо глаза и с беззубым ртом.

«Думали ли вы, что мы встретимся и при вас будет решаться судьба человека? Тяжелая, но неизбежная забота в наши дни», — сказал Марк Бергеру.

За окном в смене красок умирал день. Пока Марк занимался с Иголиным, Бергер очень внимательно слушал и наблюдал. От его внимания не укрылось, что Суров поддался мгновенной жалости, когда Иголин вцепился в его ногу. Эта жалость поразила Бергера. Люди, подобные Сурову, не могут рассчитывать на жалость к себе. Им нет выхода. Они это знают. В немецких штабах слова Черная кошка вызывают представление о жестокости, беспощадности, а тут хоть мгновенная, но всё же такая человеческая жалость к предателю. Или Бергер всё еще недостаточно знает русских и не разбирается в странной смене их чувств? Когда Бергер отвечал Марку, его голос вовсе не выражал того, о чем он только что думал.

«Нет, я не рассчитывал встретить вас ни здесь, ни в другом месте», — сказал он, и Марк понял, о каком другом месте он говорит. Если бы Марка поймали, то Бергеру может быть пришлось бы переводить при допросах.

«Вы помните нашу встречу в штабе?» — спросил Марк. — «Это было время, когда мы еще верили, что нам удастся с вами договориться. Время иллюзий. Но оно скоро прошло».

«Я знаю, господин Суров», — прямо и открыто глядя на Марка, сказал Бергер. — «Мы много зла принесли вам… и себе. Бога ради, не подумайте, что я по каким-нибудь соображениям говорю сейчас неодобрительно о германских властях. Какой смысл осуждать, когда всё равно ничего исправить и изменить нельзя. Среди немцев много таких, которые это понимают, но… не они решают, а другие. Безумцы решают».

«Когда Бог хочет кого-нибудь наказать, он лишает его разума», — сказал Марк. — «Мудрая поговорка».

«Да, лишает разума», — подтвердил Бергер. — «Теперь это так ясно видно. Мы проигрываем войну. Могли выиграть, но проиграем. Могли навечно связать две могущественные страны. Перед ними все должны были бы склонить голову».

«Не нужно склонять голову», — сказал Марк, садясь рядом с Бергером и вынимая кисет. — «Человек, если его заставить жить с поникшей головой, не увидит неба. Так и народы. Они должны жить с поднятой головой, и не бояться, что придут соседи и скажут: „Вы не смеете жить с поднятой головой, не смеете глядеть на небо“. Нашему народу извечно не везло. Он поднимал голову только в короткие мгновения, которые проходили, и народу опять говорили: „Не смеешь смотреть в небо“. Свои и чужие говорили. Пришли вы и не сказали — поднимите голову, мы с вами, а сказали опять — не сметь в небо глядеть! Мы хотим распрямиться, но приходит Гитлер и говорит — „вы предназначены быть рабами, а рабам назначена согбенная жизнь“».

Бергер: «Вы видите, что не только вы ошиблись, но и мы. Наступает время, когда за ошибки надо платить. Все германцы должны будут платить за них. К часу расплаты я, господин Суров, уже давно готов. Смешно ждать, что вы поступите со мной иначе, чем поступили бы мы с вами».

Бергер говорил это, а в нем была надежда, что он будет жить. Может быть, глупо надеяться на жизнь, но Бергер не тушил в себе надежды. Ведь сам Суров сказал о будущем. А будущее — это жизнь.

«Капитан Бергер», — сказал Марк, кладя ему на колено руку. — «Мне понятно о чем вы говорите. Но вам не нужно ждать гибели от нашей руки. Еще тогда, в штабе, я подумал, что вы не будете помогать нам, но и преследовать нас не будете. Я очень ценю то предупреждение, которое вы нам когда-то сделали. Я должен был с самого начала сказать, что вам не нужно нас бояться. Пытка смертью самой смерти страшнее».

Пришел Котов. Он растянулся на голых досках кровати и сразу же начал похрапывать. Ночь медленно растягивалась от вечера к утру следующего дня. Темное бархатное небо повисло над миром, а в бархат были впаяны спокойные звезды. В необозримости своей разметалась земля, прикрывшаяся ночью от множества бед, гулко шагающих по ней. Затерянная в могучих лесах, в травяных зарослях, в ночи, лежала мертвая деревенька, охраняемая мертвым стариком и Христом с неземными глазами.

Потом через дыры окон начал вползать новый день. Молочный рассвет втянулся в домик, и в нем белыми пятнами поплыли лица Марка и Бергера. Марк высунулся в окно. Туман сплетался в причудливые миражи, струился, тек, цеплялся за деревья, и казалось, что всё вокруг вертится, клубится, движется.

«Посмотрите, господин Бергер», — сказал Марк в темноту за спиной. — «Ведь земля-то вертится! Но Галилей не знал, что русская земля вертится своим особым образом, да и вообще он ничего не знал о русской земле. Вот она перед вами — разоренная, оскверненная, обезлюдевшая. Но разве в первый раз она такая? Печенеги разоряли ее. Монголы повергали в прах. Все они погибли, а она поднялась из пепла и живет поныне. Монголы приходили с востока, немцы с запада, но какая между ними разница? Цель одна: володеть нами. И средства одни — жечь, убивать, насиловать. И думаю я, что и в исходе разницы не будет. Россия многих врагов уже пережила, переживет и немцев. Это такой же закон, как вращение земли».

Бергер стоял за спиной Марка, курил. Чащоба сорной травы под окном качнулась, и к дому выползла бело-черная — большая и разъяренная — кошка. Из-за угла дома показалась другая, эта серая. Бешено шипя и вздыбив шерсть на спине, бело-черная ждала. Суров посторонился, чтобы дать Бергеру видеть.

«Посмотрите на эту кошку», — сказал он. — «Она устроила логово для котят в сорной траве. Кажется, и места хуже этого нельзя придумать, но это ее логово, ее котята и вот, она готова защищаться. Так и мы, русские. Наше гнездо в сорной траве, но мы его будем защищать. Выпустим когти, вцепимся ими в нашу землю, будем царапать тех, кто хочет наше гнездо порушить».

Поднимавшееся солнце разгоняло туман. Тяжело клонились к земле бурьянные заросли, обремененные росой. Из окна был виден крест часовенки, утонувшей в бурьянных джунглях. Марк думал о мертвом старике на скамейке. И о Христе, глядящем из полутьмы на страшный мир, созданный людьми. Марк разбудил Котова.

«Пора», — сказал он ему.

Тот ушел.

Марк и Бергер вышли во двор. На другой стороне улицы возник людской говор. Во дворе напротив появились Абдулла, Коровин и Котов. Между ними Иголин — бледный, измученный, но готовый к новому испытанию. Он всю ночь прожил в фантастическом мире надежды. Суров приказал ждать, значит, не всё еще потеряно. Иголин был уверен, что его ведут для новой встречи с Суровым. Теперь он знает, что сказать, знает, как спастись. Но его к Сурову не повели, а толкнули за угол дома. Бергер и Марк слышали испуганный возглас Иголина и потом отчаянный крик.

Короткая очередь автомата оборвала его.

«Скоро наступит осень», — сказал Марк, отводя глаза в сторону.

«Осень», — вздрагивая откликнулся Бергер. — «Ее так хорошо выразил ваш Левитан…»

В Далеме, под Берлином, вокруг Власова и Ленкова возникла странная жизнь. Примкнули другие генералы из пленных. Присоединялись участники белого движения. Примкнуло много невоенных. Переговоры с немцами шли, но желанного результата не приносили. Даже проигрывая войну, немцы не хотели допустить развития дела Власова. Из всех, кто был возле него, капитан Грубер наилучше понимал — не дадут. Его приставили к Власову связным офицером от военной пропаганды.

До Власова стали доходить сведения о страшном погроме, который немцы производят в той части России, в которой им еще удавалось держаться. Он писал злые письма, требовал свидания с самим фюрером. Однажды между ним и Грубером произошла стычка. У Власова как раз находился Благонин — умный и злой советский генерал, пошедший с Власовым. Когда Грубера впустили в кабинет, Благонин отошел к окну. Власов, не выслушав Грубера, стал кричать, виня его в том, что он до сих пор не добился для него, Власова, свидания с приближенными Гитлера. Грубер морщился, потом сказал:

«Я состою при вас в роли связного офицера от военной пропаганды, господин генерал. Далеко не всё мне по силам».

Всякое упоминание о пропаганде вызывало ярость Власова.

«Не думаете ли вы, что Власов существует для нужд вашей идиотской пропаганды?», — резко сказал он Груберу.

Лицо Грубера совсем собралось в гармошку морщин, он сердито поглядел на Власова и ответил:

«Я не знаю, для этого ли существует Власов, но я знаю, что до сих пор он только эту функцию исполнял».

Власов побледнел, его губастый рот задвигался, словно не знал, какие слова из себя исторгнуть. Груберу стало жалко его, и он мягко сказал:

«Я только капитан, господин генерал, только капитан. Мне приказывают передавать вам пожелания военной пропаганды — это всё».

Он положил на стол Власова пакет с бумагами и вышел.

«Ну, знаешь, если всякий тыловой капитанишка может мне такое говорить, то мое дело плохо», — сказал Власов Благонину.

Благонин, как и Грубер, сморщился, хрустнул сплетенными пальцами, сел на стул.

«Он говорит то, что ты сам знаешь», — резко сказал он. «Чего ты так от правды закрываешься?»

«И ты, Брут», — воскликнул Власов, откидываясь к спинке кресла.

Благонин сердито засопел, поднялся с места.

«Никакой я не Брут, и ты не цезарь», — зло сказал он. — «Мое дело, мое дело — твердишь, а всего-то твоего дела — кот наплакал. Сам же говоришь, что машинистками с пишущими машинками воюем, а не делом».

Власов сидел насупившись.

«Ведь знаешь же ты об этом», — отходя от злости сказал Благонин. «Чего ж разыгрывать из себя Ваньку? Грубер — верный человек, но ведь не он же должен за нас отвечать? Вот, хочешь маленький пример? Я был нынче в школе пропагандистов. Зашел в Дабендорфе в сапожную мастерскую, сапоги нужно починить. Дела всего на десять минут, каблуки стоптались. Сапожники там русские, школа русская, начальство, говорят, русское, но я не верю, и, пониже немецкого, твой андреевский флаг висит. А над русскими сапожниками немецкий ефрейтор. Прошу его починить мне сапоги, а он говорит, что пока заказа штаб-фельдфебеля Краузе не выполнит, ничего другого делать не будет. Я ему говорю, что Краузе всего только фельдфебель, а я все-таки в генеральских чинах, а он мне: „Для меня Краузе, говорит, важнее русских генералов“. В уставе, говорит, записано, что я должен ему подчиняться, а вот что я русским генералам должен подчиняться, там ничего не сказано. А ты говоришь», — закончил Благонин.

«Ну, и как же?» — спросил Власов, вдруг заинтересовавшись.

«А вот, погляди».

Благонин поочередно поднял одну и другую ногу. Каблуки на сапогах были стоптаны.

Власов раскрыл пакет принесенный Грубером.

«Подпишешь?» — спросил Благонин.

Власов сидел нахохлившись. Это было письмо, которое он обещал подписать. Письмо к солдатам и офицерам русских добровольческих формирований в России о переводе их на запад.

«Подпишешь», — сказал Благонин мрачно.

«Я за них не отвечаю», — сказал Власов. — «Они мне не подчинены. Называют себя власовцами, но я за них не отвечаю».

«Так не к чему и писать им», — сердито сказал Благонин. — «Немцы боятся их в России оставить, в этом собака зарыта. Мы даже не знаем, сколько их. Не отвечаешь за них, так и не пиши! Их на атлантический вал посылают не малину собирать, а с англичанами и американцами биться. Какое нам с тобой собачье дело до всего этого?»

«Я за них не отвечаю», — повторил Власов. — «Может быть и не подпишу».

«Подпишешь», — сказал Благонин и, выходя из комнаты, сердито хлопнул дверью.

Ленков принес Власову весть — их дело на мази. Еще немного, и немцы откроют плотину, у которой сдерживают напор власовского дела.

Еще немного…

В русских добровольческих формированиях в России, перед строем солдат и офицеров, читалось письмо Власова о переводе добровольцев на запад. За родину без большевиков повсюду нужно бороться, говорилось в этом письме. Батальоны и полк, что вырос на Березине из небольшого отряда — русские формирования, созданные такими трудами, риском, жертвами в России — немцы вывозили из России. Был бунт, был исход в леса, но основная масса добровольцев подчинилась: приказ командующего Русской Освободительной Армии. Подчинились русские добровольцы и появились там, где не думали, не хотели и не должны были появиться — на защите атлантического вала, где немцы ждали вторжения. Французская земля живыми их увидела, а потом многих из них мертвыми в себя приняла.

XXX. Большой царап

В те годы западные русские селения, тихие и до войны, стали тишайшими. Ночь еще только подходила, а люди исчезали с улиц. Замирали дома, отгородившись плотными ставнями от всего мира. Бесшумно передвигались по улицам немецкие патрули. Опасная и давящая тишина. А тут еще собачье племя исчезло. По какому-то своему разумению, немцы провели массовую кампанию истребления собак, словно все бесчисленные Жучки, Кутьки, Шарики им опасными были. Не стало кому сигнал людям подать, и вовсе стало тихо ночью, тихо и совсем страшно.

В приречном, городке дня через три после нелегкой смерти Иголина, сапожник Абдулла снял со своей мастерской огромный замок и уселся за сапожный верстачек, неисполненные заказы доработать. Мастерская помещалась на самой площади, против входа в церковь, имела одно окно и с обеих сторон была сжата магазинами. Направо от нее был комиссионный магазин братьев Сиволаповых, а налево — продуктовая лавка со странным древне-славянским названием — Задруга. У Сиволаповых торговали всякой всячиной — самоварами, ношенной одежиной, часами на ходу и требующими ремонта — ну, сами знаете, чем торгуют в такое время, да еще в комиссионном магазине, да еще в таком малом городке — а в Задруге, главное, торговали самогонкой.

Это была уже предпоследняя военная весна, когда исход войны окончательно определился. Партизанское движение гремело во всю. Русская земля стала для немцев горячей, и они пытались остужать ее карательными экспедициями и плакатами, на которых человек в коричневом и на коричневом фоне. Свастика, знамена, пожар и еще что-то, что всегда окружало Гитлера на плакатах, а тут же надпись на русском, украинском или на белорусском языке: «Гитлер — освободитель». «Гитлер спасет вас от коммунизма». Абдулла постукивал молотком, подметки набивал, а сам наблюдал за горожанами, проходившими мимо его окна.

Однообразный, невеселый пешеход был тогда. Всё больше ходил с поникшей головой, и сразу подумаешь о таком, что у него с избытком есть забот, под их грузом голову не будешь высоко нести, они долу ее клонят. Одеты все были, как на подбор — бедно и запущенно. Одним словом, оккупированный народ, живущий в данном часе и не знающий, что следующие часы, дни или недели ему принесут.

Но один пешеход сразу себя по-иному обнаружил. Вскоре после полудня, он задержался напротив окна Абдуллы. Такой же, как все, но и не такой. Пиджак потертый и залатанный лежал на нем как-то так, что сразу скажешь, что он недавно на него попал — не сросся с туловищем. Старые брюки, а пузыри на коленях почти неприметные — значит лежали они сложенными и недавно в дело употреблены. Небрит, как многие тогда были, но и небритость какая-то особая, словно нарочитая. Да и то, что он не прошел, а остановился напротив окна, на всех других непохоже — тогда люди без крайней нужды лишней минуты на улице не хотели пробыть. Он стоял, долго и не очень умело вертел закрутку, рассыпал при этом табак, а Абдулла ретиво вбивал в подметку одну шпильку за другой, а сам в это время искоса наблюдал за ним. Явно из тех. Табак в городе на вес золота, а он его рассыпает. Руки белые. А потом еще это зырканье по сторонам. Заглядывает и в окно, словно хочет убедиться, что Абдулла работает за своим верстачком.

Постояв так, человек пошел дальше. Как только он скрылся из окна, Абдулла перестал махать молотком и начал считать — раз, два, три… На счете девять в той стороне, куда пошел человек, скрипнула дверь, значит, он вошел в комиссионный магазин.

Выждав минуты две, Абдулла снял кожаный передник, в котором он работал, вышел на улицу и пошел в комиссионный магазин. Тут, в окружении самоваров, старых меховых шуб, каких-то старомодных этажерок, сидел за столом младший из Сиволаповых. Больше в магазине никого не было. Абдулла спросил, нет ли сапожных шпилек — у него, мол, все вышли. Нет, шпилек в комиссионном магазине не было. Поговорив с Сиволаповым, как часто говорят соседи — ни о чем — Абдулла ушел. Сиволапов смотрел ему в спину и тихо смеялся.

Через час или чуть больше на кирпичной стежке, проложенной через площадь к церкви, показался колхозник с палкой в руке. Этот был рыжебородый, слегка прихрамывал. Завидев его, Абдулла повесил на окно белое полотенце. Рыжебородый дошел до церкви, поднялся на паперть и оглянулся. Белое полотенце в окошке сапожника Абдуллы было хорошо видно. Он вошел в церковь.

Церковная жизнь оккупированной земли была тогда на взлете. Говорят же, что беда приближает человека к Богу, люди в беде жили, и церковь им часто единственным утешением была. После довоенных гонений на религию равнодушие немцев к русской церкви было своего рода даром судьбы. Люди воспользовались этим равнодушием, даже хорошо воспользовались. Редкая церковь в те годы осталась неотремонтированной. Церковные праздники проходили с размахом, с торжеством великим, как всё одно прежнее вернулось. Та церковь, в которую пришел Марк, а это, конечно, был он, издавна служила украшением города. Даже когда ее было превратили в антирелигиозный музей, она все-таки оставалась украшением. В крошечном городке, в котором двухэтажные дома по пальцам можно пересчитать, высоченное здание церкви, сложенное из массивных каменных кубов, ничем не закроешь. С приходом немцев, церковь вернулась к своему назначению. Горожане все эти годы без церкви хранили у себя церковную утварь — иконы, хоругви и всё другое богослужебное иму щество, какое только могли спасти. Они снесли всё это добро, и церковь стала выглядеть так же хорошо и торжественно, как и раньше.

Когда Марк вошел в прохладную полутьму, освещенную мерцанием свечей, горящих перед иконами, в левой части церкви как раз происходило крещение. Принесли с десяток новорожденных, и очень старенький, совсем немощный батюшка тихонько говорил что-то над ними. Опустить их в купель он не мог, сил у него не хватало, и какой-то высокий, чахоточного вида человек, подпевая ему, помогал совершать обряд.

Марк от входа взял направо, стал за квадратной колонной, сверху донизу разрисованной небесами со звездами. До него доходили тихие голоса с другой половины церкви. Потом вдруг послышался смех. Марк выглянул из-за колонны. Перед священником теперь стояли в белых рубахах до пола две девушки лет по восемнадцати. Лиц он не видел, но в их позах была какая-то извечная прелесть, словно это ожившая картина о божественном. Позади девушек бородатые колхозники и принаряженные колхозницы — крестные отцы и матери. Марк снова отодвинулся за колонну.

Повсюду теперь происходит такое. Родители привозят сыновей и дочерей — крестить. Поддались когда-то страху, не покрестили младенцев, а теперь исправляют. А бывшие младенцы уже в возрасте, некоторые из них были комсомольцами, некоторые даже в армии служили.

Как всегда, когда он попадал в церковную тишь, им овладевала грусть, тут же, в этой церкви, особенно. Не впервые он сюда пришел, бывал тут и раньше, и вряд ли мог бы пройти мимо, не зайдя в нее. Стоя за колонной, Марк неотрывно смотрел на икону с ликом тетки Веры. Это не была она, на иконе была написана Богоматерь, но, грешно это или нет, тетка Вера виделась ему в Той, что глядит на него через огни свечей. Но не только это влекло Марка к иконе, а и другое. Он всё еще ощущал себя неотделимым от тех пленных, с которыми был в крепости другого, но недалекого отсюда города. Богоматерь, похожая на тетку Веру, принадлежала к этому его миру, лагерному миру мертвоживых. Она была словно протянувшаяся нить из прошлого. Образ на куске фанеры, исполнен простым углем. Марк часто думал о неведомом художнике. Он не мог знать тетки Веры, но почему же он придал своей Богоматери такое потрясающее сходство с нею? Этот удлиненный нос, напуганные, полные горем глаза, широко распахнутые навстречу людям, этот рот, словно сдерживающий в себе стон — Боже, ведь такой была тетка Вера в минуты горя! Это она вышла тогда под пули с несчастным художником, чтобы принять на свое лицо кровь человеческую.

Кусок фанеры вделали в простую тяжелую раму, повесили на стену у алтаря. Возле него всегда горит много свечей. Люди приходят поклониться этому лику Богоматери, пересеченному полосой засохшей человеческой крови. Он явился в муке, в смерти. В том лагере, в котором когда-то был Марк, случился пожар. Пленные выбегали из горящего здания в узкий двор лагеря, и тут, несчастные, попадали под пулеметный огонь со всех вышек. Тысячи убитых. Вместе со всеми выбежал и художник с написанным им ликом Богоматери. После побоища, какой-то верующий немецкий солдат поднял лист фанеры и привез его в этот городок. С тех пор он в церкви. И священник не позволяет стереть человеческую кровь с лика Богоматери. Может быть, от этой полосы засохшей крови, Богоматерь кажется Марку такой похожей на тетку Веру.

У входа в церковь громкие шаги, немецкая речь. Вошло с десяток золотых фазанов. Так прозвали розенберговских чиновников. Они, действительно, похожи на фазанов. Коричневые мундиры, блестящие пуговицы, пояса, наклейки, нашивки, канты, красные шапки. Германия уже проигрывала войну, ей не хватало солдат, а Розенберг слал в Россию всё новые полки откормленных чиновников — строить германское жизненное пространство на тысячу лет. Марк вдвинулся глубже в тень. Фазаны всё же сняли свои красные шапки. Они обходили церковь, обменивались замечаниями. На миг задержались у Богоматери на фанерном листе, выслушали какие-то негромкие объяснения низкорослого и брюхатого немца, похожего на ученого, вырядившегося для маскарада. Потом ушли, всё так же громко и уверенно топая сапогами.

Марк почувствовал, что за его спиной кто-то есть, но не оглянулся. Над его ухом зашептал Абдулла:

«Пришел. Новичок. Раньше я его не видел».

Марк молчал. Устранение Иголина решало далеко не всё. Иголиным руководили другие люди. Что еще они знают о них? Мысль, что они знают всё, вызвала холодный озноб на спине. Если знают всё, то ведь Мария… Марк усилием воли задавил в себе страх за Марию.

«Почему ты думаешь, что он из тех?» — тихо спросил он, не оборачиваясь к Абдулле.

«Закуривал перед окном. Долго закуривал. И всё глазами вокруг бегал, как шакал трусливый. Хотел, чтобы я видел, что он пришел. В магазин вошел, я следом — нет его».

Марк поговорил с Абдуллой, услал его, а сам еще некоторое время стоял за колонной. Да, теперь он ищет встречи с людьми, которые руководили Иголиным. Страшные люди, какие страшные! Есть ли на свете хоть что-нибудь, что остановило бы их? Кулешов разгадал их тайну — незадолго до своей смерти разгадал. Старик был прав. Черная кошка, пригрозив немцам, фактически царапнула лишь несколько раз, а потом замерла. Террор против низовых немцев — пустая и опасная затея. Черная кошка замерла, но слава о ней не затихает. Они этого не понимали. Потом Кулешов сообщил: Черной кошкой играют чекисты, засланные в немецкий тыл. Это они организуют бессмысленные террористические акты, вызывают немцев на ответные репрессии. В этих репрессиях немцы больше всего истребляют тех людей, которые со Сталиным не пойдут. Ловко задумано: немецкими руками уничтожить антикоммунистов. Уцелевших добьют позже, после войны.

Какие страшные люди могут быть в России! Теперь Марк ищет встречи с этими людьми. Знают ли они о том, что сам Марк, и Никифоров, и Абдулла, и все другие, соединившиеся насмерть, будут считать завещанием Кулешова?

Постояв еще некоторое время в церкви, Марк тихо вышел на паперть. На городок уже опус кались сумерки. Мимо проходила рота немцев — перестарки из запасных. Растаяла первоклассная немецкая армия первых двух лет войны! Среди немцев, шагающих через площадь в строю, ни одного молодого лица.

Дождавшись, пока рота прошла, Марк подошел к комиссионному магазину братьев Сиволаповых. Внутри пахло нафталином и почему-то скипидаром. Один из купцов стоял за прилавком. Нестарый, подтянутый человек в немецком кителе.

«Чем могу служить?» — спросил он высоким фальцетом. При этом улыбался, но в глазах настороженное внимание. Марк был уверен, что Сиволапов знает, кто перед ним, помнит его. Усмехнувшись в его сторону, Марк молча прошел вглубь магазина и открыл дверь, ведущую во внутренние помещения. Он уже один раз входил в эту дверь. Первая комната была завалена всякой рухлядью, но за нею была другая комната, дверь в нее открыта и на пороге стоял человек — высокий и прямой.

«Входите, Суров», — сказал он, и отступил из проема двери. Марк вздрогнул. Он ступил в комнату, взял со стола керосиновую лампу, горящую приглушенным светом, усилил огонь и повернулся к тому, что стоял у двери.

«Шаров? Иван Шаров?» — тихо спросил он, ставя лампу на стол.

«Он самый», — спокойно ответил Шаров. — «Вы ожидали встретить другого, но он отозван в Москву. У него было много неудач. В частности, с вами».

«Он достиг не малой удачи», — кривя губы сказал Марк. — «Кулешова с его людьми немцы казнили. Мала ли удача!»

«А вы казнили Иголина», — сказал Шаров равнодушно. Совсем ледяным тоном сказал дальше: «Вы дали знать, что хотите встретиться с нами. Вот, мы встретились. Я готов вас слушать. Но прежде всего, я хочу вам сказать: не делайте, Суров, той ошибки, какую вы уже сделали. Мой предшественник предлагал вам выход, вы его отвергли. Теперь вы должны видеть, что ваша ставка бита. Не делайте ошибки…»

«И дайте нам удовольствие пристрелить вас», — в тон Шарову сказал Марк, сбрасывая куртку и вынимая кисет.

Шаров пожал плечами. Сказал: «Во-первых, это не так уж неизбежно, а во-вторых, я не думаю, что именно это соображение заставляет вас продолжать вашу безнадежную игру».

Марк развернул кисет, долго и старательно отрывал клинышек газетной бумаги, думал о Шарове. Всё тот же злой, уверенный в себе человек, точно знающий всё, что Марк о нем думает. Стоит у стола, опирается на него кулаком, и сразу видно — силу свою чует. Она и тогда, на Лубянке, была у него, но там Марк взбунтовался, теперь же он должен подавить в себе весь протест против Шарова, приглушить всё понимание его, чтоб исполнить то, ради чего он с ним встретился. Нет, Марк никогда не мог овладеть искусством обездушенно ненавидеть, даже за врагом он был готов признавать его правду и его право, но Шаров — ведь это не враг, а нечто хуже, много хуже. При его уме он несомненно, знает, что они, взбунтовавшиеся и обрекшие себя на поражение, явление закономерное, неизбежное, оправданное; что правда у них, но что ему до этого? Может быть, ему даже доставляет наслаждение мысль, что Марк с его правдой — ничто перед силой, которая принадлежит ему, Шарову. Эта же вера в силу и приглушенное ощущение правды было свойственно Непроходимому, но Шаров образован, умен, опытен и, несомненно, яснее, чем Непроходимый, всё видит и всё понимает.

Марк прикурил от лампы, сел у стола.

«Я надеюсь», — сказал он, открыто глядя на Шарова, — «надеюсь, что вы не будете обещать нам прощение наших грехов».

«Нет, не буду», — сказал Шаров, садясь напротив. — «Вы ведь знаете, что моему рангу полковника функция прощать не присвоена, да и вообще нет ранга с такой функцией. Совсем даже наоборот».

«Ну, и на том спасибо», — усмехнулся Марк. — «Ваш предшественник гарантировал нам прощение, готов был дать подписку, даже говорил, что Сталин примет нас с распростертыми объятиями.»

«Я тоже гарантирую, что примет, но насчет объятий не ручаюсь», — сказал Шаров. — «Вы ведь всё это знаете не хуже моего».

«Да, знаю», — согласился Марк. — «Но перейдем к делу. Вы, конечно, хотите знать, что за причина заставила меня искать встречи с вами».

«Скажите», — сказал Шаров и откинулся к спинке стула.

Марк спокойно курил, медлил, и, глядя на него, невозможно было бы подумать, что он напряжен до самых последних пределов своих душевных сил. Шаров должен сказать, что ему известно, какие новые удары он им готовит. А самое главное — знает ли он о Марии?

И тут, чтобы сделать всё ясным, мы вернемся несколько назад, к событиям, предшествовавшим гибели Кулешова.

Когда обозначилось крушение немецких фронтов в России, в германских тылах, то есть на русской земле, оставшейся в руках немцев, сложились новые и очень жестокие условия. Говорят же, что осенняя муха кусается больнее, так было и тут. Германский солдат погибал на фронте, а в тылу разгулялась гитлеровская опричина. Золотые фазаны вели себя так, словно они действительно оседают в России на тысячу лет.

Лесная партизанщина разгоралась, но силовые центры немецкого произвола были в городах. От террора, подобного тому, который приписывался Черной кошке, золотые фазаны защитились очень простым способом. Они объявили свой страшный счет: за убитого немца — пятьдесят русских жизней. Именно тогда Кулешов сказал своим друзьям: нужно остановиться! Он писал им, что террор против немцев — безумие, способное всю землю залить русской кровью, так как немцы будут держаться своего слова — пятьдесят за одного. Писал, что для их целей террор не нужен, у них есть свое дело, которое они должны продолжать. Взрыв Гестапо в Слуцке показал, что удар по маловажным немцам ничего не дает. Если что и надо, так большой царап, удар по верху.

К этому времени относится появление на оккупированной земле большого числа чекистских оперативных групп. Началась странная, по первоначалу непонятная игра в немецком тылу. Перед теми немногими антикоммунистическими силами, которые еще сохранялись, сразу встал вопрос: что делать? Скоро обнаружилось, что чекистские опергруппы ведут какую-то замысловатую кампанию, жертвой которой становятся не немцы, а русские. Кулешов просил Марка искать встречи с чекистами, чтобы разгадать смысл их действий. В этом комиссионном магазине Сиволаповых, в который он теперь пришел, он тогда встретился с предшественником Шарова. Разговор нудный, ненужный. Чекистам он открыл, что с Кулешовым, Дробниным, Суровым им не договориться. Игра продолжалась, и гибель Кулешова была этапом этой страшной игры.

Но, как уже сказано, еще до своей гибели Кулешов произнес эти слова: большой царап. Его мысль была верной, но как ее осуществить? Немцы, изгоняемые из России, могли хлопнуть дверью. Они истребили еврейское население, почему они не могут распространить этого массового безразборного убийства на русское население? Большой царап приобретал свой смысл — предупреждение немцам.

Такое предупреждение становилось необходимым. Оккупированная русская земля уже стала похожей на кипящий котел, всё в ней пришло в движение. Германская армия еще как-то держала фронт, а русский исход с родины уже начался. Больницы западных городов переполнялись тифозными, детские дома новыми сиротами. Шли на запад донские казачьи станицы с походными атаманами, на версты растягивались их обозы. Кубанцы, терцы, ставропольцы, калмыки шли следом. Обозы тверских колхозников и горожан проходили. Людские толпы с Орловщины, из-под Брянска, от Смоленска шли. Катились эшелоны с беженцами — на неведомый запад в чужие земли, на неведомую судьбу стремились люди.

Страх перед возможным новым народоистреблением витал повсюду, разрастался. В районе Витебска эсэсовцы приступили к разрушению заводов, фабрик, поселений. При этом гибло много мирных жителей. В Гомеле выжигались целые улицы домов. Горели деревни, обреченные немцами на уничтожение якобы за то, что они оказывали помощь партизанам. Снова бандитизм в городах. Банда Одноглазого Пирата в Минске не щадила ни русских, ни немцев; в подвалах разрушенных зданий она сжигала трупы убитых ею людей. Слухи, что немцы готовят истребление населения, сотрясали русские города и села.

Большой царап становился тем оправданным риском, который нужно было принять.

Незадолго до провала Кулешова, на городской окраине Рыльска была встреча Дробнина с Марком. Дробнин искал встречи, чтобы договориться о большом царапе, и Марк пришел в Рыльск.

Восточная окраина города была сожжена при начале войны, но люди понастроили новых домишек, подправили уцелевшие, и образовалось что-то среднее между слободой и лагерем. Одни домики в своем прежнем виде на пожарищах поднялись, другие соединились и образовали длинные здания барачного типа, третьи лишь наполовину были восстановлены — передняя часть приведена в жилой вид, а задняя стоит обгорелая, разваленная.

В одном таком полудоме и встретились. За это время Дробнин вовсе полысел, стал походить на вконец замученного тяжелой работой каторжника, подолгу кашлял. Обнимая его, Марк до боли в сердце пожалел этого человека. В Дробнине, как мало в ком другом, была ярко выражена воля к движению по прямой. Никаких колебаний. Знал человек, что верным путем идет, а что путь ведет к гибели, думать не хотел и другим не давал думать.

Говорили о большом царапе. Хозяин полудома, старый друг Дробнина, копал землю под окном — наблюдал за подходами. Если перестанет копать, они должны нырнуть в погреб, из него вылезти в неглубокую канавку и по ней добраться до балки, просекающей слободу-лагерь.

Когда покончили с делом, Марк сказал Дробнину:

«Ну, старик, готовься. Скоро Сталин опять дорвется до встречи с нами. Обнимет так, что кости затрещат».

«Что мне готовиться, давно я готов».

«Но может быть и не доведется встретиться, а?» — спросил Марк. — «Вон, о Власове всё больше говорят».

«Ты говоришь о нем, а я молчу», — сказал Дробнин и усмехнулся. Когда он усмехался, косые морщины на его щеках и лбу становились похожими на черные провалы. «По приказу Власова забрали русские батальоны, полк забрали. Куда-то во Францию ребят погнали. Что они там забыли? А без них мы тут вовсе взбаламученного и остались, один на один с немцами», — сказал Дробнин.

«Это правда — голыми», — согласился Марк. — «Но мы ведь не знаем. Не знаем, почему Власов дал этот приказ. Может быть, он собирает все вооруженные отряды подальше отсюда, тут-то ведь дело немцами уже проиграно. Может быть, действительно армию будет формировать».

«Это ты выдумываешь, Марк», — сказал Дробнин, всё так же усмехаясь. — «Ты вроде немцев — всё союзников себе придумываешь. Дело, мол, наше дрянь, но придет Власов и мы опять на коне. Так ведь? Я не знаю, что у Власова. Слов хороших много, это правда, да что в них проку! Слов мы сами тут можем гору наворотить. От слов к делу долго нужно прыгать. Командующим русской армии его называют, и сам себя он так величает, а где эта армия? До нее тоже прыгать долго надо».

«Ну, может, и допрыгаются наши люди с Власовым, наперед ничего сказать нельзя», — сказал Марк. — «Но знаешь что, старик? Если признать, что дело у Власова безнадежное, то ведь это и наша безнадежность. Тогда нужно сказать себе, что всё проиграно, что всё, что мы делали и делаем и, может быть еще сделаем — трын-трава, которая выросла, да тут же и зачахла. Если признать, то ведь тогда нужно сказать себе, что плетью обуха не перешибешь, и на том опустить занавес».

«Чем-то и обух нужно перешибать», — очень спокойно сказал Дробнин. — «Не перешибешь, так он тебя перешибет».

Марк засмеялся. Любил он в Дробнине эту уверенность, что в жизни на всё есть ответ, его лишь найти надо.

«Дон Кихот по сравнению с нами был прямо-таки деловым человеком», — сказал Марк. — «Он точно знал, как и за что биться. Его потомки утеряли эту ясность. Знаем, что обух нужно перешибить, а как и чем?»

«Если мы не знаем, так другие будут знать», — сказал Дробнин. — «А Дон Кихот был неплохим парнем, я лучше с ним пойду, чем со сталинскими рыцарями. А потом, не говори в единственном числе — два обуха нужно перешибать. Гитлеровский обух фронтовыми ребятами перешибается, а сталинский обух с этой стороны нужно крошить. Да и не только с этой, сам ведь знаешь».

«Твоими устами, да мед пить», — сказал Марк, почему-то вдруг повеселев. Он пристраивал на место бороду, собирался уходить. Дробнин поглядел на него и понимающе покивал головой. Сказал:

«Чудаки мы с тобой, Марк, бо-ль-шие чудаки!», — протянул он. — «Ведь надеемся. Плачем, падаем, дышать уже почти не дают нам, а мы всё надеемся. И я с тобой, старый дурак, надеюсь».

«Почему дурак?» — воскликнул Марк. — «Надеемся потому, что знаем. Ну, не знаем, конечно, а чувствуем. Народ теперь вооружен, война ему на новых руководителей указала, раскрепостила от страха. Неужели не найдутся солдаты, офицеры, маршалы, генералы, которые захотят победу в войне сделать победой для России? Найдутся, пойдут против Сталина, а за ними и весь народ тронется».

«Там много таких», — сказал Дробнин. — «Это хорошо, что мы знаем об этом. Но плохо, что не только мы знаем. Будь уверен, Сталин уже имеет план, как голову непокорным свернуть, когда эти непокорные ему победу в войне добудут. Давай-ка лучше делать то, что можем, а там видно будет, кто кого съест».

Им меж собой не нужно было входить в подробности. В таких коротких фразах они говорили друг другу всё, что хотели сказать. Верили, что дело их имеет свой смысл, но выяснять его не надо, он сам себя выяснит, сам себя осветит.

В тот раз, в Рыльске, Марк и Дробнин окончательно договорились. Большой царап нужен, и они будут искать способ сделать его.

Бидо в иерархии гитлеровских гражданских комиссаров занимал место не столь уж и важное — ниже середины — но по жестокости не уступал перворанговым гитлеровцам. Гитлеровский комиссар на оккупированной территории был чем-то вроде удельного князька, располагал полной волей в животе и смерти подвластного населения. Каждый такой наместник отгораживался стеной охраны — попробуй, дотянись до него!

Дробнин, Кулешов, Марк хотели дотянуться — заплатить Бидо за публичные и тайные казни, сожжение партизанских деревень, охоту за молодежью — за многое хотели заплатить, и тем привести золотых фазанов в смятение.

После рыльской встречи Марка и Дробнина их усилия сконцентрировались на большом царарпе. Главным был Дробнин, он остался в Рыльске, все другие помогали ему.

А потом Дробнин нанес Марку страшный удар, и об этом нужно уже рассказывать более подробно. Как-то весной Марк пришел в Рыльск, и привело его туда дело чрезвычайной, страшной важности. Дробнин встретил его так, словно ждал его прихода, хотя встреча меж ними условлена не была. Да что там — словно ждал — он определенно ждал и даже знал, что когда Марк придет, у него будут вот такие, как сейчас, колючие глаза, кривящийся рот.

«Зачем ты это сделал?» — прохрипел Марк в лицо Дробнину.

Тот выдержал его взгляд, сказал тихо и спокойно.

«Так было нужно, Марк. Нужно!»

Марк рванул себя за бороду, оторвал ее от лица. На подбородке и скулах остались следы присохшего клея. Лицо сразу стало худым, измученным. Сказал, с трудом разжимая губы:

«Даже самый лютый враг не мог бы причинить мне столько зла, сколько причинил ты, Дробнин».

Опустился на стул, сжал голову руками, и стал вдруг совсем сломленным, совсем раздавленным, и на Дробнина глядел так, словно уже ничего не ждал, ни на что не надеялся. Дробнин всхлипнул от жалости к Марку, подошел к нему, положил руки на его плечи.

«Марк, друг мой дорогой», — тихо сказал он. — «Так было нужно. Для большого царапа. Не я решал, она решала. Так было нужно, Марк».

А произошло вот что. Незадолго до этого непредусмотренного появления Марка в Рыльске к Дробнину сложными путями пришла весть, что в дом Бидо подыскивают русскую женщину для домашних услуг. Дробнин заметался. Это была нежданная, чудесная возможность. Если в дом Бидо подсунуть своего человека, то большой царап можно будет осуществить. Как раз в это время к нему приехала от Никифорова Мария, она между всеми ними поддерживала связь. Расспросив Дробнина обо всём, она сказала:

«Я пойду туда».

Дробнин знал, что пойди туда Мария, на гибель пойди, горе непереносимое для Марка — он большое уважение питал к их любви. Хотел было отговорить ее:

«Но это ведь на смерть, Мария», — сказал он ей. — «На верную смерть идти надо».

«Я знаю, что на смерть», — сказала Мария. Говорила она тихо, смотрела своими широкими глазами прямо в глаза Дробнина и только подрагиванием пальцев выдавала волнение. — «Разве смерть остановит вас, Дробнин, или Марка, или Никифорова? Почему же она должна останавливать меня?»

«А Марк!» — не сдавался Дробнин. — «Ведь это и его смерть. Он без тебя — сама знаешь. Может быть, вовсе и жить не захочет».

«Не надо говорить о Марке», — тихо сказала Мария. — «Он поймет».

Дробнин мучался, страдал, проклинал себя, но делал так, как требовала Мария. Хитрыми путями до немецкого офицера, что отвечал за охрану Бидо, достигла весть, что на городской окраине живет одинокая вдова, потерявшая перед войной мужа, и что эта женщина может подойти для дома Бидо. Были наведены справки, перерыты довоенные архивы и оказалось, что Ольга Пряхина, так звали вдову, отвечает требованиям, которые ставятся русским слугам в доме Бидо. Офицер приехал к Ольге Пряхиной, говорил с нею, а потом привез показать ее Бидо. Она вошла вслед за офицером в дом. Продолговатое спокойное лицо, чуть полные губы, широко раскрытые безулыбочные глаза — такова была эта Ольга Пряхина, в которой мы легко признаем Марию. Настоящую Ольгу Пряхину Дробнин увез из города, на ее место поселил Марию.

Марию, или будем лучше называть ее пока Ольгой, привели в просторный кабинет с дорогой мебелью. Здесь был человек, затянутый в желтый китель. Молодое, но бледное и жирное лицо. Отвисающие щеки. Чем-то похож на бульдога. Это был Бидо, некоронованный король Рыльска. Он долго рассматривал стоящую перед ним Марию. Осмотр, как видно, удовлетворил его, он сказал офицеру:

«Скажите этой женщине, что если она будет хорошо себя вести, ей предстоит очень приятная жизнь в моем доме. Она ни в чем не будет нуждаться. Ей будет дан приличный рацион и деньги».

«Фрау Ольга понимает немецкий язык», — доложил офицер.

«Фрау Ольга?» — спросил Бидо. — «Очень красивое имя. Я знаю одну вашу соотечественницу, тоже Ольгу. Ольга Чехова. Она артистка, и пользуется известным вниманием фюрера. Я рад, что в моем доме будет русская Ольга».

Хорошенькая светлая комната Ольги была в коридоре нижнего этажа, окнами выходила на задний двор. Во дворе, как и у ворот, день и ночь стоял часовой. В конце коридора помещение охраны, перед входом в него, на доске, расписание дежурств. Еще одна комната для собак Бидо. На ночь часовой ставился и внутри дома — в большом зале второго этажа, через который лежал путь в спальню Бидо. Одной из обязанностей Ольги являлось выводить на прогулку псов Бидо — больших, мрачных догов.

Вечером, ровно в девять часов, Ольга должна была проверять, открыта ли дверь комнаты, в которой обитают собаки. Фрау Бидо проболталась, что это делается для того, чтобы собаки могли охранять сон Бидо. Один из догов всегда находится под кроватью Бидо, когда он спит на ней — собаки приучены нести эту важную обязанность. Сменяются они одновременно со сменой часовых, становящихся ночью в зале, и потому дверь для них должна быть открыта…

Строжайшим запретом выходить в город, Ольгу отрезали от всего мира. Ей лишь разрешалось выводить на прогулку догов в парк, лежащий напротив резиденции Бидо, но оставаться на близкой стороне парка, в самом его начале, где она видна часовому, стоящему у ворот. Тут, на этом видном месте, к которому русские не подходили, Ольга гуляла с собаками. Для нее тут была поставлена скамейка, на которую она и присаживалась. Читала книгу, ожидая, пока пройдет время, положенное собакам на прогулку. Иногда в дальнем конце парка она видела сутулого рабочего, проходившего не поднимая головы. Дробнин. Однажды утром заметила она нечто новое. На спинке скамейки, еле приметно, нарисована стрелка, показывающая вниз. Еще не зная, что она может обозначать, Ольга села и опустила руку между деревяннымы планками скамейки. Там был вложен листик бумаги, свернутый треугольником. Она переложила его в книгу, внимательно наблюдая при этом за часовым, прохаживающимся у резиденции Бидо.

Когда время прогулки истекло, она повела догов из парка. Запершись в своей комнате, опустив шторы — часовой с заднего двора мог ее видеть — она развернула бумажный треугольник. Торопливый почерк Дробнина. Ничего не предпринимать. Это повторено дважды. Садиться на скамейку в парке, обязательно на правой стороне. Опустить ладонь в отверстие между первой и второй планками. Там будет прибита деревянная планка. Если найдет в щели записку — взять ее. Переложить в книгу, но прочитать дома. Потом уничтожить.

Много дней подряд приходила Ольга, садилась на правой стороне скамейки, опускала руку в щель и ничего не находила. А в эти дни Дробнин и Марк бились над немыслимой задачей — как устранить Бидо, не потеряв Марию, ставшую Ольгой? Марк потребовал от Дробнина, чтобы план простого выстрела в Бидо был отброшен. Выстрел означал бы и смерть Марии, мысль для Марка нестерпимая и отвергаемая всем его существом.

«Я должен всё знать», — твердил он Дробнину. — «Всё, до мельчайших подробностей. Ты должен выяснить, когда Бидо ложится спать и когда встает, каково расположение комнат, адреса его любовниц и места встреч с ними, имена солдат и офицеров — всё, всё я должен знать».

Дробнин не верил, что это может им помочь, но он понимал, что Марк будет бороться за Марию со всем ожесточением, на какое он способен. Всё большую гору подробностей, обычаев, имен обитателей дома Бидо воздвигал перед ним Дробнин, и каждый раз, оставшись один, Марк погружался умом, сердцем, воображением в пеструю мозаику всех этих деталей.

«Бидо неуязвим», — всё чаще шептал он в отчаянии. В его мозаике было кое-что ценное. Солдат Верен предпочитает становиться на пост у задней стены двора. Любит спать на посту. Приваливается к чугунной решетке и дремлет. Лейтенант Ганс Петерсон, командующий охраной, не дурак выпить. Наведывается к красивой русской девушке. Та передает Дробнину всё, что ей говорит Петерсон. Есть и еще кое-что ценное у Марка, но, Боже мой! как это далеко до заполнения всей картины, до нахождения способа сделать большой царап, не погубив Марию.

Измученный, одичавший Марк, забывающий бриться и есть, сказал однажды Дробнину.

«Пусть Мария сама опишет жизнь дома, пусть опишет так, как захочет. Не ставь ей вопросов, не торопи».

Однажды Мария вернулась с прогулки в парк раньше обыкновенного.

«Собаки могут обидеться на вас, фрау Ольга. Вы сегодня очень мало гуляли с ними», — сказал часовой у ворот.

«Голова болит», — сказала она первое, что пришло ей на ум. В своей комнате, она опустила оконную штору и вынула из книги бумажный рулончик, который ее пальцы нашли в щели скамейки. Совсем маленькая записка Дробнина, а в ней сказано, что для М. нужно описать жизнь дома со всеми подробностями.

«Я знала, что ты здесь, Марк. Всё время знала, родной», — прошептала она.

Через три дня Дробнин принес с собой книжечку папиросной бумаги, в которой все листики были исписаны мельчайшими буквами. Марк погрузился в чтение повести о доме Бидо.

На другой день Дробнин нашел Марка преобразившимся. Он уже побрился, одел чистую рубашку и готовился приклеить бороду, без которой теперь не мог появиться на улице.

«Черт возьми, старик, мы еще живем, мы еще не сдаемся!» — сказал Марк и крепко обнял Дробнина.

Началась кропотливая работа, смысл которой был известен только им двоим. Ольга вскоре получила еще одно предупреждение — ничего не предпринимать, ждать. Было сказано, что ей кое-что доставят, и она должна это хранить. Было сказано, что она должна списывать расписание ночных дежурств на каждую неделю и вкладывать свои записки в щель. И еще: в каком порядке сменяются собаки?

Потом опять молчание.

Доктор Владимиров приехал в Рыльск. Здесь он нашел русских любителей собак, но их сведения о догах были очень скудными — эта собачья порода в России не прививается. В полуразрушенной, наполовину уничтоженной городской библиотеке ему посчастливилось найти справочник по собаководству. В его записной книжке появилось множество записей о размерах догов, их повадках, особенностях. Однажды он пришел в парк, сел в самом конце аллеи. На другом ее конце, на своем обычном месте, была Ольга. Степенно прохаживались доги, обнюхивая кусты. Поблескивая стеклами очков и удерживая рукой тик щеки, Владимиров очень внимательно смотрел на собак. Ушел он из парка лишь тогда, когда Ольга увела их.

Потом он делал странный чертеж.

В приречном городке Никифоров покинул домик сапожника Абдуллы и исчез на два дня. Вернувшись, он застал Абдуллу за странным занятием. Тот рассматривал тот самый чертеж, над которым трудился Владимиров. Абдулла обрадовался Никифорову и тут же засыпал его вопросами.

«Скажи, зачем бумага? Какая кожа, какая мягкий? Один кожа мягкий и ремень на машину делать, другой кожа такой мягкий, что в сортир с ним иди. Зачем бумага? Скажи словом: Абдулла, сделай так! Абдулла сделает! А он — бумага. Думает, Абдулла в канцелярии сидит, бумага смотрит».

Успокоив Абдуллу и подивившись вместе с ним странной затее Владимирова, Никифоров объяснил ему чертеж, доставленный в его отсутствие. Потом он ушел в заднюю, жилую, комнату и тут развернул сверток, который принес с собой. В нем были две коробки размером с полкирпича каждая. В боковых частях косо прорезаны гнезда, уходящие внутрь. Из кармана Никифоров достал баночку белил, кисточку. Перекрасил коробки в белый цвет и положил под кровать. Из-под подкладки фуражки он вынул два продолговатых металлических предмета, похожих на огрызки карандаша. На заостренных концах было несколько цифр и ярко выделяющиеся красные точки. Завернув карандаши в вату, Никифоров осторожно уложил их в картонную коробочку из-под лекарств.

Рано утром Никифоров побывал у Ксении Павловны. Она скрывалась у родственников в недалекой слободе. В это утро Абдулла опять повесил на двери своей мастерской огромный замок и наклеил объявление в котором сообщалось, что хозяин женится, и в связи с этим мастерская на десять дней закрывается. После этого он пошел на Базарную площадь и, найдя там Никифорова с возком, присоединился к нему. Подстроившись к обозу, привозившему немцам сено, они уехали из городка.

Ксении Павловне только поздно вечером удалось попасть в поезд. Гражданскому русскому населению немцы запрещали передвигаться по железной дороге, но через станцию проходили эшелоны с румынскими войсками, а те были вроде подобрее, и за небольшую плату принимали пассажиров. К румынскому эшелону, до отказа заполненному крикливыми, оборванными солдатами, был прицеплен больной вагон, отправляемый для ремонта. В этот вагон, вместе с другими, попала и Ксения Павловна. В купе она взобралась на вторую полку. Кроме нее, здесь было еще двое, вернее трое, так как у молодой учительницы, которую Ксения Павловна часто видывала в городке, был полугодовалый ребенок. Под Ксенией Павловной, на нижней полке, место досталось совсем юной девушке с задорным свежим личиком. Через минуту Ксения Павловна уже знала, что девушку зовут Валей, она окончила школу-десятилетку, ездила навестить сестру, а теперь возвращается к родителям.

«Мы просто роскошно поедем», — щебетала она, расстилая одеяло на своей полке. — «В таком роскошном купе и только трое, да еще этот карапуз, который не может же за человека считаться. Страшно глупо, что румыны не пустили всех, кто хотел ехать, но они ведь страшно глупые».

Девушка любила употреблять слова глупо, глупые, страшно.

Учительница на своей полке внизу приготовилась кормить ребенка. Попросив девушку постоять у двери, она расстегнула кофточку. Запахло теплым молоком.

«Оттягивать надо, молоко-то», — сказала Ксения Павловна, заметив, что грудь женщины напружена и вздулась.

«Я оттягиваю, тетушка», — сказала учительница, приглаживая ладонью волосики ребенка, редкие и шелковистые. — «То есть, не я, а муж».

Учительница застыдилась, смолкла.

Заскрипев тормозами, поезд тронулся. Как только он отошел от платформы хоть и плохо, но всё же освещенной фонарями, в вагон вползла темнота. Учительница уложила маленького и легла сама. Валя, положив голые локти на полку Ксении Павловны, щебетала:

«Представьте себе, ведь это же ужасно глупо. Кончила десятилетку, а учиться дальше не могу, университет закрыт. Я хочу на врача учиться. Ужасная это глупость — война, вся жизнь глупо нарушена».

Ксения Павловна лежала тихо. Ее тяготила коробка, которую она везла. Никифоров сам к ней эту коробку прикрепил ремнями, а в косу вплел медный гвоздь. Приказывал к косе даже не прикасаться, держать ее закрученной вокруг головы, как всегда она это делает. Всё это — притороченную к ней коробку, карандаш в косе и какие-то белые ремни — она должна доставить Марку. Сама вызвалась отвезти, Марию повидать надеялась. Крепко спаялись две женщины, и трудно было Ксении Павловне без Марии. Поехала она в вере, что там, где Марк, там и Мария. Другую белую коробку Никифоров повез с собой. Если им с Абдуллой не удастся добраться до Марка, то Марк от Ксении Павловны всё же получит то, что ждет.

Ксения Павловна начала было забываться сном. Путь недалекий, но поезд будет ползти до Рыльска часа четыре — время такое. Перед нею — знакомое лицо. Тонкое, измученное страданием. Сначала Ксении Павловне кажется, что это лицо Марии, когда она впервые вошла к ней в дом, но потом она видит, что нет, не Мария это. Теперь Ксения Павловна припомнила. Это Богоматерь, перед которой она сегодня, по пути на станцию, помолилась. Та самая, на куске фанеры. С полосой крови человеческой на лице.

В полусне Ксении Павловне представлялось, что Богоматерь пристально глядит на нее и в ее расширенных глазах читается предупреждение, приказ: Проснись!

Стряхнула с себя дремоту и услышала — шаги в коридоре вагона. Позванивали шпоры, доносился хриплый хохот. Ксения Павловна потянулась рукой к сердцу, бешено заколотившемуся предчувствием близкой беды, но рука уперлась в грубую железную коробку, пристегнутую к ней. Приподнявшись на локтях, она ждала, а шаги и хохот приближались. Доносились женские выкрики из соседних купе. Снизу напуганный голос Вали:

«Маменька, что это?»

Открылась дверь, несколько фонариков зашарили по полкам, задержались на миг на спящем ребенке и на матери, на Вале, поднявшей к лицу руки, на Ксении Павловне, прижавшейся к стенке. Один из вошедших что-то сказал, опять раздался хохот. А из соседнего купе доносились женские крики.

«Ну-с, милые дамы, принимайте гостей», — раздался от двери голос, выговаривающий русские слова слишком старательно, чтобы он мог принадлежать русскому. Дверь закрылась, в купе остались трое, остальные ушли дальше по коридору. Испуганно вскрикнула учительница, на которую легла чья-то рука, шипящий голос румына:

«Тихо, моя красавица, не нужно шуметь…»

Билась в чьих-то руках Валя. «Это же ужасно глупо! Что вы делаете?» — кричала она.

Ксения Павловна отталкивала потные руки третьего румына, который старался взобраться к ней на полку.

«Господи, Господи, да что же это», — плакала она. — «Старуха же я, старуха!»

Купе теперь было полно винным перегаром. Румыны зверели, и уже били неподатливых женщин. Громко плакала Валя, отрывая от себя руки румына. Вдруг что-то случилось. Снаружи возникла стрельба. Румын, как ветром выдуло из купе. Это партизаны обстреляли эшелон.

Отрезвевшие румыны больше в пассажирский вагон не наведывались, а в Рыльске Ксения Павловна, Валя и учительница сошли с поезда.

Марк теперь был в беспрерывном движении. Владимиров, Абдулла, Никифоров, Котов — все они делали лишь часть того, что должно было составить целое. Никифоров не знал, зачем Марку потребовался странный ошейник для дога. Абдулла, ругаясь, шил этот ошейник, который почему-то обязательно должен был быть сделан из мягкой белой кожи и на точно указанном месте иметь вшитые крючки. Человек, отправившийся к партизанам на поиски маленькой мины с взрывателем, добывший две таких мины и пронесший их через много опасностей — а это был Котов — не имел представления, зачем нужны эти слабые, с малым зарядом снаряды. Владимиров, по просьбе Марка, стал рабочим топливного склада, с которого в немецкие дома развозился уголь. Это он внес вместе с углем коробку в подвал дома Бидо. Ольга принесла эту коробку в свою комнату, вынула из нее белый полукирпич, а из маленькой коробочки металлический карандаш, и спрятала всё это в ящике комода.

Воля Марка руководила разрозненными действиями многих людей, и только он да Дробнин знали, что линии всех этих действий пересекаются в пространстве совсем близком, а в месте пересечения стоит дом, окруженный высокой металлической решеткой и охраняемый часовыми и в доме — невысокий лысоватый человек с бледным пухлым лицом.

А потом вдруг страшный провал Кулешова. Большой царап еще не вполне готов, многое решено, но не исполнено, еще должен Котов со своим отрядом пройти лесами к Рыльску — и тут провал, необходимость новых решений, необходимость знать, какие сроки у них остались, и сознание, что большой царап должен быть произведен, что он — завещание Кулешова.

Эти новые обстоятельства и заставили Марка искать встречи с теми людьми из Москвы, что направили Иголина на след Кулешова.

«Давайте, Суров, отметим нашу встречу», — сказал Шаров. — «Хотите выпить?»

«Вы мне уже предлагали выпить там, на Лубянке… Не хочу», — сказал Марк. — «Не ручаюсь, что не отравите». Он открыто и спокойно смотрел на Шарова.

«Ну, до выяснения причины, по которой вы пожелали с нами встретиться, нам травить вас нет смысла», — спокойно сказал Шаров, но в его глазах мелькнули искры, скорее всего он ненавидел Марка в эту минуту. — «У вас прескверная манера говорить то, что вы думаете», — продолжал он. — «Для конспиратора, подпольщика, главаря Черной кошки вроде вовсе не годится».

«В данном случае я хотел бы, чтобы вы, Шаров, воспользовались моей манерой и говорили то, что вы думаете», — сказал Марк. — «Вы через Иголина выдали немцам Кулешова, зная, что немцы его ищут. В чем смысл этого предательства?»

Шаров очень внимательно поглядел Марку в глаза и усмехнулся. «Не допускаю мысли», — сказал он, — «что вам неясен смысл этого».

«Но допустите, что неясен», — упорствовал Марк. — «Допустите, что вы слишком высокого мнения о моем уме и сообразительности. Допустите, что в действительности я глуп и ничего не понимаю».

«Человек, подумавший о себе самом, что он глуп, уже не глуп», — опять усмехнулся Шаров. — «Но я пойду вам навстречу. Мне неясно, зачем вы завели этот разговор, но я постараюсь идти по вашему руслу так далеко, как смогу. Я к делу Кулешова отношения не имел, но скажу вам то, что вы и без меня знаете. Уничтожение отечественной крамолы для нас важнее всего на свете. Не кривитесь от этого слова, всё, что тут происходило и происходит — крамола. Для вас это может быть восстание душ, искание правды, а для нас — бунт, ничего больше. И вы понимаете, конечно, что иначе мы на это дело смотреть не должны и не можем. Если мы хотим уцелеть, мы должны исключить из жизни элементы бунта и восстания против нас. Мы и делаем это. Неужели вы не понимаете, Суров, что нам не столь уж и важно, сколько наших людей погибнет в этой войне и какие люди останутся? Даже не столь важно, как долго еще будет война, а вот не оставить Кулешова, вас, Дробнина и всех, кто с вами, таких, например, как ваша Мария или этот сапожник Абдулла, это для нас задача номер один. Неужели не понимаете?»

Какая-то новая мысль заставила Шарова резко оборвать свою речь. Теперь, уже откровенно ненавидя, он взглянул на Марка.

«Понимаю», — сказал он. — «Вы дадите мне говорить, сколько мне угодно и будете вылавливать в моих словах то, что вам нужно. А нужно вам нечто очень простое. Вы хотите знать, что нам известно о ваших делах и следует ли ждать, что мы нанесем вам новые удары. Так ведь?»

«Следует ли ждать, что нанесете?» — открыто спросил Марк.

Шаров в задумчивости покачал головой словно не зная, что сказать.

«Во всяком случае, пока мы вместе, вам нечего бояться новых ударов. Не думайте, что мы будем вам мстить за Иголина. Он был человеко-дерьмо, что его жалеть?.. Пока мы вместе, вам нечего бояться новых ударов», — повторил он многозначительно.

«Но вместе мы будем час или два, а потом разойдемся», — сказал Марк.

«Если разойдемся, тогда, по-видимому, вам нужно бояться новых ударов», — опять очень многозначительно сказал Шаров и придвинул к себе кисет Марка. Козью ножку он вертеть не умел и когда набивал ее табаком, она расползлась под его пальцами. Марк понимал всё, что хочет выразить Шаров. — «Если разойдемся, тогда…»

В дверь заглянул младший Сиволапов.

«Нуждаетесь в чем-нибудь?» — спросил он. — «Может быть продукция Задруги требуется?»

«Нуждаемся», — почти грубо ответил Марк. — «Вас не видеть, товарищ капитан».

«О!» — проговорил Сиволапов со своей усмешкой, скрываясь за дверью.

«О!» — почти тем же тоном сказал Шаров. — «Вы, Суров, как видно располагаете хорошими сведениями. Вот, вы назвали его капитаном. Явно располагаете сведениями, которые добываются с трудом».

«Мы давно знакомы с комиссионным магазином Сиволаповых», — сказал Марк. — «И еще кое с чем знакомы».

«Вы имеете в виду Задругу?» — спросил Шаров, усмехаясь.

«И Задругу имею в виду», — сказал Марк, прямо глядя ему в глаза.

Шаров задумался, потом настороженно взглянул на Марка, потом вдруг громко засмеялся. От смеха его лицо покрылось желваками и, странно, смех уродовал этого человека, обнажал в нем что-то нездоровое.

«Комбинация, что и говорить, занятная», — сказал Шаров, закладывая ногу на ногу и покачивая ею в такт своим словам. — «Направо мы с комиссионным магазином, налево гестапо с Задругой, а ваш бедный Абдулла посредине. Не раздавили бы его мощные соседи».

«Если вы не поможете, то, может быть, и не раздавят», — сказал Марк.

«Кто за нас может ручаться», — сказал Шаров. Тут же спрятал свою насмешливость и заговорил серьезно: «Вы полагаете, Суров, что точно рассчитали. Полагаете! Исходите из того, что Абдуллу мы не можем устранить тем методом, каким был устранен Кулешов. Думаете, небось, что мы побоимся это сделать, так как тогда вы введете в дело Задругу. Получилось, что Абдулла вроде под нашим прикрытием. Что ж, не плохо. Но — хотите верьте, хотите нет — мы вовсе не хотим устранить Абдуллу. И не потому, что боимся Задруги, которую вы можете натравить на нас.

Просто, это не имеет смысла. Абдулла с вами, с вами он и останется. Бить по его круглой голове — зачем это нам? Не верите?»

Марк молчал, ждал.

«Мое назначение сюда вызвано тем, что я вас знаю», — снова заговорил Шаров. — «В Москве решили, что мое давнее знакомство с вами должно помочь нам договориться. Лично я не думаю, что оно имеет значение. Я ведь еще там, на Лубянке, понял, что вы, Су ров, самый опасный наш враг. Знаете, почему опасный? Вовсе не потому, что у вас есть сила — ее у вас нет — а потому, что вы наш. Можно сказать — дитя революции и партии, восставшее против революции и партии. Такие, как вы, вдесятеро опаснее наших обыкновенных врагов. Тем опаснее, что в их жизненном опыте содержится отвержение нас, достигнутое в жизни с нами и в общем, чему мы принадлежали. Такие, как вы, опасны нам даже мертвыми, не делами своими опасны, а вот этим самым отвержением, отпадением от нас… Впрочем, это сложно и не к чему об этом толковать во времена, когда всё просто. Будем говорить о деле. Вы знаете, Суров, что у меня нет особых причин желать вам хорошего, но всё же хочется вам сказать — закругляйтесь теперь, а не позже. Впрочем, в то, что я это говорю вам не из служебных соображений, вы всё равно не поверите. Ведь за чекистами вы уже давно не признаете права на человеческое».

Марк смотрел на него открыто, но без всякого выражения, ждал.

«Ну, всё равно, я всё же скажу. Вы, Суров, переиграли. Вы дали себе увлечься несбыточными мечтаниями, и переиграли. Положение ваше представляется мне достаточно плохим. Но война еще продолжается, вам легче выпутаться из всей этой истории теперь, чем позже. Брат ваш в фаворе, может быть и его помощь что-нибудь даст вам».

«Но вы ведь знаете, что я не один», — сказал Марк.

«Это относится ко всем. Дробнин, Никифоров — все вы — должны видеть, что лучше теперь, чем позже».

Марк сдерживал себя, изо всех сил сдерживал. Всё, что говорит Шаров, не имеет значения и не имеет значения, что думает Марк и что он мог бы ответить ему, самое важное другое.

«Но все-таки, Шаров, вы не сказали — какие новые удары вы готовите нам?»

«Я сказал… Всё зависит от того, с чем вы пришли ко мне. То, что вы убьете какого-то маловажного гитлеровского комиссара, фактически не имеет никакого значения», — сказал Шаров.

«О!» — теперь уже произнес Марк. — «Вы и об этом знаете?»

«Да, и об этом знаем», — почти грубо сказал Шаров. — «Мы, как вы знаете, наносили удары этого рода — результат нулевой. Так же будет и у вас». Шаров наклонился к Марку, заговорил веско, словно хотел, чтобы Марк запомнил его слова: «Устранение Бидо может иметь смысл в том случае, если вы на него смотрите, как на пропуск, открывающий вам путь назад. Или обещающий путь назад. В противном случае пусть он, как говорится, живет и множится». В Шарове опять что-то изменилось, какая-то мысль волновала его. Он потер ладонями желваки своих бритых щек и совсем тихо произнес: «Чертовски трудно, всё чертовски трудно. Я знаю, что я должен припугнуть вас, но вот, вы сидите и не пугаетесь. До вас я говорил со многими и сразу находил с ними общий язык, а с вами не нахожу».

Нет, Шаров не понимал, что происходит в Марке. В действительности Марк был смертельно напуган. Шаров явно знает о Марии. Может быть, он действительно не хочет нанести им удара, но ведь он не один. Ему могут приказать, и он исполнит. Можно было бы пойти на крайнюю меру — вызвать столкновение между комиссионкой и Задругой. В этом случае немцы моментально разгромили бы комиссионку, но что это меняет? Тогда начнут действовать люди, которых Марк не знает, хотя и подозревает их присутствие. Для них все сдерживающие соображения Шарова, если они у него есть, не будут иметь значения. Нет, из этого положения нет выхода. В оккупированной земле всё сплелось в какой-то чудовищный клубок. Гестаповские агенты проникают в русские учреждения и обслуживают своих хозяев выдачей всех, кого они подозревают в антинемецких действиях. Такие люди, как Шаров, или чуть помельче, проникают в гестапо и считаются там верными и надежными русскими сотрудниками. С помощью гестапо, они могут устранить всякого, кого захотят устранить. Капитан, выступающий здесь под именем Сиволапова, что заглядывал сейчас к ним, в тесных отношениях с гестапо. Может быть и Задруга, о которой Марку известно, что она работает с немцами, на самом деле является предприятием Шарова. Он что-то подозрительно спокоен. В этом положении ни одного хорошего решения не может быть. Да, Дробнин прав — игнорировать действия засланного из Москвы чекистского подполья. Но в последнее время явно обнаружилось, что главная его задача вовсе не в том, чтобы бороться с немцами. Доходят сведения, что в ряде мест подпольные парткомы заняты лишь тем, что составляют списки людей, заявивших себя противниками коммунизма. Оперативники типа Шарова имеют, как видно, специальную задачу. Истреблять таких, как Кулешов, Дробнин, Никифоров, Владимиров, Марк. Подлая задача и подлое решение, но разве можно сомневаться, что в такой борьбе все средства для них хороши?

«Всё, что вы сказали мне, Шаров, не лишено смысла», — сказал Марк. Шаров вздрогнул, словно слова Марка застали его врасплох. В его взгляде ясно сквозило невысказанное подозрение. «Война идет к концу и скоро здесь будет восстановлен порушенный было строй Сталина», — продолжал Марк. «Не скрою от вас, я считаю это самым большим несчастьем для России, но, как говорится, глотай или выплюнь. Правы вы и в том, что нам, пытавшимся совершить новое и пошедшим открыто против вас и своего прошлого, лучше остановиться теперь, чем позже. Не думаю, что у меня или у тех, с кем я стою рядом, много шансов пережить это, но лучше признать себя разбитыми теперь, чем позже, это правда. Однако, как вы сами понимаете, я не могу самостоятельно принимать решения такого рода. Ведь вы не говорите лишь обо мне, не правда ли? Вы говорите о всех нас, значит и решение должно быть принято всеми нами. Вы сказали, что пока мы вместе, то есть, пока я нахожусь с вами или вы со мной, ваши люди никаких новых ударов нам не нанесут. Это очень важно, но так ли это?»

«Мои слова нужно понимать в более широком смысле», — сказал Шаров, насторожившись. — «Но если вам необходимо знать это, то я могу сказать, что сейчас мы хотим с вами разговаривать, а не бить вас. Для этого я и нахожусь тут».

Марк теперь низко клонился к столу, прятал глаза, а Шаров смотрел на него вприщур, и что-то похожее на презрение было в его взгляде. Какая-то мысль, скорее всего приятная ему, просилась наружу, но он подавлял ее и криво усмехался. Потом, словно решив не подавлять, высказал:

«Итак, Суров, вы возвращаетесь. Я знал, что сдадитесь. Самая трудная профессия — профессия героя. Это так обычно в наше время. Под оболочкой героя скрывается человек, которому просто надо жить».

«Просто надо жить», — повторил Марк слова Шарова, думая о чем-то другом.

«Вы знаете, Суров, я был уверен, что мы с вами договоримся», — продолжал Шаров, всё так же криво усмехаясь. — «Мой предшественник пытался взывать к вашему сознанию, и потому успеха не имел. В вашем сознании вы наш враг до конца. Но я знал, что вы сами подавите ваше сознание. Жить всякому хочется, а богатырей на Руси уже давно нет, не правда ли, Суров?»

«Правда… Это очень важно», — тихо сказал Марк.

«Что важно?» — резко спросил Шаров.

«Ваши слова важны», — так же резко сказал и Марк. «Это хорошо, что вы не обещаете нам прощения наших грехов, так я вам верю больше. Жить всякому хочется, это верно. И еще — пока мы вместе, вы не нанесете новых ударов, это тоже важно».

«Что вы вцепились в мои слова — пока мы вместе?» — с подозрением спросил Шаров. — «Мне кажется, что…»

«Это всё равно, что вам кажется, Шаров. Я знаю, что вы будете делать свое дело. Тут, так сказать, каждый в своем хомуте. Я даже не обижаюсь, что вы разговаривали со мной эдак через верхнюю губу. Что ж, может быть, так и должно разговаривать победителю. Вы знаете, что выдать вас немцам мы не можем. Во-первых — противно, во-вторых — мы у них не в почете, в-третьих — не хотим походить на вас».

«Вы куда-то повели вашу речь, о чем вы говорите?» — сердито сказал Шаров.

«Ни о чем», — сказал Марк и теперь он прямо смотрел ему в глаза. — «Ни о чем и обо всём. Ведь вы, Шаров, уже чувствуете, что ваша нога поставлена мне на грудь. Я побежденный, вы — победитель. Ну, что же, и так бывает. За вас кто-то другой победил, а я сам дрался, и сам поражение приму. Ни о чем с вами договариваться не буду, но вы правы — пора кончать. Не верю, что это мы проиграли, но признаю — время против нас, обстоятельства против нас, и лучше примириться с мыслью, что это для нас конец».

«Вы что, ждете от меня сочувствия?» — тихо и зло спросил Шаров. — «Или у вас потребность до конца разыгрывать из себя несгибаемого? Знаете что, Суров, перейдем к делу. Я предлагаю вам…»

«Вы уже предложили, и я принял ваше предложение», — прервал его Марк, кривя губы. — «Перейдем к делу».

«Начнем», — сказал Шаров, откинувшись к спинке стула и вернув на лицо свою прежнюю усмешку. — «Вы начинайте, а я послушаю».

«Я искал с вами встречи не только для того, чтобы говорить о выдаче вами Кулешова, на то, что я об этом думаю, вам с высокого дерева наплевать», — сказал Марк. — «Мы хотим говорить с вами, нащупать через вас возможности нашего самосохранения, если конечно, такие возможности еще есть. Вы мне верите, Шаров?»

«Нет», — просто сказал Шаров. — «Но пока вы ничего конкретного не сказали, я могу позволить себе роскошь верить вам».

«Из ваших слов я заключил, что основная ваша задача сейчас вступить в переговоры с нами. Если это так, то мы легко договоримся, как это сделать».

«Прекрасно, давайте договариваться».

«Я не могу позвать моих товарищей сюда в город. Вы знаете почему», — сказал Марк.

«Почему?» — спросил Шаров.

«Потому, что я вам не верю», — просто сказал Марк. — «Может быть вы хотите вовлечь нас в переговоры с вами и оптом выдать немцам. Нет, Шаров, если вы это задумали, то вам не удастся осуществить ваш замысел».

«Мы этого не задумали», — сказал Шаров, подумав. — «Но я признаю, что у вас есть право ожидать этого. В конце концов, когда я говорю, что мы этого не задумали, то это вовсе не значит, что мы не можем этого вдруг задумать. Но я пока еще не слышу вашего предложения».

«Я предлагаю вам встречу в партизанской зоне», — сказал Марк.

«И обязательно в той зоне, в которой прячется Котов со своим отрядом», — сразу разгадал Шаров.

«Совершенно верно», — сказал Марк. — «Вы боитесь этого?»

Шаров резко поднялся с места, быстро прошелся из конца в конец комнаты, потом вернулся и резко, враждебно сказал:

«Я боюсь, но согласен».

«Вот, собственно, и всё. Разговоры оставим на будущее, у каждого из нас будет к вам много вопросов, но оставим всё это до встречи с другими. Если вы ничего не имеете против, то мы двинемся в путь перед рассветом».

«Хорошо, перед рассветом», — сказал Шаров. Они поднялись и стояли теперь друг против друга. «Вы, Суров, должны знать, что если со мной случится что-нибудь недоброе, то все те удары, о которых вы думаете, обрушатся на вас сами собой».

«Я это понимаю. Я, правда, не уверен, что они не падут на нас, если с вами ничего не случится», — сказал Марк. Он видел в Шарове настороженность, недоверие, и спросил: «Скажите, Шаров, вы в состоянии верить мне на слово?»

«На какое слово?» — пожал плечами Шаров.

«Я хочу сказать, что вам ничего не угрожает от нас. За других я, конечно, не ручаюсь».

Шаров пошел к двери. Сказал:

«Давайте позовем этого купца, он тут должен быть».

Он открыл дверь в комнату, заваленную ветошью, прошел через нее и широко распахнул дверь в магазин. Там было светло, и Марк видел, что за столом играют в карты. Двое были Сиволаповы, а третий — хозяин Задруги. Значит и Задруга в хозяйстве Шарова, и именно это хотел ему показать Шаров. Если с ним что-нибудь случится, то… Нет, Шаров не согласен верить на слово. Он пошептался с людьми за столом и вернулся к Марку.

«Хорошо, перед рассветом я буду готов следовать за вами», — сухо сказал он ему.

Через два дня в той самой деревне и в той самой избе, в которой до этого Бергер и Иголин ждали Марка, произошло следующее. Шаров стоял против Марка и зло кривил губы, а Марк говорил ему:

«Вы будете здесь, Шаров. Три недели будете здесь или там, куда вас поведут ребята». За спиной Марка стояли два молодых солдата из котовского отряда и Коровин. «Сиволапову от вашего имени будет сообщаться, что вы всё еще заняты переговорами с нами. Через три недели вы свободны».

«Зачем вы это делаете?» — зло спросил Шаров. Было видно, что он в ярости. — «Ликвидировать меня, это уже окончательно подписать себе смертный приговор. Разве вы не понимаете этого, Суров?»

«Мы не собираемся ликвидировать вас», — сказал Марк. — «Не потому, что боимся подписать себе приговор, а потому, что такие действия не входят в наше расписание. Мы лишь задержим вас на то время, какое нам нужно».

«А ваше обещание?» — всё так же зло и напряженно сказал Шаров.

«Еще раз повторяю, что вашей жизни мы не угрожаем. Если вы не сделаете попытки бежать, эти ребята ничего плохого вам не сделают. Через три недели они вас отпустят».

«Вы обманули меня, Суров. Подло и нагло обманули», — с ненавистью прохрипел Шаров.

«Да, я вас обманул». Марк вдруг побледнел и, как всегда до этого, на его лице ясно обозначились конопушки. У него не было больше сил вести игру с Шаровым. Три дня он играет перед ним роль, за которую ненавидит себя. Ведь Шаров до этой самой минуты был уверен, что все преимущества на его стороне, что он может казнить их, но милостиво соглашается миловать. Он думал, что все их жизни в его руке, и он может заставить их платить любую цену даже не за жизнь, а всего лишь за призрачную надежду жить. Марк отодвинулся от Шарова, кажется, впервые за эти дни в ярости сжал кулаки и заговорил глухо, отрывисто:

«Да, я обманул вас, Шаров. Вы или те, что с вами, выдали немцам Кулешова и его друзей, но я обманул вас. Девушка стояла на коленях над бабушкой, а потом повисла в петле, но я обманул вас. Кулешов раскрывал беззубый рот, с трудом дышал и скорее всего в эту минуту хотел лишь одного — поскорее бы! — но я обманул вас. Вы уже знаете о наших планах и можете нас погубить, но я обманул вас. Да где там, разве только в этом мой обман? Миллионы людей были брошены, мы остались с этими людьми, и тем обманули вас. В людях пробудилась воля к новому, мы пошли с ними, и тем опять обманули вас. Потоки людей, родных нам людей из наших городов и сел, текут на запад, на горе беженства, и они обманули вас. Каждая живая душа вами изранена. Полно, Шаров, вам ли с вашим хозяином жаловаться на обман!»

Марк повернулся и быстро вышел из избы. Шаров подошел к окну. Через дыру окна ему была видна улица, заросшая бурьяном. Марк из ворот взял направо. Тотчас из противоположного двора вышло несколько вооруженных людей, они догнали его и пошли вместе.

«Заложи руки назад!» — раздался приказ за спиной Шарова, и он обернулся. Перед ним стоял один из тех троих, которых Суров оставил с ним. В руках он держал веревку. Шаров послушно повернулся к нему спиной, и он скрутил ему руки. Связывая, приговаривал: «Так оно спокойнее. Так оно вернее. Кормить тебя с рук будем, как новорожденного. Оправиться захочешь, топочи ножками, развяжем, но только ты этим не злоупотребляй. С наших харчей тебе не разгуляться».

Коровин проверил, надежно ли он связал руки Шарова, потом повернулся к товарищам.

«Мне тут, ребята, делать нечего, берегите его вдвоем. Он при правильном подходе и пикнуть у вас не посмеет. А я пойду, там я могу быть нужнее».

Коровин вышел из дома и быстрым шагом ушел в том же направлении, в каком до него пошли все другие с Марком.

Жизнь Бидо в Рыльске текла размеренно и спокойно. В положенное время, в одиннадцать ночи, всемогущий комиссар отходил ко сну. Точно, по расписанию, встречался со своей любовницей, молоденькой фрейляйн Марго из канцелярии приказов, у которой, как знал Марк, есть еще ефрейтор Кунц из полевой жандармерии. К Кунцу Марго ходила на свидания сама, к герру комиссару ее привозили.

Ночью Бидо был в комнате один, фрау Бидо спала в соседней спальне. Наступила назначенная ночь, но для Бидо она была подобна всем другим ночам. Отпустив адъютанта, отослав секретарей, Бидо поднялся в свою комнату. В зале, через которую ему нужно проходить, уже стоял на посту часовой. Он молча поднял руку, вытянулся, но проделал всё это беззвучно — фрау Эмма Бидо засыпает рано, и ее нельзя будить щелканьем каблуков и провозглашением хайль Гитлер. Войдя в свою комнату, Бидо первым делом заглянул под кровать. Коричневый дог лежал на подстилке, положив большую умную голову меж лап. Бидо потрепал его по спине, почесал за ухом. Сняв мундир и аккуратно повесив его на положенном месте слева от кровати, Бидо прошел в ванную комнату. Горячая вода уже была налита, мохнатая простыня раскинута на кушетке. Вскоре он вышел из ванной комнаты, теперь он был в белой ночной рубахе. Выпил стакан молока, поставленный на столике самой фрау Бидо, потушил свет. Немного поворочавшись, герр комиссар погрузился в блаженный сон.

На невидимых крыльях медленно скользила ночь. Во дворе дома Бидо прозвучали шаги — смена часовых. Один солдат остался у наружных ворот, другой отправился за дом, во внутренний двор. Во внутренний двор ушел Верен, который предпочитал проводить время в дремоте.

Товарищи Верена знали за ним эту слабость, но не мешали — каждый стоит на посту, как может.

Через шторы комнаты фрау Ольги пробивался свет. Верен пошарил глазами по окну, но оно было плотно задернуто. Он зевнул, отошел к металлической решетке и сел на каменный фундамент. Привалился к решетке спиной. Сразу накатилась теплая дремота.

Медленно двигалась в своей комнате Мария-Ольга. Из комода она вынула белые ремни с белыми же пряжками и крючками. Раскинула на кровати. Похоже на лошадиную шлею. Из кипы белья достала белую коробку размером с полкирпича. Крючки шлеи плотно вошли в петли на коробке. Делая всё это, она тихо шептала, повторяла заученные слова записки Марка. Каждый ее шаг был указан в этой записке, полученной ею за два дня до этого. Мария всё запомнила, уничтожила записку. Уничтожая — жалела: записка Марка.

«Всё правильно», — шептала она, рассматривая коробку и ремни.

Солдат у ворот ходил размеренным, пружинистым шагом. Ночь была прекрасной. Задумчиво шелестели деревья, но солдат ко всему был равнодушен. Чужое небо и чужая земля не волновали.

Мария взглянула на часы и поднялась на ноги. Час с четвертью. Время, назначенное Марком. Достала нежно упакованный в вату, металлический карандаш. Рубиновой каплей отливает красная точка на нем. На утолщенной части ряд цифр: 1, 2, 3, 4. Мария взяла в пальцы утонченный край, губы ее шевелились, повторяя не принадлежащие ей слова: «Тонкий край оттянуть, повернуть слева направо пока красная точка совпадет с цифрой три». Мария потянула за тонкий конец, он туго поддался. Теперь повернуть слева направо. Цифры на утолщенной части оставались неподвижными, а красная точка смещалась. Вот она совместилась с цифрой три. Теперь карандаш нужно вставить в гнездо мины, похожей на полукирпич. Он вошел плотно.

Час семнадцать. Мария потушила свет. Тихонько подошла к двери и приоткрыла ее. «Смазаны ли петли дверей?» Это было в записке. Мария еще днем смазала их. Дверь бесшумно открылась. Коридор. Небольшая лампа под потолком. Полутемно, пустынно. Взяв с собой ремень и коробку, Мария вошла в комнату собак.

Белый дог с удивлением посмотрел ей навстречу. Раньше этого не бывало. Он лежал, растянувшись на коврике, видно было, что волнуется. Близилось время, когда дог должен будет, заслышав шаги солдата, встать, побежать наверх, разминуться с коричневым догом и залезть под кровать.

Дог покорно подставил себя рукам женщины. Она накинула на него кожаную сбрую. Стянула пряжки ремней. На груди собаки теперь была белая коробка. Коробка и белые ремни еле заметны на белой шерсти. Шевельнулась жалость к белому догу.

Вернувшись к себе, Мария в темноте надела короткую куртку. Плотно повязалась платком. Час двадцать восемь. Она села на стул. В комнате было тепло, но она вздрагивала от холодного озноба.

Шум открываемой двери, потом опять тишина. Солдат отправился наверх сменить часового. Шаги заглушены ковром. Послышалось движение в соседней комнате. Приоткрыв дверь, Мария видела белого дога. Он вышел в коридор, прислушался. Услышав удаляющиеся шаги часового, он трусцой побежал вслед. Бесконечно тянулось время. Опять заскрипела дверь. Это вошел в помещение охраны солдат, сменившийся с поста в зале. Но почему так долго нет коричневого, которого побежал сменить белый дог? Коричневый дог появился. По дороге он остановился у ящика, поднял ногу, а потом скользнул в свою комнату. Теперь под кроватью Бидо должен быть белый дог.

Женщина почувствовала, что слабость, которая только что подкашивала ее ноги, исчезла. Вышла в коридор. Дверь на задний двор. Невысокое крылечко. Осторожно спустилась с него. Неожиданно обо что-то споткнулась, легонько вскрикнула, замерла на месте. Замолкли шаги часового у ворот — неужели услышал? Но часовой опять шагал. Пошла вперед, к третьему столбу. В записке было сказано — идти к третьему столбу. Старательно обходила препятствия. Часовой. Привалился плечом к тому столбу, к которому она держала путь, и ей казалось, что ждет ее. Сейчас на задней стороне должен быть на посту Верен, маленький солдат с сонными глазами. Часовой оставался неподвижным, она подошла к нему. Склонилась над ним и быстро выпрямилась. Мертв. Верен вывалил большой язык изо рта и всматривается полузакрытыми глазами в звезды, запрокинув голову. В шею врезалась веревка, которой он задушен. Эта веревка, привязанная за железную решетку, держит мертвого, не дает ему упасть. У самых его ног кирпичная кладка фундамента разобрана, образовалась дыра. Чтобы проникнуть в дыру, нужно убрать ногу Верена. Вздрагивая от отвращения, она взялась обеими руками за грубое голенище сапога, отодвинула ногу. Втиснулась в отверстие, пролезла на другую сторону ограды. Поднявшись, пошла, и тут же споткнулась о человека. Ей показалось, что она вскрикнула, но в действительности вскрикнуть не успела. Шершавая ладонь зажала ей рот, чьи-то сильные руки поставили на ноги.

«Иди!» — сказал человек. Он слегка толкнул ее в спину, направляя в противоположную сторону. Она пошла и лишь сделав несколько шагов сообразила, что это был Марк. Повернула назад. Но от дуба, растущего здесь, шепот, в котором она узнала Абдуллу:

«Иди! Пожалуйста, иди скоро, иди прямо!»

Впереди человек. Она должна двигаться за ним, так ей приказано. Смутно различимый, он обогнул решетку, она вслед. Когда человек впереди прижимался к стене, становился невидимым, и она прижималась и становилась невидимой. Где-то невдалеке шел немецкий патруль.

Через час они были на городской окраине. Она хотела бы остановиться, подождать Марка, но человек впереди уходил всё дальше. Спустились в низину, по которой вяло течет ручей. Шли минут двадцать, продирались через кусты, взошли на пригорок. Город остался позади. Притихший, сонный, смутно угадываемый.

Вдалеке из земли всплыла луна. Человек, идущий впереди, остановился. Она подошла. Коровин. Поцеловала его в щеку.

«Тоже мне», — грубовато проговорил Коровин.

«Подождем» — сказала Мария.

Ждали. Платок сбился с головы, ветер разметал волосы. Подошли люди. Дробнин, Владимиров, Никифоров, Абдулла. Потом Марк с Котовым. Потом еще и еще — люди Котовского отряда. Марк обнял Марию, но весь был полон ожидания. Все они ждали.

«Два сорок!» — сказал Марк. «До смены часовых еще двадцать минут». Он смотрел на светящийся циферблат часов. Прошла еще минута, две минуты.

«Неужели сорвалось?» — вскрикнул он.

Но, словно в ответ ему, где-то далеко, на другом конце города, в небо ударил свет, потом пришел далекий, негромкий взрыв.

«Есть!» — хрипло сказал Марк. Повернулся, прижал к себе Марию. Зашептал:

«Мария, ведь это сделано. Ты это сделала. Для Кулешова, для всех».

Еще умирал герр комиссар, не мгновенно убитый, еще корчилась обезумевшая от страха фрау Эмма Бидо, еще мчались по улицам отряды полиции, жандармерии, гестапо, а лейтенант Петерсон уже построил свой взвод полевой жандармерии и вывел из дома коричневого дога, оставшегося теперь одиноким. Перед тем, как вывести его на крыльцо, Петерсон втолкнул его в комнату Ольги, дал ему обнюхать ее обувь, белье. Был Петерсон страшен в своей ярости. Ему грозил военный суд за то, что он не сохранил жизнь Бидо. Ольга устроила взрыв, и он найдет ее. Доги обучены многим вещам, в том числе умению искать.

Это именно то, чего не знала Мария, никто из них не знал, и это обстоятельство, как мы увидим, сыграло трагическую роль.

Много ошибок сделал в своей жизни Котов, но та, которую он сделал в ту ночь, остановив свой отряд на отдых в недалеком от города лесу, была решающей ошибкой.

«Мы переждем день в лесу, а ночью двинемся дальше. Днем нас могут обнаружить», — сказал Котов, поворачивая в сторону темнеющего леса. Наступал рассвет.

И еще одну ошибку совершил Котов. Надо было выставить дальние дозоры, но счастье и удача избаловали этого человека, и посты были поставлены только в сотне метров от стоянки. Выставленные Котовым дозоры во-время заметили немцев и открыли стрельбу, но разъяренные немецкие солдаты в один миг подавили дозоры, и не успел еще Котов толком понять, что произошло, как между деревьев уже замелькали мундиры немецких жандармов.

Коровин выхватил ручной пулемет у медлительного пулеметчика и повел им длинную трель, заставляя немцев залечь. Но лейтенант Петерсон не позволял лечь. Он первым бросился вперед. Точным выстрелом Котов повалил его с ног, тем самым разрешая и проблему военного суда. Шквал огня по сбившимся в кучу русским. Коровину пуля начисто скосила большой и указательный пальцы на правой руке. Он плакал от боли и ярости, кропил всё кругом кровью, но продолжал стрелять. Падали люди. Замирали навечно. Старался Владимиров оторвать Марка от Марии, зажимал он рукой рану в ее боку, а из раны хлестала кровь. Мария отталкивала руки Владимирова и изо всех сил держалась за Марка, прижималась к нему, булькающим голосом тихо говорила в расширенные ужасом Марковы глаза.

«Марк, любимый».

Марк сжимал ее голову руками, с болью, отчаянием кричал в умирающие глаза, в раскрытый рот Марии:

«Ты будешь жить! Ту будешь жить!»

«Она не может жить», — сказал Владимиров, заикаясь от волнения.

Пули пели свою хлесткую песенку без слов, но Марк не слышал ее. Ничего не слышал.

«Друзья, мы прорвемся!» — крикнул Котов. Но и это теперь уже не относилось к Марку.

«Марк… Один ты».

Остатки жизни вспыхнули в глазах Марии. Теперь рядом был Дробнин. Он плакал, не вытирая слез. Мария что-то увидела в его глазах, уловила какую-то его мысль, и, словно принимая ее, тихо пробулькала:

«Марка… не потеряйте».

Крикнул Котов:

«За мной, мы вырвемся!»

Люди побежали за ним. Дробнин вырвал Марию из рук Марка, оттер его и выстрелил ей в висок. Страшный, звероподобный поднялся Марк, но на нем уже повисли Абдулла, Коровин, Владимиров. Они толкали его туда, куда звал Котов.

Дробнин остался над телом Марии, всё шептал, всё шептал — «надо так, надо, Мария». Немцы бежали к нему. Немолодой, бледный жандарм впереди. Дробнин стоял, бессильно опустив руки вдоль тела, шептал свое. Жандарм вскинул автомат, но из-за куста револьверный выстрел, и он упал, падая крутнулся словно по спирали. Это вернулся Абдулла, не захотел оставить Дробнина одного. Прибежал и сел над Марией коричневый дог. Он сидел и смотрел вокруг словно спрашивая, что тут происходит. Дробнин лег у пулемета, залитого кровью Коровина, дал из него очередь. Вдвоем с Абдуллой они удерживали немцев, не давали им кинуться в погоню за ушедшими.

Марк уже не сам шел, а несли его на непромокаемом пальто Владимирова, и он теперь, как и Мария, булькал горлом, и Владимиров рукой зажимал ему пулевую рану на груди.

Когда стрельба стихла, человек, лежавший лицом вниз, приподнял голову. Котов. И тебя настигла злодейка смерть! Розовая пена клубилась на губах, из последних сил он держал голову приподнятой, словно хотел всё видеть и всё запомнить. Увидел Дробнина, упавшего лысой головой на пулемет рядом с Марией. С другой его стороны был Абдулла. Этот широко раскинул руки и лежал лицом к небу, словно следил за плывущими облаками. Что-то похожее на улыбку появилось на бледном, умирающем лице Котова. Он хотел посмотреть туда, куда направлял свой мертвый взор Абдулла, на небо, но сил не хватило. Ткнулся лицом в землю.

Уцелевшие бойцы Котовского отряда уносили Марка всё глубже в лес. Щека Владимирова, на ходу старавшегося наложить бинт на рану Марка, дергалась в беспрерывном, мучительном тике.

Спасительная дубрава приняла их в свои объятия, прикрыла от погони.

В Берлине в этот день Власову и Ленкову было сказано, что сам Гиммлер готов поддержать их дело, дать ему ход.

В лесной деревне ребята из котовского отряда застрелили Шарова, пытавшегося бежать.

И в этот же день советская армия перешла в наступление, отжимая слабеющего противника к границам России.

XXXI. Военный преступник

Война отгрохотала, в мире стало непривычно тихо — отвык мир от тишины. Отгрохотала, теперь зачищала свою жатву. В Нюренберге готовился процесс военных преступников. Демонтировались и увозились из Германии фабрики и заводы — репарации. Ненужные победителям — взрывались. Будущее заволакивалось черной тучей мести, месть венчала победу.

Выловили, увезли в Москву Власова, Ленкова, многих других, бывших с ними. В Лиенце произошла свирепая выдача казачьих толп, предпринявших исход из России и дошедших до Австрии. Тысячи и тысячи казаков — неробких людей, умеющих глядеть смерти в глаза — тупо сопротивлялись, собирались на моления, держались друг за друга, исступленно уповали на просвещенность, человеколюбие, понимание западных держав, но доброго боя за жизнь свою и честь свою казачью не дали. Женщины с детьми бросались в мутную Драву, тонули в ней; лилась казачья кровь; но доброго — заслуженного, оправданного, нужного — боя англичанам-насильникам дано не было, и ни один из них не поплатился жизнью за тысячи погубленных русских казаков и казачек.

По всей Европе велась охота за беженцами из Советского Союза. Победоносные вожди партии и правительства требовали возвращения их движимого имущества — людей, ушедших из-под их власти. В Париже, Вене, Брюсселе — везде были миссии по репатриации. В них действовали чекисты — ловить людей для них дело привычное. К ним на холуйскую роль шли потные, жалкие и подлые людишки, вчера еще сами люди исхода, готовые любым предательством купить себе прощение. Но этим отвратительным ползучим было не разбить суровую решимость многомиллионного русского исхода стоять крепко, стоять насмерть. Люди защищались, как могли. Убегали в горы и неделями, а то и месяцами, не спускались к селениям. Пойманные, схваченные — резали себе вены. Спасаясь от погони, люди прикрывались фальшивыми документами, становились «белыми эмигрантами», поляками, венграми, чехами, сербами — кем угодно, только бы не покориться, не попасть в руки охотников за черепами. Шел июль. Сорок пятый год.

Весь мир, сверху донизу, можно видеть через верхнюю половину окна. Низ у мира — крыши домов и купола церквей — сами дома и церкви через окно не видны — а вершиной служат небеса, глубиной и летней лаской полные. К небу привешен огромный изумруд — это покатая гора, густо укутанная лесом, листва же в эту пору года бывает полна изумрудного блеска. Если очень напряженно, настойчиво смотреть, то покажется, что гора-изумруд раскачивается. В ранние часы, до солнечного восхода, весь мир приходит в движение. В туманном мареве колеблется зальцбургская долина и вместе с нею тихо покачивается гора-изумруд, крыши города, далекие тирольские скалы — эти кажутся совсем голубыми.

Через верхнюю половину окна хорошо видно, что всё движется и всё движется по-своему. Облака медленно перемещаются от одной кромки окна к другой. Качающаяся гора торопится за ними вслед, но остается в раме окна, впаянная в нее навечно. Голубой караван далеких скал идет своим путем.

А чтоб мертвое, неподвижное увидеть, нужно стать на спинку железной койки, привинченной к стене, или подставить к окну стул и посмотреть через нижнюю половину окна. Внизу — точно очерченный квадрат каменного двора. С трех сторон его составляют здания, с четвертой — высокая, в три роста, каменная стена с железной дверцей в ней, через которую ходит главный надзиратель Штокман.

Тюрьма почти у самой реки, и если прислушаться, то донесется шепоток речного потока. Но с берега реки тюрьмы не видно — она стыдливо прикрыта длинным благообразным зданием казенного вида. В нем помещаются судебные палаты, какие-то канцелярии, архивы, но если пройти мимо всего этого из конца в конец по широкому, главному, коридору, то наткнешься на высокую железную дверь, за которой лежит тюрьма.

Австрия жила в поделенности на оккупационные зоны, и Зальцбург принадлежал не Австрии, а американской зоне оккупации. Но оккупация сама по себе, а Зальцбург сам по себе. В этом древнем многохрамовом городе есть что-то от бесконечной — взволнованной и сентиментальной — мелодии. Моцарт был возможен только в Зальцбурге, нигде больше, как семья Штраусс только в Вене, нигде больше. Но тюрьма на берегу Зальцаха вне мелодии. Она походит на отвратительный звук барабана, ворвавшийся в моцартовскую сонату. И оккупация вне мелодии. И война. Совсем разные звучания.

Было утро, и Марк смотрел через верхнюю половину окна. Когда день еще только входил в долину первыми волнами рассеянного света, он уловил начавшееся движение. Мир в движении, вечном и неостановимом. Лучи солнца откуда-то пали на далекие скалы, и голубой караван тронулся в свой небесный путь. Вздрогнула и закачалась изумрудная гора, привешенная к небесам. Облака уносили окно, в которое смотрел Марк, и ему казалось, что вместе с окном и со всем движущимся миром плывет и он.

Принесли завтрак — чашка кофе и кусок черного хлеба с долей мармелада в четверть спичечной коробки. Кофе он выпил, а хлеб есть не стал. За окном набирал силу оранжевый великан. Он прогонял голубую зыбкость утреннего марева. Когда всё голубое исчезнет и даже небо примет на себя оранжево-золотое покрывало солнца, его поведут в судебный зал. Вокруг него будут двигаться люди, сам он будет двигаться, но мир превратится в стылую неподвижность — мертвую, давящую. В судебном зале, в котором даже стены сделаны из черного мореного дуба, он опять будет перед комиссией по репатриации военных преступников, сидящей за черным столом, похожим на перевернутый катафалк.

Прилетели утренние гости — голуби; они заглядывали к нему через стекло окна, через прямоугольники тяжелой решетки. Марк покрошил хлеб на стол, открыл окно и отошел к двери. Птицы бесстрашно протиснулись через решетку, перепорхнули на стол. Но тут с шумом влетел Яростный. Поразительно, как он не разбивается о прутья решетки, когда вот так, молнией, врывается в камеру. Он не похож на других голубей. Те — откормленные, благообразные, медлительные, Марку они кажутся самодовольными буржуа, а он — худой, всегда взъерошен, агрессивен, готов к драке. Имя Яростный — от Марка, он его дал ему. Яростный с лёту атаковал голубей на столе, и те трусливо улетели. Он не клевал хлеб, а, сердито урча, чертил концами крыльев по столу и смотрел на Марка злыми красными глазами, как будто звал сразиться с ним. Когда он поднимал крылья, на его левом боку становился видным коричневый сгусток. Запекшаяся рана.

За спиной Марка звук ключа, повернутого в замке двери, и рычание Штокмана. Главный надзиратель — старый, низкорослый человек с свирепым выражением лица. Седые усы колодочкой. Одет в черный мундир с блестящими пуговицами. Так парадно он наряжается тогда, когда ведет кого-нибудь из арестованных в суд, в другое же время он бродит по тюрьме в коротких кожаных штанах и грубом пиджаке тирольского покроя. Тюрьма австрийская, но коридор, в котором находится камера Марка, называется американским. Американская охрана снаружи тюрьмы, а внутри — австрийские надзиратели с Штокманом во главе. Как всегда до этого, Штокман не вошел, а ворвался в камеру и тут же обрушил на Марка поток австрийской ругани с частым повторением слов ферф-люхте руссе — проклятый русский. Так бывает каждое утро. Старый надзиратель, по-женски взмахивая короткими пухлыми руками, ринулся на Яростного — они давние и закоренелые враги; Яростный вылетел за окно. Марка бил кашель. Он прижимал к губам ладонь, старался остановить отвратительное клекотание в горле. Остановил и спрятал руку за спину, но Штокман рванул Маркову руку, силой разжал кулак, увидел на ладони кровь и еще сильнее закричал, еще громче стал проклинать. Марк слушал, смотрел на Штокмана, и ему вовсе не был страшен крик старого надзирателя.

Привели грузного молчаливого арестанта, и он побрил Марка — бритву ему в руки не дают. Потом пошли вниз, Марк и Штокман. Остановились у тюремной кухни, и Штокман вынес стакан горячего молока. Марк хотел бы знать, полагается ему это молоко или Штокман являет собственное милосердие? Спустились на первый этаж, коридором дошли до железной двери. За нею другой, уже не тюремный коридор. Тут Марка ждал рослый американский военный полицейский. Штокман пробурчал Марку свое ежедневное ауфвидерзеен и вернулся за железную дверь. Марк, провожаемый американским полицейским, равнодушно жующим резинку, пошел вдоль коридора. На окнах не было решеток, но зато не было за ними и движущегося мира — от него коридор отгорожен матовыми стеклами. Навстречу попадались люди странно-нормального вида — выспавшиеся, отмытые, в отглаженной одежде. Марк торопился, хотел поскорее дойти до черного зала с катафалком стола. Ему было неловко в этом широком коридоре. Он как-то сразу видел себя всего, словно со стороны. Вот идет угрюмый человек, приковавшийся глазами к полу. На нем старый, многократно латаный пиджак с кожаными сердцами, нашитыми на локтях, очень широкие брюки, то и дело сползающие, так как ремня у него нет, чтобы держать их на месте, горные, железом окованные ботинки, которые, как ни ступай, всё равно издают грохот и оставляют царапины на навощенном полу. Его ввели в зал, закрыли за ним дверь.

Ровно в девять тридцать в тюрьме гаснет свет. День за окном еще только догорает и, разумно рассуждая, нужно было бы давать свет попозже и попозже гасить, но давно известно, что в тюрьмах всех стран мира правила действуют с слепой автоматичностью. Марк спал теперь очень мало, часто вовсе обходился без сна. Это началось в тот день, когда тюремный врач впервые произнес слово туберкулез и, услышав его, Марк вдруг ощутил в себе такой душевный подъем, какого давно не испытывал. С тех пор сон стал его последней потребностью, всё другое было раньше сна и более важно, чем сон, хотя и всё остальное было вовсе не важным.

Когда погас свет, Марк перестал ходить по камере, а сел на койку и подтянул колени к подбородку. Придет Штокман и даст свет, как он делает это уже несколько дней, нарушая тюремные правила. Скорее всего, это устроил Дживан. Когда он принес бумагу, карандаши, точилку для них, Марк просил его о свете ночью, и он, как видно, говорил об этом с Штокманом.

Прошло часа полтора, за окном стало совсем темно. Марк ждал, дождался. За дверью тихие шаги. Зажглась лампочка под потолком. Марк благодарно помахал рукой в сторону двери, но Штокман прошел, не останавливаясь, и не заглянул в глазок. Думал: да здравствует Штокман! Может быть, догадывается, старый крикун и ругатель, как важны Марку эти одинокие ночи, освещенные светом лампочки под потолком.

Марк переложил подушку на другой конец койки, отвернул угол одеяла и вынул тоненькую стопку бумаги. Пересчитал чистые листики.

Начал быстро пробегать глазами исписанные страницы, но какая-то мысль удержала его от торопливости. Теперь читал медленно, изредка исправлял написанное. В то же время думал: «Кому нужны эти исписанные листки?» Еще думал, что его записи не имеют начала и не будут иметь конца. Другие люди их не поймут. Тут же сказал себе: «Полно! Какие другие люди! Где они и нужно ли им то, что ты тут хочешь выразить?»

От мысли, что записи скорее всего исчезнут, как исчезнет и он сам, стало грустно, все-таки стало грустно от этой мысли. Думал, что они кажутся ему важными лишь потому, что у него в жизни ничего не осталось. Служат как бы продолжением того письменного признания, которое он написал для комиссии. Тут же подумал: «Но ведь это очень хорошо, что записи кажутся мне важными. Ведь они — единственное важное, если же и они, в конечном счете, не важны, то тем менее важно всё другое, что еще осталось».

Там, в черном зале, его спрашивают, он отвечает, но им все время владеет мысль, что он и они, сидящие за катафалком стола, соблюдают какой-то заведенный, пустой ритуал, что финальный акт всего этого действа известен, и потому в нем нет ничего, что могло бы волновать его участников.

Нет, то, что там, в зале, нельзя назвать важным — его спрашивают, он отвечает — это всё, а вот то, что здесь, в камере, этот разговор наедине, это продолжение записанного признания — это очень, очень значительно, и всё, что относится к этому значительному — даже самоосуждение, даже утверждение в вере и готовности — неизмеримо важнее всего того, что происходит в зале. Эта мысль заставила его засмеяться. «В вере, во что и в готовности к чему?» — воскликнул он мысленно. В его положении ничто не имеет значения — ни вера, ни воля, ни готовность встретить будущее, ни мысль, что будущего нет.

Днем, в судилище, говорят о нем, и он говорит о себе и о других, но всё это похоже на цирк — Марк стоит под самым куполом на тонкой проволоке, видит, что проволока раскручивается и вот-вот порвется, а люди внизу ждут его падения. Он обрадовался, когда Дживан принес бумагу и карандаши, а Штокман начал зажигать свет. В том конечном, абсолютном одиночестве, которое спускается к нему на крыльях ночи, он живет, дышит, действует и говорит, днём же, там внизу, он мертв и всё вокруг него мертво.

Он читал написанное им раньше, отгоняя мысль, что в границы небытия уже включен и он сам, и записи эти торопливые, и всё, что он уже сказал, что еще скажет и что не захочет сказать — всё включено в эти четкие границы. Отложив прочитанную страницу, он взял другую и задумался над первой же фразой на ней, но потом, ничего не исправив, пошел дальше. Написано же было вот что:

«Поверхностная правда может быть откровеннейшей ложью. Полковник Шувалов несомненно знает это, но он очень умело пользуется оружием лжи, подкрашенной под правду, как публичная девка подкрашивается перед тем, как показаться новому гостю. Во время заседаний я больше смотрю на него, чем на других, а он, даже когда адресует свои слова Бенсону, смотрит на меня. Ни ненависти, ни злобы к нему у меня нет…»

Марк продолжал читать, дочитав, начал писать. За окном вызвездило на небе, время от времени подавали голоса церковные колокола, сообщающие людям время, неслышно и мягко катилась ласковая ночь, а он писал:

Иногда я думаю, что мы, русские, можем быть одинаково талантливыми и в добре, и в зле. Шувалов знает, что его правда — ложь, но он творит зло лжи настойчиво, последовательно, упорно и, я сказал бы, умно. Конечно, ему это приказано, послан он добиться от американцев выдачи военного преступника, моей выдачи, но в исполнение приказа он вносит столько напора и энергии, что я не могу думать о нем лишь как о слепом исполнителе приказа. Как-то мне даже показалось, что он охвачен азартом игры и смотрит на меня, как на ставку в ней, которую он обязательно хочет выиграть и знает, что в конце выиграет. Бенсон ведь тоже связан приказом, но он холоден, сдержан, преисполнен отвращения. Мне иногда кажется, что он хочет встать с места и послать все эти заседания к черту. Оба исполняют приказ, но каждый на свой лад. Шувалов с напором, огнем, энергией, а Бенсон — сонно, равнодушно. Что это — разные национальные характеры? Может быть, я ведь совсем не знаю американцев.

Из американцев, присутствующих в черном зале, только Коурвэй чем-то подобен Шувалову. Я, кажется, ничего не писал об этом огромном рыжем детине, состоящем при Бенсоне переводчиком. Очень нагловатый тип. Не военный, а гражданский служащий. На меня он смотрит вприщур, при этом часто и сладострастно облизывается. Любопытно было бы узнать, из чего вытекает его ненависть ко мне? А что он меня ненавидит, я это чувствую. У меня даже возникло впечатление, что, состоя при Бенсоне, он заодно с Шуваловым.

Кто еще здесь? На конце стола сидит солдат с коробкой, в коробке клавиатура, и он играет ею. Дживан сказал, что он ведет стенографическую запись. Еще военный полицейский у двери, но тот совсем уж равнодушен и часто засыпает, привалившись плечом к стене. И еще Дживан, он неизменно сидит за моей спиной. По-видимому, он не несет тут никаких функций, но мне всё же покойнее, когда я чувствую его присутствие.

Сегодня Шувалов атаковал меня новым залпом вопросов. Я отвечал, а сам думал, что он похож на того гестаповца, который хотел иметь со мной последний разговор. По внешности — совсем разные люди, а чем-то похожи один на другого. Может быть, тем, что Шувалов, как и тот, много говорит о воинской чести и верности клятве. Откуда честь и верность могут появиться у таких людей! Теперь Шувалов подошел к самому главному, разыгрывал козырную карту. Он спросил, встречался ли я с генералом Власовым. Я ответил, что встречался. Следующим вопросом было — вступал ли я с ним в соглашение. Я сказал, что присоединился к нему, но не знаю, должно ли это называться соглашением. Дальше Шувалов спросил, знаю ли я, что Власов изменник, немецкий агент и грязный предатель родины. Я ответил, что я этого не знаю и не думаю так о нем.

Тут вмешался Бенсон. Американский военный судья хочет держаться только в сфере фактов, относящихся к моему делу. Он сказал, что дело генерала Власова в этой комиссии не рассматривается, и он не видит смысла расширять рамки следствия. Шувалов горячо заспорил, Коурвэй быстро и уверенно переводил его слова Бенсону, которому советский полковник старался втолковать, какой Власов страшный и отвратительный предатель и как важно в интересах международного сотрудничества и сохранения сложившегося в войне американо-советского союза разоблачить его. Бенсон был сонный, усталый, упрямый — и спор затягивался, я же тем временем думал о том, чего я не скажу этой комиссии, не скажу сознавая, что правду, полную правду, тут не раскрыть, и если бы я попробовал это сделать, то мои слова прозвучали бы неуклюжей попыткой оправдаться, и Бенсон скорее всего сказал бы то, что он часто говорит Шувалову — «только те факты имеют значение, которые вы можете доказать».

Что и как могу я доказать? Как доказать, что у Власова были очень печальные глаза, когда мы встретились впервые, да и факт ли это, и если факт, то что он доказывает? Что может он сказать Бенсону, такому далекому от нас, такому сонному и равнодушному?

Да, как раз прошел год с этой встречи. После большого царапа мы скрывались в Польше. Там меня лечили польские врачи, перемещая по какому-то замысловатому плану по разным городам Польши. Когда дело пошло на поправку и я уже мог обходиться лишь с помощью Коровина, Никифоров и Владимиров уехали в Германию к Власову. Польские товарищи снабдили их документами немецкого производства. Мы с Коровиным остались вдвоем. Я уже мог ходить, с каждым днем чувствовал всё больший прилив сил.

Владимиров и Никифоров помнили о нас, они действовали через власовского полковника. Я встретился с ним в Кракове. Как большинство других власовских офицеров, он был из командиров Красной армии. Попал в плен, принял власовский путь, пошел им. Где находится Владимиров, он сказать мне не мог, но ему было известно, что Никифоров послан Власовым искать связи с западными армиями — американцами и англичанами — чтобы рассказать им, в чем состоит власовское дело никому не враждебное, а только коммунизму и тем, кто держит Россию за горло и не дает ей свободно вздохнуть. Я, помнится, подумал тогда, что Никифоров очень хорош для этой цели — смелый, энергичный, но в то же время и сдержанный, и верящий в силу слова, и готовый долго и настойчиво убеждать других. Позже мне довелось узнать, что Власов поручал ту же задачу и многим другим, да никто, Никифоров в том числе, успеха не достиг. Полковник имел для меня письмо от Власова. Он сказал — «приказ». На этот раз я с радостью услышал это далеко не лучшее слово — с радостью потому, что за ним стояло нечто очень важное — мы с Коровиным не вовсе одиноки. Что могло быть важнее этого?

Документы, которыми полковник снабдил меня и Коровина, были вполне доброкачественными, и мы с ними благополучно добрались до Берлина.

Тут мне хотелось бы рассказать, что мы видели по пути, но это взяло бы слишком много слов, времени, бумаги, которой у меня мало, да, к тому, же имеет лишь малое отношение к моей истории. О разрушенной войной Германии будет написано много книг, но, не знаю, заметят ли пишущие одну особенность, которая поразила меня больше всего. Известно, что немцы умеют воевать, теперь, на пути к Берлину, я видел, что они умеют и проигрывать войны. У нас, в России, при таком положении, в каком тогда была Германия, наступила бы анархия и развал, а в Германии порядок держался как-то сам собой. На пути в Берлин мы несколько раз попадали под воздушный налет, пути вокруг нас были разрушены, люди дрожали от страха в убежищах, вокруг нас был ад, но как только сигнал давал отбой воздушной тревоги, безо всяких криков, приказов, подталкиваний начиналось быстрое приведение железной дороги в проезжее состояние, и проходило два-три часа и наш поезд двигался дальше, и к поезду женщины из какой-то женской гитлеровской организации выносили бутерброды и горячее кофе, и дети, отбившиеся от родителей во время налета, уже были собраны в одно место и радио оповещало о них, и уже раскапывались засыпанные бомбовыми разрывами бомбоубежища, и из них вылезали бледные, трясущиеся люди, и уже увозили мертвых, погибших при этом налете, и немецкий полицейский уже стоял на перекрестке улиц и регулировал всё это движение, и плакали люди, но тихо плакали — не было слышно шумных проклятий, споров и ссор. Одним словом, Германия в полном порядке проигрывала войну, и я не знаю, хорошо ли, что в порядке, или это говорит о приниженности народа, о какой то фатальной покорности судьбе, а не зная этого, я не могу сказать, что наша русская неорганизованность, анархическое действие, крик во всю силу легких, отчаянный плач, шутка в беде — хуже немецкого порядка, вогнанного людям в кровь.

Но лучше не отвлекаться, не мне писать о Германии, и не мне пробовать раскрыть тайны немецкого характера… В Далем, пригород Берлина, мы попали поздно вечером, но, несмотря на это, Власов сразу потребовал меня к себе. Он жил в вилле в окружении каких-то канцелярий, караульного помещения, комнат дежурных офицеров — сочетание казармы и делового учреждения. Вышел он ко мне в расстегнутом кителе, на котором не было никаких военных знаков. С первого взгляда он поразил меня редко встречаемым в людях совмещением силы, жесткости, с какой-то своей мягкостью. Непомерно высокого роста, худ, костляв. Весь состоит из крупных деталей — огромные кисти рук, мосластые пальцы, толстогубый большой рот, словно топором обструганный нос, тяжелые очки в черепаховой оправе. Бывают такие русские типы, особенно часто они из мужичьего сословия, в которых всё, взятое по-отдельности, никак красивым не назовешь, а в комплексе, в пригонке одного к другому, получается человек красивый. Таков Власов. Помнится, при первом взгляде на него я подумал, что он ни в какой толпе не потеряется — всегда будет заметным. Руку он мне пожимал так, словно боялся раздавить мою ладонь — у сильных людей всегда такое осторожное пожатие. Он сказал, глядя мне прямо в глаза, что если бы он даже не знал, кто я, то, всё равно, встретив меня случайно, догадался бы, что я из Суровых. Корнея ему довелось хорошо знать. Говорил он спокойно, размеренно, без всякого подчеркивания слов и в той хорошей и теперь уже редкой манере, которая не чурается сочетания вполне правильной речи с народным говорком, придающим всей речи живой и точный характер.

Улучив момент, я сказал ему, что не был с ним, когда он начинал свое дело, но теперь, когда нужно строиться к расчету, я здесь и готов. Власов пошевелил большим губастым ртом, и в этот миг я увидел — очень печальные у него глаза. Лицом улыбается, а в глазах нет и следа улыбки. Он спросил — если не с ним, то где же я был? Сказал, что доктор Владимиров и Никифоров виделись с ним, всё рассказали. И потом заключил: «Мы были вместе, Суров. Не договариваясь, были вместе, и иначе быть не могло, и иначе быть не должно, и не о чем нам договариваться, так как все мы одинаково думаем и к одному идем».

Тяжело положил мне на колено свою огромную ладонь и сказал: «Это вы хорошо выразили — к расчету строиться. Но нужно всем вместе строиться, чтобы плечом к плечу товарищ стоял и без дрожи, без колебаний и сожалений».

Тут я заговорил, что при таком последнем построении мы должны ясно, четко выразить себя, но он оборвал меня, и сам стал говорить об этом самом. Сказал, что дело, которое мы начали, России «на сто лет вперед нужно». Сказал, что если бы не было начато это дело, то и свои и чужие сомневались бы в том, что есть на свете задавленная правда русской жизни, и она состоит не в покорности народа, а в его готовности отбить для себя лучшую долю. Если в нашем деле эта готовность еще не победит, то будут другие дела, и другие времена, и другие люди — они подтвердят нашу правду словом и делом.

Тут я заметил, что наше дело следовало бы точнее отлить политически, а между тем оно приобретает какой-то военный крен, и немцы всё больше говорят и пишут о русской армии Власова. Власов опять усмехнулся одним лишь ртом — глаза остались такими же печальными — и сказал, что этими разговорами немцы сами себя взбадривают — союзников у них не осталось, вот они и придумывают их для того, чтобы свой народ не увидел, как в действительности обстоит дело. Заговорил о том, что никакой русской армии создавать теперь нельзя, хотя сотни тысяч русских шлют в штаб просьбы зачислить их в такую армию — готовы биться за народную правду. Русскую армию можно было создать в сорок втором году, в крайнем случае, в сорок третьем, но не в сорок четвертом. Людей много, а армии нет и не может быть. Одна дивизия сформирована, другая начинает формироваться, но это и всё. «И больше не будет», — сказал Власов. — «Время безнадежно утеряно».

Я опять заговорил о нежелательности военного крена даже в политических выступлениях, и Власов ответил на это, что я слишком просто смотрю на наше положение. Тут он сказал, почти буквально повторив Кулешова, что в простоте есть свое счастье. Ему было всё просто, когда он в сорок первом строил оборону Москвы с маршалом Жуковым и сдерживал немцев на подступах к столице. Просто было и тогда, когда он, командуя ударной армией, пытался задержать немецкое продвижение на Волховском направлении. Но всё стало очень трудным и вовсе непростым, когда он решил посвятить себя почти немыслимой задаче — волю народа провозгласить и не думать при этом о том, и не пугаться при этом того, что провозглашенная из-за спины врага она теряет свою чистоту, звучит искаженно. Тут он очень гулко сказал то, что я когда-то и от Высокова услышал — другого времени или других обстоятельств нам не дано. Приятно или неприятно это слышать, но это факт жизни, от него ладошкой не прикроешься.

Дальше он опять заговорил о военных формированиях. Сказал, что военные люди всегда мыслят по-военному. Сам он из таких, может быть, и это является причиной возникновения военного крена, с которым я, как он понимает, в несогласии. Вокруг него собралась всё больше военная публика. Одних лишь советских генералов тут с десяток наберется. Конечно, сказал он, это имеет значение, окрашивает освободительное дело в военные тона. Потом пошевелил ртом, подумал, и добавил, что при всём том, военные начинания имеют свой смысл. Сказал, что пусть все люди знают, что мы за правду нашего дела не только политически, но и военно, вооруженно, готовы стоять. Тут же добавил: Может быть, мы и ошибаемся, но какой-то свой смысл наши власовские формирования имеют. Если ошибаемся — не беда, от такой ошибки вреда нашему народу не будет, а польза может оказаться. Воевать и побеждать мы сейчас не можем, но как символ нашего дела наши вооруженные формирования могут сыграть свою роль.

Это была длинная беседа, и не всё из нее мне запомнилось, но вот еще несколько сохранившихся в памяти штрихов, которые кажутся мне очень важными. На мое замечание, что мы должны осудить немецкие действия в России, сказать о них всю правду, Власов вдруг откликнулся с живым интересом, но самым коротким словом — как? Как, находясь в стане врага, в его полной власти, повиснув на волоске где-то между жизнью и смертью, как осудить этого врага с заряженным пистолетом, направленным в твой висок?

Он потянулся к графину с водой, но налив стакан, забыл его выпить. Заговорил спокойнее. Сказал, что в будущем никто не поймет, сколько мы приняли риска, чтобы в нашем положении удерживаться на русских позициях.

Опять заговорил о будущем и сказал, что многое из того, что мы делаем, будет непонятно людям и многое криво истолковано. Сказал, что в наших газетах и других материалах нам приходится пользоваться немецкой терминологией. В нашей русской газете пришлось напечатать сообщение немецкого правительственного агентства, что американский президент Линкольн был евреем. Это еще ничего, Линкольн выдержит, а ведь бывает и похуже, — сказал он. — Поймут ли люди, почему это бывает? Поймут ли, например, почему мы отгородились от немцев формулой — русское освободительное движение не представляет евреев?

Тут Власов крутнул головой, словно у него внезапно заболел зуб, покраснел и, видно, рассердился, и сказал, что ум человеческий преподлейшая вещь, всякое может придумать. Эта формула, сказал он, изобретена Ленковым, чтобы отбиться от немцев, знающих, что мы не с ними, а с теми, кого они расстреливают и в газовых камерах травят, она помогает, но ведь лживая она, трусостью от нее за версту разит, честь она у нас отнимает. Если мы, сказал он, действительно русское освободительное движение, то как мы можем отрекаться от кого бы то ни было, кто с Россией связан и для кого Россия — родина? «Евреев не представляем» — словно передразнил кого-то Власов. Было видно, что ему трудно исчерпать эту тему, он опять заговорил о том же. Отрекаемся, сказал он, и утешаем себя мыслью, что отрекаемся от мертвых во имя живых. Умываем руки, как Понтий Пилат, и вполне возможно, что и воздаяние нам в будущем будет такое же. Может быть, Понтий Пилат не был плохим, я определенно думаю, что он и руки умыл потому, что был хорошим, а кто посмеет сказать, что он был хороший и оправдать его?

Тут Власов опять вернулся к началу, спросил меня, наклоняясь через стол, но это был не вопрос, а ответ на мои слова о необходимости осудить немцев. «Ты знаешь», — спросил он, — «как нам выразить себя, и не дать спустить курок пистолета, приставленного к нашему виску, и защитить наше дело, и защитить наших людей? Если знаешь, так скажи, не таи про себя».

Нет, я этого не знал. Легко сказать — нужно протестовать, осудить, наказать, но вот, Власов спрашивает — как? Теперь я думаю, что в тогдашнем нашем положении не было и не могло быть ответа на этот вопрос, и Власов, спрашивая, скорее всего не первого меня спрашивая, знал, что ответа нет.

Я опять заговорил, что мы всё же должны наложить на наше дело печать основной идеи — мы, мол, были голосом народа, выражением его воли, и если мы не всё выразили и не всё сделали, что нужно, то это потому, что мы находимся в страшных условиях в стане врага. Власов согласился со мной, сказал: Мы не всё можем сделать и не всё выразить, но мы должны начать эту тяжелую работу в надежде, что придут другие люди, расширят они рамки всего нашего дела, и им не нужно будет останавливаться перед осуждением народоистребления, как останавливаемся мы, и они придадут освободительному делу тот размах, который мы не можем придать.

Власов тут же добавил: Он согласен со мной, все тут так думают, что мы, хорошие мы или плохие — это другой вопрос, что мы являемся выражением воли народа, заявленной в страшно неблагоприятных условиях. Но, сказал он, пока наш голос дойдет до слуха людей, а наш опыт будет осознан ими, прозвучит много других голосов, называющих нас предателями, изменниками, врагами народа, немецкими наймитами. Нам, сказал он, нужно надеяться не на скороспелую справедливость, а на конечный, окончательный приговор, который будет вынесен уже после нас.

И еще, кто хочет, может надеяться на чудо. Я, сказал он, не надеюсь, но есть такие, что верят в чудеса. Не надеясь, я признаю, что в войне всякие чудеса возможны. В войне люди начинают сознавать свою силу. Если быть мечтателем, то разве нельзя возмечтать, что наш народ не остановится на поражении внешнего врага, а пойдет дальше? Если пойдет, сказал Власов, тут мы и будем ему нужны. Фактически, сказал он, весь наш почин к этому сводится. Хотим взбунтовать Россию, заставить ее крикнуть своим, а не чужим голосом и свою, а не чужую правду.

Я так задумался, и так близко было ко мне сильное, печальное, большеротое лицо Власова, что не услышал вопроса Шувалова, обращенного ко мне. Дживан легонько толкнул меня в спину, выводя из задумчивости. Спор между Шуваловым и Бенсоном закончился, и теперь Шувалов снова спрашивал меня. На этот раз он хотел знать, принимал ли я поручения от Власова. Я ответил, что принимал и описал их в том письменном признании, которое я вижу перед ним на столе. Шувалов наклонился в мою сторону, в узко поставленных глазах — у него широкое упитанное лицо и очень близкие к переносице глаза — такое выражение, словно он держит меня на прицеле. Так глядя на меня, он предлагал Бенсону обратить внимание на то, что я не отрицаю, что добровольно, без принуждения, примкнул к немецкой армии.

Бенсон потянул к себе английский перевод моего признания, нашел в нем нужное место и вялым голосом сказал, что, если перевод сделан верно, то в моем признании говорится, что я примкнул к русской армии генерала Власова. Между ним и Шуваловым снова вспыхнул спор — можно ли армию Власова причислять к немецким вооруженным силам и была ли такая армия вообще. Бенсон требовал указать ему, где эта армия сражалась, в каких военных документах отражено ее существование и ее действия. Но Шувалов еще не сделал своего решающего выстрела, это я видел по тому, как он иронически усмехается, выслушивая Бенсона и возражая ему. Дождавшись, пока Бенсон выложил все свои замечания о армии Власова, которую он назвал одним из призраков войны, Шувалов тихо, ядовито сказал, что может быть, в том, что они имеют дело с преступником, господина Бенсона убедит следующий факт. Суров лично отвечает за увод в Германию десятков тысяч советских людей — увод в страшных условиях, когда много людей, в том числе женщины и дети, погибло в пути. Бенсон спросил, правда ли это, и я ответил, что я действительно увел в Германию много советских людей. Он совсем скис в лице и попросил прервать заседание…

За окном уже глубокая ночь, но, спасибо Штокману, у меня есть свет, и я могу закончить нынешнюю запись. Я прервал ее часа полтора тому назад — пришел Дживан, принес мне сигареты, и я курил их одну за другой, так как табак мне запрещен, и если Дживан уйдет, то ночной надзиратель отнимет сигареты, а если я спрячу, то их утром найдет Штокман. Он и так, когда придет и услышит не выветрившийся запах табака, будет проклинать меня, и учинит обыск, и не найдя табака, опять будет проклинать и грозить карцером.

Я часто упоминаю имя Дживана, а ничего о нем не сказал — может быть сейчас для этого подходящее время. Он совсем молод — двадцать три-четыре года, сын учителя из американской провинции, имеет начальный офицерский чин — второй лейтенант, что, вероятно, отвечает нашему младшему лейтенанту. Довольно хорошо говорит по-русски, но, конечно, не так, как Коурвэй — тот по языку от русского неотличим и даже щеголяет безукоризненным произношением трудных русских слов.

В Дживане самое важное, пожалуй, не то, что я сказал о нем, а его внешность. Он светловолос, широкоскул, для англосакса неправдоподобно курнос, словно в детстве его всё время дергали за нос снизу вверх. Впервые я увидел его, когда меня, отняв у советских офицеров и Федосеева, привезли в эту тюрьму. В канцелярии тюрьмы ждал Дживан. Он задал мне несколько вопросов, записал мои ответы, и, подойдя ко мне, протянул руку. Сказал, что во время войны он два года состоял офицером американского штаба связи, находившегося с одним из советских фронтов. Потом, очень внимательно глядя на меня, он сказал, что в составе советского фронта, к которому был прикреплен их штаб связи, была танковая армия, и командовал ею генерал, очень похожий на меня внешностью. Имени он не назвал. Генерал приезжал к ним в штаб не столько по делам — для дел были связные советские офицеры — сколько потому, что любил проводить время с двумя американскими девушками из женского военного корпуса. Он говорил, что приезжает, чтобы расширять свой кругозор. С первых слов я понял, что этот американец говорит о Корнее. Мне доводилось слышать в немецких радиопередачах о танковой армии генерала Сурова, но если бы даже не доводилось этого слышать, я всё равно догадался бы, о ком идет речь. Это ведь так похоже на Корнея — расширять кругозор с американскими девушками. Я молчал, и тогда курносый янки спросил меня, не родственник ли я этому генералу. Я продолжал молчать. Он подумал и сказал, что понимает меня. Тут я всё же не удержался, чтобы не спросить, не знает ли он, какова судьба этого генерала? Американец ответил, что ему, к сожалению, не пришлось быть в американском штабе связи, его отозвали, но позже, уже в Америке, он слышал, что генерал при конце войны был ранен.

Потом он рассказывал мне о своем пребывании среди русских, и я подумал тогда, что этот молодой американский парень многое увидел и понял в России, над многим думал. В каком-то месте своего рассказа он засмеялся и сказал, что его зовут Джимом Робертсоном, но что русские очень туги на запоминание иностранных имен и потому звали его Иваном.

Более курносого русского Ивана трудно себе представить. Потом, кажется, уже на следующий день, я назвал его Дживаном, соединив английское и русское имена. Он остался очень доволен этим соединением, и так оно пошло дальше. Даже Штокман называет его герр лейтенант Дживан и, кажется, уверен, что это его настоящее имя.

Вот, пишу, а сам всё время думаю о Шувалове. Казалось бы, что мне за дело до того, как он выглядит. Вот уж вопрос, который совершенно ни к чему, а я всё время возвращаюсь к нему. У Шувалова какой-то плотоядный рот — толстые, очень красные и всегда мокрые губы. Когда он кричит, в уголках его рта пузырится пена, и это очень противно. Противно и то, что у него так узко поставлены глаза, но я об этом уже говорил. Да, глаза — из-за них Шувалов всё время держится в моей памяти. Это потому, что в его глазах, вовсе уж неожиданно, я вижу страх. Если я упорно, не отрываясь, гляжу ему навстречу, его глаза начинают бегать, и он, как мне кажется, делает над собой усилие, чтобы выдерживать мой взгляд. Чего он боится? Ведь еще немного, совсем немного, и меня выдадут, и я буду в его полной власти, и я предельно беззащитен, и я обречен, и он знает всё это, а между тем в его глазах страх.

Выдадут, какое все-таки неточное слово! Вернее было бы сказать — убьют, но это, по-видимому, звучит слишком вульгарно. Американцы меня не убьют, а всего лишь выдадут и будут после этого думать, что если я убит, то они никакого отношения к моему убийству не имеют. Надеюсь, что Дживан не будет хитрить с самим собой — он для этого, как мне кажется, слишком хорош. К тому же он знает, что меня ждет при возвращении к своим. Как то он рассказывал мне о соглашении. Сказал, что Сталин предвидел, что после войны ему нужно будет получить назад таких, как я, а Рузвельт вряд ли понимал, что он подписывает. Репатриация советских граждан на родину — звучит благочестиво, а по смыслу — первостатейный грех. Я же не просто советский гражданин, а рангом повыше — военный преступник. Бенсон тянет дело, хотя Шувалов так ясно и убедительно доказывает, что я — военный преступник. Я думаю, что тянет больше по профессиональной привычке ничего быстро не решать.

Нет, у меня нет и не должно быть никаких иллюзий. Мне совсем нечем защититься от Шувалова. Как могу я опровергнуть его обвинения? Ведь это правда, что во время войны я восстал против правительства моей страны. Этим актом я ослаблял мое правительство и тем помогал врагу — прямо или косвенно, но помогал. Это та лапидарная правда, которая доступна уму и сознанию Бенсона. Я знаю, и Шувалов знает, отчасти знает и Дживан, что — это лишь поверхность правды, тонкая ее оболочка, но как может знать это Бенсон? Ведь для того, чтобы понимать наши мотивы и действия, нужно быть одним из нас. Нужно знать, каким горьким бывает поражение. Нужно видеть, что за правительство в нашей стране и по какому праву оно правит нами. Нужно чувствовать русскую жизнь на десятилетия назад, может на столетия. Как может Бенсон понять, что война, вызванные ею распад, анархия, и отчаянное горе миллионов людей, и враг, вошедший в родную землю, и другой, отечественный враг, зовущий защитить его, что всё это и многое-многое другое было в то же время единственное данное нам условие для борьбы за то новое в России, что и теперь, когда я стою на краю, кажется мне необозримо важным, и нужным, и законным, и неотменимым.

Когда я гляжу на Бенсона, мне иногда хочется сказать ему, и если бы я сказал, то получилось бы что-нибудь вроде следующего: Благополучные человеки благополучных стран, сказал бы я ему и всем им, что вы знаете о нас, русских? Договорами, соглашениями, волей к примирению со злом от чувствуемой лжи отгораживаетесь? В Шувалове видите полковника советской армии, а ведь он — чекистский плевок вам в лицо, завернутый для приглядности в мундир союзной армии. Мундир вы видите, плевок ощутите позже. Исполните всё то, что требует от вас Сталин, от правды отвернетесь, а формальности соблюдёте в лучшем виде. Небось, думаете — во имя союза. С кем союза? Спроси вас, и вы скажете — с русским народом. А разве я и необозримое число таких, как я; разве Власов, все, кто до него протестовал и боролся и кто после него и нас будет протестовать и бороться, разве все мы менее русский народ, чем Сталин и тысяча правящих нашей страной и, правя, презирающих ее, обманывающих, лгущих ей? Благополучные человеки благополучных стран, что вы знаете о нас, русских?

Начинает светать. Скоро из ночи выйдет караван далеких скал, всё поплывет за окном, и вместе со всем поплыву и я — в неизвестность. Но еще есть время, может быть целый час, и я теперь засну.

______________________

Вот, отпал и еще один день. Утром ничего особенного не было, мир всё также двигался за окном, и это вселяло в меня непонятную радость, радость каждого моего утра. Опять дрался с другими птицами Яростный, опять кричал Штокман, и было еще одно заседание, в котором говорил больше Шувалов, чем я. Оно началось с того, что стенографист прочитал с ленты мое вчерашнее признание. Я увез в Германию неизвестное мне, но очень большое число советских граждан. Бенсон спросил, подтверждаю ли я это, и я ответил, что подтверждаю. Потом меня спрашивал Шувалов и так ловко, что в его вопросах и моих ответах была только поверхность правды, нужная ему. Преступник Суров увез советских граждан в Германию, это всё. Даже то, что увез я их не из России, а из Польши, и, конечно, то, что я тут не играл решающей роли, он умел затушевать. Он спрашивал, были ли среди этих советских граждан женщины и дети, и я признавал, что да, женщины и дети были, много женщин и детей. Умирали ли они в пути? Да, умирали. Предоставлялась ли им пища, давались ли места для отдыха, оказывалась ли медицинская помощь больным? Шувалов спрашивал всё это, а я подтверждал — пища не всегда была, мест для отдыха на всех не хватало, медицинская помощь оказывалась редко. Потом он спросил, шли ли советские граждане под конвоем вооруженных власовцев, и я признал, что вооруженное сопровождение было, не конвой, а сопровождение.

Во время этого допроса Дживан несколько раз клал руку мне на плечо, призывал к осторожности, но разве мог я отвечать иначе? Я понимал, что Шувалов очень ловко ведет меня по краю обрыва, но не имел ни воли, ни желания противиться ему. Как мог бы я объяснить Бенсону, что война состояла не только из прямых действий, о которых много написано и еще больше будет написано, но и из множества побочных явлений, о которых чаще всего знают только те, что были в них вовлечены? Если я ему скажу, что огромное количество русского населения — семьями, одиночно, а то и селениями и колхозами — двигалось на запад впереди отступающей германской армии, уходя не от немцев, а от своих, он кисло посмотрит на меня и опять скажет, что его интересуют только те факты, которые могут быть доказаны. А доказательств у меня нет, я их никогда не собирал и даже числа людей, предпринявших исход из России, и даже числа людей, с которыми мне лично пришлось иметь дело в этом исходе, я не знаю, даже приблизительно не знаю. Чтобы поверить, что всё это было, нужно точное понимание массовой психологии, помноженное на понимание сложившихся в России условий. У кого есть такое точное понимание, и кто может помножить? Исход — это факт. Его легко поймут русские, но для иностранного ума и сознания он — загадка. Мне кажется, что его вообще нельзя рассматривать изолированно, в этом случае он и нам самим станет непонятным, его нужно видеть в сочетании с жестокой конкретностью сталинщины и ежовщины, с принудительной коллективизацией, с чудовищной ложью, возведенной в закон, с обидой, что нужно так жить и так покоряться, с протестом, не находящим выхода наружу, с угасанием идей и нарастанием волны подлости и мерзости. Но может оказаться, что и этого мало для понимания исхода. Нужно еще было быть на оккупированной врагом земле, когда даже немецкий произвол, жестокие поборы и высокомерное отношение тыловой немецкой гитлеровщины к русскому населению не могли удержать это население от пробуждения, от порыва, который возникал, часто рассудку вопреки, и рождал — не могу судить, осмысленную или бессмысленную — рождал жажду иного будущего, другой жизни и другой России. Когда же прошлое, осужденное и отвергнутое народом, начало снова надвигаться с востока на штыках побеждающей русской армии, люди еще раз отвергли его и выбрали горькую долю беженства.

Что требовать от Бенсона, когда даже немцы, после нескольких лет оккупации, так же мало знали о России, как мало знали они, начиная войну.

А было это вот как. Еще при первом свидании, Власов поручил мне задачу, которая требовала от меня возвращения к самым границам Польши. С группой власовских офицеров я поехал в Пруссию, держа путь к Мазурским озерам. Я и сам стал власовским офицером. Коровин, он теперь был в мундире унтер-офицера, оставался неразлучным со мной. Построение к расчету требовало своего оформления, и мы оформляли его сливаясь со всеми теми, кто еще раньше нас стал рядом с Власовым.

Германия самая мундирная в мире страна, в те дни немундирным людям в ней двигаться было трудно, а иностранцам, да еще русским, вовсе невозможно. Мундиры и документы власовского штаба позволяли нам втискиваться в поезда, получать по пути крошечный немецкий паек. В Восточной Пруссии, когда мы приехали туда, было очень холодно, лежал глубокий снег. В городе Ортельсбурге мы впервые представили себе истинные размеры задачи, возложенной на нас Власовым. Вокруг города — в сараях у бауэров, в пустых и холодных школах, а то и под телегами в поле, заваленном снежными заносами, бедовало русское население из-под Орла, Смоленска, Витебска, с Украины и из Белоруссии. Сколько тут было живых бедолаг-земляков не сосчитать. Ортельсбург был западной кромкой беженской волны, прикатившей из России и остановленной в Пруссии немцами. Германия разваливалась, ее города, заводы и фабрики превратились в руины, принять беженскую волну из России немцы не хотели. Русские им больше не были нужны.

Нашей задачей было сломать барьер, воздвигнутый немцами, дать беженской волне катиться дальше на запад. Местное немецкое начальство отказало нам в помощи, хоть и имело все основания желать, чтобы пришлое русское население куда-нибудь исчезло. Берлин приказал задержать русскую беженскую волну, это всё, что нам могли сказать в Ортельсбурге. Ведя переговоры с немцами, мы тем временем делали свое дело. В штабе Власова ко мне прикрепили поручика Федосеева, совершенно неотличимого от немца и даже говорившего лучше по-немецки, чем по-русски. Он вырос в Германии, куда его во время революции привезли родители, учился в немецкой школе, и может быть, так и прожил бы немцем, если бы не приключилось войны. Федосеев с удивительной ловкостью пользовался магическими бумагами, которыми нас снабдили в Далеме. Это были военные маршбефели — подорожные приказы. Они давали не только право двигаться и пользоваться доступными транспортными средствами, но открывали окошки военных каптерок, из которых выдавались пайки.

Федосеев составлял эти подорожные так, что, я думаю, ни один придирчивый немец из тех, что проверяют документы на станциях и на дорогах и выдают пайки, не заметил бы, что они поддельные. Немцы ведь свято верят в силу казенных бумаг. Так как пустых бланков подорожных приказов было мало, то Федосеев выписывал их групповыми, человек на пятьдесят каждый, и только указывал имя и звание старшего команды. Полтора-два десятка таких команд мы собирали в колонну, давали ей в командиры одного из власовских офицеров.

Беженскую массу охраняли. Русские добровольцы в это время отчислялись из немецких войск, посылались к Власову, но они оседали в беженских лагерях и таборах. Фактически это были готовые вооруженные отряды, и мы ими воспользовались для сопровождения колонн, отправляли их вместе с беженцами на запад.

С места снимались ночью, чтобы немцам было незаметно, да они и не очень примечали. Советская армия уже была в Польше, подходила к границам Восточной Пруссии, было ли тут немцам время заниматься беженцами и считать их?

Так нам удалось привести в движение остановленную волну. Наши колонны уходили на запад впереди отступающих немецких войск; охраняли их новоиспеченные власовцы. С помощью федосеевских маршбефелей по пути добывались пайки для тех, у кого своего не было. И шли конные обозы, начавшие путь откуда-нибудь из колхозного подорловского или белорусского села, и умирали люди в пути, и обмораживались, но все-таки шли туда, куда хотели идти.

С последней группой ушел и я — это когда советская армия открыла свое зимнее наступление и с ходу вошла в германские пределы. С нами было человек шестьсот беженцев, главным образом, смоленских и витебских колхозников и горожан, много женщин, много детей, десятка три подвод. Из немецких госпиталей мы забрали больных, их, да еще детей, везли на подводах, все остальные беспорядочной толпой двигались пешим порядком. Морозы сильные, голодно. Маршбефели больше не действовали. Но мы двигались. Мертвых мы наскоро хоронили у дорог.

Сколько дней и ночей шли, я уже не помню, но Данцига мы достигли одновременно с советскими танковыми отрядами. Этот город был совсем мертв в ту ночь, когда мы в него вошли. С далекой окраины шел ровный моторный гул, и Коровин, прислушавшись, сказал, что это наши советские танки Т-34, но что они не идут, а стоят. Слух у Коровина безошибочный. Его заключение сразу показало, что тут кончается наш путь. Федосеев вызвался пойти на рекогносцировку, с ним отправилось несколько солдат-добровольцев. И в другую сторону пошли люди — к железной дороге. Скоро те, что ушли с Федосеевым, вернулись, но его с ними не было. Они сказали, что он решил перейти и прямо пошел в ту сторону, где шумят танки, а им приказал возвращаться. Ну, что ж, помоги ему Бог, думал я тогда. Мы в таком положении, что ничего не скажешь о человеке, ищущем спасения. У второго эмигрантского поколения уже нет закалки отцов, и отцовской непримиримости, и отцовской готовности погибнуть, но не сдаться. Вернулись посланные к железной дороге с сообщением, что железнодорожников нет, но на путях есть вагоны и открытые платформы, а в депо стоит паровоз. Трое железнодорожников, они свой пеший путь на запад начали из Осипович, уверяли, что можно двинуть эшелон. Я сказал людям вокруг меня, что дальше нам пути нет и нужно приготовиться к встрече со своими. Нам некуда уйти. Если даже удастся погрузиться в вагоны и двинуть их, то далеко не уедем, где-нибудь поблизости пути будут разобраны или разбиты. Может быть в городе лучше остаться, сказал я, тут все-таки много людей, беженцы могут говорить своим, что немцы пригнали их сюда и бросили. А в чистом поле будет ясно, что сами, по доброй воле, уходим.

Сказавши всё это, я пошел вперед и, Боже мой, как я хотел тогда, чтоб люди остались. Но позади шум шагов, толпа двинулась вслед. Рядом со мной старик, он всегда рядом. Идет один, за плечами котомка, шапка, истертая до того, что ворса на ней вовсе не осталось. По дороге он несколько раз протягивал мне и Федосееву по куску хлеба, вынимая его из своей котомки. Идя рядом, он сказал мне: «Ты, сынок, веди нас дальше, а кто остаться хочет, тот без твоих уговоров останется». Не буквально, но что-то в этом роде сказал. Наши железнодорожники из Осипович распоряжались на данцигских железнодорожных путях и скоро, подкатывая вагоны, мы сцепили поезд. Крытых вагонов было мало, всё больше открытые платформы. На них, можно сказать навалом, люди. Больных и детей втискивали поглубже, чтоб не замерзли. Лошадей с телегами погрузили. Бородатые колхозники, то ласково уговаривая, то страшно матерясь, старались удерживать коней на платформах.

Почему советские танкисты дали уйти этому последнему эшелону, я не знаю, но спасибо им за это. Они могли бы расстрелять нас с того места, на котором стояли. Я ждал, что наше движение по железной дороге будет коротким — упремся в разрушенные пути, и конец, но ошибся. Немецкие железнодорожники больше не ждали поездов со стороны Данцига. Ребята на паровозе беспрерывно сигналили. Некоторые станции были совсем мертвыми, но на других вдруг зажигались семафоры и какие-то унылые немцы показывались и подавали знак, что путь свободен.

Искры из паровоза привлекли внимание воздушных патрулей, они атаковали нас. В задних — крытых — вагонах раздались крики и вопли — воздушному разбойнику удалось накрыть наш эшелон. Чьи это были самолеты, мы не знали.

На рассвете мы были у Штеттина. Тут остановились. Над нами летели воздушные армады. Весь мир, казалось, замер. Только ровный, гнущий к земле, гул шел из поднебесья. Впереди вспышки, волны вспышек. И страшные удары. Это не были бомбы, те рвутся ухающе, дробяще, эти же звуки, которые шли к нам со стороны Штеттина, были похожи на глухие удары в гигантский барабан; барабан после каждого удара продолжал гудеть, но новый грохот настигал гудение, сливался с ним, и рождался ровно-волнистый рёв, от которого хотелось зарыться в землю. Утром мы узнали: англичане применили морские торпеды — сбрасывали их на город.

Мы разгрузились. Откровенно говоря, я не знал, куда нам дальше двигаться, не знал, существует ли еще германская армия, или мы вовсе открыты для тех, что идут следом за нами. Мы стояли, советовались, когда нас атаковало странное воинство. Это было юношеское ополчение Гитлера — ребята лет по шестнадцати под командой бравого фельфебеля. Они вели на нас наступление, а мы стояли и ждали. Приблизившись, они стали кричать, чтобы мы подняли руки. Я с трудом втолковал фельдфебелю, что мы хоть и русские, еще не те русские, которые придут завтра или послезавтра и будут выглядеть совсем иначе. Предъявил ему маршбефель федосеевского производства, и только тогда он поверил, что мы еще не вполне те русские, с которыми он приготовился воевать.

От него мы узнали, что советские войска вышли на Одер, но самое главное, мы узнали другое: в шести километрах, в деревне, стояли власов-лёйте, власовские люди, остановившиеся там на ночевку.

Мы дошли до этой деревни в прежнем порядке — впереди наше воинство — человек сорок добровольцев, идущих к Власову — потом толпа беженцев, потом обоз, потом опять толпа. Перед тем, как отправиться в путь, мы похоронили убитых при ночном налете, их было около двадцати человек. Были среди убитых и дети. Мы входили в селение, когда старик с котомкой тронул меня за рукав и сказал, что это не иначе, как наверх товарищи, все по местам. Я прислушался. Издалека доносилась знакомая мелодия Варяга, ее вела гармонь. Коровин быстро смотался в ту сторону, вернулся с власовским поручиком. Молодой, красивый парень, при взгляде на которого сразу хочется спросить: из какой военной школы — из московской, или ленинской Ташкентской? Мне почему-то чаще всего встречались молодцеватые лейтенанты из этих двух школ. Увидев нас, поручик засмеялся, но слова его были скорее удивленными, чем веселыми. «Какая только беда русским не выпадает», — сказал он. — «От такой беды любой другой народ в ящик сыграет, а вы все-таки приползли».

Поручик повел меня в штаб полка, по дороге рассказывал, что немцы хотели поставить их полк на Одере, чтобы наступающие советские войска удерживать, да не на дураков напали. От Власова командир полка имеет приказ — отступать, а не воевать. Полк снялся с позиций, и теперь набирает скорость, двигаясь на запад. Наша беженская колонна была лишь дополнением к тем четырем тысячам беженцев, которые пристали к полку раньше нас. Дальше мы двинулись с полком. Командир полка приказал мне вести беженцев, стараться ускорять их передвижение. Шли пешим строем и только по ночам — днем английские и американские воздушные патрули были хозяевами дорог. Если проходили за ночь пятнадцать километров, то считали это большой удачей.

В марте — я думаю, что это уже был конец марта — полк, обремененный массой беженцев, дошел до границ Чехословакии. В городе Эгер нас нашел курьер от власовского штаба. Двигаться к Праге — таков был приказ. Командир полка послал меня вперед — доложить Власову о положении, в каком оказался полк. С таким количеством беженцев, он не мог достичь Праги в короткий срок.

Что могу я ответить Шувалову? Да, были женщины и дети. Люди умирали в пути, и мы хоронили их у дорог, наскоро связывая кресты из всего, что попадалось под руку… Сейчас у меня опять был Дживан. Теперь редко проходит ночь, чтоб он не навестил меня. Сказал, что Бенсон накануне принятия решения. Сказал, что у Бенсона нет выбора. Я признал, что увел русских в Германию. Шувалов, ко всем прочим обвинениям, добавил и это: антигуманные действия военного преступника. Женщины и дети умирали в пути по вине этого человека. «Чего вы ждете от Бенсона?», — спросил меня Дживан. Я сказал, что ничего не жду от Бенсона. Дживан сказал, что я не оставляю тому выбора, признавая обвинения Шувалова. Я ответил, что я не признаю их, но когда от меня требуют ответа да или нет, то я даю этот ответ. Дживан далее сказал, что Коровин рассказал ему правду об уводе русских. Если бы я повторил рассказ Коровина Бенсону, меняло бы это хоть что-нибудь? Этот вопрос я задал Дживану. Он подумал и ответил, что вряд ли меняло бы. У меня нет доказательств, что это было так, как рассказал ему Коровин, а у Шувалова есть масса доказательств, что я вел русских, и женщины и дети умирали в пути, и не было пищи, и не было помещений для отдыха, и несчастных сопровождали вооруженные солдаты. Он сказал, что у Шувалова даже есть фотоснимки таких маршей, и он уверяет, что сняты были именно те колонны русских, которые я отправил в Германию. Я прямо спросил Дживана, кому он верит больше — Коровину или Шувалову? Он ответил, что дело вовсе не в том, кому он верит. В моем деле правда существенна лишь в той мере, в какой она доказана. Без доказательств она ничего не стоит, и Бенсон не примет ее и не может принять. Странный парень! Вряд ли он играет существенную роль в моем деле, а я, между тем, охвачен к нему чувством благодарности. Оно возникло во мне тогда, когда он принес мне желанную весть. В страхе за Коровина я как-то сказал Дживану, что Коровин ни за одно их моих действий не несет ответственности. Дживан сказал, что он встречал его, тут же сказал, что в мое дело в роли обвиняемого никто не вовлечен, и я должен думать о своей защите, ничьей больше. Дня через два он принес мне письмо от Коровина. Из него я знаю, что Дживан поселил Коровина с собой, прикрыл от охотников, ищущих человеческую дичь. Тогда, отдав мне письмо, Дживан ушел. Прочитавши его, я выглянул в нижнюю часть окна, через которую не люблю смотреть. Через тюремный двор проходили Штокман и Дживан. Они скрылись за железной дверью в стене. Я теперь часто вижу их вместе и недоумеваю — о чем они могут говорить меж собой, оба такие разные?

Вот, опять прилетел Яростный. Он сидит на подоконнике совсем близко от меня. Я мог бы дотянуться до него рукой, но он этого не позволит, он ведь Яростный.

______________________

Еще один день прочь. Ночью я спал много и хорошо. Утром визит к доктору. Я опять просил его не переводить меня в тюремный госпиталь, мне ведь так важно… Что важно? Всё! Мир в движении за окном важен, появление Яростного, одинокие ночи, свет от Штокмана и сам Штокман с его нестрашными проклятиями — Боже, как всё еще полна и как хороша жизнь!

У меня странное ощущение — живу двухэтажно. Звучит нелепо, но иначе этого выразить не могу. В первом этаже ласковая тишина. Там мысли о матери, братьях, сестре, Марии, Колибри — о всех, кого люблю живыми и мертвыми. Все они со мной, и я с ними; и нет в этой тишине разлада, и всё в ней дорого мне и, может быть, я всему дорог. А на поверхности, во втором этаже сознания, тюрьма, Шувалов, требующий мою голову, Дживан, касающийся рукой моей спины, призывая к осторожности. На поверхности — мысли о времени, данном нам, о победных криках дьявола и молчании Бога — я сам на поверхности со всем моим прошлым и настоящим, но без будущего — живой, привычно хотящий жить и усмиряющий свой страх перед концом мыслью, что может быть жить и не нужно, что может быть жить и нельзя, что может быть жить и нечем.

Лишь во второй половине дня Штокман повел меня вниз. Я думаю, что врач дал неблагоприятный отзыв о моем состоянии. Допрос был коротким, и даже Шувалов не нападал на меня с обычным ожесточением. Он несколько раз подходил ко мне совсем близко и внимательно рассматривал меня. Мне хотелось в такие минуты сказать ему: «Не бойтесь, товарищ полковник, у вас еще достаточно времени, чтобы получить меня и поставить к стенке».

Я не сказал ему этого, может быть, потому, что мои слова были бы много-много меньше того, что я видел в глазах Шувалова. Как часто до этого, я читал в них страх — другого слова для того, что в них было, у меня нет. И, конечно, страх не от того, что я могу умереть раньше, чем буду отдан ему, а по причине какой-то более важной и, может быть, ему самому, как и мне, непонятной. Кажется, бессильнее человека, чем я сейчас, и придумать нельзя, почему же у него в глазах страх?

Сегодня Шувалов спросил меня о моем пребывании в Праге в апреле месяце. Как всё это недавно было, а мне — вечность, между нынешним днем и теми, пражскими, днями. Я хотел было ответить Шувалову так же, как отвечал на другие его вопросы — был в Праге, встречался с Власовым, принимал поручения — но вдруг передо мной встало молодое, полное отчаянной решимости лицо власовского поручика, того самого командира роты, которого мы встретили под Штеттином. Нет, дорогой мой, я не предам тебя моим умолчанием и скольжением вместе с Шуваловым по поверхности правды.

Я рассказал о том, как, приехав тогда в Прагу, я нашел Власова совсем другим — сломленным, раздавленным, страшно пьющим — но и этого, другого Власова, я понял. На его плечи легла задача непомерной тяжести, и он надломился. Нет, он ни о чем не сожалел и ничего не хотел осудить из того, что мы делали, но он видел крах, и не мог заслониться от него повседневностью, как заслонялись ею все мы. От него уезжали и уходили делегации к западным армиям, всё еще делались попытки разъяснить, кто мы, почему собрались в Германии, по какому праву отвергаем правительство своей страны, но Власов уже ни во что не верил. Я тогда задумывался — прав ли он в своем неверии, но теперь знаю — он был прав. Как можно ввести нашу бедную русскую правду в мир, охваченный тогда предвкушением победы? Ведь наша русская правда в рубища одета, кровоподтеками покрыта, слезами залита, горем исполосована; одним лишь своим присутствием на победном пиру она могла бы омрачить его, блеску победы противопоставить тьму горя и беды, и ее, конечно, не принимали, не пускали, закрывались от нее. Западные державы с одинаковым равнодушием отмахивались от власовских делегаций, а наиболее настойчивые делегаты попадали в тюрьмы и отправлялись восточному союзнику, который принимал их вполне охотно и вовсе не для того, чтобы обсуждать с ними правду нашего дела.

Когда я приехал в Прагу, Власов видел главную задачу в том, чтобы оторвать власовские военные формирования и беженские массы от наступающей советской армии, вывести их в районы, в которых они могли бы попасть в руки западных союзников Сталина. Прежний план — концентрироваться на юге Германии и, если нужно будет, то перейти в Югославию, уже не имел смысла. События обогнали нас. Власов и в Праге-то находился главное для того, чтобы всю военную и невоенную власовщину тянуть на южную кромку Германии. Как можно дальше на юг. У него висела карта, и когда я доложил ему о марше полка, он подошел к ней и долго стоял, повернувшись ко мне спиной. Потом очень гулко сказал, что все воинские части обременены беженцами. Сказал, что за первой дивизией их идет тысяч тридцать. Сказал, что с этим ничего нельзя поделать, отсечь беженцев — значило бы погубить их. Потом спросил, глядя мне прямо в глаза, что я делал бы, начнись сейчас в Праге восстание? Я растерялся, не знал, что ответить, мысли о восстании у меня до этого совсем не было.

Власов сел у стола. Как-то вовсе не нагибаясь, он опустил руку куда-то вниз и поднял ее с бутылкой водки. Попросил дать стакан — стакан стоял у графина с водой. Налил полно и залпом, не поморщившись, выпил. Кивнул головой на бутылку, взглядом спрашивая, хочу ли я выпить. Нет, я не хотел пить. Он сказал, что в городе вот-вот должно вспыхнуть восстание. Повторил вопрос — как бы я поступил? Мысль о восстании теперь показалась мне благословением. Мы все тогда были в состоянии взвихренности всех наших чувств. Я сказал Власову, что такое восстание может открыть для нас совершенно новые возможности. Чехословакия, если она изгонит немцев до того, как придут советские войска, может оказаться в роли независимой страны. Советские войска должны будут обтечь ее. Помогши чехам теперь, если они восстанут, мы создадим для себя базу в их государстве.

Власов слушал меня и зло кривил губы. Потом он опять налил стакан водки и выпил. Дослушав меня до конца, сказал, что многие ему говорят то, что и я говорю. Сказал, что если бы он согласился с этим, то это означало бы, что обвинение нас в предательстве не лишено основания. Выступи мы против немцев, которые фактически уже разбиты, мы дали бы всем нашим недругам право сказать, что мы сначала предали своих, а потом предали падающего союзника. Я хотел было сказать, что наше фактическое пребывание здесь еще не делает нас союзниками немцев, но Власов замахал руками, словно защищаясь. Сказал, что он услышал от меня всё, что хотел услышать, и сам сказал всё, что хочет сказать — нет смысла углубляться в этот вопрос. Еще он сказал, что наше последнее завещание уже сделано — провозглашен комитет освобождения, декларированы его политические цели — это всё, что нам сейчас посильно.

Я ушел от него с тягостным чувством потери. Что Власов пьет, мне было известно, но что пьет он так страшно и одиноко, это я узнал впервые. Теперь, из тюремной камеры, мне многое виднее, и я понимаю, что должен был он надломиться, но тогда, помнится, я подумал, что это еще одно несчастье, назначенное нам роком. Все мы, Власов в том числе, оказались меньше задачи, вставшей перед нами. У нас хватило дерзости, порыва принять эту задачу на свои плечи, но плечи подломились, не оказалось в них нужной силы. Конечно, не мы в этом виноваты, всё наше дело, впитавшее в себя, быть может, миллионы россиян, оказалось делом отщепенцев потому, что война исказила простейшие понятия, перепутала все контуры смысла — соединила нас с немцами, хоть мы и несоединимы, и англо-саксов с коммунизмом, хоть и тут явная несоединимость; подменила все порывы нашего народа простейшим — порывом к победе над внешним врагом.

И вот, внешний враг разгромлен, а Россия остается такой, какой была.

В нашей попытке — спор с нашим собственным прошлым. У каждого из нас есть свои аргументы, свои данные для спора. Для меня это спор со всеми, о ком я вспоминаю с любовью и уважением. Лев Бертский, сраженный страшным недугом, учил меня терпимости, я теперь знаю, что он ошибся. Терпимость нужна, но не тогда, когда ты стоишь лицом к лицу со злом; зло не преодолевается терпимостью, но питается ею и набирается от нее сил. С Виктором Емельяновичем, моим добрым светлоглазым учителем, я в споре. Он был единовером, верил только в свою правду, а когда оказалось, что его правда — ложь, жить ему больше было нечем и он ушел — трагически одинокий и раздавленный. С Вавиловым и братом Семеном я спорю — они поднимались с низов. Люди из народа, они должны были видеть то, что, может быть, недоступно Бертскому и Пересветову — контролировать своим ощущением народа то дело, которое они вели.

Конфликт с прошлым — начало всего нашего дела во время войны. Мы возвращались к народу, хотели снова стать в ряд со всеми, кто ищет правду русской жизни. Да, мы, может быть, не шли до конца, до нужного и оправданного конца, но и этому есть свое объяснение. Питомцы революционных потрясений России, мы не столько отвергли прежний путь, сколько пожелали неправду этого пути исправить и сонм убиенных революционных обетований снова к жизни вызвать. Наша мысль если и возвращалась назад, то не дальше февральской революции. Мы хотели вернуться к ней, чтобы всё начать заново. Наш радикализм был застопорен нашим собственным прошлым.

Высоков говорил, что после нас придут другие люди, но начинать чистить конюшни должны мы сами. Но кто эти мы? Это правда, что и Власов был из партийцев, и многие вокруг него были из партийцев, но что в этой правде? Я никогда не сказал бы, что эти люди — взбунтовавшиеся коммунисты. Нет, они именно и взбунтовались потому, что перестали быть коммунистами, рванулись назад, к людям, прониклись тем отвергающим коммунизм чувством, которое жило, живет и будет жить.

Это звучит, как политическое заявление, а мне вовсе не нужно делать таких заявлений, и я их не хочу. Я смотрю на недавние дни и вижу в них Власова, выбравшего для себя трагический путь. Вот злой гений нашего дела, Ленков. Когда-то он был восходящей звездой партийно-бюрократического мира, но отверг всё и стал тем, чем никогда раньше не был и не думал быть. Я думаю о человеке, составившем первые документы освободительного движения. Редактор партийной газеты из Москвы. Говорят, что еврей, это подтверждается тем, что он тайно убит гестаповцами. Если правда, что еврей, то сколько же мужества было у этого человека, надевшего мундир капитана немецкой армии, чтобы положить начало совсем новому русскому делу! Я думаю о красивом генерале, хлопотавшем над авиацией русской освободительной армии. Бывший начальник управления гражданской авиации в Москве. Думаю я о многих, кто отверг свой вчерашний день, свою партийность, привилегированность, чтобы сделать дерзкую и от начала безнадежную попытку.

Рядом с ними стоят офицеры старо-русской армии, участники белого движения и, по совести говоря, я не вижу между ними разницы. В новых и старых в одинаковой мере и почти одинаковым голосом говорит Россия, которой мы не знали, которой мы не знаем, и лишь ощущаем. Начало всему делу не в нас, не в людях попытки военного времени, а в самой России, в ее невыраженной, но и не отменимой воле…

Опять звучит декларацией, а я не хочу и боюсь деклараций. Высоков еще говорил — нам выпала роль декабристов. Я тогда возражал ему: декабристы не примыкали к Наполеону, а воевали в рядах русской армии и по времени их почин лежит в послевоенном периоде, но теперь я вижу, что Высоков был более прав, чем я. Декабристы принесли с собой идеи запада в Россию, наши идеи родились в России, живут в ней, духовно независимы. Германия — случайный полустанок на пути этих русских идей. Я понимаю, что этот случайный полустанок накладывает на нас черную тень измены, но это на нас, а не на саму русскую правду, которую мы хотели выразить. Савл становится Павлом не от того, что он обретает истину, а от того, что истина преобразует, заново формирует его. Власов стал Власовым не тогда, когда осознал неправду русской жизни, а тогда, когда он восстал против этой неправды. Истина в России всеми осознается, да не все способны восстать. Декабристы, — говорил Высоков… В этой аналогии есть свое горе — однодневность. История сказала о предшествующем и последующем, но для самих декабристов всё кончилось в день поражения. Так и для нас. Нет, для нас может быть хуже. Те, что придут после нас, и будут думать, как мы, и действовать, как мы, может быть и слова-то справедливого для нас не найдут. Они возьмут от нас нить будущего, но нас самих отвергнут. Горькая мысль и некуда от нее скрыться. Но может быть продолженная необходимость бунта несет в себе и наше оправдание? Если существует эта необходимость, то должны были быть и мы, взбунтовавшиеся и погибшие, но, и погибнув, оставшиеся.

Но прочь всё, и к Праге. Мы, бывшие тогда в столице чехов, с вожделением ждали того, о чем тогда все говорили: чехи восстанут. Почему с вожделением, я сказать не могу. Позиция Власова, казалось бы, отрезала для нас всякую возможность примкнуть к восстанию — если не говорить об одиночках. Власов приказал, если оно начнется, выходить из города. А тем не менее, восстание казалось нам желанным. Мы с интересом рассматривали карту города, на которой было нанесено расположение немецких войск. Немцев было совсем мало. Если чехи разумно поведут дело, говорили мы между собой, то они в два дня сотрут немецкое сопротивление.

В один из этих дней мне передали приказ Власова. Он хотел, чтобы я выехал навстречу тому полку, с которым шел из-под Штеттина, и дал ему новое направление — не заходя в Прагу, в ее обход, двигаться на Пильзен. Мне приказывалось быть с полком, и если окажется, что дорога на Пильзен перерезана, изменить направление движения, но так, чтобы возможность выхода в район Пильзена оставалась. Власов возлагал на меня и на командира полка принятие самостоятельного решения в зависимости от обстоятельств.

Прежде чем покинуть город, я пришел к Власову. Меня ввели к нему, он начал говорить о необходимости вывести всех русских — военных и невоенных — из Праги, когда вдалеке возникла ружейная стрельба. Власов рывком встал из-за стола, распахнул окно. Стрельба стала слышнее. Вошел адъютант, он доложил, что из немецкого штаба сообщают о восстании в городе. Власов молчал. Адъютант ушел, но тут же опять вернулся. Теперь немецкий штаб сообщал, что какая-то власовская часть вступила в бой на стороне восставших чехов. Власов приказал передать немцам, что в городе нет его частей. Но он, как и я, знал, что власовские части могут быть в городе.

В сопровождении Коровина, я отправился туда, откуда шла стрельба и где должна была быть неизвестная нам воинская часть власовцев. Власов приказал, если я найду, вывести ее за пределы города. Мы достигли гостиницы «Флора», здесь вдоль улиц уже пели пули. По дороге нас несколько раз останавливали чехи — мужчины и женщины. Они со слезами обнимали нас, что-то говорили о братьях-славянах.

Мы перебегали улицу, когда из дома, к которому мы бежали, выглянуло знакомое лицо. Тот самый командир роты, который встретил нас под Штеттином. Оказалось, что это его рота, посланная вперед командиром полка, ввязалась в драку чехов с немцами. Немцы стреляли издалека, но было ясно, что они готовят атаку. Постараются подавить восстание в самом начале.

Может быть, я и исполнил бы приказ Власова и увел роту, но немцы в этот момент перешли в наступление, и нам ничего не оставалось, как обороняться. Коровин раньше меня перебежал к ротным пулеметчикам и попросил дать ему пулемет. Я добежал до него и лег рядом. На улице показались немецкие танки. Какая-то девушка, посланная чехами, вздрагивая от возбуждения, от страха, сказала нам, что немцы ввели в город дивизию эсэсовцев. Дело принимало грустный оборот. Танки могли бы смести нас, но когда они двинулись в нашу сторону, из домов выбежали юркие люди. Они подожгли два танка, остальные три попятились назад. Через двадцать минут смелые поджигатели были с нами. Чешские юноши, безумие только что пережитого в глазах. Поручик, командир роты, позвал меня к себе. Боже, почему он был так счастлив! Он сказал, что хоть раз в жизни доведется подраться от души. Гармонист был тут, он опять играл Варяга. Я сказал ребятам, что выхода для нас из этой мышеловки нет, позади стоят немецкие части, выставившие пушки прямо на улицах. Если мы пойдем назад — они сметут нас. Пушки я видел, когда направлялся сюда. Но мое мрачное заявление никого не напугало. Гармонист оторвал голову от гармони, он всё время ложился на нее щекой, и сказал, что у нас уже давно выхода нет.

Из власовского штаба до нас добрался поручик, приказ тот же: отойти из города. Он был бледен, даже глаза у него стали бледными. Сказал, что они шли вдвоем, но немцы схватили их. Его спутника застрелили, а его пытались доставить в свой штаб. Он вырвался, удалось добежать до нас.

Немцы опять двигались на нас, мы заняли места. До вечера мы отбивали их наступление, но оно не было сильным.

Та же девушка принесла новое сообщение: на недалекой площади концентрируются эсэсовцы с танками. Я попросил поручика, пришедшего от Власова, еще раз рискнуть жизнью — какой риск мог быть большим, чем находиться с нами? — пробраться на западную окраину Праги, и дальше, пока не повстречаются части первой дивизии или того полка, к которому принадлежит рота. Послал с ним Коровина.

Нас, русских, было около сотни человек, да еще человек сорок молодых чешских ребят, вооруженных чем попало. Если немцы по-настоящему поведут дело, мы пропали. Всё, что они делали до этого, было прощупыванием наших сил. Поручик сказал, что ночью они наступать между домами не посмеют. Гармонист бойко вел мелодию, всё тот же Варяг.

Я в эту ночь долго говорил с поручиком — веселый, жизнерадостный парень. Действительно, из ташкентской пехотной школы имени Ленина. О его молодой жизни можно было бы поэму написать, но конец этой поэмы от меня нужно узнать.

К утру немцы подготовились. Когда рассвело, мы увидели танки, занявшие выгодные им позиции. На крышах высоких зданий теперь были пулеметные точки. Почему немцы все-таки начали утро очень вяло, я не знаю, может быть преувеличивали наши силы. Они вели беспрерывный пулеметный обстрел, но большого вреда нам не причиняли.

Часов в десять утра они пошли на нас. Поручик приказал всем умолкнуть, ждать, пока подойдут. Я был рядом с ним, и он сказал мне, что патроны на исходе, у некоторых ребят осталось по два-три патрона, и он хочет, чтобы немцы более близко с нами познакомились. Он смеялся загорелым, молодым лицом хоть и понимал — все тут понимали — что мы обречены.

Немцы, ободренные нашим молчанием, пошли теперь открыто. Поручик собрал всех нас в одном доме, сказал, что на пощаду нам рассчитывать не приходится и лучше ударить хоть раз, но от всего сердца. Я был согласен с ним.

Танки прошли мимо нас, они стремились к тем домам, в которых мы были вчера вечером. Теперь немецкие пехотинцы были в пределах нашей досягаемости. Это не были эсэсовцы, а самое жалкое воинство, какое только можно себе представить. Какая-то часть из запасных. Мы с яростью напали на нее, и она сразу же побежала. Ребята догоняли несчастных вояк, ударом кулака, ударом приклада валили их с ног. Танки шли следом, но стрелять не могли, так как мы смешались с немцами.

Мы катились вместе с ними до какой-то площади и тут уперлись в другое немецкое воинство. С этим на кулаках драться не будешь! Эсэсовцы. Мы оказались в полукольце, и они с трех сторон пошли на нас. Поручик выбежал вперед, громко и весело крикнул:

— Братья — товарищи, стоим насмерть!

Гармонист был рядом со мной, гармонь висела через плечо, а сам он стрелял, долго и спокойно прицеливаясь. У меня был пулемет, оставленный Коровиным, и я лег с ним на мостовой.

Вдруг позади — голос Коровина, он просил меня отодвинуться. Взял у меня пулемет. Стрелял короткими очередями — патронов было мало. Поручик со взводом своих ребят атаковал немцев со стороны, хотел удержать их, не допустить, чтобы они дошли до того места, где три его взвода и я с Коровиным пытались занять укрытые позиции. Патроны в пулемете кончились. Только теперь Коровин сказал мне, что полк власовцев уже близко, да и первая дивизия вошла в город и отгородила основные эсэсовские части от этого района. К вечеру власовские части выкатили немцев из Праги, и сами вышли вслед за ними.

Мы уходили, но поручика с нами не было, его сразила пуля. Когда мимо нас прокатилась волна власовского полка, а немцы впереди нас начали поспешно отходить, я подошел к нему. Он лежал лицом вверх и, словно, задумчивым было его молодое и красивое лицо. Я часто замечал, что очень здоровые люди, умирающие не думая о смерти, имеют такое выражение на лицах. Мы передали убитых чехам, просили похоронить их. Чешские ребята, что были с нами, положили поручика на носилки. Девушка-связистка принесла откуда-то букет цветов, вложила в руку мертвому. Она навзрыд плакала.

На выходе из города я увидел легковой автомобиль. Окна в нем были задернуты шторками. Рядом с шофером сидел адъютант Власова. Он подозвал меня к машине. За шторками был Власов, рядом с ним какая-то женщина. Власов полулежал на подушках, был очень бледен, может быть болен. Отдернув шторку, он протянул мне свою огромную руку и сказал, что, скорее всего, мы больше не увидимся. Сказал, что войска маршала Конева подходят к Праге.

Машина поехала, а я стоял, и мне опять было не по себе от мысли, что Власов надломился. Его войска, не спрашивая его, иступили в бой с немцами, а он говорил сейчас так, как будто ничего этого не было. Впрочем, сказал я Бенсону, есть много оснований думать, что это сам Власов бросил свои войска на помощь чехам.

Шувалов в этом месте моего рассказа вцепился в меня. Он кричал, что я сознательно искажаю события, что не власовцы, а советские войска маршала Конева спасли Прагу от разгрома и что я, выгораживая Власова, стараюсь выгородить и себя. Я сказал ему, что я рассказал всё это главным образом не в защиту Власова или себя, а во имя того поручика, который лежал на земле мертвым с очень задумчивым выражением лица и ни в какой защите больше не нуждается.

Бенсон молчал, молчал и Шувалов, роясь в бумагах. Потом Шувалов сказал, чтобы я продолжал. Но мне больше нечего было сказать. Население встречало нас, как героев, хотя какие же мы герои? В его глазах мы были спасителями Праги. Где-то по пути мы распались, и в Пильзен я пришел в сопровождении лишь пяти человек.

Бенсон долго смотрел на меня. Я торопливо ответил на вопрос, который он готов был задать мне. Я сказал ему, что нет, доказательств у меня никаких нет. После этого меня отвели в камеру, и это очень хорошо, потому что меня опять бил кашель, и я боялся, что горлом пойдет кровь, и мне вовсе не хотелось, чтобы это произошло при Шувалове.

Сейчас я в камере один, самое подходящее время дописать, что было дальше. Что было? В день, когда произошла окончательная капитуляция Германии и в небе многих городов и стран взрывались праздничные фейерверки, мы дошли до австрийских озер. Я был болен, надрывно кашлял. Ребята-власовцы ушли дальше, а я остался и, конечно, Коровин со мной. Заставить его уйти со всеми другими я не мог, он имеет свои взгляды на жизнь.

Поселились мы в полуразрушенном сенном сарае на берегу Лунного озера — Мондзее, в километре от городка с тем же названием. Эти дни на берегу австрийского озера были, может быть, самыми мирными в моей сознательной жизни. Спокойствие было вокруг и во мне самом. Такое полное и законченное спокойствие, что я даже не думал, надолго ли оно мне дано. Оно было назначено мне на четыре дня.

Это произошло утром четвертого дня нашей жизни у озера. Коровин с утра отправился на добычу, а я сидел на берегу и без дум, без всяких чувств, которые я мог бы теперь назвать, смотрел на озеро. У моих ног бился в воде огромный карп, он рвался, но не мог сорваться с веревки. Это изобретение Коровина, не веревка, конечно, а карп. Невдалеке он обнаружил рыбный питомник, где такие карпы плещутся в деревянных засеках, и ночью сделал туда визит. Вернулся с этой огромной рыбиной. Если ему удастся достать хлеба, мы будем иметь царский обед.

Я сидел над карпом, плещущимся в воде у моих ног, когда вдруг почувствовал, что кто-то смотрит мне в спину. На недалеком пригорке, по которому проходит дорога, стоял человек. Когда я повернулся к нему, он зашагал в сторону города. Совсем знакомая походка — шел он немного боком и так, словно, всё время смотрит не вперед, а в сторону.

Теперь можно признаться, что я с первого взгляда узнал его, но тут же заставил себя усомниться в том, что узнал, и даже потом убедил себя, что ошибаюсь. Ведь мне было бы теперь так трудно встретиться с поручиком Федосеевым, перешедшим к танкистам в Данциге. Почему я убедил себя, что ошибаюсь, и человек, прошедший по косогору, не Федосеев? Признай я, что это он, я должен был бы сказать себе, что опасность очень близка, а сказав это, должен был бы действовать. Но силы действовать у меня больше не было. Я и Коровину не сказал о своем подозрении, хотя подвергал и его опасности. Объяснить это очень трудно, долго нужно было бы объяснять, но, пожалуй, самое короткое оправдание мое такое: Коровин не ушел бы без меня, а я идти не мог.

Они пришли рано утром — Федосеев и четыре крепких парня в форме советских лейтенантов. Эти вошли в наш сарай, держа наготове револьверы. Вывели нас наружу. Кругом полыхала заря, небо было оранжевым и оранжево-серебряным было озеро. На дороге ждал большой автомобиль. Я не пошел к нему, а двинулся вдоль берега, давал этим ребятам легальный повод выстрелить мне в спину и потом написать в рапорте, что я убит при попытке к бегству. Но они не стреляли, а догнали меня, заставили остановиться. Один из них, низкорослый крепыш, толкая меня в грудь, отчаянно матерился. У него было совсем молодое, очень потное, но скорее напуганное, чем свирепое, лицо. Я порывался идти вперед, вдоль озера, и тогда крепыш, искривив лицо, словно ребенок, готовый заплакать, ударил меня кулаком под подбородок. Удар был лихой, он отбросил меня на несколько шагов назад, заставил опуститься на колени. Сил стоять не было. Рычащий кашель потрясал меня. Я смотрел вниз и видел, как на песок пылью оседает кровь из моего горла. На этот раз мне очень трудно было преодолеть кашель, но, в конце концов, я с ним справился.

Я видел Федосеева, он был страшно бледен и раз за разом повторял тем, четверым, что они не смеют, не имеют права бить меня. Может быть, он вспомнил, как на пути к Данцигу на коротких привалах мы садились друг к другу спиной и когда один засыпал и падал, то падал и другой, и тогда мы оба просыпались. Так мы спасались от мороза, который мог совсем завладеть нами, засни мы надолго.

Коровин исчез, но они не стали искать его. Повезли меня в сторону Линца. Там мост через Дунай и, переехавши его, мы будем в зоне расположения советской армии. Но мы не доехали. У самого Линца нас остановил американский патруль. Меня пересадили в американский джип и повезли к Зальцбургу. Со слов Дживана я теперь знаю, что это Коровин задержал мое возвращение к своим. Когда я пошел по берегу озера, Коровин убежал. Как он умудрился объяснить американцам, что у них под носом советские офицеры забирают человека, я не знаю, но только те поняли и обиделись. Союзники союзниками, но увозить людей из американской зоны без ведома хозяев нельзя.

С тех пор Шувалов обвиняет меня, Бенсон требует доказательств, Дживан сидит за моей спиной и Коурвэй почему-то обливает меня ненавистью своих коричневых глаз. С тех пор я безгранично дорожу моими одинокими ночами и знаю, что после ночи придет утро, и жду его, чтобы увидеть мир, пришедший в движение за верхней половиной окна, встретить караван голубых скал, изумруд, привешенный к небу и качающийся над крышами и куполами города, голубей, похожих на благовоспитанных буржуа, и Яростного, который на них вовсе не похож.

Сегодня я начал писать сразу после того, как меня привели из черного зала, но вот, ночь уже на исходе, грядет еще одно мое утро, а я всё еще не закончил. На меня, когда я стараюсь писать, наплывает так много, и так трудно это многое отстранить, что на борьбу с самим собой уходит время. Сегодня я подумал, что если бы пришел кудесник и сказал: даю тебе два года жизни, и стопу бумаги, и спокойные ночи, но расскажи всё по порядку — то я не знаю, был бы я рад, или нет. Могу ли я рассказать всё по порядку и можно ли упорядоченно рассказать о том, что всякого порядка лишено? Может быть, когда-нибудь придет человек, раскроет архивы наших дней, холодным умом погрузится в них и поймет нас лучше, чем мы сами себя понимаем, и скажет о нас полнее, справедливее, чем мы сами о себе можем сказать.

Но долой всё постороннее — сегодня я еще должен сказать о Дживане. Он пришел вскоре после того, как Штокман зажег лампочку под моим потолком. Ввел его ночной надзиратель. Этот надзиратель постоянно бывает заспанным, и от него неизменно несет перегаром алкоголя. Тиролец с тупым выражением лица. Он ушел, оставил нас вдвоем.

Дживан сказал, что комиссия больше не будет заседать. Бенсону ничего не остается, как подписать приказ о моей выдаче. Говорил это, и прятал от меня глаза. Я сказал, что готов. Тут Дживан стал еще напряженнее, подошел к окну, повернулся ко мне спиной и сказал приблизительно так: — Я знаю, что вы готовы, давно готовы. Есть что-то возмущающее душу в этой вашей русской готовности.

Я стал говорить ему, что в моем положении я могу быть или не быть готовым — от этого ничего не меняется. Сказал ему, что в руках американцев я совершенно беспомощен, что речь идет вовсе не о том, отдать меня или не отдать, а о том идет речь, чтобы надлежащим образом оформить мою выдачу, и что американской стороне только это и требуется — оформить выдачу.

Дживан повернулся ко мне, был теперь очень бледен. И тут он спросил меня, это я могу повторить буквально: — Что вы, русские, знаете о нас, американцах?

Это был очень горький вопрос, но дело не в этом, а в том, что вопрос этот ошеломил меня. Мысленно я не раз спрашивал у Бенсона: «Что вы, американцы, знаете о нас, русских?», а теперь этот вопрос поворачивался острием против меня, и Дживан открыто спрашивал, что мы, русские, знаем о них, американцах? Я молчал, и Дживан направился к двери. Когда он уже взялся за ручку, я спросил, увижу ли я его, и он ответил, что если кто и будет провожать меня в путь с Шуваловым, то это он. Я глупо заметил, что такие проводы, как мне кажется, доставят больше удовольствия Коурвэю, но Дживан отмахнулся от моих слов. Он сказал, что судить об американцах по Коурвэю, опять-таки ничего не понимать в них. Он толкнул дверь, и она открылась — надзиратель не запер ее. Подумав, Дживан сказал, чтобы я не звал надзирателя — пусть дверь останется отпертой.

______________________

Я спал мало, но очень хорошо. Вчера Дживан ушел, а я еще долго сидел на койке и думал о нем. Действительно я чего-то в нем не понимаю. И может быть, совсем ошибаюсь полагая, что он не похож на других американцев потому, что два года провел с русскими. Лучше признать, что я не понимаю его, и он прав, спрашивая, что мы, русские, знаем об американцах. Ничего не знаем. И они о нас не знают. Лучше это признать и на том успокоиться.

Когда я проснулся, первая мысль была радостной — утро опять пришло. Яростный уже был на подоконнике, окно ночью я не закрыл. Может быть, он уже разогнал других голубей, хотя им еще рано прилетать, завтрак принесут позже. Он к чему-то прислушивался. Я сразу догадался, к чему он прислушивается: в коридоре Штокман, его вечный враг. Штокман крикливо проклинал ночного надзирателя за то, что камера номер девять — моя камера — оказалась отпертой. Потом он принес завтрак — хлеб и кофе — и тут же начал проклинать меня. Яростного он выгнал. Через час Штокман принес стакан горячего молока, значит, Дживан был прав, и меня больше не поведут вниз. Пока я пил, он клял меня, на этот раз за то, что я позволяю голубям залетать ко мне и оставлять в камере следы.

Стараюсь спокойно ждать, но это вовсе не легко. Может быть, в эту минуту Бенсон подписывает приказ о моей выдаче, и Шувалов телефонирует в Вену, требуя конвой, который доставит меня к своим. Так должно быть, но как трудно принять спокойно то, что должно быть! Разумом приемлю, душой отвергаю. Если бы кто-нибудь научил меня поставить разум и чувства в ряд, построить их и выровнять! Ведь разумно рассуждая, я исчерпал себя. Представим себе невероятное — я остаюсь жить. Допустим даже, что на родине, в прежнем своем состоянии, но с тем новым пониманием, которое дала мне война. После войны Россия надолго, на десятилетия, погрузится во тьму еще туже завинченной подчиненности. Я задохся бы в ней и если не сошел с ума, то наложил бы на себя руки. Наложил от мысли, что в мире научно организованного подавления при достаточном количестве человеко-рычагов подавления, мой протест достаточен лишь для того, чтобы раздавить меня самого. Хорошо, но может быть я мог бы жить вне родины. Уход с родины многое в себе выражает — протест, гордое нежелание подчиниться. Я знаю, что это так, что гордость и бунт выражены в исходе с родины. Я встречал многих, в которых это чувство очень ясно. Но тут всё и кончается. Исход отключает человека от родины, делает прошлым его самого и требует всё начинать заново. Это мучительный процесс, требующий от человека почти полного перерождения. А потом, разве всегда уход с родины — подвиг? Разве не правда, что чаще, чем подвигом, он бывает дезертирством? Я встречал много людей исхода, в которых живет лишь воля к растительной жизни. Вот этой жизни, похожей на вегетацию, я боюсь, и самая мысль о ней мне кажется ненавистной.

Впрочем, что об этом думать? Ни подвига ни дезертирства мне не совершить, и лучше попросту твердо помнить, что жить мне нельзя, и жить мне нечем, и лучше заставить умолкнуть бесконечно звучащий во мне голос, повторяющий это ужасное слово — жить… жить.

Мудрый дед Осип в Ручейково как-то поучал меня, что милосердие к людям Бог являет и тем, что облегчает им приятие конца. Одних, говорил дед, Он научает жить, как травинка живет, бездумно. Другим телесное истощение в болезнях посылает, и тем восприятие смерти легким делает. Еще каких он до глубокой старости на земле держит, мудрости им прибавляет, и тем страх перед концом отводит от них. И только — это дед Осип говорил — только если Господь рассерчает на человека и прикажет ангелам отступиться от него, тогда конец страшным бывает, потому что нет ничего страшнее Бога умолкнувшего и оставившего человека. Дед говорил, что тогда человек конец свой отвергнет и проклянет, потому что Бог ему правду конца не откроет, а правда в том состоит, что всякий конец начало в себе несет.

Плохой я христианин, шаткий в вере и безверии, и потому трудно мне принять дедову мысль. Конец всегда проклятие, всегда горькая неизбежность. Если вечно говорящий Бог может вдруг замолкнуть, то ведь тогда вся божественная правда умирает в этом молчании Бога.

Бог, которого мы еще способны чувствовать, един в распадении на множество образов, живущих или умирающих в людских душах — чем меньше образов, тем дальше человек от Бога. Правда, добро, воля к радости, милосердие, братство людей — каждый из этих образов — бог, но все боги смыкаются в общей сущности единого Бога, и когда боги-образы исчезают в человеке, тогда он остается совсем один, темно, сурово в нем.

Дед Осип говорил, что это потому, что Бог приказал ангелам отступиться от такого человека, но я не могу в это поверить. Если Бог безграничен в своем милосердии, то не может Он отступиться, не может принять холод и суровость опустошенной души, а будет всегда наполнять иссякший человеческий сосуд, и тем утверждать бесконечность дела творения.

Молчащий Бог и умолкнувшие образы Его — это действительно страшно. Если человек сам с собой, то ведь тогда любая кривда идет за правду, всё, даже самое жестокое, злое, имеет свое оправдание. Слаб я в вере и в безверии моем, но молчащего Бога я отвергаю, и если он умолк, то я готов спорить и с Ним, готов оспаривать Его право молчать.

Но что это я, в самом деле? О том ли мне нужно говорить? Если Бога представлять тоньше, совершеннее, чем он был написан в нашей церкви, то Он в людях. Он во всём живом мире, во всём, что способно страдать, ощущать боль, плакать, звать на помощь, и Он един в распадении на многие образы. Когда дед Осип говорил о молчании Бога, об его отступничестве от человека, то ведь это не Бог отступает, а человек отступает от Него, убивая в себе порыв к добру, счастье ласкового отношения к жизни; отступает и тем создает эпохи молчащих богов.

Мысль о молчании Бога во всех его образах и выражениях кажется мне надежным убежищем, куда я могу скрыться. Пройдут неведомые, не людьми назначенные сроки, снова заговорит Единое Божественное Многообразие и, следовательно, от меня ничего не требуется, а только готовность принять неотвратимое. Удобно, но я себе этого убежища не дам!

Сегодня или завтра меня заберет Шувалов? Это важно — сегодня или завтра? — а со стороны поглядеть — вовсе не важно, а важно то, что теперь он заберет меня в полном согласии с правилами. Меня возвращают, чтобы я исчез. И в этом есть своя закономерность — неотвратимость исчезновения. Смысл небытия, а может быть и смысл бытия — всякое бытие назначено на исчезновение. Написал это и жгуче протестую. Я не могу исчезнуть, не могу не быть. Меня не будет, но в каком-то новом своем качестве, растворенный во всём и всегда, я останусь вплетенным в жизнь. Исчезнувший, я буду жить и даже действовать. Шувалов, вспоминая обо мне, будет наполняться страхом — это буду я. Юноша, который сейчас еще младенец, обретет первые сомнения и спрашивающе посмотрит вокруг, а я буду рядом с ним, буду шептать ему: не глуши сомнений, верь своему сердцу, с сомнений всё великое начинается. В университетской читальне я стану у того стола, за которым сидел в мои студенческие годы, и тем, что сядут у этого стола, я прошепчу о себе, и им легче будет понять написанное в толстых книгах и отделить в них правду от лжи. Ночью я приду к людям властным, самоуверенным, решающим всё, и они проснутся в страхе и смятении потому, что, зная правду, они знают и меня, а убивая ее, они не могут умертвить меня. Через море пролитой крови, я приду к тем, что кровь эту пролили, и стану у их изголовья, и холодный пот будет струиться по ним, и они будут спрашивать меня, есть ли для них спасение, и я ничего им не отвечу, так как мне нечего им сказать, и я не знаю, почему появляются люди, отвергшие радость делания добра. Я приду в камеру осужденного на смерть за подвиг борьбы, буду держать его руку в своей и шептать ему, что в тысячу раз, в миллион раз подвиг его прекраснее от того, что о нем никто не узнает. Вместе с ним я пойду туда, где убивают, и нас убьют, но мы опять будем везде и повсюду. Я войду в кабинет писателя, стану за его спиной и скажу ему: В мои юные годы я поверил в тебя и полюбил тебя, и мне было страшно узнать, что ты лжешь, что «рот твой искривлен неправдой». Не лукавь сам с собой. Если нет мужества — молчи; молчание может быть подвигом, ложь — никогда. Я буду падать с падающими и подниматься с ними; буду с детьми в их первых мыслях о жизни и с умирающими в их последних мыслях о жизни. Никто не будет знать обо мне, имя мое исчезнет, память обо мне умрет, а я буду в каждой живой душе, и буду твердить, не отступая: не верь, что человек — пробное существо, созданное в насмешку. Не верь!

Меня не будет, но я есть, и я буду. Тут единственная возможность поставить в ряд разум и чувство. Разум говорит — не будет, но силой чувств я отвергаю утверждение разума и говорю, что я есть и всегда буду. Говорю это потому, что я — это великое и многообразное «мы». Вечная рать восстающих, погибающих и побеждающих. Принадлежащие разным временам, мы не исчезаем, потому что начало не в нас и конец не в нас, всё продолжено за нами, и мы продолжены во всём. Я не знаю, что будет дальше, но во всём, что будет, будем и мы — разные, несогласные меж собой, даже слабые, порочные и колеблющиеся — будем отмененные, но неотменные, преданные проклятию, но не проклятые, осужденные на забвение, но не забытые.

Нас не будет, но мы есть и будем. Тут знак равенства между «меня нет» и «я есть». В разуме — «меня не будет» — холод логики, омертвленность небытия. В чувстве — «я есть» — тепло и трепет жизни. Я хочу тепла и отвергаю холод…

Уже темно, но Штокман сегодня опаздывает. Через окно видны вершины города. Словно заснувшее царство с башнями н вышками, проплывающее в небе сказки. Буду ждать света от Штокмана.

______________________

Вовсе неожиданное продолжение. Я пишу его через неделю после того, как написал, что меня не будет, но я есть. Я пока еще есть, и не только в том смысле, который хотел выразить тогда, в камере.

Но расскажу по порядку. Я сидел в ожидании, когда Штокман даст свет, и мысленно дописывал оставшиеся листы — неисписанных у меня оставалось четыре. Думал, что в эту ночь я их все заполню, так как других ночей одиночества мне, скорее всего, больше не назначено. Часы в городе — они всегда подают свой голос — пробили два часа ночи. Штокман не пришел, и это было очень горько и обидно. Списал меня со счета, старый крикун!

Я думал о том, что завтра я отдам Дживану эти записки. Зачем они ему? Скорее всего, он их прочитает и сохранит, но тут и конец их земного пути. Да и нужны ли они? Я благодарен судьбе, что в эти дни она не оставила меня совсем одного — послала Дживана. Это правда, что я не понимаю его, но разве обязательно понимать? Ведь самое важное в том, что Дживан был со мной. Он может быть очень жестоким в его правде. Как он однажды сказал мне? — Вам не выбраться из всего этого — сказал он. — Если даже все шуваловские обвинения вздор, то остаются четыре пункта соглашения о выдаче, под которые вы подпадаете. Вы — советский гражданин. Вы — офицер советской армии. Попав в плен и выбравшись на свободу, вы не вернулись к своим, а присоединились к армии Власова. И, четвертое, вы отказываетесь добровольно вернуться теперь. Этих четырех пунктов достаточно для того, чтобы вы были принудительно репатриированы.

Но это из прошлого, а вот что произошло неожиданно, негаданно. Когда Штокман не пришел, я решил, что на рассвете меня заберут и увезут. В темноте я нашел рубашку, ее принес мне Дживан, сказавши, что она от Коровина. Меняя рубаху, я думал; что суворовские солдаты одевали чистое перед боем, а я — после боя. В старую рубаху я завернул записи, даже перевязал их шнурком от ботинка. Всё равно шнурки у меня Шувалов отберет. На подоконник я накрошил хлеба, пусть голуби подберут утром.

После этого я сидел на койке, ждал. Долго всё было тихо, а потом я услышал мягкие шаги по коридору. Дверь открылась, свет падал откуда-то со стороны. Вошел Дживан. Он молча поманил меня, и я пошел за ним. Сверток с записями я держал в руке.

Мы прошли мимо ночного надзирателя — он блаженно похрапывал во сне, и вблизи от него явственно слышался спиртной перегар. Дживан шел вниз по лестнице, я за ним. Он отпирал одну дверь за другой большим ключом, который я видел у Штокмана. Пересекли тюремный двор. Тяжелая железная дверь в стене, мы вошли в нее. За нею кухня, стена, оказывается, является стеной маленького домика. Тут всё пахло неприютной и одинокой штокмановской старостью. На столе стояла пустая бутылка из-под шнапса. Прошли через неряшливую комнату — спальня Штокмана — из нее дверь прямо на узкую улочку. Налево была освещенная большая улица, и там ходили американские часовые, охраняющие тюрьму, а тут было темно, сыро.

Дживан сказал, чтобы я держался ближе к стене, и мы пошли. Над нами был белый корабль. Мы были у подножия скалы, вокруг которой расположен Зальцбург. Крепость на вершине плыла, как корабль в бескрайнем море неба.

В каком-то темном закоулке стояла машина, военный джип. Дживан посадил меня рядом с собой. Сказал, чтобы я не волновался, всё идет точно по расписанию. Я ничего не понимал, а он посмотрел на часы и сказал, что в запасе у нас еще три минуты, и он мне всё объяснит. Сказал, что он похищает меня. Он не согласен, что я должен быть выдан, и похищает. Я дрожал, не мог сдержать клацанья зубов. Он накинул мне на плечи свою шинель. Я думаю, что я совсем ничего не соображал, довольно глупо сказал ему, что его могут разжаловать. Он ответил, что он не генерал, а всего лишь лейтенант. С такой высоты падать не опасно. Еще глупее были мои слова о Бенсоне — я сказал, что он найдет меня и не понял, почему Дживан ответил, что утром Бенсон придет и даст ему сигару.

Донесся гудок локомотива, и Дживан погнал джип к железной дороге. Мы пробрались на перрон, минуя вокзал, тут вошли в вагон. Это был американский военный экспресс. Мы были в купе вдвоем. Меня всё сильнее била лихорадка, и я совсем не помню, о чем мы говорили.

Поезд шел очень быстро, но потом остановился. По освещенному перрону какой-то небольшой станции шли советские бойцы. Мысль, что Дживан обманул меня и привез, чтобы выдать, была нестерпимой, я бросился к двери. Дживан схватил меня, я, вырываясь, ударил его кулаком. Поезд снова шел. Дживан сидел теперь рядом, старался остановить кровь из носа. Он сказал, что сам виноват, что не предупредил меня — поезд идет в Вену. Сказал, что это единственное место, где меня не будут искать. Он к утру вернется в Зальцбург, и поможет Коурвэю организовать мои поиски. Поиски будут вестись в западных зонах Австрии и Германии, но трудно предполагать, что я мог пробраться через советскую зону в Вену, поделенную на четыре сектора. Там он спрячет меня в американском секторе. Единственное для меня место. Идея Штокмана. Сам Штокман на три дня взял отпуск. Оставил на столе бутылку со шнапсом, а ночной надзиратель выпил шнапс, забыл закрыть дверь камеры номер девять — он и раньше забывал закрывать ее — и я воспользовался этим, удрал. Дживан сказал, что всё просто и ясно. Только он и Штокман знают правду. Тем не менее Бенсон будет подозревать. Но утром он придет и даст ему сигару.

С вокзала в Вене мы вышли в толпе американских военных. Шли темными боковыми переулками. Я помнил, что Дживан должен к утру вернуться в Зальцбург и сказал ему, чтоб он оставил меня одного. Мы проходили мимо какой-то церкви, и у нее были широкие каменные ступени, у меня же не было сил идти дальше, и я хотел, чтобы Дживан ушел. Я тогда сяду на ступени, отдохну, соберусь с силами. Но он не ушел, а крепко взял меня под локоть и повел дальше. Я не помню, как долго мы шли, всё у меня плыло перед глазами, и я всё время помнил, что мне нужно сделать следующий шаг, и было это страшно, страшно трудно.

Потом в плывущем мире мой взгляд уловил человеческую тень. Она колебалась, меняла очертания, становилась всё ближе. И вдруг тихий голос, который я узнаю и отделю в любом хоре голосов:

— Товарищ майор, обопритесь на меня.

Я обвил рукой шею тени, сверток выпал у меня из рук, но Дживан поднял его и вручил тени. Тут же Дживан растаял. Я изо всех сил держался за маленькую беспалую руку Коровина.

Боже, может ли быть что-нибудь милее и надежнее родной руки!

Эпилог

Через полтора десятка лет после окончания войны находим мы Корнея Сурова, отставного генерала и кавалера многих орденов, всё еще не сдавшимся, всё еще крепко в жизнь впаянным. Тогда до Дживана дошел верный слух — был ранен Корней, и ему в госпитале руку отрезали — обезручил он, как когда-то и Семен обезручил, — но Дживан, конечно, не мог знать, что в час операционной муки судьба двинула Корнея к новому подвигу, на все его другие подвиги непохожему. Была у операционного стола медицинская сестра, держала она его за здоровую руку, за пульсом следила, когда раздробленную ему по самое плечо отнимали, а потом, выздоравливая, Корней сам эту сестру за руку взял, и кончилось тем, что они поженились. Но это ведь только так говорится — кончилось — а на самом деле тут свое начало было. Молодая жена Корнея в короткий срок убыль в суровском роду частично восполнила, и к тому времени, к которому конец нашей повести относится, у Корнея росло три сына и дочь, да вдобавок, сироты Ивана, Борис и Наташа, крепко-накрепко в Корнееву семью и в сердце его заключены были.

Так оно и получилось, что Корнею выпала роль старого Тимофея Сурова. Принял он ее и над суровскими детьми, как наседка, кудахтал, в жизнь их выводя. С Борисом, сыном Ивана, борьба длительная и упорная была, и Корней выиграл и этот малый, но важный бой. Хотел тот по военному делу идти и тем честь памяти отца оказать, а Корней воспротивился — сколько то проклятое дело суровских жизней унесло — и к мирным дедам его склонил, и его студенческим успехам безмерно радовался, а когда тот, институт закончив, оставлен был при кафедре ихтиологии для научной работы, Корней и вовсе возгордился — ихтиологов в суровском роду еще не было.

Но если кто и заставлял Корнеево сердце no-особенному трепетать, так это Наташа, дочка Ивана. Выросла она стройной, сероглазой, тихой, и очень к грусти склонной — к грусти да к ласке, как всё одно не Наташа это, а тетка Вера в молодости. Вся доброта их суровского рода, так казалось Корнею, в Наташе собралась, и она ее в музыку переложила — выдающейся пианисткой стала, и Корней с нею по всей стране колесил, от концерта к концерту. Радовался он каждому Наташиному успеху, неприметно сам себя к ее делу причислил и до того далеко пошел, что ни за что не спутал бы Листа с Брамсом, а что касается русских композиторов, так, по его словам, он на них собаку съел. При всём том, старые привязанности в нем не вовсе погасли, и хоть он в том только близким друзьям признавался, но правда состояла в том, что в тайне Корней больше всего духовую музыку уважал, а в ней первым для него был оркестр московских пожарников, и он так определял его достоинства:

«Играют, стервецы, с придыхом. У меня в полку такой оркестр был. Низко начнут, а потом, как рванут, так не то, что люди, а даже кони начинают строевым шагом идти, и танки сами по себе скорость набирают». Потом еще рассказывал: «Сижу я однажды в приемной министра, приема жду, а в это время оркестр пожарников по улице шел и так заиграл марш, что я не выдержал и вышел посмотреть. Коридором иду, а навстречу как раз министр, и спрашивает он меня: „Чего это ты, Корней, по коридору шаг вроде чеканишь, в отставке ж ты?“ Смотрю, а он сам чеканит, сказал ему, а он в ответ: „Так я ж еще на сверхсрочной“. Так и промаршировали в его кабинет».

Но почтение свое к духовому оркестру Корней не пропагандировал, а музыку Наташи при всяком случае превозносил и очень обижался, если кто из его друзей говорил, что музыку ту и пианистку ту он не слышал, а если еще вдобавок оказывалось, что этот человек и в ихтиологии ни уха, ни рыла, то Корней такому говорил что-нибудь колючее, вроде следующего: — Ты, чертов вахлак, в большие люди выпер, а из всей музыки только эйухнем знаешь, да и то эйухаешь, когда водку хлещешь.

Заглотнешь стакан водки, и для прочистки горла — эй, ухнем! Другой стакан — опять ухнем. А потом под стол — вот и всё твое музыкальное образование. На банкеты времени хватает, а чтоб хорошую книжку о рыбах почитать и узнать, что она не только закуска к водке, или хорошую музыку послушать, так тебя нет.

В семье Суровых, как мы видим, за эти годы многое переменилось, но вокруг них таких уж больших изменений не произошло хоть, конечно, жизнь не стоит, всегда новое порождает и старое сносит. Слава победоносной войны жива, но лик ей подло подкрасили. Много книг о войне написано, много кино-картин накручено, но не все книги нужно было писать и не все картины крутить — поверь некоторым из них, и будешь думать, что выиграли войну члены военных советов и бравые корреспонденты, а не солдат, что кровавой юшкой умывался, не рабочий, работавший неделями не отходя от станка, не те женщины-колхозницы, что в плуг, как скотина, закладывались, чтобы землю вспахать, не те матери и отцы, что своими слезами и страшнючим горем гибель сыновей встречали.

Война миллионы россиян по миру рассеяла, те, что не хотели старому снова поклониться, ушли с родины, свое русское горе по всему свету разнесли. Власова и его помощников в Москве повесили, в открытом суде им отказали. Всех, кто против круговой самодержавщины был и есть, в предатели гуртом записали, к стенке ставили, в лагерях до смерти замучивали, и поныне ищут кого бы поставить и замучить. Немцы жестокую расправу над нашими людьми творили, придя в Россию; жестокую расправу над теми же людьми свои, вернувшись, сотворили, и вдвойне такое обидно потому, что там чужак над народом измывался, а тут вроде свои, а на поверку вышли не лучше чужака.

При всём том происходило и бурное возвеличение советской России, которую солдат своим подвигом на мировую арену вывел и вес ей тут дал. Оружие новое выдумали, не в народе, веками испытанном, а в бомбах и ракетах русскую силу начали видеть. Народ несокрушимый, порывы святые, а вольности нет, и свобода еще туже заарканена. Бомбы грозные, велик вес России в мировых делах, Россия в космос выходит, важные персоны друг друга у власти сменяют, мертвых предшественников, перед которыми они трепетали при их жизни, с места на место перекидывают, но при всём том нет лёта, а есть ползанье, есть Высокая Низь, а в ней о человеке говорят много, но человека не любят и его свободы страшатся, гнут человека, засупонивают и гонят туда, куда он сам по своей воле ни за что не пошел бы.

Но лучше к Суровым вернемся, с ними наша повесть в ногу шла.

Корней после войны долго искал потерявшихся братьев и мать, да печальными были его находки. В маленьком западном городке его привели к могиле тетки Веры и жены Ивана, и тут он удивился: кто-то до него у могилы побывал — тяжелой плитой ее привалил, имена в камне навечно выбил, каменный крест, грубо отесанный поставил. Нашел эту могилу Корней, и с тех пор мучился — кто плиту положил, имена выбил, крест поставил — Марк или Семен? Оба они бесследно исчезли в военном лихолетье. Семен партизанил в родных степях, да там и затерялся, а судьба Марка для Корнея вовсе загадочной была, хоть он и подозревал, что кое-кому она известна. Искал Корней, где земля приняла Ивана, но и тут неудача — не нашел. Долго надеялся, что Семен или Марк объявятся — не объявились. Остро чувствовал, что последний он из сынов Тимофея Сурова и тетки Веры, и много горя это чувство приносило.

Так и прошло полтора десятка лет — быстро прокатилось. Чем старше человек становится, тем скорее для него время идет, а Корней уже был человеком в возрасте, ускорение времени он очень хорошо чувствовал. Через этот большой срок довелось ему попасть в Вену, и всё по тому же делу — Наташу он провожал, а она была позвана в австрийскую столицу два концерта дать. Корней на первом концерте, как всегда до этого, за кулисами сидел, ему там стул поставили. Слушал он Наташину игру и очень ревниво к аплодисментам прислушивался — всегда ему казалось, что маловато публика хлопает, и он в душе клял эту самую публику, как только мог. В действительности же, хоть венская публика и избалованная, все знаменитости выслушавшая, Наташу она принимала очень хорошо, и аплодисментов было на редкость много.

Во втором отделении Корней увидел — Наташа, играючи, плачет, головкой совсем низко к роялю клонится. И хоть не в первый раз такое было, что Наташа слезы на сцене льет, от публики их скрывая, Корнею, как всегда в таких случаях, зареветь захотелось.

Когда кончились вызовы — их было много, но Корней опять думал, что могло бы быть и побольше — Корней Наташу в ее театральную комнату увел, а по пути она ему сказала, что какой-то высокий человек из первого ряда кресел очень пристально на нее смотрел, вроде даже поклонился, и она не знает отчего, но только его взгляд волновал ее, и она сама к нему глазами тянулась. Корней сразу понял, что Наташа плакала не от музыки — он всегда рад был найти постороннее объяснение Наташиным слезам — а от того, что неизвестный человек на нее смотрел непозволительно, и решив, что так оно и есть, Корней страшно рассердился. Почитатели таланта уже ждали Наташу в ее комнате, сам дирижер пришел, и Корней, поймав его за пуговицу, сказал, что какой-то мерзавец сидел в первом ряду, и Наташу подло смущал непристойными взглядами, а от этого она в слезы впала, и что он, Корней, этого не позволит, и если театральное начальство не примет мер, то он второго концерта не допустит. Дирижер не понимал его русской речи, но вежливо кивал головой, соглашаясь с ним. Корней вышел в зал, публика уже расходилась, и найти виновного было нельзя.

Но на другое утро он с ним встретился, и вот как это произошло. Корней и Наташа сидели у себя в гостинице и пили кофе, когда лакей принес визитную карточку. На ней неизвестное им нерусское имя, а на обороте старательно, по-русски, написано, что этот неизвестный человек просит госпожу Сурову принять его по делу. Наташа, прочитав, сразу вскрикнула, что это тот, из первого ряда, а Корней, зная, что интуиция у Наташи точнейшая, мгновенно рассердился и сказал, что он сам с ним поговорит. Действуя больше рукой, он втолковал лакею, чтобы тот провел гостя в маленькую гостиную на этом же этаже. Наташа видела, что дядя очень сердит, хотела остановить его и сказала, что может быть вовсе не нужно видеть этого человека или лучше ей выйти к нему, но Корней только всхрапнул и ничего не ответил — пары разводил. Долгой тренировкой он научился сам себя во всём обслуживать и теперь, подкинув вверх пиджак, он на лету продел в рукав свою единственную руку, потом той же рукой натянул пиджак на безручное плечо и только потом сказал племяннице:

«Ты, Наташенька, не беспокойся, я с ним по-хорошему. Ты ж меня знаешь».

Человек, что ждал в гостиной, был высоким, очень светловолосым, заметно курносым, и определенно тем, что смущал Наташу из первого ряда. Увидев Корнея, он словно удивился, поднялся с места и вежливо поклонился, но Корней уже был сердит и с ходу сказал гостю, что он не позволит. Сказал, что Наташа тончайшая натура и волновать ее хамскими взглядами он никому не даст. Говоря, распалялся, поднимал голос, сказал, что у него, у Корнея, есть много, что он хотел бы высказать, да человек, припершийся к Наташе, ни черта по-русски не понимает. Тут гость слегка поклонился и сказал, что он понимает русский язык.

«А если вы понимаете, то как же вы, молодой человек…» Корней искал самое обидное, чтоб сказать гостю, но неожиданно для самого себя произнес совсем другое:

«Послушайте», — спросил он. — «Не встречал ли я вас раньше?»

Гость ответил, что господин генерал встречал его во время войны. Он состоял переводчиком в американском штабе связи.

Ничто в Корнеевой памяти не отпечатывалось с такой точностью, как люди, с которыми его сводила война, и он сразу узнал гостя, обрадовался ему, по плечу хлопнул и Иваном назвал. Гость сказал, что он в Вене коммерческим представителем американской фирмы моторов, пришел увидеть госпожу Сурову, но это очень хорошо, что господин генерал находится здесь. Дело, по которому он пришел, будет господину генералу ближе и понятнее, чем госпоже Суровой.

Корней почему-то решил, что гость будет предлагать ему моторное дело, и сказал, что он теперь от всех дел далеко. Сказал:

«Я, Иван, теперь не генерал, а отставной козы барабанщик. Вот, вожу племянницу по всему свету. Дома своих четверых детей имею. Племянника в люди вывел, ихтиологом он стал, по рыбам первый специалист. Вот и все мои дела».

Гость смотрел на него словно о чем-то спрашивая, и Корней догадался, о чем он думает.

«После войны женился», — сказал он. — «Когда у вас бывал, в холостяках еще ходил, парубковал».

«В вашем возрасте… с одной рукой и четверо детей», — сказал удивленный гость.

«Ну, рука тут ни при чем», — нахмурился Корней. — «К женитьбе и к детям не относится». Тут же согнал хмурь с лица, опять хлопнул гостя по плечу и спросил: «А где теперь те две молоденькие барышни, помните? Одна брюнетка, а другая блондинка. Брюнетка всё русский язык со мной хотела учить, а блондинка… Ох, и сорванец-девчонка была эта ваша Катрин или, по нашему, Катя. Помню, однажды она говорит мне… Дело прошлое, можно рассказать. Не говорит, а дает записку — заранее сочинила и на русский язык сама перевела — а в записке сказано, что она хочет знать, как русские целуются. Ну, я, конечно, поцеловал. Не мог же я кого-другого звать! Ничего, одобрила».

«Где теперь брюнетка, я не знаю», — сказал гость. — «Где-нибудь в Америке. А блондинка Катрин была тут, но неделю назад уехала в Чикаго навестить родных. Она теперь моя жена».

Корней покраснел, по щеке себя хлопнул в наказание за болтливость, потом сказал:

«Клянусь, только один раз поцеловал, ничего больше».

«Я знаю», — улыбался гость. — «Весь штаб связи знал. Она всем потом рассказывала, что русский генерал поцеловал ее».

Корней совсем покраснел. Уходя от опасного разговора, спросил:

«Вы сказали, что по делу пришли. Я вас слушаю».

«Я хочу познакомить вас с одним человеком и прошу оказать мне доверие», — сказал гость. — «Вы обязательно должны познакомиться с ним. Если бы я знал, что вы приехали с мисс Суровой, я, может быть, привел бы его сюда, но к самой мисс Суровой, я не смел его взять».

«Что за человек, с которым вы хотите меня знакомить?», — спросил Корней, ничего не понимая.

Гость повторил, что Корней обязательно должен встретить этого человека, и ему не нужно бояться этой встречи. Предположение, что он может чего-то напугаться, обидело Корнея, хоть он и понимал, о чем говорит гость. Время такое, что люди разных наций, вместе в войне стоявшие, друг другу руку перестают подавать. Но для самого Корнея каждый, с кем он в войне повстречался, полной веры заслуживает, и он сказал:

«Чего же мне бояться? Еще генерал был бы, а то отставной. Отставному ничего уже не страшно. Поеду с вами, но только если насчет расширения кругозора, так вы лучше не беспокойтесь, закруглился я. Окончательно».

Гость улыбнулся, сказал, что речь идет о другом, более важном.

Предупредив Наташу, что он уходит, но к полудню вернется, Корней отправился с гостем, всё еще недоумевая, что за мистерию тот разыгрывает. Маленький верткий автомобиль скоро привез их к небольшому дому на окраине Вены, и Иван сказал, что он тут живет. Он ввел Корнея в комнату. При их появлении, с кресла поднялся низкорослый человек, которого Корней поначалу принял за подростка. Но этот подросток имел иссеченное морщинами лицо. Он смотрел на Корнея прямым открытым взглядом небольших глаз.

«Это генерал Суров», — сказал Иван, обращаясь к маленькому. — «Мы не знали, что господин генерал приехал с племянницей. Доложите ему обо всём».

«Ну, так в чем же дело?», — сухо спросил Корней. Ему не понравился уж слишком пристальный взгляд взрослого подростка.

«Я, товарищ генерал, хочу доложить вам», — тихо сказал этот человек, глядя на Корнея всё так же пристально и настойчиво.

Корней сразу почувствовал, что перед ним не иностранец, а русский, а почувствовав это — набычился. Доводилось ему слышать, что заграницей есть русские, которые перехватывают людей из России и пытаются с ними всякие ненужные разговоры вести.

«Вы это о чем?», — строго спросил он — «Что вы хотите мне доложить, чего я сам не знал бы?»

«О товарище майоре хочу доложить, о брате вашем», — тихо сказал человек.

Корней побледнел, сразу стало видно, что немолод он, телом тучен, без руки. Нашарив рукой кресло за спиной, он сел.

«Марк?», — тихо спросил он.

Старообразный подросток наклонил голову, подтверждая. Он взял со стола связку бумаг, протянул ее Корнею.

«Это его бумаги. Возьмите их, товарищ генерал. Мы с мистером Дживаном берегли их».

«Ваш брат называл меня Дживаном», — пояснил американец, но Корней отмахнулся от его слов.

«Постойте, постойте», — твердил он растерянно. Бумаги он взял в руку, но тут же положил их на стол, словно они обожгли его. — «Постойте, я не знаю, о чем вы говорите».

Потом, как секущий удар меча, в сознании Корнея вспыхнула мысль, что здесь, наконец, он стоит перед разгадкой тайны Марка. Сколько лет она мучит его!

«Он жив?», — всё тем же дрожащим голосом спросил Корней, сразу обращаясь к ним обоим.

«Я всё доложу вам, товарищ генерал», — опять тихо проговорил маленький человек. — «Это случилось три года назад. Как раз три года прошло».

В полдень Корней протелефонировал Наташе и сказал ей, чтобы она обедала одна. Если ко времени, когда ей нужно ехать в театр, он не вернется, то ее проводит мистер Дживан. Да, тот самый, которого она заметила в театре, его бояться не нужно. Говорил Корней по телефону каким-то чужим, очень гулким голосом и так, как будто выталкивал каждое слово по-отдельности. Наташа напугалась, начала просить его немедленно вернуться, но он молча повесил трубку. Через минуту, словно сообразив, что его молчание насмерть напугает племянницу, он опять позвонил и сказал, чтобы она ни о чем не думала и не волновалась, он ей всё расскажет, с ним всё в порядке, и он ее скоро увидит.

Автомобиль Дживана вырвался из лабиринта городских улиц на широкое шоссе и побежал в сторону голубых тирольских гор. За рулем теперь был старообразный подросток. Корней уже знал, что зовут этого человека Коровиным, он последний, кто видел Марка. Сидя с ним рядом, Корней сутулился, мрачно молчал, невольно тянулся взглядом к руке Коровина, лежащей на руле. Кругом развертывались щедрые красоты Австрии, а он смотрел на руку, на которой недоставало двух пальцев.

Часа через три Коровин увел автомобиль с большой дороги. Поехали мимо австрийских хуторов с садами, мимо озер, спокойно лежащих в долинах, и минут через тридцать-сорок оставили за собой обжитую землю и начали подниматься в горы. Скоро кругом них были скалистые громады австрийского Тироля, голая каменная пустыня. Лишь кое-где, защищенные скалами, зеленели альпийские пастбища и близко к ним жались хутора. Автомобиль, надрывно рыча мотором, перегревшись до предела, шел по узкой дороге, забирающей всё круче вверх. Проехали горную монастырскую обитель, краснеющую черепичными крышами в каменном море, и скоро дорога кончилась.

«Отсюда мы пошли пешком», — сказал Коровин, выключая мотор. Они вышли из машины, двинулись еле приметной тропкой дальше, и через час пешего хода дошли до глубокого ущелья. Кругом, без конца и края, скалы. Теперь, вблизи, они не были голубыми — серыми, мрачными выглядели громады гор. Корнею казалось, что он стоит на самом краю, на самой последней кромке жизни, за нею ничего больше нет, за нею лежит мертвое, и даже орлы, парящие над этим мертвым миром, похожи на неподвижные знаки смерти, вписанные в небо. На том месте, к которому они пришли, над ущельем нависает камень размером с двухэтажный дом. Коровин сказал, что это было тут, на этом самом месте, у этого самого камня. Корней обессиленно опустился у подножия камня, под его нога ми была пропасть, за его спиной, далеко внизу, лежала долина, кажущаяся с вышины изумрудным ковром, брошенным меж гор и прикрывшим их подножья.

«На этом самом месте сел и товарищ майор», — сказал Коровин, оставшийся стоять. — «А я спал вот с той стороны».

Коровин показал рукой на ту часть камня, что несколько отступает от края пропасти.

«И ничего, ничего не узнали?», — не то спросил, не то воскликнул Корней.

«Ничего!», — сказал Коровин. — «Я же докладывал вам, товарищ генерал, как это было. Мистер Дживан и его жена возили Марка Тимофеевича в Швейцарию. Туда из Америки приезжали инженер Никифоров и доктор Владимиров. Начал он поправляться, вернулся в Вену на вид совсем здоровым. И веселым стал. Врачебная помощь товарищу майору была самая лучшая, друзья нам из Америки помогали, чтоб каждый год он мог в санатории быть, и мистер Дживан говорил мне, это когда они вместе из Швейцарии приехали, что еще год-два, и Марк Тимофеевич совсем здоровым станет. По праздникам Дживан и его жена или сами ехали с товарищем майором в горы, или меня посылали — врачи велели ему в горах проводить как можно больше времени. Вот мы в тот день и приехали к монастырю, я и он. Дело уже было под вечер, я хотел возвращаться, а товарищ майор говорит — пойдем, Коровин, выше, что мы всё на автомобиле по белу свету ездим, давай пойдем пешком. Пришли к этому камню, а тут товарищ майор и говорит — станем у этого камня постоим, как в прежние времена. Вечер был теплый, я согласился. Будет холодно, так мы к машине вернемся и уедем. Прилег я вот с той стороны камня, а товарищ майор вот тут сел, где вы теперь сидите, и весело так, хорошо говорил. Говорит, что мы с тобой, Коровин, никогда не умрем, права у нас на это нет. Не умрем, а растворимся. Нас не будет, а мы будем, и никто о нас, как о мертвых, думать не будет, а всё как о живых, вечно живыми мы будем. Потом начал говорить, что бывает так, чтоб живым остаться, нужно во время уйти, раствориться. О загранице заговорил, сказал, что русским весь свет чужбина. Сказал, что заграницей можно жить, хлеб есть, землю топтать, но наша настоящая жизнь не в этом, а в том, что где бы мы ни были, мы в России живем, и мы живем только до тех пор, пока люди там чувствуют нас живыми, ищут и находят нас. Тут он свистнул — никто так свистеть не умеет, как он — а потом засмеялся. Сказал, что свист понесся в мир, и хоть он уже неслышный, но есть и будет, как будем и мы. Красиво он говорил, мне повторить не по силам, и долго всё об этом, не умрем, а растворимся, нас не будет, а мы есть. Много и другого чего говорил. Вас вспомнил, других братьев, мать, сестру. Потом о Марии, Дробнине, Кулешове заговорил. Потом о ребятах из тринадцатого отряда, всех их он помнил. Сказал, что и они с нами, вечно живые. Слушал я слушал, да и заснул, никогда себе этого не прощу. Просыпаюсь, и думаю, отчего это мне так тепло? Гляжу, укрыт я пиджаком товарища майора — у него был теплый пиджак из австрийского сукна. Думаю, как же он сам-то в одной рубахе, ведь холод ему запрещен. Подхватился на ноги, а его нет. Туда, сюда — нет его. Кричал, звал. Вниз к автомобилю побежал, потом сюда вернулся и до утра ходил, искал. Утром из монастыря по телефону Дживана вызвал, он охотников собрал, искали по всем тропкам, пещерам, в ущелья спускались. Два дня поиски шли, никаких следов. Потом, когда охотники уже бросили искать, я сам тут повсюду лазил. А через неделю из Америки Никифоров и Владимиров прилетели. Они опять охотников собрали. Не нашли. Охотники считают, что товарищ майор к вершинам ушел, мог еще сколько дней живым быть, мог в пещеру, в щель забиться, могли и птицы его, мертвого, разнести — вон их сколько тут летает. Вот и всё, товарищ генерал, что я могу доложить».

Коровин умолк и как-то сразу сник, а Корней поднялся на ноги и оглянулся. Высокие небеса лежали на горных пиках. Суровое, непотревоженное царство. Парили орлы, знаки смерти, вписанные в небо. Он медленно побрел вниз, часто оглядывался. Ему казалось, что откуда-то издалека — от горных вершин — вслед ему с ласковой печалью глядит Марк.

За Наташей заехал тот самый человек, что сделал ей полупоклон во время первого концерта. Представляясь, он назвал себя Дживаном. Второе выступление собрало самую блестящую публику, какая только есть в Вене. Играя, Наташа время от времени бросала взгляд за сцену. Там стоял одинокий стул, поставленный для дяди, но Корнея не было. Не появился он и к концу. Дживан дождался, пока Наташа приняла поздравления, и повез ее в гостиницу. Здесь у лифта он откланялся и ушел.

Наташа поднялась к себе. На диване у стены, рядом с дядей Корнеем, сидел маленький человек, похожий на подростка. Корней пошел ей навстречу, обнял за плечи, прижал к себе. У него был тот же тяжелый, гулкий голос, которым он говорил и по телефону.

«Я всё расскажу тебе, Наташенька, всё расскажу. Он еще двенадцать лет после войны был тут. Мы детей растили, о потерянной руке горевали, а он в таком горе, в такой тоске, что подумать страшно, выразить немыслимо».

«Дядюшка, о ком вы?», — вскрикнула побледневшая Наташа. — «Кто в горе, тоске? Кто был тут двенадцать лет?» Корней отвернулся, чужим голосом повторил: «Всё расскажу тебе. А потом мы вместе поплачем. Вот и Коровин с нами поплачет».

Монастырский колокол подает свой густой звук, но извечной тишины горного Тироля поколебать не может. Мягко впитывает она удары колокола, неприметно перемалывает их на своих неслышных жерновах, и вот, уже не удары это и не гул, а нежно звенящий хрустальный ручеек, прокладывающий путь через мир вечного молчания. На своем пути к небу, звуковой ручеек обтекает маленький клочок плодородной земли, погруженный человеческими руками в выбитое в скале углубление, и тоненькую березку, одиноко растущую на этом плодородном островке рядом с огромным камнем, повисшим над пропастью. Деревцо, похожее на тоненькую белотелую невесту, выбрала Наташа, а Корней с племянником Борисом, в три руки, выкопали его и вместе с подмосковной землей в Австрию послали, где Коровин и Дживан посадили над пропастью. С тех пор встречает березка хрустальную струю колокольного напева, трепещет под нежными прикосновениями ветра-шалуна, и низко-низко клонится — вчитывается, вслушивается, всматривается в родные русские слова, выбитые по воле Корнея на камне:

МЕНЯ НЕТ — Я ЕСТЬ

Записки советского военного корреспондента

Лесли К. Стивенс

Предисловие[26]

История Советского Союза, освещающая жизнь страны во всех ее проявлениях, еще не написана. Причины этого ясны. В СССР нет свободной печати, следовательно, отсутствует та информация, первоисточником которой такая печать является. История там постоянно переписывается наново, а лживая философия режима, подменяющего истину марксизмом, пропускающая факты через пропагандный фильтр искажает решительно всё. Западный мир не в состоянии написать эту историю, так как для всех беспристрастных иностранных наблюдателей доступ в Советский Союз закрыт, заграницей же постоянно делались большие усилия внести в анализ и оценку Советского Союза извращения, которые советский режим считал необходимыми, чтобы удержаться у власти.

Каждый, кто долго жил под советской властью, может сделать свой вклад в ту или иную главу пока еще не написанной истории СССР, но честно говорить может лишь тот, кто порвал с советским режимом и ушел в свободный мир. Все сведения, способствующие пониманию истории и жизни в советских условиях, чрезвычайно ценны, потому что они проливают свет на темные области малоизвестного и таинственного советского мира. Каждый отдельный человек мог пережить лишь часть общего горького опыта, поэтому каждый может кое-что сообщить своим товарищам по несчастью. Одна из особенностей советской системы заключается в том, что советские граждане имеют очень скудные сведения о многих ее проявлениях. Там, как говорит Соловьев, камень, брошенный в воду, не вызывает кругов на ее поверхности.

Книга Михаила Соловьева — скорее воспоминания, чем история; но автор дает кусочки мозаики, которые будущий историк сможет когда-нибудь сложить и использовать для до сих пор не написанной истории СССР. Качество света, возможно, важнее силы освещения — книга Соловьева бросает не только сильный, но и необычайно яркий свет на запутанные и сложные области трудного советского мира. Просто, понятно и скромно он пишет о том, что пережил, будучи военным корреспондентом в Советском Союзе с 1932 г. до начала Великой войны, предоставляя фактам говорить самим за себя. Это делает его книгу особенно убедительной. Выводы, которые вдумчивый читатель сделает из нее, будут тверже и определеннее заключений, навязываемых читателю в виде готовых обобщений.

Соловьев происходит из семьи, похожей на ту, которую он описал в своей предыдущей книге «Когда боги молчат». Среда и некоторые события, изображенные в этом волнующем романе, в значительной степени автобиографичны. Соловьев был назначен в 1932 г. военным корреспондентом «Известий», главным образом, благодаря революционному прошлому своей семьи. В этой книге он рассказывает о своих многочисленных обязанностях, начавшихся с того, что он был назначен преподавателем истории в генеральской группе при Академии им. Фрунзе и продолжавшихся на маневрах и на работе в разных частях Советского Союза от Украины и Кубани до Узбекистана: в перерывах автор бывал в Москве. В 1937-м году ему пришлось переехать в Калинин (бывшая Тверь), потому что, в результате сотрудничества с Бухариным в редакции «Известий», его право на жительство было ограничено и он получил так называемые «минус шесть»[27]. Соловьев был затем восстановлен в должности корреспондента и принял участие в Малой войне в Финляндии; Большая война застала его в Москве. В группе генерала Рыбалко[28] он был послан на Запад собирать остатки советских армий, разбитых неожиданной германской атакой; в Белоруссии он, по приказу Рыбалко, предпринял поиски генерала Ракитина[29]. В критический момент, во время обороны Москвы, воинская часть, в которой находился Соловьев, оказалась отрезанной, настигнутой пулеметной очередью немцев. В лесах Белоруссии Соловьев пустил свою последнюю пулю не в себя, а в своего раненого коня. В конце концов, он был захвачен в плен немцами.

На ярком фоне этих событий автор изображает много чрезвычайно интересных эпизодов, рассказанных живо и с глубокой человечностью. Повествование проникнуто юмором, острие которого обычно направлено против самого автора, — примером может служить рассказ о радио-репортаже под огнем, во время маневров в Ферганской долине. В книге нет ни напыщенности, ни претенциозности; всюду чувствуется симпатия автора к людям и его сочувствие их горю. Соловьев освещает события с русской точки зрения; однако, он говорит о других народностях Советского Союза с симпатией и без всякого высокомерия. Если он порой и видит кое-какие недостатки у некоторых калмыков или узбеков, то он отмечает недостатки также и у русских (например, в забавном описании паники, охватившей Пермский полк в Финляндии). Описывая человеческие слабости, Соловьев никогда не злобствует. Как автор сам говорит, он изображает странную, противоречивую, несоветскую душу так называемой Советской армии, являющейся народной армией и во многих отношениях воплощающей народную душу. Чувства ужаса и жалости, испытываемые бойцами во время голода на Украине, и их сочувствие украинцам и казакам во время разгрома Кубани изображены так же убедительно, как и растерянность, охватившая москвичей, когда разразилась Великая война.

Легкой, но уверенной рукой Соловьев рисует изображения встреченных им людей. Он набрасывает эскизы Жукова, Власова и Ворошилова, и дает более детальные портреты Буденного, Апанасенко, Гамарника, Ракитина, Рыбалко, Мехлиса, Тимошенко и Городовикова — калмыцкого генерала, руководившего массовой высылкой калмыков; в книге есть много портретов и менее значительных лиц. Одно из чарующих достоинств книги Соловьева заключается в том, что наиболее яркие черты даваемых им характеристик вскрываются в действии, развитием самых событий: так оценка личности генерала Городовикова возникает у читателя в результате встречи Соловьева с женой генерала. Читатель видит людей в их московском окружении, в горах Ферганы, на степных просторах или в скованных морозом финских лесах.

Соловьев лишь постепенно пришел к заключению, что советский режим не служит народному благу, причем это заключение также не преподнесено в виде готового вывода, а возникает по мере развития описанных в книге событий, завершающихся превосходным изображением настроений штрафного батальона и отношения к нему со стороны начальства во время обороны Москвы.

Книга Соловьева представляет особенный интерес для военных, потому что она проливает свет не только на советские методы и приемы и на боевой дух и настроения советских войск в различных условиях, но и дает представление о двух разных военных теориях: о теории, которой придерживается Тимошенко и его последователи, и о теории Ворошилова и его школы. Соловьев приводит обоснования, даваемые каждой из этих теорий. Его книга содержит также много сведений о длительном антагонизме между комиссарами и командирами. Поскольку этот антагонизм затрагивает основной вопрос о партийном контроле вообще, эта тема представляет большой интерес и для не военных. Соловьев облекает плотью голый остов имеющейся у нас информации об этих напряженных взаимоотношениях и сообщает конкретные подробности, показывающие, как существующий порядок приводит к многочисленным недоразумениям, несправедливостям и обвинениям, к сведению личных счетов и общей неуверенности. С проникновенным пониманием он показывает, почему чекисты приходят к точке зрения, находящейся в коренном противоречии с точкой зрения военных. Контраст между судьбой Стогова и Симоненко, — судьбой преступника, который не понес наказания, и героя, который был расстрелян, с большой убедительностью вскрывает всю сложность жизни в советских условиях. При этом политические мотивы не играли ни в одном из этих случаев никакой роли.

Одним из больших и редко встречающихся достоинств этой книги является то, что в ней нет пропаганды: быть может, именно поэтому эта книга — такое убедительное обличение советской системы. Впрочем, лучше прочесть эту книгу, чем читать о ней. Прочтите ее и убедитесь сами.

Вице-адмирал (в отставке) Флота США

Лесли К. Стивенс[30]

Как я стал военным корреспондентом

Чистая случайность сделала меня в 1932 году военным корреспондентом одной из двух самых больших советских газет — «Известий».

Незадолго до этого введено было новое правило, по которому военные корреспонденты могли быть, кроме «Красной звезды», армейского официоза, — только в ТАСС’е — Телеграфном Агентстве Советского Союза, в газете «Правда» и в нашей. Все другие газеты и журналы страны лишались права иметь специальных корреспондентов по армии и флоту, и должны были черпать военную информацию из сообщений ТАСС’а. Новая инструкция гласила, что военные корреспонденты должны получить утверждение Народного Комиссариата по Военным и Морским Делам. Как часто это случается в СССР, мой предшественник, много лет проработавший в роли военного корреспондента, член компартии, в прошлом преподаватель Высшего Кавалерийского училища, следовательно, человек в военных делах весьма сведущий, был по каким-то причинам забракован. Был предложен другой кандидат, но и его отвергли. Отказали в утверждении еще двум. И тогда кто-то надоумил редактора предложить этот пост мне.

В то время я играл в редакции скромную роль спортивного репортера, хотя и именовался весьма торжественно: «Зав. сектором физической культуры и культурных развлечений». Находился я в ожесточенном соревновании с моими коллегами из других московских газет, увлекался спортивной жизнью, что для моих тогдашних двадцати четырех лет не должно почитаться зазорным, вел жестокую борьбу с другими «секторами» за газетные строки. Если не ошибаюсь, был я самым молодым сотрудником в редакции, политически себя ничем не проявил, в компартии и комсомоле не состоял и, казалось бы, это должно было гарантировать от выдвижения меня на политическую роль в газете; а роль военного корреспондента, конечно, политическая.

Все эти доводы я привел редактору, когда узнал о его коварном замысле превратить меня из спортивного репортера в военного корреспондента.

— Да меня и не утвердят, — развивал я последний аргумент. — С какой стати наркомат будет соглашаться на назначение беспартийного?

Но говоря это, я был почти уверен, что меня наркомат утвердит. И чтобы эта моя мысль была понятной, должен я несколько слов сказать о себе. Вернее не о себе, а о той крестьянской династии, из которой я вышел. Наша семья сыграла заметную роль в гражданской войне на юго-западе России. В борьбе за советскую власть погиб мой отец и несколько братьев. Революционные заслуги семьи не были забыты. Учился я в университете на государственный счет, получая стипендию имени Фрунзе, установленную правительством для детей героев гражданской войны. В то время, к какому относится мой рассказ, два моих старших брата находились не на очень значительных, но все-таки заметных командных постах в армии.

Всё это могло повести к тому, что моя кандидатура окажется подходящей. Наркомат мог меня, в некотором роде, рассматривать, как своего питомца.

Редактор на это и рассчитывал, убеждая меня принять предложение.

Недели через две было сообщено, что политуправление Красной армии дало свое благословение, а вскоре получил я подписанный Ворошиловым и Гамарником мандат, который открывал новоиспеченному военному корреспонденту доступ в военные учреждения и воинские части.

Четыре года провел я в военных сферах. Не так уж много, но для меня достаточно. Я встречался со всеми или почти со всеми военными деятелями страны. Для некоторых из них я писал статьи и конспекты речей. Исправлял стенограммы их выступлений, а когда стенограммы не поддавались исправлению, писал речи заново. На моих глазах рождалась литературная слава некоторых советских полководцев. Я бывал на маневрах и в походах. Запах человеческого пота стал мне привычным. Я видел много смешного, грустного, нелепого и героического. Видел я людей, молниеносно делавших карьеру и столь же молниеносно исчезавших. Вероятно, был я не очень плохим военным корреспондентом, о чем свидетельствует то, что когда меня однажды арестовали по поводу… впрочем, вообще без всякого повода, вожди Красной армии оказали мне защиту, и я отделался простой ссылкой.

Вы хотите знать, что такое военный корреспондент в СССР? Об этом можно было бы написать большой том, но можно обойтись и несколькими фразами.

Вы видели охотничью собаку на стойке? Ее тонкий нюх впитывает миллионы запахов, заполняющих мир, но среди них находит лишь тот, который исходит от дичи. Военный корреспондент подобен этому полезному животному (да простят мне все военные корреспонденты мира это сравнение). Он ощущает несущийся мимо поток событий, но в этом потоке должен найти только то, что ему следует и что он может знать.

Вы присутствовали когда-нибудь на процессе по поводу литературного плагиата? Каждая сторона доказывает, что написанное принадлежит именно ей. Это совсем не похоже на советского военного корреспондента. Он всегда доказывает, что написанное принадлежит не ему, а кому-нибудь другому. Он пишет корреспонденции с маневров, но, написавши, ищет генерала, полковника или, в крайнем случае, майора, чтобы получить их подпись. Он переплывает на подводной лодке Черное море, но свой дневник публикует от имени капитана подводной лодки. Он совершает полет на новом советском аэроплане, но отчет об этом полете появляется в газете за подписью прославленного летчика-испытателя. Он мчится вслед за юной авиаторшей Катей, стремительно улетающей на крошечном спортивном аэроплане, чтобы поставить рекорд скорости, но отчет о рекорде публикует от имени Кати, в которую немножко влюблен. Человек, проживший всего лишь четверть века, способен влюбиться даже в авиаторшу.

И, наконец, вы видели людей, пишущих книги? Это похоже на советского военного корреспондента, но только отчасти. Он пишет книги, но очень часто не издает их за своей подписью. В военных писателях ходит генерал армии Ока Городовиков[31], питающий врожденный страх к письменности вообще и весьма слабый в ней; маршал Буденный — кто угодно, но только не военный корреспондент. Он добывает славу другим и, сам оставаясь в тени, утешается тем, что «мысль, выраженная словами, называется гонораром», как утверждал когда-то Карл Радек.

Скромность? Ничуть. Так заведено в советской прессе, и изменить этого никто не может.

Теперь читатель приблизительно знает, что такое советский военный корреспондент, и поймет автора, если тот скажет, что роль военного корреспондента в СССР как будто специально создана для того, чтобы человек, вынужденный ее играть, всё время чувствовал себя несчастным.

Но, все-таки, если быть справедливым, эта нелюбимая мною роль должна вызывать во мне чувство благодарности. Исполняя ее на советской военной сцене, я лишил себя права быть только спортсменом.

В общении с армией и с ее людьми я, быть может, впервые, почувствовал, как сложна жизнь. Она настойчиво ставит перед человеком вопросы и требует ответа на них даже тогда, когда человек не находит ответа. Счастливая пора моей отрешенности от больших проблем кончилась для меня, оказался я схваченным за шиворот и брошенным на изрытое ухабами поле большой жизни. В общении с солдатами и офицерами, в походах, на биваках, в дружеских попойках познавал я жизнь такой, как она есть, учился самостоятельному мышлению, становился более взрослым и более скучным.

Я назвал эту работу записками военного корреспондента, а между тем мое общение с армией было значительно более разносторонним. Я был солдатом и офицером. Очень часто лист бумаги, оставшийся у меня, я использовал не для записей, а для махорочных самокруток. Последний мой карандаш — между прочим, необычайной прочности, — был мною употреблен на то, чтобы затянуть жгут на ноге раненого, истекавшего кровью. Но все-таки мое отношение к армии сформировалось тогда, когда был я корреспондентом, и потому было выбрано не вполне точное, но внутренне оправданное название.

Эта книга не претендует на роль фундаментального труда о Красной армии. Для такого труда автор не располагает сведениями нужного диапазона. В «Записках» я старался просто и бесхитростно рассказать о виденном, дать фрагменты не созданной еще картины. Мне хотелось бы верить, что, как в капле воды отражен океан, так в моих «Записках» отражена странная, полная противоречий не советская душа так называемой Советской армии.

Генеральский инкубатор

В инкубаторах выводятся цыплята. В других содержатся дети, появившиеся на свет раньше положенного срока. Но в Советском союзе до Второй мировой войны существовал, а может быть, существует и поныне, инкубатор для генералов.

Принято думать, что военный, прежде чем стать генералом, должен проделать определенный жизненный путь. Военная школа подготовит из него лейтенанта, военная академия даст ему знания, но оставит в скромном чине капитана, и только после многих лет, а то и десятилетий армейской службы, когда знания дополнены опытом, и голова покрывается сединой, становится человек генералом.

Этот обычный ход вещей в Советском союзе давно нарушен. Были когда-то в России блестящие генералы, наделенные знаниями и опытом, но революционные солдаты и матросы многих из них перестреляли. Другие пытались применить свои знания и опыт, чтобы подавить революционную чернь, но их тоже перестреляли. И только немногие избегли этой участи, укрывшись за пределами России.

Революция нуждалась в своих генералах, и она с присущей революциям смелостью создала их. В гражданской войне вчерашние солдаты и матросы становились полководцами и вели в бой полки, дивизии, корпуса и армии. У них было много энтузиазма, им и восполнялся недостаток знаний и опыта.

Вот имена из длинного перечня прославленных советских полководцев, родословная которых типична для большинства советских военных вождей первого поколения:

1. Буденный, маршал СССР, казак; 1917 г. — унтер-офицер; 1919 г. — командующий армией;

2. Пархоменко, погиб в 1920 г., рабочий; 1917 г. — слесарь на заводе, 1918 г. — командир дивизии;

3. Чапаев, погиб в гражданской воине, крестьянин; 1917 г. — унтер-офицер, 1919 г. — командир дивизии;

4. Блюхер, маршал, убит по приказу Сталина, рабочий; 1917 г. — унтер-офицер, 1918 г. — командир дивизии.

5. Думенко, расстрелян по приказу Троцкого, неизвестного происхождения; 1917 г. — полковой писарь, 1918 г. — командир корпуса;

6. Дыбенко, расстрелян по приказу Сталина, крестьянин; 1917 г. — матрос, 1919 г. — командующий армией;

7. Апанасенко, генерал армии, погиб во Второй мировой войне, крестьянин; 1917 г. — унтер-офицер, 1919 г. — командир дивизии;

8. Тимошенко, маршал СССР, крестьянин; 1917 г. — унтер-офицер, 1918 г. — командир дивизии;

9. Ворошилов, маршал СССР, рабочий, 1917 г. — профессиональный революционер, 1918 г. — командующий фронтом.

10. Городовиков, генерал армии, степной житель (калмык); 1917 г. — солдат, 1919 г. — командир дивизии.

Можно продолжать этот перечень до сотни имен, но характер сведений от этого не изменится. Изредка в таком перечне мелькнут имена людей, получивших в старой армии необходимую подготовку для занятия высоких военных постов, как Тухачевский, Егоров, Шапошников, но подавляющее большинство прославленных советских военачальников пришло из низов, из народа. Революционная случайность вознесла их на высоту.

Если бы для того, чтобы стать генералом, достаточно было сменить солдатскую одежду на генеральский мундир, тогда всё было бы просто. Но человека встречают по мундиру, а провожают по уму. Генералу многое надо знать. А знаний-то как раз и не хватало, да и поныне не хватает советским военачальникам, выдвинутым революцией. Энтузиазма много, знаний мало. Это относится не только к военным и специальным знаниям, но и к общим. Культурный уровень советских генералов первой формации, которая и поныне еще является в советской армии решающей, чрезвычайно низок.

Мы можем быть очень снисходительными в установлении обязательного минимума знаний для генералов, но всё же решать уравнение с одним неизвестным они должны уметь. Между тем, для маршала Буденного, например, окончившего военную академию, пишущего книги на военные темы, такое уравнение лежит выше границы его математических познаний.

После всех этих предварительных замечаний мы можем перейти к рассказу о генеральском инкубаторе, обещанному самим названием этой главы.

Вскоре после того, как стал я военным корреспондентом, последовал вызов меня в политическое управление Красной армии, при котором я был аккредитован. Пожилой человек с непомерно большим лбом, заставляющим вспомнить, что человечество вырождается, принял меня в тесном кабинете. Это был начальник одного из многочисленных отделов «сердца армии», как именовалось политическое управление. Перед ним лежала папка с моим личным делом. Скучным, бесцветным голосом, большелобый обратился ко мне:

— Мы установили, что вы историк.

Термин «установили» должен был обозначать, что велось какое-то длительное следствие, во время которого следователь установил виновность преступника. В данном случае, я в этом был уверен, следствия не велось, а просто была взята папка с моим личным делом, из которого видно, что я окончил университет по историческому факультету. Это и послужило основанием возвести меня в ранг «историка».

— Что вы, товарищ комиссар, какой же я историк? Я учился на историческом, но к научной работе у меня склонности нет, — ответил я.

— Дело не в научных занятиях, они нас не интересуют. — Большелобый говорил всё тем же скучным голосом, но его глаза пытливо ощупывали меня. — Нам срочно требуется преподаватель истории.

В этом уже сквозила откровенная опасность. Из всех профессий мира педагогическую я выбрал бы последней. Я и в прессу ушел, стремясь избежать отправки меня в какую-нибудь школу, учить детей истории. Имело, конечно, значение и то, что я тянулся к литературным занятиям, но непосредственной причиной, побудившей меня пойти в прессу, был всё же страх перед педагогической профессией, которая мне угрожала. Большелобый продолжал говорить:

— Вам легко будет совместить вашу работу в газете с преподаванием истории. Всего два часа в неделю.

— Но помилуйте, товарищ, комиссар, — взмолился я. — Какой же я педагог? Да я вам, при моей неопытности и нелюбви к этому делу, столько напорчу, что и исправить потом нельзя будет.

Комиссар ждал, пока я выскажу возражения, но в мои слова не вслушивался. Для него вопрос был решен.

Когда я остановился, чтобы перевести дыхание, он вялым своим голосом проговорил, словно продолжал начатую им раньше фразу:

— Всего два часа в неделю. Видите ли, там, куда мы намерены вас послать, остались без учителя истории. Пригласить нового трудно, на оформление и проверку уйдет не меньше двух месяцев, а до конца занятий осталось всего месяцев пять. Вы же проверены и можете приступить к занятиям немедленно. Вам надо отправиться к начальнику КУВС, в академию имени Фрунзе…

И он стал давать мне указания, словно я уже согласился на посылку меня к начальнику какого-то странного КУВСа, или, словно, мое мнение ничего не значило. Впрочем, мое мнение действительно ничего не значило. В тот же день я входил в старое здание академии имени Фрунзе на улице Кропоткина.

В узкой неуютной комнате меня встретил полный, выхоленный генерал-майор Жимайтис[32], к которому меня направил большелобый. В то время он именовался комбригом, но мы, для простоты, будем и в дальнейшем пользоваться общепринятыми титулами, тем более, что через некоторое время они были введены и в Красной армии. Жимайтису, балтийцу по происхождению, предстояло в будущем проделать черновую работу по присоединению балтийских государств к СССР. Он был «рекомендован» Кремлем правительству демократической Литвы, и назначен там главнокомандующим армией, после чего население Литвы стало проявлять энтузиазм и требовать «воссоединения» с СССР[33]. До Второй мировой войны Жимайтис проделал с Литвой, Латвией и Эстонией то, что предстоит проделать маршалу Рокоссовскому с Польшей. Как известно, Рокоссовский «рекомендован» советским правительством правительству Польши, и ныне является главнокомандующим Польской армии. Но в то время, к которому относится наш рассказ, Жимайтис еще ничем не прославился, и его имя мне ничего сказать не могло.

Я повторил всё, что сказал до этого большелобому в наркомате, но Жимайтис обратил на мои слова так же мало внимания, как и тот. Усадив меня у стола, он подробно рассказал о моих обязанностях. Самое главное, по его мнению, заключалось не в педагогическом таланте, а в умении справиться с аудиторией.

— Вам, молодой человек, придется иметь дело со старшими войсковыми начальниками, — поучал он меня. — КУВС — это, если расшифровать, своего рода генеральский инкубатор, или, обычными словами, — Курсы Усовершенствования Высшего Командного Состава Красной Армии… Да, да, усовершенствования… И, по совести вам скажу, совершенствовать надо, очень надо. Впрочем, вы сами это увидите.

Начальник генеральского инкубатора пытливо посмотрел на меня. Закурил и, нахмурившись, став сухо официальным, закончил беседу со мной:

— До вас у нас сменилось три учителя истории. Слушатели прогнали их… Характерами не сошлись. Я не уверен, что вы удержитесь, весьма не уверен. Но попробуйте.

Я и пробовать не хотел бы, но что можно было поделать против всесильного политуправления Красной армии?

Жимайтис привел меня в аудиторию, представил слушателям и ушел, а я остался в созвездии орденов, украшавших сидящих передо мной людей в мундирах: комбригов, комдивов, комкоров. Три десятка мундиров и три десятка насмешливых лиц с усами и без усов.

Генералы располагались у двух больших столов, соревнуясь в небрежности поз. Маленький черноусый комбриг (генерал-майор) с совершенно круглым лицом сидел ближе других ко мне. У него была седая голова, заставлявшая думать, что чернота усов получена им у парикмахера. Перекинув короткие ноги, затянутые в синие брюки и блестящие сапоги, через ручку кресла и тихонько позванивая шпорами, он озирал меня насмешливыми глазами. Рядом с ним был толстяк с покатыми плечами. У него лицо словно навечно обветрено и похоже на внутренность бурака, а глаза, когда он поднял их на меня — маленькие и заплывшие жиром. Он старательно вырезывал на столе свои инициалы, пользуясь для этого остро отточенным перочинным ножом. В дальнем конце стола худощавый генерал, отвалившись к спинке кресла, насвистывал военный марш и при этом сонными глазами рассматривал меня.

Большинство представших передо мной лиц было мне знакомо по фотографиям, мелькавшим в прессе. Тут собрался цвет генералитета, представители той его группы, которая именовалась конармейской, и пользовалась наибольшим расположением Сталина. Не трудно было растеряться среди этих генералов, усеянных ромбами и орденами, но еще в комнате Жимайтиса я твердо решил не теряться. Эти люди прогнали троих моих предшественников, учителей истории. Последнего, бывшего здесь передо мной, они вынесли на руках и выбросили через заднюю дверь во двор. Вероятно, прогонят и меня. Уйду я сам или они вынесут меня, как моего предшественника? Сознание неизбежности скандала с генералами, избалованными безнаказанностью, придало мне уверенности. Я попытался начать урок. Но как только произнес первую фразу, генерал Еременко[34], которого я встречал на фотографиях, перестал резать стол, поднял свое бурачное лицо и, словно увидев меня впервые, неожиданным в его тучном теле тонким голосом проговорил:

— Товарищи, не знаете ли вы, что это за дитё тут стоит и чего оно хочет?

На издевательский вопрос Еременко немедленно откликнулся круглолицый, черноусый и седоголовый Книга[35]. Судьба словно решила подшутить над ним, наградив его этим именем. Вряд ли, при столь литературном имени, генерал Книга часто держал книгу в руках. По его лицу с мелкими чертами и хитроватым выражением глаз можно было определить, что перед нами крестьянин, расчетливый, умный прирожденным умом. В ответ на реплику Еременко, он шумно вздохнул и проговорил, вплетая в речь украинские слова:

— Да то, товарищи командиры, не дитё, а сам товарищ прохвессор по науке, которая о том, что було и чего не було, по истории, значит. Товарищ прохвессор будет нас, старых дураков, уму-разуму учить.

Еременко отложил в сторону перочинный нож и высоким своим голосом проговорил:

— Ну что ж, учи!

В его голосе было столько наигранного смирения, что в аудитории послышался смех.

Жимайтис настойчиво советовал мне не обращать внимания на шутки генералов. Ожидая пока стихнет смех, я думал про себя: «Генерал, одетый в одежду солдата, остается генералом. Ну, а солдат, надевший генеральский мундир, перестает ли он быть солдатом и становится ли генералом»?

Когда в аудитории немного стихло, я снова попытался приступить к уроку, но на первой же фразе Книга оборвал меня:

— Постой? — тоном приказа произнес он. — Ты нам прежде скажи, чему учить будешь?

Всё еще стараясь быть спокойным, но уже чувствуя приступ злости, я ответил:

— Я не знаю, могу ли я чему-нибудь научить вас, но первый урок мы посвятим отмене крепостного права в России.

— А когда это было? — раздался бас Апанасенко[36], которого легко было узнать по грубому, квадратному лицу и обилию орденов на груди.

Не подозревая западни, я ответил:

— В 1861 году.

— Как же ты можешь нас учить о крепостном праве, когда тебя тогда и на свете еще не было?

Опять раздался смех. Решив, что лучше на первом же уроке оборвать нелепое назначение меня на роль педагога среди генералов, изо всех сил стараясь быть спокойным, я сказал:

— Мне никакого удовольствия не доставляет быть для вас объектом шуток. Я был бы рад не учить вас, каждый из вас несравненно умнее меня. Пришел я к вам не по своей воле. И не примите за обиду, если я скажу, что один человек (я хотел было сказать «генерал», но удержался) может задать столько вопросов, что десять самых умных педагогов на них не ответят…

Апанасенко, внимательно прислушивавшийся, уловил мою мысль.

— Ты говори точнее, — прокричал он с места. — Ведь, ты хотел сказать, что один дурак может задать столько вопросов, что десять умных на них не ответят.

— Конечно, при отмене крепостного права я не присутствовал, — говорил я, — но значит ли это, что я не могу знать о том, что тогда произошло и почему произошло? История — наука о прошлом и она хранит сведения о прошлом и делает их доступными всем, мне и вам в том числе. Неужели эпоху Тамерлана нельзя изучать только потому, что это было задолго до нас? Ведь этак мы можем низвести себя на роль однодневных мух, не имеющих прошлого.

Я замолк, раздумывая, не уйти ли мне из аудитории, пока еще не поздно. Но снова раздался голос Апанасенко:

— Ты не обижайся. Это ведь мы, чтоб пошутить только, а обидеть нет у нас желания. Начинай урок!

Вскоре среди блестящих генералов я уже чувствовал себя вполне на месте. Во мне жило тогда, сохранилось и поныне уважение к этим людям большого подвига. Не их вина, что не получили они нужного образования. Дети бедняков, они и сами прожили бы бедняками, не случись революции, вынесшей их на поверхность.

Многие из тех генералов, которые были тогда в описываемом инкубаторе, отмечены военной историей Советского Союза, некоторые сыграли заметную роль во Второй мировой войне, другим выпала печальная судьба, и они погибли в боях в Финляндии, в Монголии, а еще больше их погибло в застенках ГПУ-НКВД. Поэтому, рассказывая об этих людях, мне хотелось бы просеять слова через густое сито, чтобы остались самые точные, самые правдивые, точно рисующие облик этих странных, никогда до этого невиданных полководцев.

КУВС имели обширный и фантастический учебный план. В причудливом сочетании переплеталась в нем история военного искусства с грамматикой русского языка, стратегия и тактика с начальной арифметикой, марксистско-ленинское учение о государстве с географией, учение о взаимодействии войск с основами физики. При мне как раз ввели немецкий язык, но дальше «Das ist die Schule, das ist der Tisch»[37] дело не пошло, и уроки немецкого языка вскоре были прекращены. История тоже не пользовалась признанием, и ей отводилось всего два часа в неделю. Зато русский язык преподавался настойчиво, хотя и без достаточного успеха.

Мои педагогические достижения в генеральской аудитории были более чем скромными. Правда, генералы как-то все-таки запомнили, что война с Ливонским орденом при Александре Невском была раньше, а Куликовская битва Дмитрия Донского позже, и что, во всяком случае, татарское нашествие на Русь было раньше, чем произошла Великая Французская революция и позже, чем Дарий вел войну с царством скифов. Мне не хотелось бы вызывать у читателя улыбку и представление о каких-то варварах, затянутых в генеральские мундиры. Можно ли назвать варваром ребенка, не знающего, что земля, на которой он роет ямки, вращается вместе с ним? Разница между ребенком и нашими генералами чисто условная, возрастная.

Чтобы покончить совсем с моим тогдашним педагогическим опытом, скажу, что мне посчастливилось найти способ заинтересовать моих слушателей. Через некоторое время наши уроки перестали быть скучными. Завидев меня входящим в аудиторию, генералы оживлялись. Развернув учебный план, я громко читал тему урока, но немедленно с мест раздавались выкрики.

— Ты нам промышленным переворотом в Англии мозги не засоряй. Давай что-нибудь горько-соленое.

Я начинал урок по теме и видел: генералы равнодушны к моим словам и пропускают их мимо ушей. Тогда я прибегал к историческому анекдоту, не обязательно приличного свойства. Аудитория немедленно оживала. Обычно пользовался я старыми, затасканными анекдотами (где я мог взять новые?), но не помню ни одного случая, когда бы хоть один из принесенных мною анекдотов «с бородой» был бы известен генералам. Генералы умели очень хорошо, от души, смеяться. Но все-таки, между анекдотами, я сообщал и серьезные исторические сведения. Не моя вина, если анекдоты запоминались, а исторические сведения — нет.

Жимайтис при встрече со мной восклицал:

— Это просто удивительно, — говорил он. — Слушатели в восторге от ваших уроков. До вас мы приглашали лучших педагогов-историков, и неизменно получались скандалы, а у вас-то и опыта никакого нет, а — успех полный.

Знай Жимайтис секрет моего успеха, не радовался бы.

С общими науками в генеральском инкубаторе дело обстояло более или менее скверно, но изучение чисто военных проблем было поставлено более строго и, насколько я могу судить, более успешно. История военного искусства мало привлекала внимание слушателей — какое им дело до того, как воевал Александр Македонский, но проблемы современной войны, стратегия, взаимодействие войск, искусство маневрирования, облик иностранных армий — всё это занимало их умы и вызывало живой интерес.

Часто в аудиториях КУВСа появлялись топографические планы. Начиналась военная игра по картам. Прорабатывались маневры или изучались сражения прошлого.

В моем лице совмещался штатский преподаватель и военный корреспондент. Преподавателю истории не было нужды присутствовать на военных играх генералов, но для военного корреспондента они представляли немалый интерес. Изредка я являлся в аудиторию, чтобы послушать и посмотреть.

Руководили военными играми профессора военной академии. Чаще других комбриг Евсеев, при котором занятия проходили особенно оживленно[38]. Пожилой[39] Евсеев, с коротко подстриженными усами, внешним своим обликом, манерой вести себя, чистой и точной речью, был образцом блестяще воспитанного офицера. Он начал службу давно, еще в императорской армии. Целое десятилетие он состоял профессором военной академии Красной армии. Ни одним словом и ни одним жестом Евсеев не подчеркивал своего превосходства перед генералами революционной формации[40], и все-таки чувствовался в нем барин, глубоко затаивший презрение к простым людям, носящим такой же мундир, какой носил он сам. Вероятно, не только я чувствовал в нем глубинное, может быть, им самим неосознанное, пренебрежение к мужикам в генеральских мундирах, но чувствовали это и слушатели КУВС, люто невзлюбившие комбрига Евсеева.

И, тем не менее, занятия, которые он проводил, были самыми интересными и, вероятно, весьма полезными для слушателей курсов.

Мне запомнилось одно из евсеевских занятий. К приходу Евсеева служитель принес целый ворох топографических материалов и свалил всё это грудой на столе. Появился Евсеев, тщательно, по форме одетый. Остановившись у стола, он поздоровался и проговорил:

— Польская военная литература называет противодействие Пилсудского наступлению Красной армии чудом на Висле. Перед вами лежат карты района развития этой операции…

Евсеев бесстрастным голосом дал указания о расстановке сил сторон. Когда это было нанесено цветными карандашами на карты, он разделил группу на две части. Одна должна была играть роль польской армии, другая — Красной. Роль Пилсудского выпала на этот раз Книге, а во главе Красной армии был поставлен Еременко. Остальные должны были быть помощниками и советниками. Стороны разошлись по разным комнатам и «игра» началась.

— Я ставлю задачу: двумя дивизиями прорвать фронт у высоты 74,4 и выйти в тыл польской кавалерийской дивизии, — сообщил Еременко, появляясь из своей комнаты.

— А я плевал на это, — немедленно откликнулся Книга-Пилсудский. — Ты прорываешься, а я тебе у фольварка Крыж хвост рублю, потом сковываю твои две дивизии, бросив в бой свой стратегический резерв, а потом перестраиваю кавдивизию и бью во фланг прорвавшегося противника.

— Постой, постой, товарищ Пилсудский, — начинал визгливо кричать Еременко. — Как это ты перестроишь кавдивизию, когда прорыв был неожиданным и времени у тебя не осталось?

— Ну, это ты, брат, шалишь. Я предвидел прорыв красных и расположил кавдивизию в эшелонах, а фронт прикрыл заслонами.

И Книга положил перед Евсеевым карту, на которой кавдивизия, действительно, была показана в таком положении, что могла атаковать прорывающиеся войска красных.

После этого Еременко ушел в свою комнату, чтобы обсудить создавшееся положение и наметить новые меры.

Проработав операцию на картах, Евсеев дал короткий и точный обзор действий обеих сторон. Обзор был суровым и тщательно обоснованным. Евсеев утверждал, что польская сторона совершенно не использовала преимуществ, даваемых ей хорошо подготовленным районом обороны. В то же время красная сторона предприняла бессмысленный прорыв, поставив две свои дивизии в очень тяжелое положение, из которого они могут быть выведены только переброской новых подкреплений и оттягиванием с боями на исходные позиции. Красная сторона, таким образом, создала рискованную для себя ситуацию, при которой может выронить из рук инициативу наступления.

Я был совершенно согласен с анализом, даваемым Евсеевым. При всей моей неосведомленности в военных делах, мне было ясно, что обе стороны допустили ошибки, на которые указывал Евсеев. Вероятно, большинство слушателей соглашались с ним, но главные действующие лица — Еременко и Книга, — готовы были оспаривать каждое критическое замечание.

Не было никаких причин, которые помешали бы моему сближению с питомцами КУВС. В отношениях с военными они очень ревниво блюли субординацию, но я был человеком штатским. К тому же они могли сказать обо мне, что я «из своих». Крестьянское происхождение и революционная слава семьи, к которой я принадлежал, были, по их мнению, убедительным аттестатом моей добропорядочности. Вскоре стал я получать приглашения от моих генералов. Жили они все в большом сером доме на Девичьем Поле. Длинные-предлинные коридоры, а из них двери в квартиры. Москва, испытывавшая жилищный кризис, не могла предоставить им хороших жилищ. Генеральская квартира обычно состояла из двух-трех комнат и крошечной кухни. Не во всех квартирах имелись ванные.

Относительная скромность жилищ никого из генералов не удручала. Они смотрели на свое пребывание в Москве, как на кратковременное. Жили они с семьями, часто многолюдными. В то время советские генералы еще терпели около себя своих первых жен, женщин прос тых, иногда даже малограмотных. Стремление избавляться от старых жен пришло позже, когда генералы почувствовали вкус к хорошей жизни и променяли скромных, но преданных им подруг на артисток театров, балерин, певиц и просто женщин «культурных», любящих хорошо пожить и понимающих в этом толк.

Чаще всего, приехав по приглашению к тому или другому генералу на семейное торжество, я заставал у него всё те же лица: генералы КУВС с семьями. Редко можно было увидеть в этой среде профессоров академии, — это был другой мир, к которому мои генералы относились со скрытым недоверием. Еще реже офицеров из наркомата; к тем генералы относились принципиально враждебно.

Частные визиты дали мне больше для познания душевного мира советских полководцев, чем многочисленные встречи в официальной обстановке. Дома генералы расстегивали пуговицы своих кителей и как будто расстегивали при этом пуговицы своих душ.

За праздничным столом я видел перед собой грубоватых крестьян, совершенно чуждых аристократизму. Они предпочитали простые блюда, приготовленные их женами, деликатесам, привезенным из правительственного магазина. Жена Василия Ивановича Книги, грузная рыхлая женщина с добродушным лицом, славилась искусством делать пироги; у Еременко худощавая робкая жена, которая, кажется, никак не могла привыкнуть к тому, что ее муж такой значительный человек, готовила борщи, каких, по утверждению Апанасенко, «сам царь не едал».

На генеральские пиршества меня привлекало не кулинарное искусство генеральских жен, а возможность послушать генералов, которые сбрасывали в домашней обстановке настороженность и недоверие и представали в своем натуральном облике. Как генералы они были мало интересны для меня, но дома они становились очень колоритными. В их рассказах, воспоминаниях, спорах проходила эпоха великих потрясений и великих противоречий. В это время фальсификация истории уже шла полным ходом, коснулась она и истории гражданской войны, в которой эти люди принимали деятельное участие. Основная линия фальсификации пролегала в плоскости усиления до гиперболических размеров роли Сталина в вооруженной борьбе за советскую власть. Это вызывало раздражение и обиду.

— Нет, вы подумайте только, — кричал однажды генерал в большом ранге, имени которого я не назову, так как он жив и занимает крупный командный пост в Советской армии, — подумайте только, что мы тогда, под Царицыным, были дураками и не понимали, что нами руководит товарищ Сталин. Я в то время там был, казалось, должен был бы знать, а вот ведь, простофиля, проворонил руководящую роль Иосифа Виссарионовича.

Часто в этой полупьяной компании разгорались споры, которым я тогда не придавал значения, хотя и понимал, что они являются отражением большого столкновения, идущего в среде высшего командного состава. Спорили о военной доктрине, искали основной принцип боевой деятельности. Маневр? Фронтальное наступление? Прорыв?

В этом генералы не были единодушны. Насколько я мог заметить, они и не были последовательными. Сегодня Апанасенко, Книга и Еременко могли отстаивать одну концепцию, но завтра они высказывали совершенно противоположный взгляд. У советских военачальников не было еще установленной точки зрения на методику войны, потому и колебались они в своих суждениях.

Но сказанное не относилось к Тимошенко, изредка появлявшемуся в среде своих друзей с КУВС. Сам Тимошенко, нынешний маршал, прошел через КУВС годом раньше, а в то время, о котором идет речь, он командовал войсками на Украине. Высокий, широкоплечий, со всегда бритой головой и с грубыми, топорными чертами лица, он говорил громким, не допускающим возражений тоном. Его недолюбливали, но он был «из своих», и это примиряло с ним. О Семене Константиновиче Тимошенко очень трудно рассказывать. Он, несомненно, был растущим в умственном отношении человеком и стоял на голову выше своих друзей по гражданской войне, хотя предварительная подготовка была у него столь же ничтожной, как и у большинства из них.

Но была в нем одна неприятная особенность. Он не говорил, а изрекал истины. Давно замечено, что люди ограниченного кругозора очень охотно впадают в пророческий тон. Даже простейшая истина в их изложении звучит заповедью — с таким апломбом они ее изрекают. Происходит это, вероятно, от того, что люди недоразвитые или развитые односторонне чужды сомнений. Они путают знание, которое всегда сопровождается сомнением, с верой, сомнений не терпящей. Вот к таким людям принадлежал Тимошенко. Он верил в свою военную доктрину, которая привела его к столкновению с наркомом Ворошиловым.

Господствующей доктриной Красной армии того времени, «ворошиловской доктриной», было признание маневра источником и основой всех побед. Взаимодействие войск, боеснабжение, подготовка личного состава — всё это происходило под знаком маневренной войны. Теория «дробления» сил противника маневром своих войск находила отражение в военной литературе, ее придерживались штабы. Казалось, что «ворошиловская» доктрина так и останется господствующей.

В это время Тимошенко выдвинул идею прямого, «лобового» удара, как основного начала методики войны.

Однажды, когда Апанасенко праздновал день своего рождения, а я был в числе гостей, приехал Тимошенко. Это было в разгаре его спора с Ворошиловым, за которым пристально следил Сталин, не становясь пока ни на ту, ни на другую сторону. В этот вечер мне удалось от самого Тимошенко выслушать обоснование его доктрины. Невозможно требовать от меня, чтобы я через столь длинный срок был в состоянии точно воспроизвести сказанное тогда Тимошенко, но если бы я попытался восстановить в моей памяти его слова и манеру говорить, то его речь прозвучала бы так:

«Маневр должен быть основным средством борьбы для слабой стороны, не могущей выставить достаточно войск для фронтального удара. Он требует особо тщательной организации, слаженной техники, доведенного до точности часового механизма взаимодействия войск. Для слабой в войне стороны прямой удар слишком большая и рискованная роскошь, чтобы применить его, как основной принцип. Но положение Красной армии таково, что в смысле человеческих ресурсов она всегда будет в выгодном положении. В то же время сомнительно, чтобы мы в короткий срок обогнали в техническом отношении наших противников. Мы будем в смысле техники подтягиваться к ним, но обогнать скоро не сможем. Правильно ли ставить задачу поднятия точности действия наших войск до такого уровня, когда маневренная война станет для нас возможной? Правильно, но при этом мы должны знать, что времени ее разрешить, даже если война будет через десять или пятнадцать лет, всё равно у нас не хватит. Поэтому, признание маневренной войны наилучшей является для нас очень опасным. В маневренной войне мы всегда будем слабее противника, снабженного лучшей техникой, имеющего солдата и офицера более высокого технического уровня.

Но если в маневренной войне мы, несомненно, будем слабее, то в войне фронтальной противник, или коалиция противников, справиться с нами не могут. Мы заставим их серией прямых ударов истекать кровью, т. е. терять то, чего у них меньше, чем у нас. Конечно, потери и у нас будут велики, но в войне надо считать не свои потери, а потери противника. Если мы даже будем терять больше людей, чем противник, на это надо смотреть спокойно. Такими потерями мы уравновешиваем техническое неравенство, и они нам не являются опасными. Я не вижу в Европе армии, которая могла бы выдержать наше массированное наступление. А такое наше наступление, помимо всего прочего, закрывает для противника возможность маневра в стратегическом масштабе и вынуждает его к фронтальной войне, выгодной для нас и не выгодной для него.

Климентий Ефремович (Ворошилов) говорит, что я отрицаю вообще маневренную войну. Это не так. Я признаю маневр, но не выходящий за рамки тактической задачи, маневр же стратегического масштаба я отрицаю, так как в нем все преимущества перейдут на сторону противника. Мой принцип: массированное наступление в лоб, давление на фланги и целый ряд маневров тактического значения…

Если представить себе в грубых чертах существо нашего спора, то оно состоит в следующем: приняв идею маневренной войны, мы будем стремиться множеством связанных между собой действий дробить массив противника. Но ведь противник тоже применит маневр. Рядом второстепенных по значению мер он обрежет силовые линии наших войск. — Тимошенко резко взмахнул рукой, обрывая невидимые нити. — Таким образом, возникнет ряд местных боевых участков, каждый из которых не имеет решающего значения. Мы теряем способность управлять событиями, боепитание нарушается и наши войска, даже более сильные по численности, оказываются скованными. Так как противник не будет ограничивать свою задачу сковыванием наших войск и постарается воспользоваться выгодной для него ситуацией, то он введет в действие все свои силы для того, чтобы подавить по частям наши войска, т. е. применит стратегический маневр, которому мы ничего противопоставить не можем, имея скованную армию, нарушенное управление, разрушенные коммуникации.

Моя идея (он очень подчеркивал слово „моя“) всё ставит по-иному. Имея преимущество в живой силе, мы собираем нашу армию в огромный кулак. Наличие такого кулака не позволяет противнику рассредоточить его войска для маневра, не дает ему возможности нарушить тесное „сцепление“ его армии, а, наоборот, заставляет сжиматься, переходить в оборону на возможно более ограниченной территории. Иными словами, мы получаем условия фронтальной войны, мы навязываем характер войны противнику, подготовленному для маневренной войны, но вынужденному нами к войне позиционной, в которой все преимущества на нашей стороне. Вынудив к этому противника и ставя задачу разгромить его, мы наносим дробящий удар не сочетанием частных маневров в надежде, что сумма частных успехов перерастет в общий успех, а фронтальным действием, по возможности стараясь разорвать фронт противника. В то же время мы давим на его фланги. Для нас сражение фронтальное и давление на фланги является единым сражением, для противника это три разных задачи. В моем приеме остается много места для тактического маневра, но он определяется в конкретной обстановке и носит подчиненный характер, основой же основ остается фронтальное наступление, поддерживаемое массированным огнем артиллерии и авиацией».

Еременко пытался было что-то сказать, но Тимошенко отмахнулся от него:

«Я знаю всё, что вы скажете, — проговорил он. — Многие возражения могут быть приведены против моей схемы, но ее преимущество в том, что она учитывает уровень военной культуры нашей армии, мало подготовленной для маневренной войны, зато непобедимой в массированном лобовом ударе. Я уверен, что доктрина Тимошенко станет господствующей в армии».

Это было сказано так внушительно, что никто не посмел дальше возражать. Беседа перешла на другие темы.

Генералы, несомненно, были дружны между собой, спаянные круговой порукой. Но это не избавляло их от раздоров, споров, зависти. Они завидовали получающему более высокое назначение, тому, у кого больше ромбов в петлицах и больше орденов на груди. Особенно отличался этим Книга. В маленьком комбриге жило непомерное честолюбие. Ему казалось, что его обходят. В то время, как его друзья носили по два и по три ромба, в его петлицах был лишь один. Это было для него источником бесконечных терзаний. Он считал, что в отделе командных кадров кто-то нарочно подставляет ему ножку и писал жалобы наркому. Зависть и недоверие — эти два чувства постоянно разъедали души питомцев КУВС.

Не доверяли новым командным кадрам, получающим лучшую подготовку в школах. Не доверяли своим товарищам, выдвинувшимся на генеральский пост уже после гражданской войны. Считали не заслуживающими доверия генералов технических войск. «Это не генералы, а чертежники», — уверял Апанасенко. О новых командирах любили злословить, и если верить тому, что говорилось, то военные школы выпускали никуда негодных офицеров.

«Грамотные-то они грамотные, — говаривали генералы меж собой, — да каковы-то в бою будут. Мы не очень грамотными были, а всех грамотных генералов раскокали».

Впрочем, генералы понимали значение образования. Было в них, тщательно скрываемое, ощущение неполноценности. Для того, чтобы собственное невежество не выглядело совсем уж трагическим, надо было постоянно принижать значение «учености» и утверждать, что она не столь уж и нужна, доказательством чего являлось, по мнению моих генералов, то, что они, неучи, «раскокали» многих ученых генералов.

Отрицая значение образования для полководца, они, в глубине души, понимали его ценность. Иногда сознание собственной невежественности прорывалось наружу, как было это однажды осенью, в Нескучном саду за Москва-рекой (излюбленном месте для прогулок слушателей КУВС). Повстречавшийся мне генерал Апанасенко увлек меня в боковую аллею оголенного осенью и все-таки прекрасного парка. Крепко держа под руку, словно боясь, что я убегу, Апанасенко медленно говорил:

— Чертовски все-таки обидно. Посылают меня округом командовать, а ты знаешь, что это такое? В округе восемнадцать дивизий, три танковых, авиация. Требуется палата ума, чтобы управлять всей этой махиной, а где же его взять, если на медные пятаки в детстве учился, а теперь, на шестом десятке лет, учиться трудновато. Нас недолюбливают в армии, говорят, буденновцы все главные посты захватили.

А почему это происходит? Каждый из нас на деле доказал, что воевать он умеет. В нашей группе на тридцать шесть слушателей 59 боевых орденов, это тебе, брат, не шутка! Раньше просто было воевать, а теперь? Надо командовать комбинированным войском, а я никак не могу запомнить расчетов скоростей танковых соединений и не доверяю авиации. Всё мне кажется, что летчики сверху не разберут, где свои, где чужие и разгонят свои войска так, что их потом и не собрать… Ерунда, конечно, да ведь в военных условиях часто такая ерунда, как сомнение, большую силу имеет… Кажется, дали бы мне командовать полком и ничего больше не надо, а тут на округ посылают.

Впрочем, сетование Апанасенко не помешало ему командовать округом, потом занять место маршала Блюхера, убитого по приказу Сталина, и пребывать в должности главнокомандующего дальневосточными армиями. Во время Второй мировой войны привел он эти армии на запад, со славой сражался и мужественно погиб в бою. На центральной площади Белгорода воздвигнут памятник этому генералу с квадратным, грубым лицом крестьянина.

Ворошилов, стоявший тогда во главе вооруженных сил СССР, часто появлялся в генеральском инкубаторе. После его визита то тот, то другой из генералов исчезал. Через некоторое время становилось известно, что исчезнувший назначен на командный пост.

Назначения были у всех на уме. Питомцы генеральского инкубатора мечтали о том времени, когда они избавятся от КУВС. На свое пребывание в Москве они смотрели, как на неизбежное, но к счастью, кратковременное зло, которое кончится в тот день, когда им вручат приказ о назначении на командный пост. Они твердо усвоили две истины:

1) научиться они всё равно ничему не научатся;

2) независимо от успехов в учении, им предоставят крупные военные посты.

Их расчет строился на знании Сталина и на уверенности, что без них он обойтись не может. Они встречали Сталина в годы гражданской войны, когда он был маловажным винтиком в партийной машине Ленина. Бывали в Кремле тогда, когда Сталин уже установил свою самодержавную власть. Знали, что Сталин не доверит армию никому другому, а лишь им. Более умных, образованных и молодых генералов он пошлет к ним в помощники, но решающие посты в армии все-таки отдаст им, генералам революции.

Боясь Сталина, мои генералы, тем не менее, ясно отдавали себе отчет в своей полной зависимости от него и знали: будут служить ему верой и правдой. Эти люди были навечно впряжены в колесницу коммунизма, из которой они не могли, да и не хотели вырваться.

Смерть Сталина несомненно повлияет на положение тех из буденновских генералов, которые умудрились уцелеть поныне. Они всё еще играют заметную роль в армии, но вряд ли можно рассчитывать на возрастание этой роли: мавр сделал свое дело. К водительству в армии поднимаются новые люди — более образованные, лучше разбирающиеся в политических вопросах и, может быть, более отравленные ядом властолюбия.

Будут ли «новые» лучше «старых» — не знаю. Покажет время.

Незаметно подошло время выпуска КУВС. Еще до окончания занятий генералы были расписаны по должностям.

Потом были экзамены, в общем, совершенно ненужные, так как назначения давались вне зависимости от их исхода. На экзамене был раскрыт секрет моего педагогического успеха. Когда стали задавать вопросы моим генералам, я постарался скрыться в самом дальнем углу экзаменационного зала. Я не мог себя считать виновным в том, что генералы запоминали только анекдотические случаи из истории, а места для серьезных знаний в их головах не находилось. И все-таки мне было немного не по себе, когда мои ученики перевирали события, путали имена и выдавали анекдоты за историческую правду. Экзаменаторам стоило немалого труда сохранять серьезность на лицах, когда генерал начинал рассказывать один из анекдотов, которыми я начинил моих слушателей. Но их выдержки оказалось недостаточно, когда подошла очередь В. И. Книги. Его попросили рассказать о Великой Французской революции. И по тому, как он мялся, я видел, что он всё сказанное мною позабыл. Помявшись немного, он изрек:

— А это, товарищи, было тогда, когда одна дура-аристократка сказала, что она не понимает бедноты, которая требует хлеба. Она сама хлеба не имеет, а ест пирожные.

В этой неуклюжей передаче известного анекдота Книга излил свои познания касательно Великой революции во Франции. Не лучший получился ответ на вопрос о роли Александра Македонского. Книга долго думал и припомнил только то, что великий полководец пришел за поучением к бочке Диогена.

Я был бы удручен, если бы подобную осведомленность генералы проявили только в истории. Но и по другим предметам дело обстояло не лучше. Даже в чисто военных, где у них были все-таки заметны успехи, обнаруживались зияющие провалы. Так генерал Апанасенко не мог ответить на вопрос Евсеева о сражении на Марне.

— Да знаете ли вы, где находится Марна? — настаивал Евсеев, и этой своей настойчивостью вывел из себя Апанасенко, имеющего значительно более высокий военный ранг, чем Евсеев.

— Я-то знаю, где Марна, а вот знаете ли вы, где находится Калаус? — ответил вопросом на вопрос Апанасенко (Калаус — крошечная степная речушка, не отмеченная даже на картах).

— Зачем мне знать, где находится Калаус! — раздраженно сказал Евсеев. — Нам надо знать, где происходили великие сражения.

— Так вот, как раз на Калаусе и было великое сражение, — не сдавался Апанасенко. — Я там кавалерию генерала Покровского[41] в 1918 году разбил.

Так и не получив от Апанасенко ответа о битве на Марне, отпустили его от экзаменационного стола.

Жимайтис был очень холоден со мной в этот день. Он что-то проговорил о том, что я четыре месяца занимался анекдотами, а не выполнением учебного плана. Но он был не прав. Если бы я не ввел в преподавание истории Диогена с бочкой, то Книга вообще позабыл бы, что ему говорили об Александре Македонском, а без глупой и наивной парижской аристократки для него не существовало бы и Великой Французской революции[42].

В дальнейшем я уже не приглашался для преподавания истории в генеральском инкубаторе, и никогда об этом не жалел. С моими же генералами я потом встречался на протяжении многих лет, находя их во всех уголках страны. Впрочем, прежде чем расстаться с ними в Москве, я провел среди них еще один вечер, заслуживающий того, чтобы о нем рассказать.

Перед тем как отпустить генералов из Москвы, пригласили их на ужин к Сталину. Мне нечего было и думать попасть туда. Но в 12 ночи позвонили в редакцию и незнакомый голос сказал, что я могу приехать в Кремль, пропуск для меня уже заказан. На мой вопрос, обязателен ли мой приезд, человек на другом конце провода подумал и ответил:

— Нет, не обязателен, но если хотите, то можете приехать. Спрошенный мною редактор распорядился, чтобы я ехал. Всех моих генералов я застал в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Это по их просьбе были вызваны в Кремль преподаватели КУВС, в их числе и я. Сталин к этому времени уже покинул зал. Лакеи в однообразных серых костюмах обслуживали гостей. Мои генералы были навеселе, хотя я слышал, как они перед поездкой в Кремль договаривались не напиваться и «знать меру».

Не стоит рассказывать, как выглядит генеральское веселье в нашей стране, не обходящееся без обильной выпивки. Оно трудно поддается описанию. Одни спорят о былых походах и пьют. Другие поют песни и пьют. Третьи молчат и пьют. Но народ тренированный и опьянению не так-то легко поддающийся. Если иногда случается такой грех, то приписывается он не водке, а плохому настроению. Много раз мне доводилось слышать, как один генерал жаловался другому:

— Знаешь, вчера у меня было отвратительное настроение. Выпил и с колес свалился.

Часа в два ночи я собрался уезжать. Вместе со мною покидали Кремль Книга, Еременко и еще несколько генералов, пребывавших в достаточно откровенном опьянении. Когда мы спускались по широкой, устланной ковром лестнице, к нам подошли чины кремлевской охраны. Они предложили генералам свою помощь, чтобы доставить их домой. Это вызвало возмущение Еременко.

— Они думают, что мы пьяные, — твердил Еременко. — Нет, шалишь, нас пьяными не увидишь.

При этом он пошатывался, и его надо было поддерживать под локоть.

— Верно, — кричал Книга. — Мы не пьяные. Мы гордыми соколами из Кремля выйдем.

На противоположной Кремлю стороне Красной площади меня поджидал редакционный автомобиль. Я погрузил в него гордых соколов и, отправив их домой, поплелся в редакцию, думая по пути о том, что теперь я избавился от генеральского инкубатора, который будет загружен новой партией птенцов-генералов.

Вознесенский полк бывалый…

Скомпрометировав себя на ниве просвещения советских полководцев и избавившись от генеральского инкубатора, я надеялся, что меня оставят в покое, и пришвартуюсь я в гавани нашей редакции. Но не тут-то было! Через несколько месяцев, более или менее спокойных, получил я повестку из военкомата. Мне предписывалось явиться на командирские сборы, «имея при себе ложку, полотенце и запасную пару белья».

Еще в университетские мои годы введен был обязательный курс военных знаний. Мы возились с макетами местности, изучали оружие, производили топографические съемки и делали множество других малопривлекательных дел, которые все вместе именовались курсом высшей допризывной подготовки. Заведовал военной кафедрой добрейший Павел Илларионович, носивший на своем стареньком щ уп лом теле мундир комбрига (генерал-майора, как мы условились именовать чины). Он искренне старался изгнать из нас военное невежество, но был близорук, и потому не замечал, что на его лекциях мы дружно дремали. Павел Илларионович был из дореволюционных офицеров, давно пора бы быть ему в отставке, но подвернулась военная кафедра, и он пошел на это тяжкое испытание.

За то, что в зимние месяцы мы отсыпались на лекциях Павла Илларионовича, приходилось нам расплачиваться летом, когда на три месяца нас увозили в военные лагеря и превращали в солдат и младших командиров. До этого я дважды испил эту чашу. Надеялся, что после университета обо мне забудут, но вот прошло два года — и меня снова требуют.

Если бы я придерживался истины, завоевывавшей тогда всё большее признание и гласившей, что «блат в период социалистического строительства решает всё», то от сборов я мог бы уклониться. Достаточно было попросить кого-нибудь из высокопоставленных чинов армии, и приказ о моем вызове на командирские сборы был бы аннулирован. Но руководствовался я тогда другими нормами поведения, и потому в назначенный день и час был на сборном пункте, откуда происходила отправка в воинские части. Я в точности знал, что меня ждет и куда отправят. Предстояло мне в течение трех месяцев носить на себе военную одежду, маршировать, петь в строю, спать в палатке и делать множество других дел, без которых я вполне бы мог прожить. Не привлекало меня и то, что в армии делал я заметную карьеру. В первые сборы был рядовым, во вторые отделенным командиром и командиром взвода. На этом основании военкомат причислил меня к комсоставу, что никакого военного пыла во мне не пробудило. Несомненным было и то, что попаду я опять, как и раньше, в Иваново-Вознесенский Пролетарский полк, выходящий в летний лагерь под гор. Ковровым.

Одним словом, всё было заранее известным и непривлекательным.

Однако, в 1932 году, когда всё это происходило, наш эшелон двинулся не в сторону Коврова, а в противоположном направлении. Состоял эшелон всего лишь из двенадцати теплушек, в которых размещались человек триста пятьдесят призванных на летние сборы. Начальник эшелона на каком-то полустанке заглянул в наш «студенческий» вагон (в нем было три десятка студентов и я, недавний студент, назначенный старшим в этой веселой команде) и сообщил, что эшелон направляется под Кривой Рог, куда вышел наш полк, всё тот же Иваново-Вознесенский Пролетарский.

Это уже было интересно. Ковровский лагерь, где нам пришлось до этого бывать, скучнейшее место на земле. Расположен он в изолированном лесу, и видишь в нем только солдатские и командирские лица. А тут Украина, Кривой Рог.

Как мы узнали от начальника эшелона, предстояли на Украине грандиозные маневры, для которых стягивались войска из всех военных округов. По этой причине наш полк оказался не в Ковровских лагерях, а под Кривым Рогом, где его причислили к корпусу С. К. Тимошенко.

Оживление, вызванное известием, что направляемся мы к Кривому Рогу, потухло, как только наш маленький эшелон дошел на следующий день до голодающих районов. Перед нами развернулась картина умирающей Украины, и ее предсмертные судороги потрясли нас. Молчаливые мертвые села лежали в стороне от железной дороги, и редко-редко в них можно было видеть дымок, вьющийся из трубы. Земля лежала не вспаханной и мне казалось, что от нее исходит жгучий укор людям.

А люди — страшные и одичавшие — заполняли железнодорожные станции. Когда поезд останавливался, в вагоны врывался разноголосый вопль:

— Хлеба! Хлеба!

Бледные до прозрачности, одетые в рваную ветошь, дети подходили к теплушкам и тянули жалкими, рвущими сердце голосами:

— Подайте, ради Христа, товарищи-граждане.

На Украине при станциях имеются небольшие садики с запыленными деревцами. Из них в вагоны доносился смрад. Железнодорожники, сами шатающиеся от голода, сносили туда трупы умерших. Нам были видны эти трупы, беспорядочно брошенные под деревьями. Мужские, женские, детские.

Одним словом, мы доехали и прямо с поезда проследовали на гауптвахту. Начальник нашего эшелона еще с дороги сообщил по начальству, что студенты не подчиняются его приказу и отдают свои паек голодающим, а их примеру последовал весь эшелон. Военный харч отдавался гражданскому населению, что, по понятиям начальника эшелона, было деянием наказуемым. Дело дошло до командира корпуса Тимошенко. Тот не наказал весь эшелон, а ограничился тем, что приказал «проветрить» студентов на гауптвахте. Всем дали по три дня ареста, а мне как старшему восемь дней.

Отбыв наказание, явился я во вторую роту, в которой оказались и все мои спутники по вагону. Начиналась для меня армейская жизнь, если только не считать ее началом гауптвахту. В первый же день, осматриваясь вокруг, я явственно ощутил, что в полку происходит что-то неладное. Раньше, в Ковровских лагерях, полк наш славился певучестью. Роты уходили на полевые учения с песнями и с песнями возвращались. А тут, под Кривым Рогом, песни замерли. Идет рота в строю, командир приказывает:

— Запевай!

Запевала, он в первом ряду первого взвода, послушно затянет полковую песню:

Город спит привычкой барской

А горнист, горнист трубит подъем.

Гимн несется пролетарский,

Все палатки ходуном.

Дальше должен следовать припев. Командир роты, высокий, не молодой уже человек, наверное, из неудачников, иначе почему бы он был в таком возрасте всего лишь комроты? — поведет покатыми плечами и начнет:

Вознесенский полк бывалый

Удалых бойцов стране кует,

Всегда готовых в бой кровавый

За трудящийся народ.

Командир роты поет, а мы молчим. Оглянется командир и безнадежно рукой махнет:

— Отставить!

Точно такая же хмурь была заметна в облике всех рот. Песен не слышно, громких разговоров не ведется, споры не вспыхивают. Тимошенко, инспектировавший полк, кричал на командира полка:

— У вас не полк, а похоронная процессия.

Голодающая Украина наплывала на воинские лагеря и на Кривой Рог толпами изможденных людей. К дороге, ведущей в лагерь, подходили мужчины, женщины, девушки, дети. Они молча стояли. Стояли и смотрели. Их прогоняли, но они появлялись в другом месте. И опять — стояли и смотрели.

Политруки из сил выбивались, чтобы вывести бойцов из состояния мрачной, не прорывающейся наружу озлобленности. В нашей роте политруком был Остап Пилипенко, из крестьян Полтавщины. Мы между собой говорили, что в военно-политической школе ему дали добрую понюшку политической премудрости, и он никак не мог от нее отчихаться. Большеголовый, лохматый и откровенно глуповатый, он появлялся перед нами и начинал ежедневную политбеседу, или, как он говорил, «политзарядку». В это время газеты, словно в насмешку, заполняли свои страницы сообщениями о расцветающей колхозной жизни. На фоне того, что мы видели собственными глазами, находясь в центре умирающей от голода Украины, газетные сообщения наводили жуть своим циничным враньем. Однако же Пилипенко с превеликим усердием пересказывал нам сказки о колхозном «рае». Запустив пятерню в свою буйную шевелюру, он бегал перед нами, сидящими на земле кружком, и, полузакрыв глаза, говорил без умолку. Начинал он с передовицы «Правды», но очень скоро доходил до колхозных тем. Только что начали коллективизацию, а уже какие результаты! — восклицал он, потрясая газетой.

Голодающие крестьяне и крестьянки стояли в стороне и молча смотрели на нас.

Наговорившись досыта о радостях, которые сулит коллективизация, Пилипенко вытирал пот с лица и тыкал грязноватым пальцем в сторону кого-нибудь из студентов. Разговор дальше развивался приблизительно так:

— Скажите, товарищ студент, раз вы ученый товарищ, об чем гениальном сказал нам товарищ Ленин в статье о кооперативном плане? Там, значит, вся коллективизация, как на ладошке, объяснена.

Если выбор падал на моего друга, Леонида Г., студента Горного института, человека, как тогда казалось, органически чуждого военному делу, но во время Второй мировой войны вдруг вынырнувшего из неизвестности, получившего генеральское звание и занимающего теперь крупный пост в советской армии, то ответ на вопрос Пилипенко бывал таким:

— Товарищ Ленин об гениальном в своем кооперативном плане много говорит. Ленин учит, что если, допустим, индивидуальное крестьянское хозяйство общими силами и с энтузиазмом развалить, то тогда чересполосицы не будет, хат тоже не будет, а построятся общежития или там казармы для всех, колодец на всех один, бабы обед не будут готовить, а получат еду из полевой кухни, у крестьян скота не будет. И вообще ни черта не будет.

Политрук долго крутил головой, словно стараясь вобрать летающие в воздухе слова Леонида, а потом, с присущей ему хитрецой, говорил, что товарищ студент хоть и по-ученому, но правильно всё разъяснил. А бойцы повторяли между собою: «Одним словом, ни черта не будет».

Однажды в четвертой роте случилось «ЧП» — чрезвычайное происшествие. Обварился кашевар Полуектов, здоровенный детина из подмосковных огородников. Особый отдел заимел какое-то подозрение и нагрянул в роту, но все, в том числе и пострадавший, в один голос заявили, что несчастье произошло по нечаянности, и никто, кроме самого Полуектова, в нем не повинен.

Следствие прекратили. Не докопались на этот раз до правды армейские чекисты.

А всё произошло так: к полевой кухне, у которой орудовал Полуектов, рано утром подошла группа бойцов. После короткого, но ожесточенного спора, один из пришедших схватил черпак, зачерпнул в котле бурлящего супа и плеснул им на Полуектова, целясь в нижнюю часть живота. Кашевар взвыл дурным голосом, и так его, воющего и изрыгающего проклятия, отвели к полковому врачу.

Нападение на кашевара произошло не без причины, Среди приходящих к лагерю голодающих крестьян и крестьянок было много девушек. А солдаты всякие бывают, и не у каждого вид голодающих вызывал лишь скорбь. Люди бездумные среди россиян всегда найдутся, часто и неплохие это люди, но соблазну они поддаются с необычайной легкостью. Присутствие вокруг военного лагеря девушек, обезволенных голодом, не оставляло их равнодушными. Вот к таким любвеобильным сердцам принадлежал и кашевар Полуектов.

За пределами лагеря находилось обширное здание полковой бани и рядом — вещевой склад. Здесь по ночам стояли часовые. Однажды ночью Полуектов завлек в пустующую баню девушку из табора голодающих крестьян, раскинувшегося в степи. Когда он покидал баню, постовые заметили, но задержать не смогли: вырвался из их рук кашевар. Отпустив девушку и сменившись из караула, часовые, распаленные злобой, явились к Полуектову. Кашевар ответил на брань бранью, и тогда пошел в ход черпак с раскаленным солдатским супом.

Дыхание голодающей Украины замораживало жизнь полка. В большинстве своем роты состояли из крестьян. Все мысли бойцов были прикованы к дому. С тоской и смятением присматривались крестьянские сыны к тому, что дала коллективизация украинским селам.

Началось роение. Солдатская дружба повсюду одинакова, верная это дружба. Даже страх перед доносительством не мог ее убить. Сексоты в ротах, надо думать, обязанности свои выполняли, но вряд ли при этом горели энтузиазмом. Тоже ведь люди. Чаще по несчастному стечению обстоятельств и реже по подлости натуры или слабоволию в сексоты попадали. Тех, что по подлости, распознавали сразу — подлая натура себя на каждом шагу проявит, а солдат, как известно, великий психолог и моментально определяет, каким миром мазан его сосед по взводу или по месту на нарах.

Так что доносительство не могло помешать солдатской дружбе, на крепкий узелок завязываемой. В свободные часы бойцы разбредались по лагерю, собирались в группы под деревьями, уходили на стрелковый полигон. Беседы между ними были значительными, хоть и немногословными:

— Видел? — спросит один другого.

— Не слепой.

И оба понимают, что речь идет о таборе голодающих, мимо которого рота проходила.

— Наделали делов, — скажет первый.

И опять оба понимают, что укор обращен к тем, кто крушит крестьянское хозяйство и вызвал этот страшный голод

— Политрук говорит, что партия и правительство помогут, — подумав скажет другой. Оба с сомнением покачают головами.

— Мертвому компресс к заднице приложат, — скажет первый.

И столько в этом невинном замечании обиды, что оба надолго замолкнут.

— А что делать? — спросит второй.

Первый сорвет былинку и долго мнет ее в зубах. Потом выплюнет и скажет:

— А я откуда знаю?

Поднимутся они и уйдут — сумрачные, полные сомнений — воины Красной армии.

Начало маневров откладывалось, и было предписано проводить полевые учения. Неожиданно вспыхнул интерес к этим учениям. С утра отправлялись роты в леса, степи, на берега рек. Вслед за ними тянулись полевые кухни, дымящие на ходу трубами. А за кухнями валили толпы голодающих детей, женщин, мужчин Доползет кухня до назначенного ей места, а там рота уже поджидает. Подходят голодающие. Командиры и политруки стараются подальше отойти. Человеческое и им не чуждо. Кашевар разливает суп по котелкам, но котелки сразу же из солдатских рук переходят в детские грязные и жадные лапки. Солдатскими ложками орудуют бородатые и голодные мужики, торопятся за ними женщины. Какой-нибудь из бородачей скажет: «Армия-то народная, и должна она народ кормить, раз беда такая». Кашевар доходит черпаком до дна. Конец. Быстро расползается толпа в стороны. Возвращаются командиры и политруки.

— Как обед? — спросит командир роты, и печальная усмешка скользнет по его лицу.

— На ять, товарищ комроты.

— На все сто.

На разные лады дружно хвалят обед, а у большинства-то и пыль с губ супом не смыта. Кашевар, тоже довольный, гонит свою четвероногую тягловую силу к дороге, и пустая кухня грохочет черпаками, ложками и пустой посудиной.

Вечером роты возвращаются. Бойцы от усталости и голода еле переступают ногами по пыли. Командир полка встречает роты и подзывает к себе командиров.

— Задание выполнено… За время учения, никаких происшествий не случилось, — рапортуют те.

— Почему бойцы так утомлены? — спрашивает комполка. Но это только ритуал, так как он ведь знает, почему утомлены. И так же по ритуалу ответят командиры рот и взводов.

— Жарко было… Переход большой. Надо бы усиленный ужин бойцам. Комполка в крик ударится:

— Что вы, хотите меня под суд загнать? И так во всем перерасход. Но вызовет своего помощника по хозяйству:

— Надо было бы ужин покрепче устроить. Утомлены очень бойцы, — скажет он. Хозяйственник с тоской станет возражать, но командир полка понизит голос:

— Павел Ильич, ведь ты понимаешь!

И Павел Ильич направится в каптерку, и кашевары по его приказу разожгут дополнительные кухни, бросят в котлы куски мяса, засыплют крупу.

Однажды был объявлен приказ: дивизия, к которой принадлежал Иваново-Вознесенский полк, отправляется в Ковровский лагерь. Маневры отменены.

К железной дороге, на погрузку, прибыли вечером. Грузились на маленькой станции. Забравшись в теплушки, растягивались на полу и быстро засыпали. Солдату бессонница уставом не предписана.

Ночью наш эшелон затарахтел колесами и тронулся в путь. Через полчаса вдруг резко затормозил. Разбуженный толчком, и в душе кляня машиниста, я выглянул в дверь. Невдалеке занимались огнем воинские склады, с которых снабжалась наша дивизия и еще две других. Вдоль эшелона забегали люди. Приказ: «Второй роте построиться».

Мы ускоренным шагом приближались к горящим складам. Еще не доходя до них, услышали крики и вопль людей. Звучали редкие пистолетные выстрелы.

Мимо нас в ночной тьме люди волокли за собой тележки, нагруженные ящиками, мешками, бочками. При нашем приближении они останавливались, но видя, что мы проходим, трогались дальше.

У складов бушевала толпа. Крестьяне окружающих сел и обитатели голодных таборов. Подбегали всё новые люди. Они рвались в склады. Через окна летели мешки с сахаром, мукой, катились бочки с рыбой и маслом. Маленький взлохмаченный военный бегал вдоль сараев и стрелял вверх из пистолета. Несколько бойцов, охранявших склад, пытались удержать толпу, но пока они заграждали один вход, люди вливались в другой.

Завидев роту, маленький и лохматый, с пистолетом в руке, подбежал к нам с криком:

— Спасайте военное имущество.

Роту привел Пилипенко. Он послушно приложил руку к своей вихрастой голове и почему-то с радостью крикнул:

— Есть, спасать имущество.

По его приказу, мы составили винтовки в козлы и ринулись в склад, еще только загорающийся. Вместе с бородатыми мужиками и истерически кричащими женщинами, мы выбрасывали через окна мешки, ящики, бочки. Только когда стало в складе нетерпимо жарко и языки пламени прорвались через потолок, мы покинули его.

Ничего спасенного нами от огня уже не было. Люди уволокли в свои села. По дорогам, ведущим от склада, двигались толпы. Уносили на плечах, в подолах платьев, увозили на телегах, санках и в колясках продовольствие.

Я с удивлением оглянулся вокруг. Тут оказался весь наш полк, да и из других полков много бойцов. Кое-как соорудив носилки, мы положили на них обгорелые останки двух наших товарищей и походной колонной двинулись к железной дороге. Вид у нас был довольно страшный. Какая-то старуха, отставшая от своих, при нашем приближении торопливо закрестилась и с неожиданной прытью скрылась в кустах. У бойцов в глазах появилось какое-то новое выражение — радостное и смелое, даже дерзкое. Словно впервые мы почувствовали нашу слитность и с радостью подчинились приказам общей для нас всех, неразделимой солдатской души.

— Запевай! — крикнул Пилипенко, потерявший в огне свой чуб и брови.

— Только веселее, — откликнулся командир роты, оказавшийся здесь же, и теперь несущий забинтованную руку на перевязи. Каким-то образом прибился к нам кашевар Полуектов, тот самый, которому бойцы невидные места кипящим супом ошпарили. Славился он на весь полк своим веселым голосом, и лучшего запевалы, по общему убеждению, в мире не могло быть. Его круглое, покрытое сажей и потом лицо было веселым и беззаботным.

Когда раздалась команда запевать, Полуектов крикнул:

— Я буду запевать!

Послышался смех и чей-то голос прогудел из задних рядов:

— Да куда тебе? Ошпарили тебя, как того борова.

— Об чем разговор? — изумился Полуектов. — Они же мне не горло ошпарили, а много ниже.

Звонким своим голосом кашевар затянул:

Город спит привычкой барской,

А горнист, горнист трубит подъем…

В положенном месте полторы сотни солдатских голосов дружно подхватили:

Вознесенский полк бывалый,

Удалых бойцов стране кует.

Всегда готовых в бой кровавый

За трудящийся народ!

На этот раз песня звучала в полный голос, подтверждая, что правы были те, которые называли Иваново-Вознесенский Пролетарский полком завзятых горлопанов.

Через две недели, когда были мы уже в Ковровском лагере, пришел приказ: меня требовали в Москву. Командир полка был смущен: он не знал, что в его полку один из солдат второй роты — военный корреспондент, которого телеграммой вызывает в Москву «сам» Гамарник.

Я понимал комполка. Видел ведь я не только то, что мне показали бы, явись я сюда в роли военного корреспондента, но и многое другое, что обыкновенно не показывается и о чем стараются не говорить.

Впрочем, командир полка напрасно беспокоился. Я ничего не мог написать, а если бы рискнул писать, то восторженно рассказал бы о солдатской душе, которую я и в себе тогда явственно ощутил.

Джунгли

На Кубани это было, в 1933-м под осень.

Если люди об этом смутном времени позабудут, то сама земля о нем напомнит. Не может быть такое предано забвению.

Через много лет, будучи уже за пределами России, рассказывал я о виденном мною тогда. Мои соотечественники, покинувшие родину на четверть века раньше меня, сокрушенно качали головами, но по их глазам я видел: сомневаются.

Потом я долго сидел в американской тюрьме в чудесном австрийском городе. Шел спор о моей голове.

— Отдайте! — требовали советские представители.

— Нет! — упорствовали американцы. — Представьте обвинительные материалы.

А по вечерам в мою тюремную камеру приходили американские офицеры и солдаты, всё больше из студентов. Владеющие русским языком или думающие, что они владеют. Хотели послушать странного русского, предпочитающего находиться в тюрьме, но не возвращаться на родину. Я рассказывал американцам о стране их советского союзника. Из-за этих вечерних собраний комендант тюрьмы, пожилой американский офицер, перевел меня в просторную камеру и прислал с солдатом стопку бумаги и пишущую машинку с русским шрифтом, чтобы я мог записывать рассказываемое.

По вечерам приходило в мою камеру человек пять-шесть. Последним появлялся комендант. Он ни слова не говорил по-русски, но старательно высиживал до конца.

Однажды я рассказал моим слушателям о виденном мною на Кубани в 1933 году. Слушали внимательно и видно было — заинтересованы чрезвычайно. А когда я кончил, один из слушателей — он сейчас здесь в Америке свои силы на литературном поприще пробует — воскликнул:

— Да ведь то, что вы рассказали, чудесный сюжет для фильма!

Все начали тогда обсуждать, как из всего этого можно было бы сделать фильм, а я сидел подавленный. Я рассказал им правду, а для них она показалась занимательным фильмовым сюжетом. В их умы эта правда не вмещалась.

Потом я стоял перед столом, покрытым зеленым сукном. На правом конце стола бесновался советский представитель — полковник Ш. Вдоль стола сидели американские офицеры. Среди зеленых мундиров выделялся китель морского офицера и скромный серый костюм молчаливого человека в штатском, американского дипломатического агента.

Я молчал. За меня говорил американский военный следователь. Шаг за шагом он отбивал нападения советского представителя. Под ударами документированных утверждений рассыпались карточные домики советских построений о якобы совершенных мною смертных грехах. Когда из рук полковника Ш. были выбиты все его карты и он начал попросту ругаться и грозить свернуть мне и моим «покровителям» шеи, председательствующий полковник с утомленным немолодым лицом, обратился ко мне:

— Наше следствие опровергло советские обвинения, направленные против вас. Но нам неясно, почему вы не хотите добровольно вернуться на родину?

Я начал отвечать. Рядом со мною очутились переводчики из тех, что навещали меня в тюрьме. Через пять минут после того, как я начал говорить, полковник Ш. кричал, что я веду здесь «лживую пропаганду». Через десять минут он требовал «прекратить оскорбление союзной державы». Через пятнадцать — кинулся на меня с кулаками, но наткнулся на несокрушимую стену, образованную широченной грудью гиганта МП (американского военного полицейского). Не пробив этой стены, советский представитель, откровенно сквернословя, запихнул в портфель свои бумаги и ринулся к выходу. Стоявший у двери американский солдат услужливо протянул ему плащ.

Я продолжал говорить. Прошел час — я говорил. Переводчики менялись. Председательствующий подвинул мне стакан с водой, но я им не воспользовался. В каком-то месте я остановился. Надо было бы, по порядку, рассказать о том, что я видел на Кубани, но в то же время обожгла мысль: «Не поверят. Сюжет для кино». И я сделал скачок к войне, не рассказав о той правде, о которой, если люди о ней забудут, земля напомнит.

Почти через два часа я замолчал, удивленный тем, что меня ни разу не прервали. А еще через полчаса я слушал решение:

«В насильственной выдаче Советскому Союзу отказать».

Но прошел еще не один месяц, прежде чем я покинул тюрьму. Спор о моем черепе велся в каких-то других сферах.

Уже будучи на свободе, стал я встречать в эмигрантской прессе короткие и в большинстве своем случайные упоминания о событиях тех лет в тех именно местах, в которых берет начало правда, кажущаяся кинематографическим сюжетом.

Кусочки правды принесли с собой люди за пределы отчизны. Мой кусочек, быть может, немного крупнее других, и я присоединю его к тем, что уже представлены на всеобщее суждение.

Однажды редактор позвал меня к себе в кабинет. Сказанное им не было для меня новостью. Лазарь Каганович уже много месяцев находился на Северном Кавказе в качестве чрезвычайного уполномоченного ЦК партии. Происходило что-то такое, о чем редакции следовало бы знать, и потому надлежало мне испросить разрешение в Политуправлении Красной Армии и отправиться в войсковые части, расквартированные на Северном Кавказе.

Разрешение было дано, а на сборы много времени не требовалось: фотоаппарат через плечо, блокнот в карман, портфель с парой книг, полотенцем, мылом и бритвой — вот и все сборы.

Мой коллега из ТАСС’а предупредил меня, чтоб в Ростов я не ехал. При явке на регистрацию меня отправят назад в Москву, как незадолго до этого отправили его. Таков приказ Кагановича.

В связи с этим, предпринял я глубокий обходной маневр и вскоре оказался в районе Армавира. К моему удивлению, я не застал на месте кавалерийскую дивизию, которой командовал тогда Белов[43] (во Второй мировой войне он с блеском водил рейдовый кавалерийский корпус и долго держал под угрозой Смоленск, занятый немцами). Интендантство, склады, мастерские на месте, а полков нет: ушли.

Выяснив, что полки взяли курс на Брюховецкую, помчался я вслед. Пользуясь моим мандатом, употребив всю силу убеждения, на какую только был способен, получил я из дивизионного гаража «ГАЗик», нагрузил его канистрами с бензином, и с солдатом-шофером по фамилии Козликов запылил по дорогам.

Бывают люди, у которых каждая черта мелка и незначительна. К таким принадлежал мой шофер. Интерес представляло лишь то, что он, как это редко бывает, сам сознавал свою неприметность.

— Я своих предков не одобряю из-за их мелочности, — сказал он мне по дороге. — Рост у всего нашего рода никудышный, а тут еще имя подобрали мелкое и прямо-таки унизительное. Ну, что стоило моим прародителям назваться Быковыми, Быкадоровыми, Бугаевыми или еще как, по серьезному. Хоть бы, Козлов, а то ведь, черти, что придумали: Козликов. От такого имени мычать хочется.

Козликов смачно сплюнул в сторону и нажал на газ. Автомобиль завизжал, заскрежетал, зачихал и понесся по дороге, ежеминутно грозя развалиться.

К станице Брюховецкой мы подъехали перед вечером. Солнце опускалось в стороне и, как часто бывает в степях, казалось оно огромным, на кузнечном горне раскаленным шаром, грозящим упасть вниз. От такого пыльно-красного, не режущего глаз солнца людям становится не по себе, и заползает в них тревога.

Сунулся было Козликов в одну улицу и остановился: заросла улица бурьяном и не проехать по ней. Повернул он направо и, пересекши кочковатое поле, на котором «ГАЗик» уподобился скачущей блохе, вкатил в другую улицу. Тот же результат: не проехать.

Козликов похлопал по рулю своими маленькими испачканными ручками и повернулся ко мне.

— Что будем делать?

К центру станицы, где высилась церковь с голубыми куполами, можно было пробраться только объехав станицу вокруг. Предоставив Козликову вести автомобиль в объезд станицы, сам я отправился пешком.

Я знал, что на Дону и Кубани произошел разгром казачества, пытавшегося было сопротивляться коллективизации, а теперь мне предстояло видеть вблизи казачью станицу, на которую обрушилась карающая рука советской власти. Улица, по которой я шел, представляла собою ни что иное, как джунгли, никогда до этого мною невиданные. Бурьян рос выше человеческого роста. Из-за него не видно было домов. К ним надо было пробираться сквозь эти заросли. Казачьи жилища были безлюдными и мертвыми. Они смотрели на то, что когда-то было улицей, провалами выбитых окон. В домах пыль и запустение, брошенные тряпки, битая посуда. В одном доме была прикреплена к потолку детская «колыска» (люлька). В другом валялась кошка, превратившаяся в комок шерсти и даже смрада уже не издающая.

В третьем, четвертом, шестом доме — всё та же картина. Я завернул еще в один дом, но, войдя в него, быстро вышел наружу, изгнанный зловонием. В те полминуты, что я провел в нем, увидел я два человеческих трупа. На полу сидела старуха, опустив на грудь седую, взлохмаченную голову. Она привалилась спиной к лежанке, широко раскинула ноги.

Мертвые ее руки были скрещены на груди. Знать так она, не расцепив рук, отдала Богу душу. С лежанки свешивалась желтая старческая рука, опустившаяся на седую голову женщины. На лежанке виднелось тело старика в холстинной рубахе и в холстинных же штанах. Босые ступни ног высовывались за край лежанки и видно было, что много походили по земле эти старые ноги. Лица старика я не мог рассмотреть, повернуто оно было к стенке.

К стыду своему, я должен признаться, что не на шутку напугался. Почему-то меня особенно потрясла рука, лежащая на мертвой голове старухи. Может быть последним усилием, опустил старик руку на голову мертвой подруги, и так они оба застыли. Когда они умерли — неделю, две недели назад? С тех пор, как карательные отряды подавили в станице попытку восстания, прошло три четверти года. Оставшиеся в живых — женщины, дети, инвалиды, — были погружены в эшелоны и увезены в дальние края. А эти старики как-то остались. Умерли они в родной хате, захлестнутой бурьянными джунглями по самую крышу.

Решив не заходить больше в дома, а поскорее добраться до живых людей, я углубился в джунгли, сквозь которые была протоптана тропинка. Я шел по ней, а с обеих сторон вздымались стены из буйной поросли сорняка. Изредка, где бурьян рос реже, можно было видеть дома, стоящие по сторонам улицы — пустые и безмолвные. Потом бурьянные стены скрывали всё, и начинало казаться, что во всем мире есть только этот бурьян, разросшийся с силой невиданной.

Иллюзия, что нахожусь я в джунглях, настолько завладела мною, что когда в стороне послышались крадущиеся легкие шаги и бурьян заколыхался, я остановился с замершим сердцем. Не тигр ли?

На тропинку выскочила кошка. Самая обыкновенная серая кошка из тех, что в городах именуются Мурками, а в селах Кисами. Я обрадовался, что хоть какое-то живое существо повстречалось. Извлекши из кармана бутерброд, я предложил его кошке. Она не подходила. Я отступил на несколько шагов назад, оставив бутерброд на месте. В один прыжок кошка достигла его и молниеносно пожрала. Считая, что основа для знакомства создана, я направился к кошке, ласково зовя ее. Кошка грозно шипела, но с места не трогалась. Когда я протянул руку, чтобы погладить ее, она вдруг вздыбила шерсть на спине. Яростно куснула меня в ладонь и прыгнула в заросли.

Ладонь оказалась прокушенной довольно основательно. Кое-как перевязав руку носовым платком, двинулся я дальше. Но не успел сделать и двух десятков шагов, как со стороны донесся разъяренный крик, шипенье, удары. Крик определенно принадлежал человеческому существу. И в то же время он был страшным, замораживающим кровь.

Я стал ломиться через заросли. Шум раздавался совсем рядом, но я еще ничего не видел. Наконец, я раздвинул последний вал бурьяна и застыл в оцепенении.

Увиденное мною было чудовищно и неправдоподобно; словно какая-то неведомая сила отбросила меня в доисторическую эпоху. Среди бурьянных джунглей росло здесь одинокое дерево: акация. Вокруг дерева бегал совершенно голый человек. Взлохмаченная копна грязных волос шевелилась при каждом его движении. Длинная растрепанная борода падала на волосатую грудь.

Передо мной был пещерный человек в том виде, в каком мы привыкли видеть его на рисунках в школьных учебниках.

Он делал то, что и положено делать пещерному человеку: гнался за хищниками. С десяток разномастных кошек метались вокруг дерева, под которым валялся мертвый голубь. Человек отбивал для себя пищу. В правой руке он держал увесистую дубину. Валялись две кошки с разбитыми головами.

Человек кричал, но слов было не разобрать.

Потрясенный виденным, бежал я через бурьянные джунгли, пока не столкнулся лицом к лицу с Козликовым. Обеспокоенный моим долгим отсутствием, он отправился на поиски. С десяток красноармейцев сопровождало его, все широкоскулые и косоглазые. Татары. Мы вернулись назад к акации, но там уже было пусто. Голый человек и яростно нападавшие на него кошки исчезли в бурьянных джунглях. Татарин, командир взвода, отбросил ногой мертвых кошек.

— Это Ерема их убила, — сказал он, с трудом справляясь с русской речью. — Такая безумная человека тут живет. Казака была, женка, детка имела. Женка, детка теперь на Сибирь пошла, а Ерема безумная стал, бурьян живет.

Другая часть станицы была заселена людьми. Бурьянных зарослей там не было. По приказу Кагановича, переведен в Брюховецкую колхоз из соседней области, однако же огромная казачья станица оказалась слишком просторной для небольшого колхоза, потому и стоят нетронутыми бурьянные джунгли на одной ее половине. Один только живой человек обитает там — безумный Ерема. Последний обитатель станицы, имевшей до коллективизации двадцать тысяч жителей.

На постое в Брюховецкой стояли два эскадрона из беловской дивизии и отряд внутренних войск ГПУ — полусотня человек. В то время чисто национальных формирований уже не было. Гамарник, колдующий над созданием межнациональной войсковой смеси, добился их разжижжения инородным элементом, — поэтому эскадроны из четырех взводов каждый, имели по три татарских взвода и по одному, укомплектованному русскими. Командовал кавдивизионом (тогда еще существовали кое-где кавдивизионы, соответствующие пехотным батальонам) молодцеватого вида командир, если не ошибаюсь, его фамилия была Тетерин. Хотя, может быть, Глухарев или еще что-нибудь в этом птичьем роде. Мне всегда было трудно запомнить имена и даты.

Тетерин (условимся его так называть) встретил меня укоризненным покачиванием головы. Из его слов я понял, что совершил почти недопустимую вольность, пройдя через бурьянные джунгли. Он боялся ответственности за меня, случись со мной беда. Я успокоил его, сказав, что ответственность за малозначительного корреспондента не была бы слишком тяжелой.

Отрядом ГПУ командовал какой-то Перепетуй, как сообщил мне Тетерин. Он предупредил меня, что Перепетуй обязательно пожелает меня видеть. Действительно, не прошло и получаса, а за мной уже явился белобрысый молодец в фуражке с зеленым околышем. Часто шмыгая носом, он сообщил, что Перепетуй приказывает товарищу, прибывшему в станицу, немедленно явиться к нему.

За те полчаса, что разговаривал я с Тетериным, узнал я от него о лютой вражде между ним и Перепетуем. Хоть жили они в одной станице, но друг друга старались не замечать. Не сговариваясь, они провели через жилую часть станицы незримую демаркационную линию, и ни тот, ни другой за линию — ни ногой.

Тетерин посоветовал мне идти к этому… Он так перефасонил фамилию Перепетуя, что совершенно невозможно привести ее в новом звучании.

Пошли. Когда отдалились шагов на двадцать от дома, в котором помещался Тетерин, белобрысый мой спутник вдруг выронил из рук винтовку, присел на корточки и залился визгливым хохотом. Удивленный, я остановился, и мне довольно долго пришлось ждать, пока этот весельчак придет в себя. Он хохотал над тем, как ловко Тетерин перекрутил фамилию его командира. Смачная острота Тетерина дошла до его сознания с запозданием.

Нахохотавшись, белобрысый поднял с земли винтовку, и мы пошли дальше. Теперь он необыкновенно часто шмыгал носом, словно хохот нарушил какой-то обязательный ритм, и он ускоренным темпом наверстывал упущенное.

Перепетуй встретил меня, чинно восседая в просторной хате у стола, с разложенными на нем бумагами. Это был ражий детина. При моем входе он слегка приподнял со скамьи свое необозримое туловище, но с подозрительной поспешностью опустил его назад. Грозный чекист был явно пьян и не верил в силу своих ног. Я с удивлением рассматривал это странное сооружение природы: не часто увидишь такое! Маленький, приплюснутый сверху череп переходил в узкий лоб, а ниже вздымались бугры налитых бурачным соком щек, между которыми лиловой грушей торчал нос.

«И чем тебя такого чертолома, вскормили?» — хотелось спросить.

Рядом с Перепетуем сидел молодой человек с тонкими чертами порочного лица. Я знал уже эту новую разновидность чекистов. Чекист — энтузиаст. Не совсем лишен интеллигентности, может быть даже в ВУЗе учился, а потом на работу «в органы» напросился, и теперь изучает опыт старого чекиста Перепетуя, который в человеке видит, прежде всего, затылок, куда можно всадить пулю.

Предстояла процедура мне уже известная. Не ожидая вопросов, я протянул Перепетую мой мандат. Он уперся в него свинцовыми глазами и долго рассматривал. Потом приказал денщику (наглый парнишка лет двадцати, поступь вороватой кошки) подать очки. Водрузив на сизую дулю носа огромные роговые очки, опять присосался Перепетуй глазами к мандату. И опять, вероятно, ничего не понял в нем, не могли очки помочь его пьяным глазам! Однако, вид держал Перепетуй строго и, протягивая мандат помощнику, буркнул: «Кажется в порядке». Потом закричал на меня хриплым басом:

— Ты что ж это, растакую твою мать, приехал в станицу, а на регистрацию не являешься?

Я «взыграл», как часто это со мной случалось, и ответил Перепетую парой фраз из лексикона одесских портовых грузчиков. По тогдашним моим понятиям, этот лексикон весьма полезен при встречах с такими, как Перепетуй, которыми Русь никогда не оскудевала. Результат получился неожиданный. Перепетуй вдруг преисполнился уважением ко мне и протянул свою пудовую лапищу:

— Здорово, браток, — прогудел он.

В это время помощник Перепетуя сообщил ему новость, состоящую в том, что мой мандат подписан самим Ворошиловым, а вторая подпись Гамарника. Перепетуй, до этого рассматривавший мандат в течение десяти минут, удивился и опять потянул его к себе. Очки он позабыл водрузить на нос. С большим трудом он узрел внизу подпись Ворошилова, но это и всё, на что хватило его зрительной силы.

— Так ты, значит, фураж для армии приехал собирать? — спросил он мен я.

Затуманенный мозг Перепетуя рождал фантастические предположения. Помощник пояснил ему, что я не фуражир, а корреспондент. Это окончательно привело его в умиление и он, одним движением отодвинув в сторону бумаги, крикнул:

— Гришка, подавай на стол. Там у меня под кроватью литра очищенной, волоки ее!

От ужина я отказался и имел неосторожность сказать, что обещал ужинать с Тетериным. Перепетуй, недовольно сопя, строго сказал мне.

— Являться каждый день на регистрацию к моему помощнику. Понятно?

И добавил, обращаясь к тому:

— Запроси-ка Ростов, может у него поддельный мандат…

Я ушел. До незримой демаркационной линии меня провожал помощник Перепетуя, не проронивший ни одного слова и всё же вызвавший во мне жгучую ненависть, которую даже Перепетуй не вызвал.

Надо было бы мне ехать дальше, вдогонку за дивизией Белова, но со мной всю мою жизнь бывало так, что приковывался я к месту, где что-то поражало мое воображение. В Брюховецкой я всё время ощущал близость Еремы, доисторического человека, занесенного в XX век. Станица была полна рассказами о нем. Ерема до коллективизации состоял председателем стансовета, был коммунистом, а когда началась коллективизация, порвал он партийный билет на виду у станичников и примкнул к тем, что решили оружием свои дома от советской власти защитить. Большинство их погибло в стычке с отрядом Перепетуя и с войсками, обложившими восставшую станицу, но Ереме удалось скрыться в малярийных трущобах, откуда каждый год налетают на Кубань тучи комаров. Как он перезимовал — никто не знал. В средине лета появился он среди бурьянных зарослей. К дому тянуло его. Но в доме уже никого из близких Ереме не было, а поселились переселенцы. Однажды ночью поджег Ерема бывший свой дом и пока люди спасали из огня имущество, он прыгал невдалеке и издавал радостный вопль. При приближении Перепетуя с его людьми Ерема исчез в бурьянных джунглях и сколько его не искали там — не нашли.

С тех пор переселенцы, особенно же солдаты из эскадронов Тетерина, с великим любопытством следили за единоборством Еремы с Перепетуем. Судьбе было угодно, чтоб это единоборство завершилось при мне.

Отряд Перепетуя и солдаты Тетерина регулярно «прочесывали» бурьянные джунгли. Пробовали было косить их, да только земля снова с силой страшенной рожала сорняки и гнала их к небу. Выкосят одну улицу, переходят в другую, и пока косят эту, первая опять заросла. Надо было бы огнем сжечь, но тогда сгорят все пустующие дома. Да и другую часть станицы, где люди живут, не легко было бы от огня спасти.

Потому-то и ограничивались «прочесыванием» джунглей.

Однако, так как вражда существовала не только между командирами, но и между бойцами, то операция «прочесывания» производилась не соединенными силами, а по отдельности. Тетеринские красноармейцы при одном виде перепетуевских молодцов приходили в ярость. И было отчего. Отряд Перепетуя состоял из бывших уголовников, а вы знаете, что значит, когда уголовнику дают оружие и приказывают: действуй!? До самого Ростова доходили слухи о недоброй лихости перепетуевского отряда. Целым взводом нападали перепетуевцы на редкие дома уцелевших казаков, грабили, насиловали женщин. Люди бежали к Тетерину, посылал тот своих татар и русских, чтоб утихомирить разбушевавшихся урок, но те вовремя смывались. Писал Тетерин рапорты, а Перепетуй отписывал по начальству: «Клевета и вылазка классового врага».

Тетеринский дивизион и перепетуевский отряд представляли два разных и непримиримых мира. В эскадронах были крестьянские сыны, хоть и не одной крови, но одинаковыми нитями к земле привязанные и потому болезненно пережившие насильственную коллективизацию. Картина разоренной Кубани не могла оставить их равнодушными. Их поставили в опустошенной станице, так как власти боялись нового восстания, и они послушно несли охрану. Вероятно, если бы, не дай Бог, случилось восстание, они выполнили бы приказ и подавили его. Сделали бы это не в силу долга, а по чувству необходимости, от которой некуда уйти.

Другое дело перепетуевский отряд. В него были подобраны парни бывалые, с «мокрым делом» хорошо знакомые. Эти с необычайной легкостью переступали грань необходимого, чужая жизнь, да и своя, для них — «копейка». Им совершенно наплевать, какой общественный смысл имеет их жестокая деятельность, важно, что у них в руках оружие. Для них эта жизнь — сплошная «лафа». Весь мир этой уголовной шпане представляется враждебным, и потому она, спаянная профессиональной круговой порукой, с наслаждением пользовалась данным ей оружием.

Как могли примириться эти два мира, один, вырастающий из глубинных народных корней, и другой — ржавчина, разъедающая металл?

В один из дней моего пребывания в станице Перепетуй предпринял очередное «прочесывание» джунглей. Он прислал к Тетерину своего помощника с требованием пройти через заросли второй линией. Это не имело большого смысла, но, всё равно, люди томились бездельем, и Тетерин дал согласие, отрядив один эскадрон в пешем строю.

Перепетуевский отряд рассыпался цепью и двинулся в заросли. Нельзя сказать, что при этом специальной целью ставилась поимка Еремы, главным был страх, что по этим бурьянным джунглям подойдут повстанцы, их много в степи бродило тогда. Но и поимка Еремы входила в круг задач, особенно с тех пор, когда перепившийся Перепетуй поклялся «бородой Маркса и бородавкой Энгельса» (была ли у Энгельса бородавка?), что он Ерему поймает и в землю гвоздем вгонит.

Вслед за перепетуевским отрядом двинулись бойцы Тетерина, с которыми отправился и я. Впереди, в паре сотен метров, раздавались крики и частые выстрелы. Это перепетуевцы забавлялись, стреляя по одичавшим кошкам, расплодившимся здесь во множестве.

Продираться через джунгли было трудно. Грязно-зеленые, толщиной в перепетуевскую руку, стебли бурьяна росли густо, к тому же между ними ползучий сорняк как бы сетку сплел из крепких своих стеблей. Солдаты взмахивали саперными лопаточками, подрубая бурьян, плечом рвали сетку ползуна. Каждый шаг требовал усилия. Непривычный к передвижению в этом зеленом чертополохе, я отстал. Слышал совсем близко от себя голоса бойцов — татар, но угнаться уже не мог.

И вдруг голоса смолкли, что-то случилось. Вместо них послышался впереди хрип, словно стадо запаленных бегом буйволов с шумом переводило дыхание. Донесся приглушенный вскрик, скорее звериный, чем человечий. Я изо всей силы заработал локтями, ногами, плечами, чтобы протиснуться вперед и рвался я с таким самозабвением, что, не заметив, споткнулся о растянувшегося в траве молодого татарина.

— Ш-ш-ш, — зашикал он, призывая меня к тишине.

Я опустился на землю рядом с ним. Внизу, у корней, бурьян не так сплелся, и стало видно, что вправо и влево от нас лежат бойцы из тетеринского эскадрона. Их взгляды были прикованы к тому, что происходило впереди. Там из земли торчал большой серый камень. По какому-то странному капризу бурьянная поросль обежала камень и образовала маленькую полянку, шагов тридцать с одного края до другого. Камень оказался в центре полянки, а под ним темнело отверстие ямы. У самой ямы лежал человек в форме ГПУ. По тому, как он лежал, было видно — мертв: так только мертвые к земле прижимаются.

В десяти шагах от камня с тяжелым урчанием катались голый Ерема и Перепетуй. Ерема обхватил Перепетуя своими коричневыми руками. Это объятие было не из легких. Перепетуй хрипел, не в силах закричать. В то же время он душил Ерему за горло, погрузив пальцы в дикую поросль, венчающую низ ереминого лица. Я потерял представление о времени. Думая после о случившемся, я понимал, что вся эта сцена могла занять одну-две, может быть пять минут. Но тогда я был вне времени, и мне казалось, что борьба между Еремой и Перепетуем началась бесконечно давно. Ерема издавал не хрип, а какие-то странные звуки. Может быть, такие звуки издавали наши далекие предки после того, как слезли они с дерева и с четверенек поднялись на две конечности. Во мне пробудилось какое-то странное ощущение, которое я не могу передать словами. Не то, что я почувствовал себя обросшим шерстью, но нечто похожее на это. Оно поднималось откуда-то с неведомых глубин моего существа и порождало во мне не страх, а какую-то радость и желание издать победный крик. При этом мне почему-то казалось, что голый Ерема из моего человеческого рода, а хрипящий Перепетуй из рода враждебных нам с Еремой четвероногих.

Перепетуй изловчился и изо всей силы ударил коленкой Ерему. Взвыв от боли, Ерема расцепил руки и схватился на ноги. Торопливо расстегивая кобуру пистолета, вслед поднимался Перепетуй. Но извлечь оружия он не успел, так как Ерема опять набросился на него и с бешенной яростью стал бить в лицо. Они тяжело переступали, рычали.

Я не знал, не знаю и поныне, был ли безумным Ерема, но поступал он разумно. Медленно, шаг за шагом, оттеснял он Перепетуя к камню. Там валялась огромная дубина Еремы, и он хотел получить ее в руки. Вероятно, этой дубиной был сражен и тот, что лежал мертвым у ямы.

Перепетуй понял замысел Еремы и отчаянно сопротивлялся. И все-таки они медленно приближались к дубине, которая могла одним ударом решить их спор. Когда до камня оставалось два-три шага, Ерема, издав торжествующий вопль, освободил Перепетуя, схватил с земли дубину и занес ее над головой, как, вероятно, заносил ее над головой доисторический человек. Но Перепетуй успел извлечь пистолет и дважды выстрелил. Ерема закачался, но дубину всё же на голову Перепетуя обрушил. Тот грохнулся на землю, а рядом с ним медленно осел Ерема, судорожным движением подтянул голые колени к подбородку, потом распрямил их и затих.

Перепетуй был жив. Он повернулся на бок и стал медленно подниматься.

Дубина Еремы не сразила его насмерть. Ослабили силу удара пули, а может быть череп Перепетуя был повышенной прочности и выдержал удар. Для чекиста нет ничего невозможного.

Перепетуй стоял на четвереньках и собирался с силами, чтобы стать на ноги. Он не видел сотен глаз, устремленных к нему из зарослей. Это были чужие, недобрые глаза. Вероятно, и мои глаза были наполнены этим недобрым. Бойцов из перепетуевского отряда не было видно. Они ушли далеко вперед и пистолетные выстрелы Перепетуя их не могли привлечь.

Еще миг и Перепетуй поднялся бы на ноги, но в это время из зарослей выбежало человек пять бойцов. Я не успел рассмотреть их лиц, но были там татарские лица и русские. И потом среди них был… Или мне это только показалось? Бойцы приближались к Перепетую с занесенными над головами прикладами винтовок. Чекист стоял на четвереньках и разъяренно хрипел навстречу. Я на миг закрыл глаза. Донеслись глухие удары. Когда я снова посмотрел, Перепетуй лежал, корчась в агонии, а в заросли бурьяна убегали бойцы.

Командир взвода, тот самый татарин, что вышел ко мне навстречу с Козликовым, привалился к самому моему плечу:

— Убила Ерема Перепетуя, убила! — шептал он мне в ухо. Я посмотрел в его коричневые, напряженные глаза, увидел в них ожидание, вопрос — и сказал, почему-то тоже шопотом:

— Ерема безумным был, вот и убил Перепетуя.

На другой день хоронили Перепетуя и солдата из его отряда, убитых Еремой. Самолет доставил из Ростова краевое начальство, а другой — оркестр. В центре станицы была вырыта могила. Перепетуй лежал в красном гробу, лиловая груша носа была печально поднята к небу. Говорились речи, играл оркестр. Я сфотографировал на память мертвого Перепетуя.

Затесавшись в толпу, я стоял, не вслушиваясь в речи ораторов. Мало говорилось о заслугах Перепетуя, зато угрозы расправиться с классовым врагом сыпались беспрерывно. Это было привычно, и не об этом думал я. Рядом со мной оказался Козликов. Его маленькое, с мелкими чертами лицо было на этот раз бледнее обычного. Неужели я не ошибся и Козликов был среди тех, что выбежали на поляну с поднятыми над головами прикладами? Впрочем, об этом не надо думать. Перепетуй убит Еремой, это все, что нужно твердо знать.

В два ряда в конном строю стояли эскадроны Тетерина. Я окинул взглядом сосредоточенные лица бойцов. Ближе ко мне был тот эскадрон, который был послан Тетериным на «прочесывание» джунглей. На высоком, поджаром коне комвзвода, смотревший на меня там, в бурьяне, коричневыми, наполненными ожиданием глазами. За ним — ряд солдатских лиц. И ни в одном лице я не вижу волнения. Ерема убил Перепетуя, что можно тут поделать и о чем думать?

И все-таки я не могу совсем уверовать в то, что Перепетуя убил Ерема. Я видел это. И я почувствовал в тот миг биение во мне самом коллективной души, приемлющей убийство Перепетуя. Кем оно совершено? Теми пятью, что бежали с поднятыми над головами прикладами, или нами всеми, смотревшими из зарослей и не сделавшими ни одного движения, чтобы остановить убийство?

Но не это главное. Главным является: почему убит Перепетуй? Есть ли это политическое убийство? И я твердо ответил: нет! Такие люди, как Перепетуй, страшны, а когда они имеют оружие и власть, то они страшны вдвойне. От Перепетуев великое зло на свете происходит. Тетеринские кавалеристы видели это зло. Но могли ли они провести прямую линию от Перепетуя к власти? Вряд ли. Перепетуй оставался для них сам собой, и, ненавидя его всей душой, люди не задумывались над тем, что он — лишь отраженный облик власти. Нет, нет! Об этом не задумывались, как не задумывался тогда и я.

В эскадроне было с десяток коммунистов. Вероятно, были и секретные осведомители. Но они, вольно или невольно, стали участниками убийства Перепетуя. Только упрощенное представление о душе человеческой могло бы сделать обязательным привычную картину: после убийства Перепетуя коммунисты сообщают о нем в свои парторганизации, сексоты пишут доносы, начинают аресты, гибнет Тетерин, который, ничего и не знал о случившемся, за одного Перепетуя, похожего на бурьян, расстреливают половину эскадрона и — пролетарская справедливость торжествует.

Не спорю, бывает и так, часто бывает. Но только в данном случае этого не было. Люди угрюмо молчали. Секретные осведомители, если они были среди бойцов, молчали. Коммунисты молчали. С ними молчал и военный корреспондент, точно запомнивший, что Перепетуя убил безумный Ерема.

Вот и воздвиг я маленький, скромный памятник Ереме, о котором часто и подолгу думал.

Знаю, многие отнесутся к рассказанному скептически. Ведь так, в действительности, трудно сочетать XX век с его автомобилями, атомными бомбами, холодильниками, автоматическими зажигалками — и голого, страшного Ерему, бредущего по голой страшной земле. Мне и самому теперь кажется, что Ерема — лишь плод моей фантазии, и требуется сделать над собой усилие, чтобы вернуть себя на двадцать лет назад и увидеть в страшной реальности тех дней вполне реального Ерему.

Два портрета

С. М. Буденный

Во Второй мировой войне сильно изменился облик офицерского состава Красной армии. Пошел в гору молодняк. Безвестные майоры и капитаны стали генералами. Полковников Рокоссовского и Малиновского война сделала маршалами.

Новые цепки и напористы. Они лучше обучены, чем старые. Кое-что почерпнули в школах-девятилетках. Прошли военные училища и военные академии. Лучше вышколены, больше уверены в себе и тоньше ощущают вкус властвования над людьми.

Но в то же время в новых живет дух старых революционных полководцев. Да и сами эти полководцы — поседевшие, обрюзгшие, истомленные жизнью — со сцены не уходят. В молодом армейском офицерстве сочетается бездумность и внутренняя опустошенность старшего поколения с жадной и не разбирающейся в средствах приспособляемостью, привитой новому поколению эпохой вырождающегося коммунизма. «Новые» продолжили традиции «старых» и окончательно низвели военное искусство до немудренного правила: «Бей». Маршал Жуков из «старых», но его тактика приемлется всей армией. Когда, во время Второй мировой войны, надо было преодолеть минные поля, Жуков посылал вперед пехоту. Бойцы взрывались на минах. Человеческими телами расчищали путь через минные поля для танков. Танков было мало и ими дорожили, а людьми на Руси, особенно на советской, дорожить никогда не умели и не хотели.

Дух рационализированной чингисхановщины. В советской армии он не умрет, покуда существует эта армия. Поэтому из плеяды современных полководцев мы выберем двух, в облике которых дух чингисхановщины проявляется в наиболее открытой и выразительной форме.

И первым из них будет Семен Михайлович Буденный, маршал Советского Союза, кавалер множества орденов, лихой рубака в прошлом и лихой гуляка в настоящем, бывший любимец Сталина и, вероятно, покровительствуемый теперь Маленковым.

Представьте себе человека среднего роста с объемистым брюшком, явно обозначившимся под дорогим тонкошерстным кителем. В сочетании с брюшком грудь кажется впалой. По груди — россыпь орденов и медалей. В обычное время эта россыпь исчезает и заменяется колодками орденских ленточек в три ряда. У человека непомерно низкий и узкий лоб, кустистые брови. Глаза коричневатые, почти черные. Длинноватый нос. Рот прикрывается усами, порядком поредевшими к старости. Усы, брови, волосы — иссиня черные. Иногда они приобретают фиолетовый оттенок: это когда парикмахер перестарается.

Таков маршал Буденный.

Живет этот маршал остатками былой своей славы, выпавшей ему в годы гражданской войны и ничем с тех пор не приумноженной. Напоминает он будяк. Возвышается такой будяк над скромной степной травой, царственно покачивает лиловою своей головой, а никому-то он, будяк этот, не нужен. Набредет овечья отара на то место, где растет будяк, объест траву вокруг, но на будяк овцы только с презрением покосятся: живи, бесполезный, красуйся.

Вот так точно и Буденный. Фуражка с золотым шитьем, воротник кителя накладным золотом изукрашен, на шее бриллиантовая маршальская звезда, на груди ордена, а посмотришь на всё это великолепие и невольно о степном будяке вспомнишь. Голова у будяка алая и пушистая, ствол сочный и толстый, земными соками перекормленный.

Из всех маршалов Буденного мне довелось узнать ближе и лучше других. Маршалы народ величественный, и малозначительному журналисту до них не добраться. Но Буденный был иным. Его «будячная» натура делала его бесполезным в любом ведомстве, куда его посылали, и потому он занимался чем угодно, но только не делами.

Буденный — человек войны. Не современной войны, когда всё решается машинами и страшными смертоносными снарядами, перебрасываемыми на огромные расстояния, а той войны, которая канула в вечность и олицетворялась в людях, в их личной доблести и бесстрашии. Еще в императорской армии, будучи вахмистром, Буденный обратил на себя внимание своею лихостью. Это качество осталось при нем и тогда, когда революция вытолкнула его на поверхность и сделала командиром красной конницы. К концу гражданской войны стал Буденный одним из самых популярных революционных полководцев, кумиром молодежи, жившей тогда взволнованным предчувствием наступающего царства коммунизма с его великими социальными свершениями. Крепко возлюбил Буденный славу, и вряд ли мог бы жить в неизвестности.

После гражданской войны немногим удалось сохранить приобретенную ими славу, но Буденный сохранил, и хоть потускнела она, но все-таки старому маршалу не придется закончить свой жизненный путь в неизвестности. Поистине, Буденный — баловень судьбы, иначе как бы мог он удержаться на верху военной иерархии! После гражданской войны на одних лишь прошлых заслугах жить было нелегко. Для высоких постов требовалась хоть элементарная образованность, Буденный же знаниями никогда перегружен не был.

И все-таки он устоял.

Может быть, его бездумность способствовала этому даже больше, чем мог бы способствовать подлинный талант, имей он его. Блестящая военная карьера Буденного зиждется не на талантах, не на успехах, не на труде, а на простой удачливости. И самой большой, пожалуй, удачей Буденного было то, что Сталин увидел в Буденном законченный образец бездумного служения, не рассуждающей покорности. Таким Сталин неизменно покровительствовал.

После гражданской войны стал Буденный чем-то вроде свадебного генерала, так как никто, даже Сталин, не мог определить, где действительное его место. Усатого полководца можно было видеть на самых различных постах в военных управлениях. Однажды почему-то решили, что Буденный, поскольку он командовал конной армией, должен уметь управлять коневодством, и послали его на пост начальника коневодческого управления Наркомата земледелия. Но вскоре и оттуда его пришлось убрать. Об этом эпизоде Буденный рассказывал журналистам в московском доме печати.

На новом посту Буденному опять не повезло. Кони, словно на зло, стали дохнуть в непомерном числе. Это было время становления колхозов, страшное не только для людей, но и для сельскохозяйственного скота.

«Коней в колхозах ни черта не кормили, с чего бы они жили», — рассказывал Буденный.

Однажды Сталин вызвал его к себе. Ну, думаю, держись, готовь чуб, — повествовал он. — Прихожу и вводят раба божьего Семена к Сталину. А у меня в ногах сплошная неуверенность. Иосиф Виссарионович этак с подвохом меня спрашивает:

«Так ты, Семен, в конях толк понимаешь?» — Понимаю, — говорю. — С детства к этому приучен. — «А лошади-то дохнут», — тихо говорит Сталин.

— А черт их знает, — говорю, — чего они дохнут.

Самые подробные инструкции на места спустили, всё в них расписали — сколько сена и овса давать, как поить и прочее.

«А лошади все-таки дохнут, — опять говорит Сталин. — Ты им напрасно инструкции шлешь. Они в письменности не разбираются, им корм требуется. Сколько у тебя Заготсено корма для скота имеет? Сколько на севере? На юге? На западе?»

Вижу, гневается Иосиф Виссарионович, и взмолился я тут: отпустите, — говорю, — меня назад в армию. Сил моих нет. В управлении больше двух сотен сотрудников, и все пишут-пишут-пишут. Целый день только и делаю, что подписываю. Сам понимаю, что коней инструкциями не накормишь, да только где же я сена возьму, если на местах не заготовляют!

Послушал меня Сталин и говорит: «Да, надо тебя пожалеть. И коней пожалеть». Позвонил Ворошилову, и вернулся я в армию.

Из всех советских полководцев, если не считать Ворошилова, Буденный был наиболее заметным. Хитроватый казак весьма ревниво берег свою популярность. От природы он не речист, но вряд ли кто-нибудь другой может сравниться с ним по количеству произнесенных речей. Он выступал перед студентами московских высших учебных заведений и перед детьми во дворце пионеров. Его усатое лицо появлялось во вновь открытом родильном доме для фабричных работниц и на московском ипподроме перед началом скачек. Он неизменный оратор на съездах в Кремле.

Меня косноязычная словоохотливость Буденного волновала лишь потому, что она в некоторой мере отравляла мне жизнь. Перед каждым выступлением своего шефа адъютант Буденного разыскивал меня и предупреждал:

— Приказано вам быть к семи ноль-ноль. Приходилось тащиться куда-нибудь на окраину города, где Буденный произносил очередную свою речь.

Выждав ее окончание, я возвращался в редакцию. Поздно ночью раздавался телефонный звонок. Я ждал его. Знал, что Буденный не успокоится, пока не узнает, будет ли написано в газете о его выступлении. Происходил приблизительно такой разговор:

— Ну, как понравилась тебе моя речь? — спрашивал Буденный.

— Хорошая речь.

— Ты ее всю записал?

— Всю (обычно я ничего не записывал).

— На какой странице завтра будет напечатано?

— Не будет печататься. Редактор говорит, что вам не стоило бы выступать на таком маловажном собрании.

— Слушай, скажи твоему редактору, что это не его дело указывать мне. Если завтра речь напечатана не будет, я перенесу этот вопрос в ЦК партии. Понятно?

Буденный с грохотом бросал трубку на рычаг, а я плелся к редактору и после слезных просьб тот соглашался переверстать четвертую полосу, чтобы выгадать тридцать строк для сообщения о речи Буденного.

В публичных своих выступлениях Буденный почти всегда разыгрывал роль старого рубаки. На всю жизнь разучил он эту роль, и уже от нее не отступал. Долго и привычно говорил о лошадях. Это было частью заученной роли. Выступая однажды на совещании по вопросам физиологии при Академии Наук СССР, поучал академиков, как надо чистить, кормить и поить коней, и требовал «придумать» такую конюшню, чтобы коням в ней было «светло, тепло и весело».

В печати очень часто появлялись речи Буденного, вполне грамотные и даже не лишенные блеска. Косноязычие Буденного этому не могло помешать, так как в советской пропаганде необычайно разработана технология «причесывания» речей. Вот как, например, родилась речь Буденного о развитии животноводства, которая, вероятно, войдет в посмертное издание произведений маршала.

Во время съездов в Кремле создается специальная группа сотрудников, целью которой является обработка стенограмм. В 1934 году в такую группу был привлечен и я. Как новичку в такого рода делах мои товарищи подсовывали мне самые тяжелые стенограммы. Однажды положили на стол запись речи Буденного. Она занимала с десяток страниц. Прочитал я стенограмму один раз, прочитал второй, но ничего не понял. Что-то невнятное говорилось о лошадях и о том, что врага будем бить по-сталински. Дальше Буденный делал экскурс в прошлое, но так путано, что разобраться в этом не было никакой возможности.

В перерыве между заседаниями я обходил знакомых делегатов съезда, но не нашел ни одного, который мог бы связно передать содержание речи Буденного. Ничего не оставалось, как написать эту речь заново. Вызванный из Наркомзема специалист по животноводству и я засели за работу. Через два часа дело было сделано. Но чтобы завершить его, надо было получить подпись на «стенограмме».

Вечером я отправился к Буденному и был введен в его обширный кабинет. Тяжелая кожаная мебель. Огромный письменный стол. Образцовый порядок на его блестящей поверхности наводил на мысль, что этим столом для работы не пользуются.

Большой шкаф, заполненный книгами с неизменным полным собранием сочинений Ленина в черном тисненом переплете. Из соседней комнаты доносились громкие голоса. Свободные вечера Буденный заполнял шумными пирушками с друзьями.

Буденный вошел в расстегнутом кителе и с некоторым трудом уразумел причину моего появления. Он погрузился в глубокое кресло, скрестил руки на груди и тоном грустного смирения приказал читать. После нашей обработки речь Буденного занимала четыре страницы, и на чтение ушло четверть часа. Кончив, я перевел глаза на Буденного. Он мирно дремал, опустив голову на грудь. Обойдя вокруг стола, я потряс его за плечо. Он очнулся и растерянно уставился на меня. Потом припомнил и потянулся за «стенограммой».

— Ты, я вижу, ничего не исправил, — проговорил он хрипловатым голосом. — Хорошую речугу я загнул?

Я заверил Буденного, что речь вполне хорошая и, дописав по его желанию слова: «Великому Сталину ура!», получил размашистую его подпись.

Буденный всегда развивает кипучую деятельность, но это деятельность особого рода, от которой никто ничего не ждет. Деловой потенциал маршала равен нулю, Долгие годы он занимал пост генерал-инспектора кавалерии Красной армии. Мирное и тихое сидение его в инспекции кавалерии, в которой всеми делами вершил молодой и талантливый С. Ветроградский, впоследствии погибший по делу Тухачевского, разнообразилось частым произнесением речей и еще более частыми буйными пирушками с друзьями.

Буденный всегда был ясен, понятен и скучен. Но однажды он поразил меня необыкновенно. В продолжение недели я ежедневно заходил в инспекцию кавалерии и каждый раз глуповатый адъютант Буденного сообщал мне, почему-то шопотом, что Буденный «всё еще читает». При этом молодой офицер округлял глаза и начинал походить на испуганную сову. Поведение Буденного было столь необычным, столь потрясающим, что весть об этом облетела всю газетную братию в Москве. Буденный читал Шекспира. Среди нас это занятие вызвало полное смятение умов. Почему это вдруг Семена Михайловича «повело на Шекспира»? Так и осталось бы это тайной, не помоги сам Буденный решить головоломную задачу. Однажды, когда я зашел в инспекцию кавалерии, Буденный поманил меня к себе в кабинет. На его письменном столе лежал том Шекспира, открытый на последней странице «Гамлета».

Буденный положил свою небольшую руку на раскрытую книгу.

— Вот, Гамлета довелось на старости лет читать, — проговорил он. — Здорово написал, бродяга.

— Кто написал? — спросил я.

— Гамлет. Он датским принцем был и всякую чертовщину там развел.

Но я понимал, что Буденный позвал меня не затем, чтобы похвалить «писателя Гамлета», одобрительно названного им бродягой.

— Послушай, как ты понимаешь выражение «гамлетизированный поросенок»? — спросил вдруг Буденный.

— Я всю книгу прочитал, а о поросятах в ней ничего не нашел.

Оказалось, что Буденный читал шекспировского «Гамлета» лишь потому, что кто-то из высокопоставленных вождей назвал его «гамлетизированным поросенком». Он хотел знать, не в обиду ли это было сказано. Откровенно говоря, более удачного определения Буденного подобрать трудно. Любил Буденный пожить во всю силу, совершенно не задумываясь над тем, что в море нищеты и обездоленности, затопившем страну, его широкая жизнь содержит в себе нечто поросячье. Но в то же время, подвыпив, Буденный впадал в мировую скорбь весьма определенного оттенка. Однажды в Кремле, на каком-то очередном банкете, он, размазывая по лицу пьяные слезы, сокрушался о судьбе мирового пролетариата. В другой раз его сочувствие вызвали жертвы землетрясения, и он кричал, что все должны отправляться на помощь японским трудящимся, под которыми «земля трясется».

«Гамлетизированный поросенок» — очень подходило для Буденного.

Московский дом печати, находящийся в особняке Саввы Морозова невдалеке от Арбатской площади, был многими облюбован для времяпрепровождения. Имелись в этом доме уютные комнаты для интимных встреч, прекрасный ресторан, услужливые лакеи. Частенько появлялся в нем и Буденный, любивший побывать в компании газетного люда. Насколько я могу припомнить, такие встречи с Буденным в доме печати всегда заканчивались хоровым пением. Где-нибудь в дальней комнате вдруг взвивался тенор Буденного, и вслед за ним тянулся нескладный хор мужских голосов. Неизменно после пения Буденный говорил журналистам: «Ну, и погано же вы поете, товарищи, не то, что у нас в армии». И почти с той же неизменностью добавлял: «Я, например, с самим Шаляпиным пел». И дальше следовал рассказ о том, как Шаляпин, в голодные времена в Москве, был приглашен в вагон Буденного и как они втроем — Буденный, Ворошилов и сам Шаляпин — пели волжские песни. «А когда Федор Иванович уходил, мы ему окорок запеченный в тесте преподнесли». В то голодное время это была немалая награда и, кажется, Ф. И. Шаляпин не раз вспоминал о ней.

Особенно же любит Буденный распевать песни о самом себе. Из его дома часто неслась залихватская песня, исполняемая многими мужскими голосами:

Никто пути пройденного у нас не отберет,

Мы конная Буденного дивизия вперед.

А когда эта песня в народном переложении отобразила перманентный полуголод в стране, то Буденный и новый ее вариант принял:

Товарищ Ворошилов, война ведь на носу,

А конная Буденного пошла на колбасу.

Распевал Буденный эту песню и восторженно вскрикивал: «Буденновская-то армия на колбасу. Вот ведь гады!» Слово «гады» в его лексиконе звучало похвалой.

Буденный долго представлялся мне явлением комическим и никаких особых чувств во мне не вызывал — ни любви, ни ненависти. Для моего тогдашнего умонастроения была характерной внутренняя обособленность от того мира, в котором протекала моя работа. Это еще не было отрицанием этого мира, а лишь подсознательным ощущением его случайности и ненужности. Я удерживался на какой-то грани, по одну сторону которой начиналось слияние с этим ненужным и опасным миром, а по другую — отрицание его. Может быть, и в партию я не вступал, так как не знал, по какую сторону грани должен я быть. В прессе я занимал пост, который мог бы принадлежать только коммунисту, да при том еще правоверному. Каким-то образом революционный героизм старшего поколения моей семьи восполнил отсутствие у меня партийного билета. Я ясно понимал, что без этого героизма пост военного корреспондента был бы для меня под строжайшим табу. Беспартийность была источником множества самых разнообразных — смешных и печальных — происшествий. Только люди из Советского Союза, да и то не все, поймут, в каком нелепом положении я тогда находился.

Странное это положение могло бы быть ликвидировано, вступи я в партию. Не раз высокопоставленные коммунисты предлагали мне свои рекомендации, которые должны были открыть для меня дверь партии. Но я не воспользовался этой возможностью. Модно было бы сказать, что я уже тогда был антикоммунистом, но это было бы модной неправдой. Для меня это был период нарастания сомнений, и если быть правдивым, то надо сказать, что искал я тогда средств сомнения эти рассеять и обрести безмятежную веру в то, что всё идет хорошо и так, как и следует ему идти. В том, что сомнения эти я не убил в себе, а привели они меня позже к крайнему, безграничному отрицанию коммунизма — очень мало моей заслуги. Просто жизнь обнажила язвы коммунистического бытия и заставила прозреть даже тех, кто прозрения не искал.

В какой-то мере этому моему прозрению способствовал и Буденный. Пока я видел его шумную жизнь, я мог воспринимать его в комическом плане. Но после выстрела…

Впрочем, об этом стоит рассказать более подробно, так как эпизод, завершившийся выстрелом в беззащитную женщину — чингисхановщина в самой откровенной форме.

Буденный был женат. Его жена, простая казачка, боготворила своего Семена. Она прошла вместе с ним через гражданскую войну, и много ран на телах бойцов и командиров было перевязано ею в госпитале. После гражданской войны Буденный проявил жадную потребность к иной, более привлекательной жизни. Кутежи и женщины стали его потребностью. Жена со многим мирилась, надеясь, что ее Семен «перебродит». Потихоньку бегала в церковь в Брюсовском переулке молиться о муже. Иногда смирение сменялось в ней буйным протестом, и тогда разыгрывались некрасивые скандалы.

Однажды сердце Буденного было пленено кассиршей с Курского вокзала в Москве. Эта женщина впоследствии стала его женой. Увлечение оказалось серьезнее и длительнее всех бывших раньше. Жена Буденного стоически переносила и это очередное горе, пока сам Буденный не вызвал ее на открытый бунт. В зимний вечер, когда собралась очередная компания для кутежа, Буденный воспылал желанием показать друзьям свою возлюбленную и приказал адъютанту привезти ее в дом. Жена Буденного не смогла снести такого унижения. С бранью и плачем выбежала она из комнаты, а вслед за нею вышел бледный от ярости Буденный. До гостей донесся выстрел[44].

Убийство Буденным жены обнажило передо мною подлинное лицо Буденного. А когда после недельного домашнего ареста, он снова появился, прощенный Сталиным, я уже видел в нем не столько комическое, сколько трагическое явление в нашей жизни. Ведь, в действительности, страшно жить в стране, где все это может происходить и где в маршалах ходит Буденный, а в вождях Сталин и Маленков.

На этом можно и покончить наш рассказ о Буденном. Черные усы — это подделка. Они уже давно поседели и выкрашены парикмахером. Сурово нахмуренный взгляд — обман, так как за суровостью проглядывает жалкий страх лишиться на старости лет высокого места. Золотое шитье маршальского мундира, золото и бриллианты орденов, — всё исходящее от него сияние, не может скрыть жалкого облика маршала-раба, впряженного в колесницу коммунистической диктатуры и состарившегося в этой упряжи.

О. И. Городовиков

У него крошечный нос, кверху вздернутый, уродливой кочкой над выкрашенными усами возвышающийся. Лицо круглое, скуластое, на печеное яблоко похожее. Голова кажется квадратной, так как волосы на ней в «ежик» подстрижены и, на взгляд, такие жесткие, что прикоснись к ним — и, кажется, уколешься до крови. Квадрат головы на коричневой шейке покачивается — морщинистой и тонкой. Чтобы шея тяжесть головы выдержала, туго стянута она плотным воротником с золотом звездочек и кантов. А ниже воротника мундир тощее птичье тело обтягивает, орденами на груди обвисает, плечами, из ваты сделанными, пошевеливает. Подправленное ватой туловище на тоненьких ножках укреплено; форменные брюки в крошечные сапоги втиснуты. За невозможностью подправить ватой ноги, врожденная кривизна их ясно видна, и эти кривые, в кожу и дорогое сукно затянутые ноги, — последнее, что можно сказать о странном человеческом сооружении, именуемом генералом армии Окой Ивановичем Городовиковым[45].

Давно это было.

В огромных степях, напирающих на Волгу в том месте, где она, утомленная длинным пробегом по необъятной Руси, заканчивает свой путь и впадает в Каспий, степные косоглазые люди гоняли табуны коней и гурты скота. Люди эти зовутся калмыками, а степь Калмыцкой, и раскинулась она огромным травяным царством с курганами древними и ветрами жгучими, песчаную пыль из пустыни несущими.

Ветрам в степи свободно гулять, ничто не сдерживает их лета, потому и стрелятся они сюда, в приволжское травяное царство, сталкиваются между собою, и на том месте, где ветры, прилетевшие с разных сторон, встретятся, пыльный смерч закручивается причудливым веером, столбом к самому небу поднимается.

Время отсчитывает года, десятилетия, века, а степь остается всё такой же пасмурной, и всё так же по ней кочуют табуны коней и гурты скота, а за ними вслед кибитки на скрипучих колесах с места на место переползают. По вечерам притихает степь. В зимний вечер она под снегом на ночевку укладывается, в летний — от солнечного зноя отдыхает, заполняя мир оглушающими травяными запахами.

На каком-то месте становище раскинулось. Белые кибитки издали видны. У кибиток костры горят. В огромных казанах мясо варится, и в таких же — чай. Тяжелый «кирпичный» чай, состоящий из смеси каких-то трав, чайных листьев и веточек вишневого дерева в молоке кипит, овечьим жиром заправляется, а особенные гурманы еще и соли в него сыпят. Соленый жирный напиток обжигает горло, пахнет дымом костра и овечьим жиром, но нет в мире лучшего напитка для калмыка, весь день скакавшего в седле вслед за конским табуном.

Меж юрт грязные, косоглазые дети бегают, и среди них крошечный Ока. Калмычата ведут жизнь беспечную, в школу им не ходить, умываться их не принуждают, и разве какой-нибудь особенно приверженный к гигиене умоется раз в пять дней. Зато привычка к коню впитывается в калмычат с молоком матери. И еще до того, как ребенок ходить научится, взбросит его отец на коня и скажет:

— Скачи!

Настоящий калмык, прежде чем научиться на собственных ногах ходить, должен овладеть искусством езды на коне. Так заведено, и так должно быть.

Вечером к какой-нибудь юрте потянутся кочевники. Раньше взрослых у этой юрты стая детей появится. Они окружат старого калмыка, слепого и немощного. Подойдут взрослые, и образуется кружок, — в первом ряду мужчины и дети, позади женщины. Когда все затихнут, поднимет старик к звездам сухое, скуластое лицо с пустыми впадинами глаз и скажет голосом, излучающим торжество и радость: «Бумба».

В стране Бумба люди не знают смерти, старости, болезней; доживают до двадцати пяти лет и больше не старятся. Вечное довольство для всех, вечная радость, о которых в плавных стихах повествует старик:

Счастья и мира вкусила страна,

Где неизвестна зима, где всегда весна.

Благоуханная, сильных людей страна,

Обетованная богатырей земля…

В этом рассказе-былине всё прошлое. Далеко в темноту веков уходит оно. Ощущение былого могущества монгольского народа воплотилось в торжественном сказании о стране Бумбе. Медленно падало могущество, и от великой империи остался Дербен-Ойрат — союз четырех монгольских племен. В 15-м веке последний взлет монгольской славы: калмыцкий вождь Эген взял в плен китайского императора. Потом всё ускоряющееся падение. Дербен-Ойрат остался только в песнях, да в названии, которое сохранило одно из племен распавшегося союза: Ойроты.

Но чем глубже было падение, тем ярче разгоралась мечта о Бумбе, созданной воображением кочующих и воюющих монголов, и тем взволнованнее преклонение перед Джангаром, чудодейственным богатырем, бьющимся против «обитателей седьмой преисподней» шуимусов за страну Бумбу и ее обитателей. Перед восхищенными глазами слушателей возникает образ в золото закованного богатыря, скачущего на сказочном коне Аронзале:

Аронзал в крестце собрал

Всю грозную красоту свою.

Аронзал в глазах собрал

Всю зоркую остроту свою.

Аронзал в ногах собрал

Всю резвую быстроту свою…

Так и рос Ока меж коней, детских игр и чарующих представлений о стране Бумбе. Потом началась для него жизнь, обычная для степных людей. В шестнадцать лет отец женил его на девушке, которой он никогда до этого не видел. В спящей душе Оки это не пробудило протеста. Так было, так должно быть. Потом отец, на скупке и перепродаже коней для армии, разбогател, перестал кочевать и поселился на казачьих землях. Оттуда и отправился Ока в армию, царю служить.

Революция вернула его в родные степи. Круг политических представлений калмыка был весьма ограниченным и единственным, что он твердо усвоил к тому времени, было то, что человек вооруженный всегда сильнее безоружного. Собрал Городовиков небольшой отряд, в большинстве из родичей состоявший, и, после нескольких месяцев дикого разгула в степи и набегов на русские села, примкнул к красногвардейским отрядам.

Позже был Городовиков командиром дивизии в буденновской коннице. Кормилась дивизия сама по себе, отнимая продовольствие у населения, о лошади и об оружии каждый заботился сам, а командиру дивизии оставалось водить в атаку свою дикую, землю криком потрясающую конницу. Тем и прославился Ока Иванович Городовиков.

Он и до сего дня плохо владеет русским языком. Маленький калмык, дошедший до высоких генеральских чинов, не глуп, но ум его какого-то особого склада, проявляющийся только в делах практических.

В Городовикове даже теперь сохранилось многое от примитивного строя жизни, когда человек действует только в пределах видимого пространства.

Ощущение собственной неполноценности очень характерно для Городовикова, но этот маленький калмык из всего умеет извлечь практическую выгоду. Он уже давно убедился, что его неполноценность — бедность знаниями, отсутствие воспитания, недоразвитость — всё это явление не изолированное, и если умело им пользоваться, то оно может стать даже источником некоторого преуспевания в жизни. Дело ведь в том, что комплекс неполноценности ярко выражен в людях Кремля, и классическим его образцом был сам Сталин, поочередно выступавший то гениальным полководцем, то не менее гениальным отцом наук и покровителем искусств. Это самовозвеличение Сталина, несомненно, выражает комплекс неполноценности, помноженный на азиатчину.

Для Городовикова в обожествлении Сталина не было ничего неожиданного. Его народ лишь три века принадлежит к обитателям Европы, а до этого неведомое число веков кочевал в Азии. Для Городовикова Сталин был «найоном» — князем, которому следовало повиноваться и воздавать лесть. Сталин отметил голос Оки в хоре голосов, воздававших ему хвалу, и вскоре Городовиков оказался в Москве, на посту заместителя генерал-инспектора кавалерии Красной армии. Позже он заменил Буденного и стал генерал-инспектором.

Взобравшись на эту вершину, Городовиков надолго затих. Может быть, в это время он впервые убедился, что у него слишком мало данных для высокого военного поста. По выражению генерала Тюленева, военное образование Оки Ивановича равно величине его носа, а нос у него, как мы сказали, крошечный.

Ставши инспектором кавалерии, Городовиков должен был растеряться. Ему предстояло решать проблемы, о которых у него было очень смутное представление. От него требовали ответов на вопросы, которых он решить не мог. Но хитрый и изворотливый ум вскоре подсказал ему, что опасности эти мнимые, на самом же деле всё обстоит превосходно. Предшественник Городовикова на этом посту, Буденный, приучил штаб не искать решений генерал-инспектора и действовать по своему усмотрению. Городовикову достаточно было сохранить этот порядок — и всё придет в норму. Придя к этому, Городовиков стремлению своего штаба требовать от него решений, противопоставил искусство решений не принимать. С тех пор в инспекции кавалерии сохранился незыблемый порядок, при котором штаб принимал решения, а генерал-инспектор лишь санкционировал их или отвергал.

К этому времени относится мое знакомство с Городовиковым. Он долго избегал встречи с военными корреспондентами, но когда это стало совсем у же невозможно, пригласил всех нас троих к себе домой. Ему казалось, что в домашней обстановке ему будет легче разговаривать с нами. Об этой первой встрече почти нечего сказать. Ока Иванович принял нас в полупустой просторной комнате и предложил чай. Это, конечно, не был калмыцкий чай. Беседа как-то не завязалась и, отсидев у него полчаса, мы уехали. Хозяин явно был доволен краткостью нашего визита.

С тех пор встречи были короткими и малозаметными. Ока Иванович появлялся в своем уютном кабинете в здании наркомата на два-три часа в день. К его приходу на стол ставилась ваза с апельсинами, до которых он был большой охотник. Обдирая кожу с апельсинов своими желтыми морщинистыми ручками, он выслушивал доклады чинов штаба, подписывал бумаги и к тому времени, когда ваза бывала опорожненной, дела кончались.

Не знаю, по какой уж причине, но Городовиков стал изредка приглашать меня к себе домой. Может быть, такое благоволение было вызвано тем, что я, будучи в Ростове-на-Дону, принял участие в конно-спортивных состязаниях, а так как родиной моей являются те же калмыцкие степи, то к лошадям я был привычен и на состязаниях достиг заметных успехов, отмеченных в журнале «Красная Конница». Бывая у Городовикова, я мог легко убедиться, что и в Москве он остается степняком, в крови которого клубится дым костров. На людях он тщательно скрывал свои привычки, но дома давал им волю. Жил он в том же доме, где и Буденный, на тихой улице, берущей свое начало от Тверской. В его обширной квартире всегда стоял крепкий запах кирпичного чая и вареной баранины. Верил Городовиков, что чай, сваренный с бараньим жиром, продлевает человеческую жизнь.

Маленький калмык-генерал поедал непомерно много мяса. И не того мяса, которое продавалось в московских магазинах, а специально привезенного для него из родных степей. Еженедельно отправлялся для Городовикова баран из Калмыкии, и привозили его в роскошный генеральский дом живым. Рано утром начиналось священнодействие. Баран, запертый в ванной комнате, оглашал квартиру жалобным блеянием. Городовиков облачался в широкие калмыцкие штаны и просторную шелковую рубаху. Захватив остро отточенный нож, он уходил в ванную комнату — и вскоре блеяние барана затихало. Подвесив тушу на крюк, Городовиков медленно, с явным наслаждением свежевал ее, стараясь не порезать шкуру. Шкуру он отправлял назад, в родные степи, где земляки тщательно осматривали ее, стараясь найти порезы, которые доказали бы, что Ока разучился свежевать барана.

Московская квартира Городовикова походила на степную юрту кочевника. Та большая комната, в которой принимал нас Городовиков в первый раз, была данью времени. В ней был обязательный шкаф с книгами, письменный стол и несколько мягких кресел. Но в других комнатах на полу лежали белые полости из овечьей шерсти и дорогие тяжелые ковры. В одной из комнат стена была затянута войлоком и по нему были размещены плети самого разнообразного вида. Городовиков собирал их со страстью завзятого коллекционера. Одни плети оканчивались пуком ремешков, другие, сплетенные в толстый квадратный жгут, имели шарик из тяжелого металла. Были плети, сплетенные из женских волос. В одной была заплетена косичка врага — это из времен битв с китайцами. На рукоятках вилась арабская, индусская вязь и китайские иероглифы.

Так и жил Городовиков, перенеся в московскую свою квартиру атмосферу степного кочевья. Молчаливая его жена, старая и запуганная калмычка, постоянно молчала, молчал и Ока, отдыхавший на белой полости после работы.

В средине тридцатых годов семенная жизнь Городовикова вдруг коренным образом изменилась. Молчаливый, сумрачный Ока видел, что его товарищи обзавелись молодыми красивыми женами, и в его темной душе проснулось желание последовать их примеру и от старой своей жены избавиться. Вскоре и случай для этого представился. Адъютант Городовикова был женат на очень молодой и очень красивой женщине. По какому-то поводу и, вероятно, не без участия Городовикова, молодой офицер был арестован. Женщина бросилась к Городовикову за помощью и защитой для мужа. Тот принял ее ласково, обещал хлопотать и всё уладить. Женщину, по заведенному тогда порядку, выселили из дома, в котором она жила с мужем. Городовиков помог и на этот раз. Он приютил молодую женщину у себя. Вскоре Городовиков сообщил ей, что мужа расстреляли, так как оказался он виновным в большом государственном преступлении. Упорно поговаривали, что его смерти способствовал сам Городовиков. Своей старой жене Городовиков приказал собираться и уезжать в Элисту, столицу Калмыцкой автономной области. Та безропотно покорилась. Попробуй она протестовать, и Ока равнодушно убил бы ее. Вскоре стало известно, что Городовиков женился на молодой женщине.

Вряд ли надо было доискиваться, как могло случиться, что эта женщина связала свою жизнь с кривоногим шестидесятилетним генералом. Зная, в какой тьме обретается душа Городовикова, не трудно понять, как это произошло.

Только однажды видел я молодую жену Городовикова, и если до нее когда-нибудь дойдут эти строки, то, может быть, припомнит она человека, пришедшего без предупреждения. Городовикова не было дома, и меня встретила высокая черноволосая женщина с бледным печальным лицом. Это была она. При взгляде на эту жертву времени до боли сжалось сердце, и я тихо спросил ее тогда: «Как это могло быть?». Женщина бессильно опустилась на стул и на ее глазах закипели слезы, а я уже сбегал по лестнице, чтобы никогда больше не вернуться сюда.

Городовиков и поныне играет крупную военную роль в стране. Еще один шаг и он будет маршалом. Идут слухи, что войска берлинского гарнизона поставлены под его командование[46]. Этот не дрогнет и с бездумной легкостью зальет немецкую землю потоками немецкой и русской крови. Ведь не остановился же он перед тем, чтобы умертвить свою собственную родину.

Это было во время войны с немцами. Германская армия в ее наступлении на Волгу вошла в Калмыцкие степи. Калмыки имели давние счеты с советской властью и решили, что пора для расплаты наступила. Этот маленький, но мужественный и благородный народ, в семье которого Ока Городовиков был отвратительным порождением времени, не сопротивлялся немцам, распустил колхозы, поделил между собою скот. Потом германская армия покинула степи, уходя на запад. Вернулась советская власть. На бедных калмыков обрушился страшный удар. Вместе с некоторыми другими народами северного Кавказа, отказавшимися защищать дело Сталина, калмыки были отданы на поток и разграбление. Разыгралась кровавая драма. Тысячи калмыков были убиты без суда и следствия. На север, в страну концлагерей, потянулись эшелоны с калмыцкими детьми, стариками и женщинами.

Карательными отрядами руководил Ока Городовиков.

Калмыцкая Автономная область перестала существовать.

Ока Городовиков существует…

Сиамские близнецы

Однажды комдив Л. Г. Петровский[47], командовавший в начале тридцатых годов кавалерийской дивизией в гор. Новоград-Волынском на Украине, бросил несколько горьких замечаний.

— Что там, — говорил он, — сиамские близнецы. У нас вся армия управляется такими близнецами. Поручают командовать полком, и тут же намертво пригвоздят тебя к комиссару. Тот к тебе прирастает, и без него уже шагу ступить нельзя. Приказ отдаешь, комиссар должен знать, с женой поссорился, он и тут нос свой сунет, в гости пойдешь, а он уже там сидит, тебя поджидает, а когда к рюмке с водкой руку протягиваешь, то он в уме подсчитывает, сколько тобой выпито.

Для советских офицеров комиссары всегда были олицетворением всех зол.

Бородатый Ян Гамарник, долголетний шеф политуправления Красной армии, выводил родословную комиссарского сословия от… Козьмы Минина. Князь Пожарский, по его словам, был военспецом, которому народ не доверял, и потому поставил его под контроль Минина, первого комиссара на Руси.

Комиссарский корпус в те годы взбухал, словно на дрожжах. В 1936 году в армии и во флоте насчитывалось около 80 000 комиссаров и политработников. На каждых двух командиров — комиссар.

Вряд ли после Второй мировой войны это соотношение существенно изменилось. Комиссары всё так же вершат дела в армии. Под блестящим мундиром советского маршала бьется комиссарское сердце Н. А. Булганина. В генералах оккупационных войск в Германии и Австрии без труда узнаются питомцы ведомства Яна Гамарника. Они постарели, облик их изменился, но остались они всё теми же армейскими комиссарами, бдительным оком коммунистической партии в армии. В молниеносной расправе над Берией, в июле 1953 года, явственно обозначилась рука спаянного партийностью, решительного в действиях комиссарства советской армии.

Сиамские близнецы продолжают жить, и довольно усиленно производят потомство.

Комиссарство в Красной армии было цитаделью, подвергающейся постоянным нападениям со стороны высшего командного состава армии, не желавшего делить с комиссарами власти. Всё громче и настойчивее раздавались требования ввести единоначалие, но все эти требования разбивались о несокрушимую стойкость комиссаров и о партийную линию тотального недоверия к людям и многостепенного контроля их. Комиссарский корпус не только не терял своего значения, но всё больше расширял сферу своего влияния, а Ян Гамарник лишь презрительно улыбался, когда при нем заговаривали о единоначалии.

Но в 1936 году комиссарская твердыня, как будто, дала трещину. Чуткий и наблюдательный Ян Гамарник почувствовал вдруг, что почва под ним колеблется. Генералитет повел наступление на комиссарство. В этом ничего нового для Гамарника не было, и не это волновало его. Новым было то, что Сталин на этот раз не оборвал наступления на комиссарство, как делал он раньше, а дал ему развиваться. Не порешил ли Сталин пойти навстречу требованиям командования и не примет ли он концепции единоначалия?

Опасность привела Гамарника в состояние, в которое он не раз впадал и до этого, когда начинало казаться, что он, того и гляди, станет кусаться. В этом больном человеке (он страдал сахарной болезнью в острой форме) сидел бес непомерной злобы. Ярость Гамарника была «затяжного действия», она не утихала днями и неделями. В такое время желтое, худое лицо Гамарника, с горящими недобрыми глазами, — нечто среднее между Цезарем Борджиа и бродячим цыганом, — покрывалось лиловыми пятнами, а высокий узкий лоб превращался в гармошку мельчайших морщинок.

Вот в такое состояние и впал Гамарник в самом начале 1936 года. По обязанностям моей службы, я должен был каждый день являться в политуправление, и каждый день в числе прочих новостей узнавал, что Гамарник всё еще «пылит», то есть, находится в состоянии крайнего раздражения.

Так и не дождавшись возвращения Гамарника к свойственной ему уравновешенности, уехал я ранней весной в Нижний Новгород, а оттуда занесло меня в древнее село Теплый Стан, замечательное лишь тем, что упоминание о нем имеется в исторических рукописях. Там была расквартирована стрелковая дивизия.

С обозами, подвозившими продовольствие, добрался я до Теплого Стана. Подводы вязли в грязи, бойцы надрывались в крике, лошади храпели от натуги. Было неизвестно, выбираются ли из грязи подводы благодаря напряжению лошадиных сил или накалу матерщины, висевшей над нами. От железной дороги до Теплого Стана пробирались двое суток, хотя расстояние было километров тридцать или что-то в этом роде.

В Теплом Стане и в деревнях вокруг этого районного села был военный бивак. Штаб дивизии занимал помещение райкома партии, воинские части размещались, как могли — в крестьянских домах, в зданиях школ. Места всем не хватало, и было поставлено много палаток, в которых горели костры. Ранняя весна в тех краях холодная.

В штабе я застал комиссара дивизии, к которому, по правилу, должен был являться прежде всех других. Это был человек лет тридцати пяти, с лицом, которое можно было бы назвать красивым, не будь оно таким замкнутым и холодным. Проверив мои документы, он сухо-официальным тоном спросил меня о цели приезда.

Командир дивизии был моим старым знакомым с КУВС. Человек лет пятидесяти, широкоплечий и весь как будто квадратный, крепыш, с грубым солдатским лицом. Он принял меня радушно, повел в дом, в котором еще сохранился запах кислого хлеба — очевидно крестьяне были выселены, чтобы очистить место для командира дивизии; послал на солдатскую кухню за супом. Пока я управлялся с супом из «шрапнели» (перловой крупы), на редкость вкусным, Крылов[48] — это была фамилия дивизионного генерала — молча курил и ждал.

— Послушай, — обратился он ко мне, когда я отодвинул котелок, — ты не знаешь, на кой черт мою дивизию загнали сюда?

Не получив от меня ответа, Крылов продолжал:

— Стояли мы в казармах, вдруг приказали сняться, грузиться в эшелоны и сгруппироваться в этом гиблом районе. Обещали все инструкции на месте дать, но вот уже две недели прошло, а инструкций нет. Люди и кони мерзнут, солдаты бездельем томятся. Одним словом, наверху кто-то разинтеллигентился и загнал нас сюда.

В лексиконе Крылова «разинтеллигентиться» означало то же, что «надурить».

Я припомнил замкнутое лицо комиссара и подумал, что ему должно быть известно о причинах отправки дивизии в это, действительно, гиблое место, совершенно не приспособленное для стоянки крупной войсковой части.

— Мне кажется, что комиссар должен был бы знать, — сказал я.

— Это не комиссар, а горе мое, — махнул рукой Крылов, и его лицо изобразило негодование. — Он месяца три со мной, а толком мы с ним еще и не поговорили. До этого он где-то лекции по марксизму-ленинизму читал, из умных, а больше ничего о нем не знаю. У нас в армии так уж повелось, что комиссар о тебе всё должен знать, а ты о нем — ничего… Этот комиссар с поганой фамилией в печёнки мне въелся.

Фамилия комиссара Плеханов, и почему она казалась Крылову «поганой», я так и не понял. Однако было ясно, что старый-престарый армейский спор докатился и до глухого Теплого Стана. Отзвуки спора между командирами и комиссарами становились слышными повсюду, и было сомнительно, чтобы Гамарнику удалось найти средство прекратить борьбу. Еще при Ленине началась она. Красная армия была созданием стихии, но хотя Ленин и чувствовал себя буревестником, когда провозглашал, что «революция — вихрь, сметающий со своего пути всех ему сопротивляющихся», но в действительности он весьма откровенно побаивался этой стихии. Чтобы вогнать разбушевавшийся революционный потоп в русло коммунизма, Красная армия, по плану Ленина, была «прошита» корсетными шнурами комиссарского контроля.

Я понимал Крылова. Быть под постоянным комиссарским надзором — дело пренеприятное, а Плеханов, к тому же, принадлежал к наихудшей комиссарской разновидности. За три месяца его пребывания в дивизии Крылова четыре раза чистили на партийных собраниях «в порядке самокритики». Авторитет командира дивизии был подорван, положение стало нестерпимым. Командир дивизии наказывал штабных писарей или командиров за леность и нерадение по службе. Наказанные имели возможность отомстить. Являясь на собрания, они кричали, что у командира дивизии диктаторские замашки. Один уверял, что видел Крылова в нетрезвом виде, другой — что комдив питает слабость к женскому полу, третий критиковал приказы, отдаваемые им.

— Ведь ты знаешь мою Марью Сидоровну, — сетовал Крылов. Я знал его Марию Сидоровну, пожилую женщину с остатками былой красоты на лице.

— Марья Сидоровна женщина добрая, но есть у нее один недостаток, другим не приметный. Ревнива она, как сто чертей. И вот, после того, как какой-нибудь барбос меня бабником назовет, хоть это и полная неправда, начинается у меня дома спектакль. Сколько раз просил я комиссара: не позволяй, мол, клевету на меня взводить, да он свою цель преследует. Критика, говорит, партией, предписана и служит исправлению недостатков…

Пока Крылов рассказывал, я думал о другом. В самом деле, зачем сюда послали его дивизию? Учений не предвиделось, снабжаться тут трудно, это я видел на дорогах, где обозы вязли в грязи. Ответ на это мог быть только один. Я не сомневался, что Крылов знает его, и наивно хитрит, спрашивая об этом меня. Через минуту он и подтвердил это.

— Я уверен, — сказал он, — что посылка сюда дивизии — очередная комиссарская штучка. Решат почему-то, что в этом районе произойдет восстание, — и шлют войска. Кругом все тихо, постоят войска и уйдут, а у комиссаров опять готово объяснение: бунт, мол, был задуман, но не осуществлен в связи с переброской в этот район дивизии. Сюда с нами целая шайка уполномоченных особого отдела явилась, три дома арестованными заполнены. Плеханов там днюет и ночует. Доберусь я, однако, до них, ох, доберусь!

Прошло два дня. Мне нечего было делать в дивизии, но я остался еще на один день. Была у меня слабость к солдатскому обществу. На этот раз я, как часто до этого, обходил роты, сидел в палатках у костров, слушая едкие, как дым, солдатские шутки, а так как у меня запас шуток был в то время обширным, то время проходило не скучно. Со мной по ротам путешествовал политрук Гаврилюк, молодой человек, двумя годами младше меня. Он искренно был уверен, что мы с ним ведем «политико-просветительную работу». Входя в палатку или дом, заполненный солдатами, пропахший потом портянок, сушившихся у огня, он неизменно говорил, представляя меня:

— Товарищи, к нам приехал корреспондент из Москвы, он нам расскажет о международном положении.

Почему Гаврилюк решил, что я должен обязательно рассказывать о «международном положении», в котором всегда плохо разбирался? Из «международного положения» ничего не получалось. Веселые, до нашего прихода, лица солдат становились скучными и безразличными, им политическими беседами старательно портили солдатскую жизнь.

Я начинал говорить совсем о другом. Всегда во мне жило, и поныне живет, преклонение перед русскими путешественниками. Россия, по духу своему, сухопутная страна, а сколько она сделала открытий не только на суше, но и на море. Я выбирал кого-нибудь из русских путешественников и начинал рассказывать о нем. Не буду утверждать, что при этом придерживался точных фактов, но они и не были нужны. Если я говорил о Миклухе-Маклае, то рисовал экзотику далеких стран. Пржевальский у меня получался похожим на коренного степняка и был наделен всеми чертами американского ковбоя. Арсеньев выступал не иначе, как неутомимый охотник на тигров. Врангеля я заставлял влюбиться в чукчанку и потом отправлял их обоих в свадебное путешествие через Ледовитый океан.

Гаврилюк слушал с не меньшим интересом и доверием, чем солдаты После моего рассказа начинался общий разговор, и чем дальше, тем свободнее все себя чувствовали и, наконец, беседа становилась столь красочной, что для печати совершенно не годилась бы.

Гаврилюк, как политработник низшего ранга, вел точный учет своей «работы». Его смущали эти солдатские вечера, которые нельзя было подогнать ни под один из установленных видов политработы в армии.

— Я ведь должен отчет давать в политотдел, а что я напишу? — жаловался он.

— Пишите, что провели беседу по общеполитическим вопросам, — посоветовал я.

— Невозможно! — уверял Гаврилюк. — Требуется указать тему беседы и как реагировали бойцы.

— Тогда пишите так: «Провели беседу на культурную тему о том, как открывалась советская земля», — старался я помочь политруку.

— Вот это здорово, — радовался он. — У нас по плану есть такая тема.

Гаврилюк из полевой сумки извлекал какую-то бумагу.

— «Великий Советский Союз — одна шестая часть мира» — так называется тема. Значит, запишем, что докладывали о великом Советском Союзе. Только вот после этого всякий разговор был, его-то куда деть?

— Да чего вы мучаетесь. Запишите, что после доклада было свободное обсуждение.

— Политрукам запрещено свободные обсуждения допускать, — говорил Гаврилюк, и было видно, что он никогда не рискнет нарушить запрет.

Гаврилюк — на нижней ступеньке комиссарской иерархии, а каждая ступенька имеет свои отличительные особенности. Нижняя заполнена людьми, превращенными в говорильную машину. Уровень знаний у этих людей не велик и очень своеобразен. В политшколе, куда набираются комсомольцы и коммунисты, в них вливают лошадиную дозу политических сведений. Но так как эта доза больше вместимости мозга или памяти, то она не удерживается в будущих политруках и оставляет не само знание, а штампованное понятие о предмете. Политрук способен ответить буквально на все вопросы. Скажет ему солдат: «Семья дома голодает, помочь бы чем надо», — и политрук автоматически произнес: «Это, товарищ боец, болезни роста. Вот разовьем промышленность, укрепим колхозы, и всё придет в порядок». После этого солдат не станет уже говорить о том, что пока разовьется промышленность или окрепнут колхозы, его семья с голоду умрет, а если осмелится это сказать, то получит ответ, что в социалистическом обществе смертность самая низкая и в дальнейшем еще больше понизится. Солдат уйдет от политрука злой и разочарованный, а тот в надлежащую графу запишет, что вел «индивидуальную беседу» о колхозном строительстве и падении смертности в СССР.

Так и живут тысячи гаврилюков, начиненных цитатами, поверхностными сведениями, инструкциями, так и творят дело партии. Без этих людей-автоматов — а они есть повсюду: на фабриках, в колхозах, в селах и городах — пожалуй, и коммунизма нельзя было бы строить, так как для коммунизма нужно иррациональное построение ума, а оно достигается чудовищными прививками политических знаний неокрепшим мозгам.

Я, быть может, и еще пробыл бы несколько дней в дивизии Крылова, благо других дел у меня тогда не было, если бы не случилось то, что в армии помечается двумя буквами — ЧП — «чрезвычайное происшествие». Крылова я не видел с первого моего визита к нему, так как мы с Гаврилюком ночевали там, где заставала нас ночь. До небольшого села, где мы спали на ворохе соломы в избе, занятой командиром батальона, весть о ЧП дошла с запозданием. Командир батальона, веселый сероглазый человек с смешным круглым лицом, вернулся в полдень из штаба дивизии.

— Вчера вечером комдив побил комиссара, — сказал он, пожимая мне руку. — В штабе дивизии переполох, и черт знает, что из всего этого выйдет.

Я заторопился в Теплый Стан и перед вечером слез с седла у домика, занятого Крыловым. На этот раз дивизионный командир встретил меня сухо, было видно, что находится он в угнетенном состоянии духа. Вслед за мной в дом вошел дежурный по штабу дивизии с телеграммой. Быстро пробежав глазами телеграмму, Крылов отпустил дежурного и крикнул вестового.

— В Нижний Новгород еду, — сказал Крылов не то мне, не то вестовому. — Вещи надо собрать. Выедем рано утром.

Я спросил, может ли Крылов взять меня с собой на станцию. Кивком головы он выразил согласие.

По дороге к станции мы молчали. Крепко держались за деревянные борта тачанки, ныряющей то одним, то другим колесом в рытвины, заполненные вязкой грязью. Утреннее небо было серым, безрадостным, отяжелевшим от влаги и потому будто опадающим к земле. Стал падать дождь. Крылов молча натянул на плечи тяжелую черную бурку. Ездовой завозился на передке тачанки, извлек из-под себя тяжелый брезентовый дождевик и молча протянул мне. — У нас еще один есть, — проговорил он, извлекая другой такой же.

Поездка была долгой и утомительной. Гнедые лошади с подвязанными хвостами словно поддались общему настроению и еле переступали ногами. Кучер сидел сгорбившись, похожий в дождевике на мокрую копну соломы. Крылов, пытавшийся закурить на дожде, с раздражением отшвырнул размокшую папиросу.

Штабные офицеры, в избе которых я провел ночь, со всеми подробностями поведали мне о происшедшем. Командир дивизии потребовал от командиров частей докладов о настроениях населения. Потом он явился в дома, превращенные в тюрьмы, и лично опросил арестованных. Их оказалось около ста человек. Никто из них не знал, за что они арестованы. Плакали и просили дивизионного командира «ослобонить». Вызвав к себе представителей особого отдела, Крылов потребовал обвинительные материалы. Те отказались выполнить требование дивизионного командира, не имеющего власти над армейской тайной службой. Тогда Крылов написал доклад, в котором подчеркивал, что никакой опасности в настроениях населения он не обнаружил. В докладе давалась оценка деятельности особого отдела и излагалась просьба расследовать причины, по которым сотня людей заключена в тюрьму, а дивизия поставлена в тяжелые условия.

По существовавшему в армии порядку, командир не имел права обращаться в высшие инстанции без согласия комиссара. Всякое официальное обращение получало силу только тогда, когда оно исходило от командира и комиссара. По такому сугубо политическому вопросу, как арест неповинных людей, Крылов не имел права писать. Он грубо вторгся в чужую область. Понимая это, он послал свой доклад на подпись комиссару. Плеханов отказался дать подпись, и между ним и командиром дивизии произошло бурное объяснение.

— Это не ваше дело оценивать политические настроения и вмешиваться в дела арестованных, — зло говорил Плеханов.

— Я не желаю обсуждать, что является моим и что не моим делом. Всё, что происходит на территории моей дивизии, является моим делом, — кричал вышедший из себя Крылов.

Плеханов мог, конечно, не дать своей подписи под докладом Крылова, пошумел бы дивизионный командир и на том успокоился. Но допустил комиссар ошибку, которая и повлекла за собой всё последующее. Он сказал, что Крылов часто употребляет слова «моя дивизия».

— Словно это хутор или пивная. Даже пивные теперь государственные, а вы дивизию считаете своей, как будто нельзя сделать так, что останетесь вы без дивизии!

В армии Крылов считался одним из лучших дивизионных командиров, прошел большой боевой путь, имел много наград за храбрость. Если он говорил «моя дивизия», то совсем не в том смысле, что она принадлежит лично ему. Он был искренне предан своему делу, любил его той особой офицерской любовью, которая еще не нашла своего певца. Сказанное Плехановым было несправедливо, а угроза отнять дивизию смертельно обидела Крылова. Не помня себя, Крылов бросился на обидчика и нанес ему звонкую пощечину. Комиссар не схватился за оружие, не вызвал особый отдел, чтобы арестовать Крылова, а молча повернулся и вышел из штаба. Через четверть часа с поля, превращенного в примитивный аэродром, поднялся в воздух маленький самолет «У-2», унесший Плеханова в Нижний Новгород. Оттуда и пришло распоряжение Крылову прибыть в штаб военного округа.

Поздним вечером добрались мы до станции и заняли места в полупустом холодном вагоне поезда, идущем в Нижний.

В поезде Крылов стал разговорчивее. Всю дорогу, а ехать надо было часа четыре, наша беседа вращалась вокруг двойного управления в армии. Комиссары и командиры формально были наделены равными правами, но фактически в руках комиссаров оказалось больше силовых линий, и командир находился под постоянным давлением и контролем.

К тому времени я уже уразумел сложную механику двойного управления и знал, что не только в армии применена она. Система дублированного управления пронизала весь советский строй, в армии же она получила наиболее откровенную и законченную форму.

Нижняя ступенька комиссарской лестницы заполнена гаврилюками, делающими свое маленькое дело с точностью выверенных автоматов. Но высшие комиссарские ступени заняты людьми хорошо подготовленными, интеллектуально стоящими несравненно выше командиров. В командирской иерархии верхние ступени были заняты людьми больших заслуг, но малой культуры, тогда как на средних и нижних ступеньках формировался более подготовленный молодой командный кадр. Взаимоотношения командиров и комиссаров на нижних ступеньках лестницы не являлись проблемой, но верхние звенья находились в состоянии постоянной вражды. А так как именно на верхних ступенях была сконцентрирована сила комиссаров и слабость командиров, то борьбу выигрывала политическая иерархия.

С Крыловым мы расстались в Нижнем. На прощанье он поручил мне повидать в Москве Еременко и Апанасенко и рассказать им о случившемся. Но когда я приехал в Москву, нужды в моем рассказе уже не было. Случай в Теплом Стане получил известность и привлек к себе внимание на верхах. Апанасенко, разыскавший меня поздней ночью в редакции, не нуждался в моей информации, но ему нужна была помощь в обработке документа, составленного им и рядом других генералов. Это был доклад, адресованный Ворошилову, но явно рассчитанный на Сталина. Написан он был в спокойных, деловых тонах и, основываясь на случае Крылова и ряде других подобных случаев, предлагал пересмотреть систему двойного управления в армии, подрывающего командирский престиж. Документ не нуждался в большой обработке и после легких исправлений был увезен Апанасенко, взявшим с меня слово никому о нем не говорить.

В том, что Гамарник не был посвящен в содержание доклада, я был уверен, так как дней через пять после его подачи, ко мне в редакцию, уже под утро, неожиданно явился адъютант Гамарника, сумрачный человек по фамилии Карелов.

— Я к вам на минутку, по совсем пустяшному поводу, — проговорил он, опускаясь на стул.

Я молчал. Незначительный повод не заставил бы его ехать под утро в редакцию.

— Товарищ Гамарник приказал спросить, не осталось ли у вас копии доклада, который вас просили отредактировать? Сейчас, понимаете ли, ночь и не хотелось бы беспокоить людей, у которых хранится документ.

Глупо было бы отрицать мою причастность к этому делу, раз Гамарнику известно о ней.

— Копии у меня нет и быть не может, — ответил я. — Моя роль была очень скромной — исправил несколько фраз и только.

— Если нет у вас копии, тогда изложите по памяти содержание, — попросил Карелов и потянулся за блокнотом.

— Как я могу это сделать, когда в докладе трактовались вопросы, мне совершенно неизвестные и мало меня интересующие… Я думаю, что вы можете получить более подробную информацию…

Я снял трубку телефона. Апанасенко долго не откликался, но, наконец, настойчивый звонок пробудил его, и я услышал заспанный, хриплый голос. Позабывши в этот момент, что уже утро брезжит за окном, я не очень удачно спросил:

— Вы еще не спите, Иосиф Родионович?

Апанасенко узнал мой голос и ответил в духе грубой шутки, всегда ему свойственной:

— В четыре часа утра не спят только проститутки и журналисты.

Выслушав от меня сообщение о приезде Карелова, Апанасенко долго думал, прежде чем ответить:

— Ишь ты, как их пробрало, — почти прокричал он вдруг. Потом, уже спокойно, продолжал: — Будь с ним вежливым, а то они тебя съедят с потрохами. Я этих живоглотов знаю. Скажи, знать, мол, не знаю и ведать не ведаю. А если Карелову требуется наш рапорт, то пусть он приедет ко мне. Уверен, что не приедет, потому и приглашаю.

— Товарищ Апанасенко может вас познакомить с документом, если вы приедете к нему, — сообщил я Карелову, кладя трубку.

Карелов не поехал к Апанасенко.

События развивались. Доносились глухие отзвуки идущей борьбы, но я с удивлением замечал, что даже в армии о ней не знают, не ощущают ее, не говорят о ней. Это одно из поразительных свойств советской системы: бросать камни в воду и не вызывать при этом кругов на поверхности.

В Москву приехал Крылов. Его не арестовали, но откомандировали в резерв главного командования. Тоска по живой работе бурлила в нем. Иногда он появлялся в моей редакционной комнате, часами просиживал на диване, если я был занят, или рассказывал о своем деле, когда я мог слушать.

Шел жестокий бой. Генералитет наступал. Бородатый Ян понимал, что нестерпимое положение для командиров в армии создано не только его инструкциями, но и господством принципа двоевластия. Торжество этого принципа Гамарник видел повсюду. Являясь членом ЦК партии, он мог вблизи рассмотреть хитроумную механику управления централизованной империей. Когда Постышев был назначен в помощники Коссиору, секретарю партии на Украине, и Гамарника спросили о причинах этого назначения, он отделался коротким ответом:

— Математическое правило: плюс и минус взаимно уничтожаются.

Казалось бы, Гамарнику нечего было особенно волноваться по поводу того, что группа генералов подала доклад, но косвенные признаки показывали ему, что на этот раз дело обстоит серьезно. Ворошилов занял колеблющуюся позицию. Приказ Гамарника об аресте и предании суду дивизионного командира Крылова был им отменен. Гамарник приказал перевести комиссара Плеханова в другую дивизию, но и этот приказ задержали по желанию наркома. Гамарник чувствовал недружелюбие, скоплявшееся вокруг него. Командующие округами, армиями и дивизиями старательно обходили политическое управление. Фридман, начальник управления командных кадров, перемещал командиров, не советуясь с Гамарником. Этого раньше не было. В этих сложных условиях Гамарник допустил роковую ошибку. Он решил, что на этот раз судьба комиссарского корпуса поставлена под вопрос. Если до встречи с Апанасенко он мог еще сомневаться в этом, то после нее места для сомнений не оставалось. Апанасенко принадлежал к числу комиссароненавистников и во всех столкновениях, бывших до этого, играл видную роль. Гамарник уже давно бы разделался с грубоватым мужиком, затянутым в генеральский мундир, но на стороне Апанасенко была поддержка Сталина, с Ворошиловым же он был в личной дружбе. На этот раз Апанасенко точно рассчитал удар. Он приехал в Москву, чтобы требовать снятия с постов трех комиссаров дивизий, входивших в его военный округ. Он так и сказал Гамарнику, появившись в его кабинете:

— Вы, товарищ Гамарник, должны убрать своих молодцов. Они слишком вольничают и мешают командирам.

— Гамарник даже передернулся весь, — рассказывал в тот день Апанасенко. Его жена, робкая женщина, всегда живущая в страхе за своего Иосифа, пригласила меня на ужин и в обширной квартире Апанасенко, в правительственном жилом доме за Москва-рекой, мы были втроем.

— Сидит Гамарник и кусает бороду, — продолжал Апанасенко, — а я ему о делах комиссаров докладываю. Схватился он с кресла и по кабинету забегал. «Вы, говорит, преувеличиваете проступки комиссаров, и я понимаю, зачем вы именно теперь приехали в Москву с вашим требованием. — Комиссаров я не сниму и все ваши материалы прикажу проверить». А я ему: «Нет уж, товарищ Гамарник, вы сначала снимите, а потом проверяйте». Вижу, не соглашается, пятнами красными весь пошел.

В тот же день Гамарник получил приказ отозвать в Москву комиссаров, названных А панасенко. Это окончательно убедило его в том, что Сталин замышляет изменения в структуре управления армией. А так как Гамарник, кроме всех прочих качеств, был еще наделен не малой долей хитрости, то порешил он пойти навстречу событиям. В политическом управлении было созвано совещание. Гамарник выдвинул совсем новое положение: комиссар — помощник командира. Его обязанность состоит в том, чтобы помогать командиру, укреплять его авторитет, не вмешиваясь в чисто военную сферу.

После совещания политработников, на котором было не менее пятисот участников, я шел, направляясь в сторону редакции. У Арбатской площади меня догнал Плеханов. Среди участников совещания я его не заметил, хотя он там, несомненно, был. При взгляде на этого красивого, но холодного человека мне стало жалко его. Он побледнел, осунулся, но взгляд его был всё так же спокоен. Сравнительно молодой Плеханов поднялся до высокой ступени комиссарской иерархии, чтобы быть сбитым с нее одной пощечиной дивизионного командира.

— Как вам понравилось? — спросил Плеханов, идя рядом.

— Что понравилось?

— Крен, который обозначился в речи товарища Гамарника.

— Я мало в этом смыслю, товарищ Плеханов, — попытался я увильнуть от ответа.

Но Плеханову нужен был слушатель. Мы шли с ним по бульварам, соединяющим Арбатскую площадь с Пушкинской. Говорил Плеханов, а я молчал. Он начал с того, что дело не в нем, Плеханове, и не в Крылове, а в принципе, на каком строится армия, в цели, какая перед армией ставится. Ему не хотелось критиковать Гамарника, но он был убежден, что сказанное там на совещании — большая ошибка. Красная армия не может жить без комиссарского корпуса. Устранение комиссара означало бы, по мнению Плеханова, изъятие из тела армии политического стержня.

— Но разве командиры не могут осуществить политического руководства? — задал я вопрос.

— Что мне вам говорить о том, что красный генералитет — это унтер-офицерский сброд, — воскликнул Плеханов. — Немного подучились, немного отшлифовались, но, в основном, остались всё теми же не думающими службистами. Я не хочу оспаривать храбрости этих людей и их заслуг перед революцией, но им нельзя доверять в силу их примитивности и политической неполноценности. Комиссары именно и нужны потому, что наш генералитет стоит на уровне военных кадров абиссинского негуса. А задача у нас не абиссинская, а мировая. Надо было бы очистить армию от всех этих людей, кичащихся своими прошлыми заслугами.

— Но есть много причин, почему ими надо дорожить, — прервал я его.

— Да, ими дорожат. — Плеханов снял фуражку и провел ладонью по гладко зачесанным волосам. — В этом я убедился еще раз сегодня… Ворошилов восстановил Крылова в командовании дивизией, а меня приказано отчислить в запас… Но это ничего не значит. Идея комиссарства, т. е. политического насыщения армии, останется, и Гамарник ошибается, думая, что партия откажется от нее.

В тот момент я не поверил Плеханову. Выступление Гамарника казалось мне достаточной гарантией, что корпус военных комиссаров будет устранен. Дальнейшее показало, что я тогда еще мало понимал в хитросплетениях советской военной машины. Через некоторое время стало известно, что Гамарник отменил инструкции, данные им об изменении взаимоотношений комиссаров с командирами. Это было странно, и я не удержался, чтобы не спросить об этом Карелова:

— Ведь, казалось, линия поведения комиссаров будет изменена, и они потеряют свое руководящее положение в армии. Или я ничего не понял тогда в сказанном Гамарником? — спросил я.

Адъютант Гамарника пристально посмотрел на меня и помедлил с ответом. Он раздумывал, стоит ли отвечать на мой вопрос и заслуживаю ли я ответа.

— Не будьте комиком, — проговорил он после короткого молчания. И дальше он дал ответ, который сделал всё ясным. Он предполагал, что я не понял Гамарника, и советовал «раз и навсегда» запомнить, что партия никогда не ослабит своего контроля над армией. Наступит время, когда наша армия двинется по Европе и по всему миру. Во имя чего? Что она принесет миру? Второй марш русских через Европу, по словам Карелова, будет выглядеть иначе, чем первый, во время войны с Наполеоном. Тогда русская армия вошла в Париж, но у нее не было знамени, которое она могла бы водрузить в Европе. Что могла предложить полуфеодальная, отсталая Россия Франции, после Великой французской революции? Теперь всё обстоит иначе. Нам нужна такая победа, которая установила бы коммунизм везде, куда ступил сапог советского солдата.

Напуганный перспективой выслушать длинную лекцию Карелова, я оборвал его:

— Но как все-таки с речью товарища Гамарника? Ведь в ней определенно говорилось о новых взаимоотношениях с командным составом.

— Забудьте о ней. Это единственно, что я могу вам посоветовать. Можете быть уверены, что товарищ Гамарник уже забыл.

Гамарник, конечно, не забыл, но его речь была ошибкой, чуть ли не стоившей ему его положения. Он неправильно оценил обстановку, решив, что Сталин поддержит на этот раз генералитет. Гамарник поступил так, как ему казалось в тот момент правильным, чтобы сохранить свое личное положение и не допустить слишком сокрушительного разгрома комиссарского корпуса. Между тем, в это время Сталин готовил не снижение роли комиссаров, а дальнейшее ее усиление. В этом и состояла ошибка Гамарника, подорвавшая его престиж. Может быть, она обусловила и тот одинокий выстрел, которым Гамарник, двумя годами позже, покончил счеты с жизнью.

Атака генералитета на комиссарский корпус в 1935–36 годах закончилась ничем. По приказу Сталина Ворошилов убрал из войск комиссаров, вызвавших наиболее острую неприязнь у командиров, но, в то же время, отдел партийных кадров мобилизовал около пятнадцати тысяч коммунистов для замещения комиссарских постов в армии. Комиссары появились даже там, где их до этого не было — в штабах, в интендантствах, в пограничных отрядах.

С тех пор облик армейского комиссарства изменялся по форме. Перед войной с Германией в армии было известное количество «единоначальников», при которых не было комиссаров, а были заместители по политической части, но с первым выстрелом войны Сталин восстановил комиссарский корпус в полной его силе. Вновь поднялась неприязнь генералов к комиссарам, а так как во время войны это было опасно, то в 1943 году Сталин опять устранил военное комиссарство, вернее, видоизменил его. Комиссары, переодетые в офицерские и генеральские мундиры, остались при войсках всё с той же целью: быть оком партии. Этих комиссаров можно теперь видеть на высоких постах в оккупационных зонах Германии и Австрии, в странах-сателлитах. Они водружают знамя коммунизма в восточной Европе.

В будущих битвах мир еще познает силу организованного и непримиримого комиссарства Красной армии, воспитанного на идее насильственного установления коммунизма.

Огненный вал

Тридцатые годы в Красной армии проходили под знаком суворовского завета: «Тяжело в учении, легко в бою». Штабы изощрялись в постановке труднейших военно-учебных задач. Шло беспрерывное чередование летних, осенних, зимних, весенних маневров. Солдатская служба стала еще более тяжелой и изнурительной. Еще более неприятными стали обязанности военного корреспондента.

Летом 1936 года неожиданное распоряжение погнало меня в Туркестан.

Для далекого путешествия предназначена была «корова», редакционный аэроплан весьма почтенного возраста и угрожающей внешности. По утверждению Карла Радека, ведавшего иностранным отделом нашей редакции, «корова» совершала полеты в нарушение всех законов аэродинамики, так как ее конструкция якобы была весьма остроумно приспособлена не для взлетов, а для падений. Тем не менее «корова» исправно летала и пользовалась нашей общей любовью, которую мы переносили и на Сергея Тарасовича, единственного пилота на этом воздушном корабле. На своем устарелом ТБ (не смейтесь, «корова» была тяжелым бомбардировщиком доисторической авиационной эпохи)[49], Сергей Тарасович ковылял по всем воздушным бездорожьям страны. Однажды он даже приземлился на мысе Уэллен у Берингова пролива, откуда арктические летчики вылетали на спасение потерпевших кораблекрушение путешественников. Хотел было Сергей Тарасович и свою «корову» в спасательных операциях в Арктике испробовать, да начальник гражданской авиации приказал пилота арестовать, а «корову» пришвартовать к радиомачте, чтобы ее ветром в море не сдуло. С тех пор Сергеи Тарасович весьма скептически относился к арктической авиации.

В июне, когда мы вылетали в путь, бывает ранний рассвет. Сергей Тарасович заехал за мною часов в пять утра.

— А ты, того-этого, заправился уже? — было его первым вопросом. Окинув взглядом стол с остатками завтрака, приготовленного матерью (в каждый полет старуха отправляла меня, словно на тот свет), Сергей Тарасович углубил вопрос:

— Горючим-то заправился, спрашиваю? Я посмотрел на пилота и обнаружил, что на этот раз он непростительно трезв. А так как по предсказаниям всё того же Радека, «корова» погибнет со всем сущим на ней в тот день и час, когда окажется Сергей Тарасович трезвым, то поспешил я к буфету и, стараясь не замечать предупреждающих взглядов матери, поставил на стол графин с водкой. Летчик налил чайный стакан. Выпил. — У меня предварительна я норма триста, а исполнительна я пятьсот граммов, — пояснил он, наливая стакан до половины. Потом подумал и долил до края. — Пусть сегодня будет четыреста.

Выпил. Обтер ладонью рот и повеселевшими глазами посмотрел на меня.

— Понимаешь, чертовщина какая получилась, — проговорил воздушный волк. — Жена совсем рехнулась. Запрещает предварительную, предполетную. Исполнительную, после полета, значит, приемлет, а эту никак. Прикрикнул на нее, да и сам не рад был. Загудела пропеллером, юбка на ширину размаха плоскостей раздувается. Одним словом, отступил я, не получив чарки, каждому доброму казаку перед походом положенной.

Полетели мы с полной коровьей скоростью, немногим больше двухсот километров в час. Раз пять садились на аэродромах. Механики поили «корову». С видом заправских докторов они прислушивались к ее реву и с сомнением качали головами. «Корова» уже тогда на всех аэродромах знаменита была, и по всему Советскому Союзу шел спор. Одни давали ей три месяца жизни, другие полгода. А она всё летала и летала, приводя в смятение авиационный персонал аэродромов.

Порядком потрепало нас над Кара-Кумами, над этой песчаной могилой с редкими островками поселений. Однако же, хоть и сильно трепало ревущую «корову», тревога в душу не закрадывалась. Достаточно было взглянуть на Сергея Тарасовича, лихо сдвинувшего летный шлем набекрень, чтобы сохранить спокойствие. Такая была в этом веселом человеке уверенность, что стыдно было бы тревожиться.

Перед вечером следующего дня мы благополучно сели на большом военном аэродроме. Сергей Тарасович поспешил в столовую за исполнительной нормой, а я стал вызывать по телефону город. Получив от штаба нужные сведения, я отправился к железнодорожной станции, лежащей между городом и аэродромом, и через полчаса, пройдя предварительную проверку у молодца в форме внутренних войск, вышел на станционный перрон. Перрон был заполнен командирами частей, расположенных в Средней Азии. Некоторые проехали сотни верст, но все чисто одеты, выбриты, тщательно причесаны. К этому времени из армии уже был изгнан стиль небрежности в одежде и презрения к ежедневному бритью, который господствовал в ней со времени гражданской войны. Цвет офицерства далекого военного округа встречал правительственный экспресс, идущий из Москвы. Мне удалось опередить его на нашей героической «корове», хотя он покинул Москву за три дня до нашего вылета из столицы.

Раскаленный добела воздух струился над перроном, над невысоким зданием вокзала, струйками уплывал в сторону города. Казалось, что воздух вот-вот вспыхнет синеватым пламенем.

С перрона видны были улицы, берущие начало от вокзала. Доносилось легкое урчание арыков, затененных буйно разросшимися деревьями. Огромные цветы, в поисках прохлады, склоняли к воде пышные тюрбаны. Низенькие дома городского предместья переходили дальше в высокие здания центральной части. Мне не был виден весь город, но я знал, что в другом его конце раскинулся старый город, в котором всё — дома, минареты, крикливые уличные торговцы — напоминает, что здесь — Азия.

Ташкент, столица Узбекистана.

На перроне возникло волнение. Донесся далекий звук паровозного гудка. У края платформы выстраивалась рота красноармейцев. Винтовки с примкнутыми штыками. Руки солдат затянуты в белые перчатки. Почетный караул. В центре платформы сгрудился военный оркестр.

Мимо перрона поплыла черная громада паровоза, а за нею — голубые вагоны правительственного экспресса. Поезд остановился. Из среднего вагона вышел невысокий плотный человек в военном мундире. Ворошилов. Команда почетному караулу утонула в реве оркестра. Следом за Ворошиловым показался Буденный, потом Тухачевский. Это для меня было новостью. В Москве мне сказа ли, что на маневры в Средней Азии выезжает нарком[50], но, оказалось, он прибыл со всеми своими помощниками. Из последнего вагона вышел Тимошенко, которого издали легко было узнать по бритой голове, отражающей на своей гладкой поверхности солнце. Рядом с ним на перроне стоял Жуков — приземистый и угрюмый.

Развивалась обычная церемония встречи наркома. Ворошилов торопливо пожал руки командармам, комкорам и комдивам, кивнул головой остальным и покинул перрон. В сторону города понеслась вереница черных автомобилей.

* * *

Здесь такая земля, что воткнешь в нее сухую палку, а она розами зацветает.

Это сказал мой спутник, Васюков, офицер из артиллерийского управления штаба округа. Мы с ним выехали из Ташкента утром, чтобы переночевать в пути, а утром начать подъем к горному перевалу, за которым лежит благословенная Фергана. Заключительный этап маневров должен был произойти в ферганской долине, куда уже стянуты войска. Туда отправился и правительственный экспресс. До Ферганы можно было бы добраться поездом, но меня привлекала перспектива пересечь горный кряж. А тут как раз и оказия подвернулась: Васюков получил приказ совершить путь через горы, чтобы нанести на карту какие-то рубежи.

До подножия гор нас вез военный грузовик, в который были погружены две наших лошади под присмотром конюха. К вечеру мы были в узкой долине. Дорога вилась по берегу небольшой, шумной речушки. Далеко ввысь уходили каменные отроги гор, и казалось, что небо покоится на их заснеженных вершинах. На склонах — ни деревьев, ни жилищ, ни пастбищ — бесконечный каменный хаос. Васюков был прав: земля в долинах взбухает соком плодородия. Хлопковые поля, рисовые посевы здесь такие, что диву даешься.

И все-таки мы в стране нищих. На нашем пути мы проезжали много кишлаков и повсюду одна и та же картина. Днем, в жару, на полях работают женщины, а мужчины коротают дни в прохладных чай-хана, пьют зеленый кок-чай и о колхозных делах ведут мудрые, бесконечные разговоры. В этих местах восточная леность всегда давала о себе знать, а при колхозах она стала еще более откровенной.

На вечерней заре доехали мы до кишлака Кара-су, что в переводе на русский язык значит Черная вода. В Ташкенте толстый узбек, член правительства республики, советовал мне обязательно побывать в этом кишлаке:

— Первый кишлак в республике, где все женщины чадру сняли, — с гордостью говорил он.

Решили заночевать в камышовых зарослях на берегу реки. Васюков даже слышать не хотел о ночевке в кишлаке.

— В домах узбеков блохи от нас только шпоры оставят. Блох-то там больше, чем волос в бороде Магомета, — говорил он.

Пока Васюков с шофером и конюхом устраивали бивак, я вышел на берег реки. С небольшого пригорка кишлак был хорошо виден. Маленькие глинобитные домики с плоской, из глины же слепленной, крышей, удивительно хорошо гармонируют с окружающей природой. Они и сами кажутся частичкой этой величественной, молчащей природы. На противоположном берегу реки стояли узбеки, повернувшись в нашу сторону. К воде подходили женщины с открытыми лицами. Унося от реки кувшины, наполненные водой, они часто оглядывались на меня, и на их смуглых лицах обозначалась белая полоска зубов. Женщины улыбались.

Поужинав кашей, заправленной салом, мы с наслаждением растянулись на земле, подослав под себя конские попоны. Несколько мгновений я распутывал нить какой-то родившейся во мне мысли, но, так и не распутав до конца, почувствовал, что на меня накатывается теплая волна расслабляющего сна. Всё поплыло перед глазами. Пробудился я от неслыханного мною дотоле шума. Долина всё еще тонула в полутьме, но отроги гор уже были освещены. Явственно обозначилась на них линия, разделяющая тьму долины от света, идущего сверху. Пели петухи. Не один, не два, а тысячи горластых петухов. Их-то крик и разбудил меня. Васюков недовольно завозился под шинелью, приподнял взлохмаченную голову и сердито произнес, ни к кому не обращаясь:

— В этом курятнике не поспишь, черт бы их побрал!

Мы были в царстве фазанов. Вслушиваясь в петушиный концерт, я явственно различал кукареканье совсем рядом с нами. Проснувшийся конюх толкнул меня под локоть и кивнул подбородком в сторону реки. В пяти шагах от нас крупный фазан, раскинув веером свой роскошный хвост, самозабвенно кукарекал, а рядом с ним, присев сероватым брюшком на кочку, спокойно сидела скромно оперенная самка, похожая на домашнюю курицу-пеструшку. Она ждала пока ее царственный супруг насытится утренним криком.

Конюх пошарил вокруг себя и нащупал тяжелый ключ, оставленный шофером. Выждав, пока фазан затянет свой голосистый крик, он метнул ключом в фазанью пару. С характерным урчаньем фазан взмыл вверх, на миг застыл в воздухе (вот тут-то и должен охотник не зевать!) и потянул по горизонтали, а подраненная самка билась на земли, не в силах взлететь.

Фазаний шум разбудил кишлак. Донеслось тягучее мычание ослов, словно они хотели присоединиться к петушиному крику, да только не могли сразу подобрать нужный тон. К реке потянулись женщины с кувшинами. Мы с Васюковым умывались в реке, накаленной горным холодом, а женщины с другого берега смеялись, вероятно, над нами. Васюков бросал в их сторону сердитые взгляды и, поеживаясь от холода, ворчал:

— Вишь, без чадры ходят. В других кишлаках за такое дело убили бы женщину, а тут узбеки смирились. В прошлом году выбрали этот кишлак для опыта. Агитировали, чтобы женщины чадру снимали, да не помогло. Тогда прислали сюда отряд внутренних войск и чадру с женщин насильно сняли. Муллы объявили этот кишлак заразным, и все теперь объезжают его стороной.

Уже затягивая ремень на гимнастерке, Васюков добавил:

— Но, между прочим, дело тут не только в чадре. Вы это скоро увидите. Позавтракав, мы отправили грузовик в обратный путь. Уехал и конюх.

Мы остались с Васюковым вдвоем, а с нами две подседланные лошади. Можно было отправляться в дорогу, но Васюков медлил, что-то выжидая. По тропинке, ведущей от кишлака к реке, теперь двигалось много женщин с кувшинами.

— Смотрите! — толкнул меня в бок Васюков, показывая рукой в сторону. Невдалеке вброд через реку переправлялось человек с десять красноармейцев.

— В десяти километрах гарнизон стоит, так эти оттуда притопали, — пояснил Васюков. Не видя нас, солдаты углублялись в камышовые заросли, и вскоре их круглые лица показались у самой тропинки, по которой к реке и от реки двигались женщины. Пришедшие показывали проходящим куски мыла, яркую ткань и еще какую-то мелочь. Одни узбечки со смехом проходили мимо, другие же сворачивали на зов в заросли. Потом они опять появлялись на тропинке и показывали подругам полученные за любовь (коротка солдатская любовь!) подарки. Как видно, они не стыдились этой любовной утехи с незнакомыми русскими солдатами. И страха у них не было — знали, что мужья спят на утренней заре крепким сном.

Качаясь в седле и направляясь вслед за Васюковым, я думал о виденном. Женщины, идущие к солдатам с бездумной легкостью. И это на Востоке, где женское целомудрие охранялось всем строем жизни. Не потому ли они с такой легкостью идут в камыши, что с них сняли чадру? Насильно вторглись в привычный для этих людей строй жизни, грубо разрушили его, но ничего взамен не дали. А природа не терпит пустоты, и там, где было целомудрие, защищенное чадрой, теперь любовные приключения на окраине кишлака.

Этот день мы провели на горных тропах. Долина, покинутая нами утром, опускалась всё ниже, река стала походить на тонкую серебристую нить. Кишлак перестал быть виден, он слился с окружающим ландшафтом. Кони, привычные к горным дорогам, бойко шли над пропастями, осторожно переходили мостики, перекинутые через щели. Иногда мы шли за конями вслед, но на большой высоте силы быстро иссякали, и мы снова взбирались в сёдла.

На исходе дня мы подошли к самому тяжелому участку пути. Под нами зияла пропасть. Через нее можно было пройти по дороге, похожей на качель. К отвесной скале льнула узенькая полоска переплетенного хвороста. Она удерживалась на сваях, вбитых в скалу. Это подозрительное сооружение качалось при каждом шаге, земля, которой прикрыт хворост, осыпалась под ногами, в настиле зияли дыры, через которые была видна скала, отвесно падающая вниз.

Лошадиная мудрость еще не нашла настоящего признания среди людей. Тогда, на качающейся дороге, я припомнил и понял изречение древних, говоривших:

«Если Бог желает помочь человеку, он дает ему хорошего коня». Наш караван по плетеной дороге вел старый конь Васюкова. Он шел, широко ставя копыта и низко опустив голову, словно рассчитывая каждый свой шаг. Когда дорога начинала слишком уж колебаться под нами, он останавливался и выжидал. Мы плелись за конями, целиком положившись на их мудрость и осторожность. Некоторое беспокойство причиняла нам моя кобыла Золушка, молодая и вздорная. Избалованную Золушку, предоставленную мне для поездки с конюшни командующего округом, как будто оскорбляло, что она вынуждена идти вслед за беспородным старым конем Васюкова. Из-за этого она часто покусывала коня в круп и даже пыталась протиснуться между ним и каменной стеной. В такие мгновения мы с Васюковым поднимали дружный крик. Другого способа воздействовать на наглую кобылицу у нас не было, ударить ее мы не смели.

Когда мы ступили на твердый камень, оставив плетеную тропу позади, первым нашим желанием было проучить Золушку. Сняв ремни, мы пребольно отхлестали ее и, как мне показалось, рыжий конь Васюкова понимал и одобрял наш поступок.

Заночевали мы на площадке меж гигантских валунов, пристывших на горном склоне. Поужинали консервами, напились теплой неприятной воды из фляжек. Васюков привалился к большому камню, укутал голову шинелью и вскоре стал похрапывать, а я отошел в сторону и присел на камень. Болели натруженные ноги, всё тело как бы звоном было заполнено, но спать не хотелось. Лошади, не получившие воды, лениво жевали овес из торб.

Внизу всё было затянуто мраком. Небо, до которого, казалось, рукой можно дотянуться, с каждой минутой становилось глубже и темнее. Как-то неожиданно на нем вспыхнули звезды. Только что их не было, а при следующем взгляде они уже были видны и на глазах наливались световой силой. Ясно обозначились вершины гор, и мне казалось, что они вытягиваются всё выше, словно гигантский магнит звездного неба притягивал их к себе. Я ощутил себя жалким и беспомощным перед лицом царственной вечности и почувствовал нестерпимую обиду от сознания, что я человек, беспомощная, бессильная букашка. Удивленный, я увидел, что всё вокруг заполнилось толпами людей. Я видел эти толпы, чувствовал идущий от них запах немытых тел. Воины великого Тимура. Мне нестерпимо захотелось присоединиться к ним, и вот я уже в толпе. Мы идем дорогой завоеваний. Наши кони и верблюды до дна осушают колодцы оазисов. Мы разрушаем города, уводим невольниц, связывая их косами одну с другой. Кровь и пепел пожарищ отмечают наш путь. Тамерлан ведет нас всё дальше. Всё во мне дрожит от ненависти и негодования, но я вместе с другими иду за ним и знаю, что другого пути для меня нет. Голодные, оборванные, но сильные своей яростью и безжалостностью, подходим мы под стены Самарканда, прекрасного города, похожего на восточную сказку.

Навстречу нам город выслал своих старшин со связками ключей от домов.

— Великий, мы отдадим тебе всё, что имеем, но пощади город, — молят они Тамерлана. Жадный и надменный Тимур цедит слова сквозь зубы:

— Вы ничего мне не дадите, так как я всё возьму у вас.

На песок падают отрубленные головы старшин. Это видят жители города и решают сражаться. Долго осаждаем мы упрямый город, потом врываемся в него, предавая всё огню и мечу. Уцелевшие горожане ползут на коленях к шатру Тамерлана:

— Пощади! — вопят они, валяясь в пыли. Молча уходит в шатер великий хромой, чтобы под стоны убиваемых думать о новых походах.

Испуганный, я крикнул в сторону шатра владыки:

— Я не хочу.

И в тот же миг до меня дошел голос Васюкова:

— Вы чего кричали?

Я оглянулся кругом. Видение было сном. Холодные струйки пота сбегали по моему лицу. Васюков, не дождавшись ответа, снова привалился к камню и затих, а я, обессиленный и раздавленный, сидел в неподвижности, и казалось, что ни малейшей частицы силы во мне не осталось, и попробуй я подняться с камня, мне это не удастся.

Короткая ночь подходила к концу. Небо начинало светлеть, на нем всё явственнее проступали золотые блики, словно кто-то гигантской губкой смывал бледные отсветы луны и чем больше смывал, тем сильнее начинали играть золотые оттенки. Всё вокруг менялось, принимало то голубоватый, то лиловый оттенок. Неведомый художник наносил на полотно мира невероятные, неповторимые сочетания красок, и тут же с безумной расточительностью уничтожал их.

В полдень мы спустились в чудесную, взбухающую плодородием долину Ферганы.

Предстоял заключительный этап маневров, в котором главная командная роль должна была принадлежать С. К. Тимошенко.

Тимошенко к этому времени разработал новый тактический прием боя, никогда дотоле в войнах не применявшийся и получивший известность под названием «огненный вал». На средне-азиатских маневрах он должен был продемонстрировать этот прием, к которому многие относились скептически. Существо приема состояло в том, что массированное наступление войск осуществляется не в сочетании с устарелой, как утверждал Тимошенко, артиллерийской подготовкой, а непосредственно за артиллерийским валом, расчищающим путь для наступающих войск. Иными словами, войска должны были идти вслед за артиллерийским валом и на таком расстоянии от него, чтобы только не быть поражаемыми осколками. Нечего и говорить, что такое наступление требовало полной слаженности и безупречной «работы» артиллерии. Насколько я понял, Тимошенко и не рассчитывал с первого раза научить войска наступать таким оригинальным способом. Предвидел он и неудачи, допускал даже гибель некоторого числа бойцов и командиров от огня своей артиллерии, но это его мало смущало или не смущало вовсе. Он верил в свой прием и в его чудодейственную силу, а так как его ум был чужд сомнений, то о возможных неудачах и жертвах он не думал.

Тимошенко устроил свой командный пункт в одиноком домике на берегу канала, совершенно не заботясь о том, как разместятся другие. Сюда я и добрался на Золушке. Вокруг домика раскинулся целый городок палаток. Командиры всех рангов, штабы с многочисленными отделами, столовые, парикмахерские — всё это размещалось в палатках. Одна из палаток была отведена для бильярдного стола и оттуда несся стук шаров. Сдав Золушку и скормив ей на прощанье, в знак примирения, пачку печенья, оставшуюся в моих запасах, отправился я к палатке, предназначенной для военных корреспондентов. Там уже были мои коллеги, отчаянно скучавшие. Всем нам было строжайше запрещено писать что-либо о маневрах, и мы не знали, зачем мы тут нужны.

Необычайное скопление людей на командном пункте было вызвано тем, что из Китая прибыла большая группа советских военных советников. Среди этих последних был и старый мой знакомый, комбриг Рыбалко[51]. До поездки в Китай Рыбалко командовал кавалерийским полком, с которым я в 1934 году проделал марш через Голодную степь в Казахстане.

Присутствие Рыбалко помогало коротать время, а его рассказы о Китае и о том, что там делали наши военные советники, рождали во мне изумление и я несколько раз спрашивал Рыбалко:

— Неужели за такие дела вас китайцы в ямы не сажают?

Рыбалко в ответ на мой наивный вопрос только усмехнулся.

Однажды Рыбалко прислал за мною вестового. В палатке, кроме самого Рыбалко, я застал трех человек в штатской одежде. Из слов Рыбалко я понял, что произошла очередная неувязка. Кто-то из власть имущих в Москве пожелал, чтобы самый ответственный этап маневров был записан в звуках. Всесоюзное радио командировало в район маневров бригаду из трех техников и одного радио-репортера, которые и должны были осуществить передачу радио-репортажа на фабрику звукозаписи. Техников на маневры пропустили, а радио-репортера, или, как в Москве их называют, «ведущего» — нет. Трое в штатском и были техники, не знавшие, что им делать.

Рыбалко сказал, что «сам» Тимошенко заинтересован в том, чтобы звукозапись была проведена. То, что особая служба не пропустила радио-репортера в район маневров, могло сорвать весь план. Тимошенко поручил Рыбалко найти выход, а тот решил, что я вполне могу заменить радио-репортера. Мои утверждения, что я в радио ничего не понимаю, были решительно отвергнуты. Рыбалко был уверен, что человек, проехавший с ним верхом через Голодную степь, всё может сделать. Пришлось согласиться.

План мой был прост и основан на вопросе, который я сам себе поставил, и на ответе, который я сам же дал на этот вопрос. «Что от нас хотят?» — спросил я себя. И ответил: «От нас хотят получить картину маневров в звуках. Человеческие голоса в этой картине — подчиненные детали, самое же главное заставить тех, кто будет слушать звукозапись, ощутить себя в центре событий».

Из этого уже рождался замысел. Его надо было облечь плотью использования в звуках предстоящих событий. В штабе Тимошенко мне сказали, что будет применен «подвижной огневой вал». Шесть дивизий пехоты и две бронетанковых будут наступать на узком фронте, стремясь захватить предгорья. На флангах будет действовать кавалерия. Условно считается, что противник оказывает жестокое сопротивление и его главной силой является пехота, занимающая укрепленные позиции. Наша артиллерия приблизительно равной силы с артиллерией противника. Центр тяжести маневра лежит в прорыве нашей пехоты через линии противника. Она должна дорваться до рукопашного боя. Нашей артиллерии ставится задача расчистить путь пехоте. Танки предназначены для головного эшелона наступающих войск. Артиллерия «пробивает» своим огнем позиции врага. Расстояние между огневым валом и нашими наступающими войсками 300 метров. Стрельба боевыми снарядами. Плотность огня максимальная.

Выслушав всё это, я понял, почему стянуты огромные артиллерийские части. Когда я представил себе, как в действительности всё это будет выглядеть, тревога мохнатым зверьком шевельнулась в моей душе.

Рота связи, посланная в распоряжение радио-техников, тянула провода в ту сторону, куда будет вестись наступление. Саперы врыли в землю стальной колпак, под которым будет скрыт первый микрофон и я при нем. Колпак этот будет находиться всего в сотне метров от линии, на которой взорвутся снаряды первых залпов. Дальше, в глубине, куда артиллерия постепенно будет переносить огонь, установлено еще два микрофона в простых окопах.

Тимошенко, действительно, был заинтересован в том, чтобы звуки маневров были записаны. Он лично проверил нашу готовность. Я показывал ему места, где установлены микрофоны. Стальной колпак он одобрил, но приказал покрыть его несколькими слоями толстой резины. Высаживая меня из своего автомобиля после осмотра наших приготовлений, Тимошенко спросил:

— Страшно?

Я признался, что страшно.

— Это хорошо, что страх в тебе есть, — проговорил Тимошенко, трогая шофера за плечо. Машина унеслась, а я и до сих пор не знаю, что хорошего было в том, что одолевал меня жестокий страх. Не думал ли Тимошенко, что перед его замыслом, как и перед Господом Богом, надо страх и смирение иметь?

На рассвете следующего дня я был на месте. Как я и предполагал, бункер не получил резинового покрытия, — командир саперного батальона приказа Тимошенко не выполнил. Легкий ветерок наносил на бункер запах степных трав, смешанный с запахом махорки. Войска остались позади. Предутренняя тьма делала их невидимыми.

В стальном бункере было довольно просторно. Связисты даже соломы подстелили. Почему-то захотелось пощупать сталь над головой. Ее холодное прикосновение успокаивало. Мне не во что было больше верить, кроме этой стали. Она прикроет меня от осколков. А если прямое попадание? Но об этом лучше не думать.

Послышались шаги. Я нажал динамку ручного фонаря. В отверстие заглянул молодой белобрысый боец, совсем по-детски зажмуривший глаза, когда я осветил его лицо.

— Товарищ командир, — обратился он ко мне, когда фонарик погас. — Чи можно снимать те два поста, що у других матюфонов стоят.

Красноармеец вплетал в русскую речь украинские слова. Вероятно, он был откуда-нибудь из-под Воронежа. Но не над этим я засмеялся тогда, а над новым словом. Бойцы уже переименовали микрофоны, и по всей армии пошел слух, что установлены матюфоны для того, чтоб Сталин, сидя в Москве, мог через них слышать, как бойцы на маневрах меж собой разговаривают. В прошлый вечер я проходил мимо группы бойцов, залегших в траве и дымящих махоркой. Какой-то паренек пояснял товарищам, что через эти самые матюфоны Сталин завтра всё услышит, и если красноармейцы очень густо будут высказываться, то прикажет он запретить в армии словесность, не предусмотренную уставом.

— До третьего этажа можно, а выше запрещается, — уверял он.

— Это ты врешь, пожалуй, — рассудительно отвечал басок другого бойца. — Как же можно запретить крепкие слова произносить? Армия не может без такой словесности воевать, это понимать надо.

Действительно, пора было снимать постовых от микрофонов, расположенных дальше, по линии наступления. Я крутнул ручку полевого телефона и сразу откликнулись два голоса: телефоны были поставлены на одной линии.

— Чего же нас не снимают отседова? — донесся до меня взволнованный голос постового.

Часовые, наверное, обрадовались, что могут уйти от таинственных матюфонов, так как с подозрительной поспешностью они оборвали разговор со мной и, как оказалось впоследствии, оба дружно, не сговариваясь (они в трех километрах один от другого находились) позабыли унести телефонные аппараты с собой, а оставили их погибать под осколками.

Начинался рассвет. Молодой связист сидел на корточках у бункера. Техники телефонировали, что связь с Москвой установлена. Я представил себе, как в невысоком здании фабрики звукозаписи в Москве склонились над аппаратами рабочие. Между мною и этой фабрикой расстояние в пять тысяч километров. Звук будет приходить по эфиру — ташкентская радиостанция пошлет направленную волну на Москву. Одновременно звук пойдет по проводам. Повсюду у аппаратов дежурят люди, чтобы бережно донести до Москвы звуки предстоящего боя, в котором условным является лишь противник, а всё остальное вполне реально и очень опасно.

Через пятнадцать минут это начнется. Зеленая ракета прикажет всем приготовиться. Красная откроет боевые действия.

— А мне с вами оставаться, или как? — спрашивал красноармеец. — Другие стороной к роте потопали.

Я не имел права задерживать бойца, он мог уходить, но лучше, если бы остался. Не так будет одиноко. Я молчал.

— Останусь, пожалуй, — проговорил он. — Не було приказа уходить. Страшно, а дюже интересно, што тут за спектакля произойдет.

Боец влез в бункер и улегся рядом со мною. Места как раз хватило на двоих. Я высунул голову в отверстие. Войск не видно, знать, залегли в траву. За невысокой возвышенностью нудно гудел мотор, проверяли танк.

— Вы, товарищ, голову сховайте в бункер, — предупредил мой сосед. — А то артиллеристы, сукины сыны, завсегда стрельбу не во время зачинают.

— Не могут они раньше срока начать, — успокаивал я.

— Вот и видно, шо вы тех артиллерийских гадов не знаете.

Вдали взлетела пачка зеленых ракет. До срока осталось пять минут. Я приложил телефонную трубку к уху. Техник сообщал, что всё готово. Прошла минута и я услышал слова, которые относились теперь не только ко мне, но и ко всем тем, кто расположен между мною и звукозаписывающими аппаратами в Москве: «Внимание… Включаю микрофон». И через несколько секунд:

«Микрофон включен».

Теперь передо мною не мертвый ящичек микрофона, а нечто живое, к чему надо относиться с великим бережением. Я освещаю фонариком лист бумаги и читаю вступление к радиопередаче. Мой сосед застыл в благоговейной тишине и напряженно смотрит в микрофон. Стараясь быть спокойным, я говорю:

— Внимание, внимание! Говорит район маневров Красной армии. Через радиостанции Советского Союза говорит район маневров Красной Армии. Товарищи радиослушатели! Наша могучая, непобедимая Красная армия готовится к грядущим боям за родину, за великое дело Ленина-Сталина. День и ночь куется грозное оружие мировой пролетарской революции. Этим оружием является наша славная Красная армия. Она — оплот мирного труда советского народа, радость и надежда всего трудового человечества.

Я погасил фонарь и замолк, испытывая знакомое чувство досады. Постоянно надо заниматься этой обязательной и никому не нужной лозунговой словесностью. Но без нее нельзя. В политотделе хотели было навязать мне более пространное политическое вступление, но я с помощью Рыбалко отбился. Покончив с обязательным политическим минимумом, я стал импровизировать. Обстановка, в какой я находился, создавала приподнятость. Я рассказал о степи, кажущейся мертвой и безжизненной, но потрясаемой глухим шумом моторов, об артиллерии, приготовившейся к залпам, и о полках и дивизиях, замерших на исходных позициях. Всё, что мне было известно об артиллерийском вале, я сообщил невидимым машинам, записывающим мои слова в пяти тысячах километров. Я употребил всю силу воображения, чтобы воспроизвести в словах картину залегших в траве войск, замерших у пушек артиллеристов. Чтобы сделать мои слова еще более убедительными, я решил вовлечь в передачу находящегося рядом со мною бойца, не спускавшего глаз с моего лица, словно он был удивлен тем, что я веду такой гладкий рассказ.

— Первый огневой вал будет воздвигнут нашей артиллерией в сотне метров от того места, где я сейчас нахожусь. Мой микрофон и я прикрыты стальным колпаком бункера. Его соорудили саперы. Со мною здесь находится боец из роты связи… Как ваша фамилия, товарищ?

Связист при моем неожиданном вопросе растерялся, но так как деваться ему было некуда, то он, зачем-то снявши с головы пилотку, приблизил лицо к самому микрофону и не очень уверенно ответил:

— Сопляков. Иван Терентьевич Сопляков моё фамилие будет.

Знал бы я, что такое неблагозвучное имя у моего соседа, не стал бы спрашивать, но теперь этот ответ уже унесся в Москву, и его не вернешь. Я продолжал рассказывать о снарядах, которые обрушатся впереди нас.

— Я не знаю, как это будет выглядеть, но будем надеяться, что наш бункер уцелеет, — говорил я. — За артиллерийским валом пойдут в наступление войска… Великое искусство требуется от артиллеристов, чтобы не накрыть их своими снарядами. — Я поднял к глазам часы и сообщил, что осталась еще одна минута. — Постарайтесь, товарищи радиослушатели представить себе чувства бойцов, которые пойдут в наступление вслед за огненным валом. Снаряды будут рваться, разбрасывая снопы осколков. Ошибись артиллеристы, и множество бед произойдет на этом поле, а наш бункер взлетит на воздух…

Говоря это, я видел, что мой сосед начал выползать из бункера. Схватив его за ногу и крепко держа, я продолжал:

— Но мы уверены, что наши славные артиллеристы не ошибутся.

Ивану было страшно, это было видно по тому, как он старался вырваться из моих рук. Может быть, только теперь, прислушиваясь к моим словам, он уяснил опасность нашего с ним положения.

— Пусти, товарищ. К своим пойду. А то из нас тут блин сделают.

— Поздно, — говорю я в микрофон. — Поздно теперь думать о том, что произойдет. Машина маневров запущена и будет идти положенным ей путем.

Ворвались красные отсветы. Через плечо мне были видны гирлянды красных ракет, медленно опадающие вниз. Донесся разъяренный рев — первый артиллерийский залп. Пространство над нами наполнилось тяжелым, угрожающим шелестом, словно сказочная птица прошумела крыльями. Небо над бункером, воздух над бункером, вся вселенная с треском и грохотом разорвались на части. Визжащие звереныши-осколки с пронзительным воем впились в крышу бункера.

Я был оглушен. Лежа на дне бункера, я цеплялся за соседа, который, тоже оглушенный, пытался вырваться из моих объятий и при этом невнятно матерился. Мы оба были на тонкой грани, за которой начинается полная потеря сознания. Всю силу надо было собрать, чтобы оторвать голову от земли и вернуть мысль к маленькой, но полной силовой жизни коробочке микрофона.

— Вы слышите грохот залпов и разрывы снарядов, — говорил я, стараясь прогнать из голоса предательскую дрожь… — Снаряды рвутся очень близко… Опять залп. Это тяжелая артиллерия. Ее снаряды посылаются на двести метров дальше.

Смутно я сознавал, что говорю не только я, но и мой сосед. Вой осколков замер над нами — артиллерия перенесла огонь вглубь. Донесся грохот танков, крики людей. Я продолжал говорить и в то же время через отверстие бункера наблюдал плывшую на меня волну людей в зеленых гимнастерках.

Массовое наступление лишает человека индивидуальности. Лавина людей перекатывалась через бункер, у всех были одинаково раскрытые в крике рты, одинаково расширенные глаза, одинаково потные лица.

Это не была настоящая война — и все-таки было страшно. Издавая грозное рычание пушек, веером двигались танки. В центре веера тяжелые бронированные машины с короткими рылами пушек. Вокруг них резвились крошечные и какие-то несерьезные танкетки, бросающиеся то вперед, словно желая кого-то напугать, то назад, как будто сами чего-то испугавшись.

Однако, не артиллерия, не танки представились мне в тот момент страшными, а люди, бегущие мимо в каком-то неудержимом порыве. В этом ревущем хаосе люди должны были бы выглядеть жалкими и беспомощными, но по какой-то странной ассоциации мыслей и чувств они-то как раз казались самым главным и самым могучим на этом поле. Каждый из них в отдельности не мог бы вызвать этой ассоциации чувств, но в массе они были не людьми, а одухотворенной машиной войны.

Лавина наступающих перекатилась через бункер. Я сидел на стальном колпаке держа перед собой микрофон и продолжая рассказ. У моих ног валялись еще не остывшие осколки. Крошечная танкетка наехала на бронированный провод, идущий от моего микрофона. К счастью, Иван во время заметил это и разъяренным вепрем ринулся на спасение провода. Танкист приоткрыл люк и высунул веселое и потное лицо.

— Бери свой провод, паучья твоя душа, — прокричал он.

Не в силах снести оскорбления («пауками» именовали в армии связистов), Иван полез на танкетку с кулаками, но танкист опустил колпак и через смотровую щель довершил оскорбление, назвав Ивана «интеллигенцией косопузой». Не имея возможности добраться до забронированного обидчика, Иван изо всей силы грохнул кулаком по стальному колпаку:

— Попадись только мне, крокодила шарикоподшипниковая, я с тобою поговорю, — крикнул он, выдергивая провод из-под гусениц танкетки.

Подскочившая «блоха» подхватила меня, чтобы доставить ко второму микрофону, где наступление должно смениться атакой. Блохами назывались маленькие автомобили ГАЗики, приспособленные для военных нужд. Так как им, в большинстве случаев, приходилось передвигаться по бездорожью, они имели несколько приподнятый кузов и действительно чем-то походили на скачущих блох. Отчаянно подпрыгивая на неровностях почвы, делая крутые виражи у воронок, оставленных снарядами, блоха неслась вперед. Несколько минут в одном с нами направлении двигался автомобиль с Тухачевским.

Сзади донесся отчаянный крик. Крошечная танкетка догоняла нас, а на ней восседал Иван. Когда танкетка поравнялось с нами, боец ловко перепрыгнул в автомобиль. Он, кажется, чувствовал себя ответственным не то за звукозапись, не то за мою жизнь.

Наступление войск приостановилось, как это обычно бывает перед атакой. Складки местности заполнились зелеными гимнастерками бойцов. На пригорке собрались командиры, наблюдавшие в бинокли разрывы снарядов. Пришла весть, что на правом фланге два снаряда сделали недолет и взорвались среди своих войск.

В небе опять вспыхнул фейерверк — на этот раз красные и зеленые ракеты. Теперь войска перешли в атаку. До условных укреплений противника оставалось метров триста. Артиллерия, ведущая беглый огонь, создавала впереди чудовищную пляску смерти, и люди должны были не уходить от этой пляски, а бежать к ней. Снаряды рвались в каменной гряде. Лава атакующих неудержимо катилась вперед.

Я бежал вместе с другими, направляясь к еле заметной седловине, в которой был спрятан третий микрофон. Лавина атакующих затопила гребень каменной гряды и вдруг испуганно заметалась. Справа и слева она скатилась на другую сторону, но там, где я был, бойцы торопливо залегли, а некоторые стали отступать. Случилось непредвиденное: снаряды, рвущиеся в точно намеченной дистанции от пехоты, попадая на камни, вырывали их и разящими осколками бросали назад, навстречу атакующим. Микрофон был поврежден не то осколком, не то камнем. Уверенный, что он бездействует и, не видя, что погнутая его коробка от проводов не оторвана, я не защитил микрофон от проникновения в него «нежелательных звуков». У самого микрофона отчаянно матерился командир полка. Камнем ему разбило голову, и он полз, оставляя кровавый след. Кругом раздавались проклятия.

Атака была завершена. Смолкла артиллерия, стало странно тихо. Потянулись назад войска. Навстречу им двигались дымящие полевые кухни, разыскивающие свои роты.

А через два дня в Ташкенте, в большом зале театра, подводились итоги маневров. Общий обзор делал Тухачевский. Он говорил холодно и равнодушно. Оживился лишь заговоривши о последнем этапе маневров, когда войска были отданы под командование Тимошенко. Военное новаторство, сказал он, великое дело, но к успеху оно ведет через множество неудач. По мнению Тухачевского, опыт Тимошенко был одной из таких неудач.

Ворошилов сидел молча и ничем не выражал своего отношения к словам Тухачевского.

Тухачевскому возражал Жуков. С первого же слова он стал оспаривать выводы Тухачевского. По его словам, атака за артиллерийским валом вполне себя оправдала. Как и большинство старших командиров, Жуков не блещет красноречием, но его доводы были вескими и убедительными.

Мне не удалось присутствовать до конца на этом собрании. Вестовой разыскал меня и передал распоряжение сейчас же явиться в штаб. Из Москвы пришел приказ: немедленно вернуться в столицу. Теряясь в догадках, что может означать этот приказ, я явился на аэродром, погрузился в военный самолет и через день вышел из него на Московском аэродроме. Шофер повез меня не в редакцию, а на фабрику звукозаписи. Вскоре туда же приехал Б. М. Таль[52], бывший в то время заведующим отделом печати ЦК партии. Это был невысокий, худощавый человек. Лицо его освещалось большими черными, всегда болезненно блестевшими, глазами. Ходили слухи, что Таль наркоман.

В кабинете директора фабрики звукозаписи Таль объявил причину моего спешного вызова в Москву.

— Во-первых, там вам больше нечего делать. А, во-вторых, у вас черт знает что происходило. Если верить всей этой звукозаписи, то там на каждом шагу красноармейцев убивали, — сказал он с непонятным раздражением.

— Об этом ведь я ни слова не говорил, — осторожно произнес я.

— Знаю… Однако вы умудрились так подать материал, что получилась не повесть о героической Красной армии, а сплошное издевательство над нею.

Таль впадал всё в большее раздражение.

Не было смысла оправдываться. Суждения высокопоставленных партийных чиновников неоспоримы, эту истину я к тому времени уже довольно хорошо усвоил.

Моя задача была простой. Под присмотром Таля должен был быть смонтирован радио-фильм о маневрах Красной армии. Его хотели продемонстрировать каким-то иностранным делегациям, прибывшим в Москву. Прежде чем приступить к работе, надо было прослушать всю запись целиком. Слушая звуки, родившиеся в далекой Средней Азии и попавшие на пленку, я снова переживал всё происшедшее несколько дней назад. Я опять лежал в бункере, слышал над собою свист осколков, гром артиллерийских залпов.

Пока мы слушали, Таль укоризненно смотрел на меня, а мне, признаться, совсем не было стыдно, и я мысленно хлопал себя по плечу. Мой рассказ о степи, о войсках, приготовившихся к наступлению, об артиллерии, притаившейся в складках местности, был прост, ясен и, как мне казалось, выразителен. Некоторый диссонанс внесла речь Ивана, когда я его держал за ногу и не давал выскользнуть из бункера, но ведь Иван солдат — и было бы странно, чтобы он заговорил изысканным языком. Когда раздался залп, а за ним грохот взрыва, в глазах Таля мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Взрыв он готов был одобрить. Артиллерийские залпы следовали один за другим, от грохота взрывов, казалось, обрушится штукатурка в комнате, в которой мы были, но в грохоте, вое, визге, явственно звучал голос Ивана. Как помнит читатель, я при первом же залпе потерял на некоторое время способность управлять собой и всем телом вжимался в землю. Иван был в таком же, как и я, состоянии, но в то время, как я молчал, он бросал слово за словом, и эти ненужные слова впитывались микрофоном. Его речь не была от сознания, у обоих нас оно было тогда подавлено, а от рефлекса, следовательно, и речь эта была как бы рефлекторной. Насколько эта бессознательная речь была выразительной, читатель поймет сам. Каждый раз, когда раздавались особенно крепкие слова, Таль делал рукой жест, приглашая прислушаться.

Когда вся пленка была прокручена, Таль нравоучительным тоном заметил, что Чехов писал о мужиках, но ни разу не употребил бранного слова.

— Помните рассказ «Правонарушитель»? — спросил он.

Я, конечно, помнил этот рассказ, но мужик мужику рознь. Чеховский стоял на самой низкой ступени развития, всего боялся, ничего не понимал, задавленный не столько нищетой, хотя и ею, сколько полным и законченным бескультурьем. Иван это не чеховский мужик. Современные мужики многое познали, многому научились и защищают себя иначе, чем чеховский мужик. А что речь солдатская груба, так ведь это от жизни. Солдатская жизнь не менее груба. Я не встречал солдат, которых жизнь не научила бы единственному для них языку: солдатскому. Это относится к немецкому, русскому или китайскому солдату. Разница между их словесностью чисто внешняя, существо же общее.

Из вороха пленки, на которой были записаны звуки маневров, мы смонтировали пятнадцатиминутный радиофильм, который, быть может, припомнят те, кто в те годы жил в СССР. Он несколько раз передавался по радиостанции Коминтерна.

Мне же этот эпизод будет постоянно памятен, так как тогда, на маневрах в Средней Азии, я явственно ощутил машинное начало в советской армии, превращающее людей в частицы того, что мы именуем машиной войны.

Малая война

Ухабы бытия

Стреляющая, ревущая, гудящая военная техника — это лишь частица огромной машины войны. В моем представлении советская армия, олицетворена не в технике, а в худом, одетом в тряпье, обутом в кирзу советском воине. Серые солдатские пылинки, сведенные в полки, роты, дивизии обретают в соединении качества автомата.

В ту зиму, когда советская армия нескончаемым потоком устремилась на север, к Финляндии, чувство автоматичности армии, жившее во мне давно, окончательно оформилось.

Заканчивались тридцатые и начинались сороковые годы. Безжалостно подстегиваемая страна, с великим трудом преодолевая перманентный всесоюзный кавардак, втащила на гору воз индустриализации, дав Кремлю новый козырь — военную индустрию, способную перевооружить Красную армию.

Каждый год происходило много такого, что накладывало суровый отпечаток на истерзанный лик страны. После Тухачевского отвратительная чистка унесла тысячи командиров Красной армии. Немало героев гражданской войны исчезло в застенках Ежова. Назревали столкновения с японцами, прорвавшиеся потом событиями Хасана и Халхын-Голла. Поэт Демьян Бедный, пребывавший в опале, попытался заслужить отпущение грехов. В «Правде» появились его стихи:

Не трепитесь, Сигемицу,

Мелко плаваете вы.

Сигемицу, тогдашнего мининдела Японии, не устрашили не только угрозы Кремля, но даже стихи Бедного. Пришлось пробовать оружие — испытание, из которого Красная армия вышла хоть и без особой чести, но и без особых жертв.

Под грохот пушек на востоке торопливо заканчивалась расправа власти над народом. До предела распухли концлагеря, если только можно говорить о пределе, когда речь заходит о концлагерях. В долгом стоянии за килограммом хлеба «в одни руки» люди могли размышлять о преимуществах победившего социализма. Моя дальняя родственница, женщина простая и бесхитростная, в одной такой очереди высказала то, что думала: «В старое время я была прачкой и трем моим детям дала высшее образование, — сказала она. — А теперь два моих сына инженеры, а дочь музыкантша, я же стою ночами, чтобы получить кусок хлеба для них». Ее на три года отправили в Караганду.

Одним словом, всё шло так, как и положено идти при советской системе.

Зима 1939 года застала меня в Калинине (быв. Тверь), где я отбывал наказание за несовершенные мною, или, во всяком случае, неведомые мне грехи. В мире преследуемых мера наказания, отмеренная мне, почиталась чем-то вроде легкого насморка, и всерьез не принималась. Люди, получившие «минус шесть», то есть запрещение на известный срок жить в шести крупнейших городах страны, попадали в какое-то промежуточное положение: не свободны, но и не лишены свободы. Я в эту категорию людей попал тогда, когда Сталин решил, что наступило время Бухарину положить голову на плаху. Бухарина повлекли на казнь, а нас всех, сотрудничавших с ним в «Известиях», где он был редактором, разместили по тюрьмам, чтобы посмотреть, не вложил ли в нас Бухарин своих антисталинских настроений и в соответствии с этим определить наше место под солнцем. В беду после Бухарина попали мы все, начиная от редакционных уборщиц и кончая заместителями Бухарина.

После кратковременного пребывания в Лубянской тюрьме нас разместили по тем местам, где нам, по мнению власти предержащей, быть надлежало. Несколько человек исчезли в концлагерях, кое-кого отпустили на свободу, а большинству, к которому принадлежал и я, было назначено быть людьми, помеченными «минусом шесть». Так попал я в Калинин.

Облюбовал я этот город по нескольким причинам. Во-первых, по причине упрямства. Во мне жила тогда глубокая, не затухающая обида на несправедливость, учиненную нам. Я искренне считал, что подвергать меня наказанию никто не смеет, раз я не совершил ничего такого, что заслуживало бы наказания. Когда мне определили «минус шесть» и сказали, что я не имею права селиться ближе, чем в ста километрах от таких-то шести городов, я сразу же выбрал Калинин, в ста одном километре от Москвы. Мне казалось, что выбирая этот город, я каким-то образом заявляю свой протест. Мне запрещают жить ближе, чем в ста километрах, хорошо, я буду жить в ста одном. Другой причиной была моя привязанность к Москве. Все мои интересы, и не только общественные, были связаны с нею. Я надеялся, что, несмотря на запрещение, смогу бывать в столице — и действительно бывал.

Вся тогдашняя жизнь моя была какой-то беззаконной. Мне запретили работать в прессе, но я был неразлучен с пером, и именно в Калинине моя работа была наиболее плодотворной. Я благодарен нескольким советским писателям — два из них теперь сталинские лауреаты — за то, что они печатали мои тогдашние произведения и аккуратно присылали гонорар. Редко кто может похвастаться таким обилием псевдонимов, каким пользовался я. В самом Калинине для меня находилась работа, которой я не пренебрегал. Года полтора учил я молодежь на курсах репортеров при местной газете «Пролетарская Правда». Этот мой второй педагогический опыт был более удачным, доказательством чего является тот факт, что курсы были ликвидированы. Когда питомцы курсов стали работать в прессе, то обнаружилось, что у них совершенно нет вкуса к политической публицистике, зато яркие проявления жизни они умели описывать увлекательно. Партийное начальство, смотревшее до этого сквозь пальцы на педагогическую деятельность сосланного журналиста, спохватилось, и курсы были бесшумно уничтожены, а курсанты отправлены в московский КИЖ — коммунистический институт журналистики, где в них старательно убили любовь к газетному делу.

Осенью 1939 года моя судьба сделала еще один крен. В промозглый день, когда с неба косыми лучами падал дождь, а дым из труб фабрик «Пролетарка» и «Вагжановка» стелился по улицам фабричного пригорода, где мне пришлось жить, плелся я к центру города, невольно замедляя шаги и упорно решая неразрешимую задачу. Она состояла в том, что на этот день меня вызывали в областное НКВД, а это не могло предвещать ничего доброго. Что меня ждет? — спрашивал я снова и снова. Расстроенное воображение рисовало новые кары, которые обрушатся на меня. Подавленный мыслями о собственном моем бессилии, дошел я до высокой каменной стены, через которую деревья тянули свои полуоголенные ветви. Такие стены на старинных гравюрах окружают барские усадьбы. Когда-то за ними и была такая усадьба местного богача и известнейшего кутилы, но в то время, к которому относится наш рассказ, в барской усадьбе помещалось НКВД. Чекисты почему-то очень любят старину, и во многих городах управления НКВД занимают старинные дома, окруженные садами.

У ворот с будкой меня задержали. Собралось нас человек пятнадцать: все явились по вызову. Часовой стоял в будке, а мы мокли на дожде и тщетно пытались укрыться под деревь ями. Наконец, за нами явился дежурный и, проверив по списку наши имена, повел нас гуртом в барский дом с колоннами. В каком-то темном закоулке дома нам приказали ждать. Сидеть было не на чем, и мы стояли, боясь прислониться к стенам, так как они были недавно побелены. Разговаривать между собою мы не решались: в таком учреждении познаешь действительную ценность молчания. Одного за другим нас вызывали из темного закоулка, но вызванные больше не возвращались. Их могли отводить в тюрьму, помещавшуюся тут же, в саду, но могли и домой отпускать. Кто мог это знать?

Дошла очередь и до меня. Дежурный выкрикнул мое имя и, даже не взглянув мне в лицо, повел в конец коридора и молча указал на дверь. В небольшой комнате, за грубым письменным столом, сидел костлявый человек с равнодушными, почти сонными глазами. Мундир был слишком широк и топорщился на его плечах, Сухое лицо со склеротической краснотой на скулах было повернуто в мою сторону, но человек, как мне казалось, не видел меня. Я остановился у стола и ждал.

Чекист был в невысоких чинах, это было уже хорошим признаком. Такие мелкие сотрудники значительных решений не принимают и, может быть, меня вызвали по какому-нибудь пустяшному поводу.

Наконец, чекист заметил меня и его взгляд приобрел осмысленное выражение. «Кокаина ты нанюхался, что ли?» — хотелось мне спросить. Но надо было молчать. Сидящий протянул свою немощную руку к кипе желтых папок, порылся в ней и извлек папку с моим именем. Он быстро просмотрел бумаги и, не поднимая на меня глаз, равнодушно произнес несколько слов. Эти слова привели меня в удивление, и я неожиданно для самого себя свистнул. Откровенно говоря, сказанное чекистом заслуживало свиста. Своим деревянным голосом он сообщил, что срок моего «минус шесть» кончается сегодня, так как решение по моему делу пересмотрено. Мой свист вывел чекиста из состояния сонного равнодушия. Он стал кричать, грозно ударяя кулаком по столу. Но потух так же быстро, как загорелся. Опять равнодушно, он подсунул мне подписку о неразглашении каких-то тайн и вялым своим голосом сказал:

— Мы вами больше заниматься не будем. До поры до времени. Вам надо немедленно отправиться в военный комиссариат. Через час вы должны там быть, я проверю.

Путь на север

Ничего не понимая, отправился я в военкомат. На военном учете до высылки из Москвы я состоял в одном из районов столицы. Скромность моего военного чина в сочетании с тем обстоятельством, что я хожу в ссыльных, казалось бы, должна была надежно гарантировать меня от общения с военно-мобилизационными учреждениями. Но в данном случае моя особа зачем-то потребовалась военкомату, и я покорно плелся на другой конец города, где это учреждение помещалось.

В военкомате меня принял человек, сохранивший в своем облике классические черты писарей дореволюционного времени. Он был курносый, гладко причесанный, сурово нахмуренный и раздраженно рыкающий на каждое мое замечание. От него получил я повестку о явке в полк, стоящий в казармах невдалеке от города. Мне давалось два часа срока.

А на другой день я уже сидел в теплушке воинского эшелона, направлявшегося на север в сторону Ленинграда. Командир полка, развеселый человек лет тридцати пяти, объяснил мне ситуацию:

— Финны, понимаете, шебуршить начинают. Наше правительство им добром говорит: «Потеснитесь!», а они вопят. «Некуда, вода кругом». А сигать в воду не хочется. Так вот, мы и двинулись поближе к ним. Как завидят, что мы на них прем, так, не раздумывая, в воду сиганут, и «Правда» напишет, что ультиматум они приняли и энтузиазму при этом было предостаточно.

В это время особого движения к границам Финляндии еще не замечалось. Стягивались, главным образом, войска Ленинградского военного округа, в состав которого входила и та дивизия, куда я попал. У всех была уверенность, что предстоит лишь военная демонстрация, до стрельбы дело не дойдет. Странно было представить себе, что Советский Союз начнет вести воину с Финляндией. Слон против мухи! Боец Воронов, здоровенный детина откуда-то из-под Курска, весельчак и заводила, так разглагольствовал, сидя в теплушке:

— Нам, мущинам, значит, совсем не к чему воевать с энтой Хвинляндией. Мы вполне можем препоручить это бабам. В Хвинляндии всего-то три миллиона людей. Прикажем мы нашим бабам: «Рожай». В единый тебе год они столько народят, сколько усех хвинов на свете есть.

Однако, еще по пути к Финляндии узнали мы, что пушки уже стреляют и ведутся бои. Поезд шел всё так же медленно, и тот же Воронов уверял товарищей, что пока доедем «наши уже хвинской сметаны поедят и хвинских девок пошшупают».

Дивизия наша была введена в состав войск, предназначенных для движения на Выборг. Полк расположился в небольшой деревне. По ночам в той стороне, где была Финляндия, горизонт озарялся вспышками. С каждой ночью этих вспышек становилось больше. Шли бои.

Военная прогулка не удавалась. Все мы, более или менее, страдали самоуверенностью, переданной нам отцами. Нам казалось, что Финляндия не может выдержать и одного дня войны с нами. Однако, проходил день за днем, а сопротивление маленькой страны не только не прекращалось, но требовало с нашей стороны всё больше войск. В газетах, правда, избегали говорить о том, что Советский Союз воюет с Финляндией, но мы-то знали, что воюет. По официальной версии ленинградский военный округ проводил что-то, похожее на полицейскую акцию по усмирению непокорного соседа, а между тем в боях уже принимали участие войска не только ленинградского, но и многих других округов.

В декабре нашу дивизию выдвинули на линию фронта. Стояли лютые морозы. Нужно было маршировать по снежному бездорожью через леса, на место, обозначенное на карте ничего не значащей цифрой «68.1» — высота, долженствующая стать центром боевого порядка нашей дивизии. Колонна нашего полка двинулась в пешем строю по еле заметной проселочной дороге.

С полуротой бойцов меня откомандировали в помощь полковым артиллеристам и пулеметчикам, которым предстояло добраться до ж.д. станции, погрузить в эшелон пушки, пулеметы, лошадей, и доставить всё это по железной дороге до полустанка, невдалеке от того места, куда направлялась наша дивизия.

Путь к железной дороге был не легким. Пушки вязли в снегу, и приходилось вытаскивать их соединенными человеческими и лошадиными силами. Тяжелая работа согревала, бойцы расстегивали полушубки, откидывали концы треухов. Кое-как до станции добрались. На этом, однако, наши испытания не кончились. Станция, имеющая четыре рельсовых пути, была забита воинскими эшелонами. Дымили паровозы, переругивались машинисты и составители поездов. Пронзительно скрипел снег под ногами, когда мы направлялись к вокзалу, разыскивая коменданта. Гул людских голосов доносился из вагонов, плотно закрытых и похожих на ульи с укладывающимися на зимовку пчелами.

Коменданта мы нашли у водонапорной башни. Под его наблюдением несколько железнодорожников укутывали в тряпье трубы, по которым подается вода в паровозы. Был это человек в летах, и явно из запасных. Новая шинель с петлицами капитана плохо грела коменданта, он всё время пританцовывал, что в сопоставлении с его мрачным лицом и испуганными глазами выглядело довольно забавно. Выслушав нас, комендант снова запрыгал от холода, разводя при этом руками. Ему сообщили по селекторной связи, что порожняк для нас прибудет, но когда?..

И потом, если прибудет, то куда его можно поставить, — все пути забиты эшелонами, а следующая станция отказывается принимать их.

Договорившись с комендантом, что в случае прибытия порожняка, он даст нам знать, мы отправились в пристанционный поселок и «оккупировали» его для стоянки. Стали прибывать батареи и пулеметные роты из других полков нашей дивизии и нам пришлось потесниться. Маленькие домики железнодорожных служащих заполнились бойцами и командирами. Хозяйки приносили солому, закрывали ее ветхими покрывалами, устраивая постели для измученных бойцов. У печей сушились солдатские портянки и валенки.

Тем временем я опять отправился на станцию. Надо было следить за тем, чтобы порожняк, когда он придет, не был кем-нибудь перехвачен. На путях стояло с дюжину эшелонов, все вагоны были заполнены людьми, а станция казалась безлюдной. Цепкий холод держал людей в теплушках. Худощавый, несколько дней не брившийся комбат с острым решительным взглядом, остановился рядом со мною, когда я стоял на краю перрона.

— Какой части? — спросил он зычным голосом. Ответив на его вопрос, я продолжал:

— Вот стою и не понимаю. В вагонах тысячи бойцов, а на станции совсем не видно людей. Неужели мороз такую панику навел?

— Не столько мороз, сколько интендантство, — ответил комбат, и злая гримаса исказила его лицо. Одет комбат был не по сезону, и поеживался от холода в своей длиннополой шинели и хромовых сапогах в обтяжку.

— Хотите посмотреть? — спросил он.

Мы подошли к ближайшей теплушке, и комбат постучал кулаком в ее широкую дверь. Гудение человеческих голосов пошло на убыль, дверь чуть-чуть отодвинулась в сторону, образовав узкую щель в вагон, и в эту щель выглянула круглая солдатская голова в лихо сдвинутой на затылок шапке. Увидев нас, голова исчезла из щели, и из вагона донесся свистящий шёпот: «Ребята, комбат тут!». В вагоне стало тихо, заскрипела дверь, отодвигаемая в сторону несколькими парами рук.

В центре теплушки дышала жаром раскаленная чугунная печь, а вокруг нее, плотным кольцом, размещались бойцы. Лица были красные, распаренные, гимнастерки расстегнуты. На ногах у всех были одинаковые грязно-белые носки. В то время, как в центре теплушки было жарко, по углам скоплялись снежные хлопья. Вагон был старый, много перевидавший на своем веку, и тепло в нем не удерживалось.

— Опять сожгли нары! — произнес комбат, окидывая вагон взглядом. Ни строгости, ни осуждения в его голосе не было. Действительно, в вагоне, заполненном полусотней бойцов, совсем не было нар, хотя прибитые по бокам планки свидетельствовали, что нары тут недавно были. Солдаты молчали. Потом чей-то притворно-жалобный голос от печки произнес:

— Да, как же, товарищ командир, морозище такой, что селезенка екает, а топки не выдают. Комбат повернулся ко мне.

— Вот, полюбуйтесь. В пятый раз снабжается эшелон досками для нар и в пятый раз их жгут.

— Да вы не о нарах, а об угле позаботились бы, товарищ командир, — раздался тот же голос. — Немыслимо же в такой холод без топлива выдержать.

— Нет угля, — проговорил комбат. — На каждой станции заказываю и не могу получить. И дров нет. Одни только доски для нар. Товарищ отделенный командир Сергеев…

— Есть! — приподнялся с места молодой, гигантского сложения солдат.

— Пройдите к начальнику штаба и передайте приказание во всех вагонах проверить наличие нар и заказать недостающие для них доски. И топливо пусть опять закажет. Топлива, впрочем, не дадут, поэтому пусть закажет двойной комплект досок.

Отделенный Сергеев подошел к двери, поеживаясь. Он был похож на купальщика, подходящего к краю трамплина для прыжка в холодную воду. Распахнув дверь, Сергеев выпрыгнул из теплушки и помчался куда-то в сторону. Я в это время рассматривал длинный ряд резиновых сапог. Бойцы поставили их вдоль стен, и они поблескивали оттуда своей глянцевитой поверхностью. При одном лишь взгляде на эту резиновую обувь становилось холодно, но другой в вагоне не было. В эти холода солдаты имели только резиновые сапоги да грязно-белые «шерстяные чулки», о которых в интендантствах шутили, что они изготовлены из бумаги с шерстью — вагон бумаги и моток шерсти, оставшийся от бабушки.

Мы шли с комбатом, направляясь к поселку железнодорожников, воодушевленные перспективой выпить чаю из настоящего самовара. По дороге встречались наши бойцы, и комбат с откровенной завистью рассматривал их зимнее обмундирование. Я в ту минуту был преисполнен чувством благодарности к нашему командиру дивизии, задержавшему отправку полков, пока интендантство не доставило полный комплект зимнего обмундирования.

— У вас, видно, позаботились, а наша дивизия мается. Обещали по пути снабдить валенками и полушубками, да обещанного надо три года ждать. Нет, определенно всех интендантов надо к стенке поставить. Комбат ускорил шаги, подгоняемый холодом. Поздно ночью от станции донеслись звуки сигнала.

Горнисты трубили боевую тревогу. Издали доносились редкие винтовочные выстрелы. Тьма была кромешная, и я дважды натыкался на телеграфные столбы, пока добрался до станции. На время боевой тревоги мы все должны были поступить в распоряжение старшего начальника, имеющегося в пределах досягаемости. Поиски старшего начальника, предусмотренного уставом, и были причиной, по которой я пробирался во тьме к станции.

В комнате военного коменданта было шумно. Тут бушевал маленького роста, почти квад ратный комбриг с свирепыми серыми глазами. Это был командир той самой дивизии, что растянулась в эшелонах по станциям в ожидании зимнего обмундирования.

Я стоял позади других командиров, стараясь понять, что же произошло, и почему горнисты проиграли боевую тревогу.

— Где же ваше боевое охранение, я спрашиваю, — кричал комбриг в лицо командиру полка, стоявшему перед ним навытяжку. — Финны вас могут, как мокрых кур перерезать, а вы даже не успеете глазом моргнуть. Каждую минуту нужно ждать нападения…

Было маловероятно, чтобы финны оказались поблизости от станции, но комбриг почему-то уверовал в нападение и занят был организаций круговой обороны станции. Всё это делалось с руганью, похожей на стон. Мороз ночью еще усилился, и выводить людей из теплушек в резиновых сапогах и шинелях второго срока походило на преднамеренное убийство. От вагонов неслись крики и брань. По перрону торопливо проходили роты, направляясь на отведенные им участки круговой обороны.

Комбриг долго не понимал, кто я, и что хочу от него, но, наконец, уразумел, что со мною до двух сотен бойцов и я явился, чтобы стать под его команду на время боевой тревоги. Быстро окинув меня глазами, комбриг спросил:

— Две сотни, говорите?

— Так точно.

— И все в зимнем обмундировании?

— Да.

— Да вы из какой дивизии?

Выслушав мой ответ, комбриг возмущенно всхрапнул, и в его глазах почему-то появилось недружелюбие.

— Командир вашей дивизии, Варфоломеев, всегда пронырой был. Черт его знает, как он умудрился получить комплект зимнего обмундирования. Послушайте, вы правду говорите, что вся дивизия имеет полушубки и валенки?

Я подтвердил, что это правда, не понимая, что вызывает ярость комбрига. Он вдруг распахнул дверь и громовым голосом стал кричать:

— Послать ко мне дивизионного интенданта. Немедленно пусть явится, я с ним поговорю. Повернувшись ко мне:

— Ваша команда должна выйти на северо-западную сторону поселка и на расстоянии шести километров, на опушке рощи, занять боевой порядок. С левой стороны от вас будет третий батальон… Впрочем, и справа, и слева никого не ищите. Все другие части будут расположены ближе к станции, так как они не обмундированы в зимнее, а ваша команда, поскольку Варфоломеев приодел вас всех, может и дальше от станции прогуляться.

Комбриг еще не закончил давать мне указаний, как в дверь поспешно вошел офицер с интендантскими нашивками. Одет он был, как и другие офицеры дивизии, в шинель и хромовые негреющие сапоги. При виде интенданта комбриг снова впал в ярость.

— Нет, ты видишь? Видишь, я спрашиваю? Говоря это, он тыкал меня пальцем в грудь. Вопросы относились не ко мне, а к интенданту. Комбриг даже присел на корточки и похлопал ладонью по моему валенку.

— И валенки видишь? Смотри хорошенько, как настоящие интенданты о своих частях заботятся. Комбриг забегал по комнате.

— Нет, ты скажи мне, когда обмундирование будет? Ты мне шарики не закручивай, а говори прямо, когда и где будет обмундирование для дивизии? Не можешь сказать? Не можешь?..

Голос комбрига упал до шопота.

— Расстреляю! Расстреляю и всё тут. Вон в тридцать шестой дивизии расстреляли интенданта, так обмундирование немедленно появилось.

Интендант стоял бледный. Он, конечно, ни в чем виноват не был. Базы снабжения оказались полупустыми, и зимнего обмундирования не хватало. Его везли из других военных округов. Но комбригу в тот момент казалось, что во всем виноват его интендант, и я не был уверен, что он не расстреляет его. Заметив, что я всё еще стою и, вероятно, находя неуместным разговор с интендантом в моем присутствии, комбриг сухо бросил в мою сторону.

— Исполняйте приказ.

Я вышел на перрон, а за моей спиной снова поднялся крик комбрига. На минуту я остановился на заснеженной платформе. Свет, падавший из окна комендантской комнаты, пересекал перрон и, изогнувшись острым углом, падал на рельсы. Через полосу света проходила рота. Резиновые сапоги вспыхивали холодным блеском. Солдаты сгибались от холода, прятали руки в рукавах шинелей. Когда рота прошла, на перроне остался соломенный след. Чтобы защититься от обжигающей холодом резины, бойцы всовывали в сапоги солому, и теперь она высыпалась на ходу из широких голенищ.

Неся на руках пулеметы, наш отряд отправился в указанном ему направлении и добрался до опушки рощи.

Не было никакого смысла развернуться в боевой порядок, никто из нас всерьез не верил, что поблизости есть финские войска. Солдаты пустили в ход саперные топоры и лопаты и вскоре в темноте выросли шалаши, а в них загорелись костры.

Как-то незаметно, ночь перешла в серое, окутанное морозным туманом утро. Проходили час за часом, а никаких известий мы не получали. Подняв воротники полушубков, солдаты сидели в шалашах, протянув к огню руки.

Командир пулеметного эскадрона Тихонов отправился к поселку. Вернулся он лишь под вечер, сопровождаемый бойцами, несущими мешки с хлебом и мясными консервами. Не в силах скрыть раздражения, Тихонов сообщил, что командир дивизии, маленький комбриг, от которого я ночью получил приказ, попросту позабыл о нашем отряде. Тревога оказалась ложной, и он снял свои части еще ночью, а нас оставили на опушке рощи.

Может быть, Тихонов ошибался. На обратном пути мы подобрали четырех замерзших солдат, обутых в резиновые сапоги. Не были ли они посланы на поиски нашего отряда? Мы принесли их с собою в поселок и долго ковыряли землю, чтобы вырыть для них могилу.

Комендант лично явился в поселок, чтобы сообщить, что эшелон для нас пришел.

У линии Маннергейма

Оставайся я в той части, куда меня направил военный комиссариат, и вся финская кампания сузилась бы для меня до пределов боевого участка моего полка. А так как дивизия очень долго находилась в резерве главного командования и приняла участие лишь в последних боях советско-финской войны, то мне и рассказать бы было нечего о тех днях.

Но обстоятельства сложились иначе, и в полку я пробыл совсем недолго.

Располагался наш полк в лесу. В семи километрах лежало село, населенное угрюмыми лесорубами, постоянно носящими топоры за поясами. Все мы были в те дни заняты поисками спасения от морозов. Изо всех сил зарывались в землю. Замерзшая земля сопротивлялась нам. Она звенела при ударе, словно мороз превратил лесную почву в металл. Надо было оттаивать землю дюйм за дюймом. Даже кухни постепенно исчезали с поверхности, и их трубы грозно дымили из-под земли. Шла обычная прифронтовая жизнь. По утрам политруки разносили по землянкам газеты, созывали короткие беседы. Люди привыкли к ровному гулу стрельбы, не умолкавшему ни днем, ни ночью. Наши наступавшие части уперлись в финские укрепления. Среди нас циркулировали фантастические рассказы о линии Маннергейма, о ДОТах (долговременные огневые точки) несокрушимой прочности, о подземных городах под ними.

Приходящие к нам московские и ленинградские газеты укрепляли нас в мысли, что линия Маннергейма трудно проходима, и только это в наших глазах могло служить каким-то объяснением того неожиданного факта, что наша армия не может сломить маленькую Финляндию.

В полк пришел обо мне запрос. Политотдел дивизии требовал от командира и комиссара полка сведении обо мне. Не думает ли политотдел, что я сбегу к финнам? Полковое начальство отписалось на запрос обычным манером: командир взвода имя рек проявил себя дисциплинированным волевым командиром, пользуется авторитетом у подчиненных и ни в чем предосудительном замечен не был. Я надеялся, что на этом интерес политотдела ко мне угаснет, но не тут-то было. Вскоре пришел приказ откомандировать меня в политуправление штаба округа.

Снабженный документами и тронутый ласковыми проводами, устроенными мне бойцами моего взвода, отправился я на полковом грузовике к железной дороге и втиснулся в первый попавшийся поезд, идущий в тыл. В это время могло показаться, что вся страна двинулась к северным границам. Вдоль железнодорожного полотна тянулись колонны войск. Лошади с трудом волокли пушки. Крестьянские телеги везли к фронту боеприпасы и продовольствие. На станциях торопливо и неряшливо кормили проезжавших перловым супом. К фронту двигались эшелоны со снаряжением и боеприпасами, а в обратном направлении — санитарные поезда, переполненные обмороженными. То и дело в нашем поезде разыгрывалась ставшая уже обычной картина. Эпилептики бились на полу, а мы наваливались на них, держали их головы, руки, ноги, не давая им покалечить самих себя. Почему-то их отправляли в тыл без сопровождения. Мне вторично приходилось видеть массовую эпилепсию. Первый раз это было на вокзалах во время гражданской войны. Тогда это были в большинстве матросы, теперь — пехотинцы.

Кое-как добрался до Сестрорецка, где было размещено политуправление Округа, но там мне дали новый маршрут, и опять я стал колесить в поисках высокого начальства, к которому мне надо было явиться. Наконец, оказался я на небольшой захламленной станции, заполненной людьми. Больше всего тут было людей с интендантскими петлицами. На этой станции временно размещалось интендантское управление.

В небольшом деревянном доме меня встретил старый наш знакомый, Карелов. Он за эти годы изрядно постарел и потускнел, стал еще сумрачнее и напряженнее. На этот раз он сделал для меня исключение, и на его лице появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. После самоубийства Гамарника Карелов некоторое время был не у дел, и его судьба висела на волоске. Но каким-то образом он избежал грозы, и даже вернул утерянный было пост главнейшего сотрудника в политическом управлении. Спас его Мехлис[53], ставший после Гамарника фактическим главой комиссарского корпуса советской армии.

— Я доложил Льву Захаровичу, что вы где-то тут обретаетесь, и он сказал, что вам надо дать возможность исправить ошибки вашей биографии, — говорил Карелов.

Почему вдруг Мехлис воспылал желанием помочь мне выйти из положения опального, для меня до сих пор непонятно. Впрочем, даже у людей очень злых бывают иногда добрые побуждения и желание покровительствовать малым мира сего. В глазах таких людей маленькое добро способно прикрыть большое зло. А в данном случае и добра-то никакого не надо было творить. Я охотнее остался бы в полку и предпочел бы с Мехлисом вовсе не встречаться. К этому времени сложилось у меня весьма тяжкое представление о таких, как он.

Но приказ есть приказ.

— Лев Захарович приказал причислить вас к числу своих порученцев, — продолжал Карелов. — Он всегда хорошо к вам относился и считает, что вы сблизились с Бухариным больше по молодости и неразумию, чем по внутреннему убеждению.

Не было смысла говорить Карелову, что никакого особого сближения с Бухариным у меня не было. Невозможно было работать в редакции и не иметь отношений с главным редактором. Бухарин, живший под страхом расправы, был очень заботлив и со своими сотрудниками не вступал в политические беседы. Он хотел их предохранить от опасности слишком близкого общения с опальным членом политбюро. Но говорить о том, что Мехлис, например, имел несравненно больше встреч с Бухариным, чем я, не стоило. Такое напоминание содержало бы в себе что-то оскорбительное для казненного Бухарина, а у многих из нас, работавших с ним, выработалась привычка о Бухарине думать, но не говорить.

Итак, стал я порученцем при Мехлисе, выполнявшем на финском фронте роль специального уполномоченного Сталина и наводившего страх на командование. В то время, когда я прибыл на маленькую замусоренную станцию, Мехлис был занят «наведением порядка» в интендантской службе, хотя вряд ли это помогало снабжению войск. Принял меня Мехлис в станционном помещении. Несмотря на то, что в комнате было жарко натоплено, он был в длинной, до пят шинели и в меховой офицерской шапке. На боку у него висел маузер в деревянном футляре. Таким оружием в годы гражданской войны вооружались старшие командиры, особенно же любили их комиссары. Ношением этого устарелого оружия Мехлис словно хотел напомнить о своей роли в гражданской войне, которую он всегда непомерно преувеличивал, вызывая злые насмешки.

Кивнув мне головой, Мехлис продолжал разговаривать с полковником интендантской службы, разложившим перед ним карту фронтового района. Я ждал и с каким-то самому мне непонятным недружелюбием прислушивался к строгим начальственным замечаниям Мехлиса, которого я несколько раз встречал в Москве и, признаться, побаивался. Было известно, что он близок к Сталину. Мне трудно сказать, почему, но Мехлис, сам еврей, был люто нелюбим евреями-журналистами. Несколько моих товарищей, евреев, иначе не называли Мехлиса, как Левушка Прохвостов.

В газетном мире Мехлис был полновластным хозяином. Единственным человеком, которого сам Мехлис побаивался, был Артем Халатов[54], соревновавшийся с Карлом Радеком в изобретении острых шуток и почему-то избравший Мехлиса объектом насмешек. Побаиваясь Артема Халатова, Мехлис предпочитал не показываться в Московском Доме Печати, где бородатый и буйный Артем, тоже имеющий свой вход к Сталину, был долголетним председателем правления.

Особенно злые шутки пускал Халатов по поводу воинственности Мехлиса и его роли в гражданской войне. Однажды Мехлис, состоявший редактором «Правды», имел неосторожность пропустить в газете несколько строк, посвященных ему лично. Отмечалась годовщина каких-то боев на Волге, и в исторической справке было сказано, что в самый критический момент боев прибыл Лев Мехлис и лично повел в атаку кавалерийские отряды. Это еще было ничего, может быть, и правде соответствовало, но составитель справки, в неудержимом стремлении услужить Мехлису, написал, что Мехлис прибыл на белом коне. Этот-то белый конь и стал источником многих несчастий для Мехлиса. По рукам ходила злая сатира, несомненно, принадлежавшая Халатову и называвшаяся «Исследование о белом коне и всаднике под ним». Среди газетных художников было устроено негласное соревнование на изображение описанного в «Правде» эпизода. Особенным успехом пользовалась серия из четырех маленьких рисунков, сделанная по идее самого Халатова. На первом рисунке дебелая женщина усаживает на белого коня плачущего Мехлиса. На втором конь брыкается, и Мехлис еле удерживается на нём, вцепившись в гриву. На третьем — конь скачет, а Мехлис постепенно сползает к хвосту и с ужасом смотрит назад, словно желая видеть, как длинен конь. На четвертом Мехлис повис на самом хвосте скачущего коня и кричит: «Этот конь уже кончился, давай другого».

Говори ли, что Мех лис обращался к Сталину с жалобой на Артема Халатова, но тот опередил и повеселил «хозяина» рисунками.

Но то, что было позволено Артему Халатову, не было позволено всем другим. Мехлиса боялись и старались не вызвать его гнева, зная, что одного его слова достаточно, чтобы судьба каждого из нас стала сомнительной.

Полковник свернул карту и ушел, а Мехлис утомленно закрыл глаза. Это была его особенность, подчеркнуто демонстрировать свою усталость. Но на этот раз Мехлис был и вправду утомлен. Покрасневшие веки, мутный взгляд, серый цвет лица — всё подтверждало это. Вероятно, Мехлис мало спал в эти дни, тревожные и напряженные. Молчал Мехлис, молчал и я, думая о том, что этот курчавый человек с хищным носом снова идет вверх. Перед войной с финнами его положение очень пошатнулось. Ему не хватало выдержки и расчётливой сноровки Гамарника, и поэтому в баталиях с генералитетом он подорвал свой личный престиж. Гамарник, при всех его выдающихся качествах, вынужден был пустить себе пулю в лоб. А как справится с задачей Гамарника Мехлис? И восстановит ли он свое пошатнувшееся положение? Назначение его на роль чрезвычайного уполномоченного Сталина как будто дает ему эту возможность.

Мехлис вздохнул, провел ладонью по глазам и, поднявшись со стула, стал ходить по комнате. Маузер в деревянном футляре неуклюже болтался на боку.

— Карелов сообщил вам причину вызова вас ко мне? — спросил Мехлис. Не дожидаясь ответа, продолжал: — мне нужна группа культурных и исполнительных командиров для выполнения поручений. Я думаю, что вы подойдете для этой роли. Самая главная ваша задача будет состоять в том, чтобы донести до надлежащих лиц точный смысл моих приказаний. Повсюду происходит чудовищная путаница, и приходится принимать экстренные меры. Вы должны наблюдать за тем, чтобы смысл приказов воспринимался точно… Для начала вы отправитесь в штаб…

Мехлис назвал штаб корпуса, куда я должен был отправиться. Мне предстояло побывать в полках этого корпуса и потом доложить Мехлису, как обстоит дело с продовольственным и вещевым снабжением.

— Начальник контрольного отдела интендантства, которого вы только что здесь видели, утверждает, что в этот корпус доставлен полный комплект зимнего обмундирования, а я в этом сомневаюсь. Несколько дней назад я имел донесение, которое совершенно иначе рисует картину. Я хочу знать, кто прав и как снабжен корпус обмундированием и продовольствием.

Так попал я на участок фронта, где в это время происходили бои за овладение линией Маннергейма.

В замороженном мире

В бесплодных попытках потеснить финнов прошел декабрь, и наступил январь. Ожидаемая военная прогулка превратилась в затяжную позиционную войну. Финская армия мужественно защищала свою маленькую страну. Громада советской армии уперлась в непроходимую линию финских позиций и неуклюже топталась на месте.

Вскоре был я в полках 45-й горно-кавалерийской дивизии, привезенной сюда из горячих полупустынь Туркестана, где она имела постоянную стоянку. Хотя дивизия и продолжала именоваться горно-кавалерийской, но ничего горного и ничего кавалерийского в ней уже не было, кроме шпор на сапогах некоторых командиров. Она была переброшена из Туркестана без своего конского состава, что было лучше для людей, и, особенно, для лошадей. Ее «с ходу» выдвинули на передовые позиции, штурмовала она финские укрепления, понесла существенные потери и, отойдя на исходные позиции, пристыла на них. Единственным ее занятием стал обстрел финских позиций из горных пушек. Их способность бросать снаряды по сильно изогнутой траектории причиняла финнам сильное беспокойство.

В ту пору суток, когда нельзя определить, наступил уже день или всё еще продолжается ночь, мы отправились на боевой участок одного полка горно-кавалерийской дивизии. Командир полка прислал за мной троих бойцов. Днем мы говорили с ним по телефону, и хоть разделяло нас расстояние всего километров в пять, но пройти к полк у не было никакой возможности. Ближайший тыл кишел финскими снайперами, а дорожки, протоптанные в снегу, были засечены на картах финнов и методически обстреливались их артиллерией. Связь с полком поддерживалась только ночью, да в ранние утренние часы, когда морозный туман делает всё вокруг невидимым.

Мы шли по лесной тропинке, находя ее скорее не зрением, а чувством. Впереди меня еле мерещилась широченная спина солдата, и надо было держаться ему в затылок, чтобы не сбиться с протоптанной тропинки и не влезть в сугроб. Иногда это не удавалось, и тогда идущий впереди и двое других сзади приостанавливались и молча ждали, пока я выберусь из сугроба. Один из идущих сзади при таких остановках смачно отплевывался и высоким женским голосом говорил: «Ну, и природа, растакую твою». Было непонятно, говорит он об окружающей нас природе или обо мне, не умеющем ходить в темноте по лесной тропе и попадающем в сугробы. «Сейчас светать будет», — откликался тот, что был впереди. Опять было непонятно, почему он это говорил. То ли затем, чтобы подбодрить меня, так как при свете мне легче будет пробираться лесной дорогой, то ли торопил, так как с наступлением дня всё движение по этой дороге замрет.

Изредка, то впереди, то сзади нас, рвались снаряды, но мои провожатые никакого интереса к ним не проявляли. Только в одном случае тот, что шел впереди, проговорил:

— Это они, чтобы по дороге не ходили. Да ведь ночью им не видно, и стреляют наугад. А днем у них колбаса поднимается, и с нее всё видно. Днем тут не погуляешь.

Ночная муть становилась прозрачнее, и солдаты заторопились. Стала видна спина идущего впереди, обозначилась узенькая ленточка тропы. По сторонам высились деревья, но это были деревья-мертвецы. Тропа вилась через огромное лесное кладбище. Снаряды превратили лес в частокол обрубленных осколками, расщепленных до самого корня обезображенных стволов. В рассветной полутьме всё это выглядело чем-то фантастическим, перенесенным из страшных сказок.

В истерзанном лесу располагался полк. Командир полка, Нестеров, которого я встречал в Средней Азии, когда он еще командовал эскадроном, ждал меня в закопченной землянке, вырытой в небольшом лесном овраге.

— А я уже думал, что вам на хвост сели финские кукушки, — весело проговорил он, пожимая руку. Кукушками прозвали финских снайперов, пробиравшихся в советский тыл.

До полудня я сопровождал Нестерова по эскадронам. В траншеях, отрытых на опушке леса, оставались только дозоры, а основная часть полка отсиживалась по землянкам, где горели костры и было хоть и дымно, но тепло.

После обхода полка Нестеров отправился в штаб, находившийся тут же, в землянке, а я пошел вслед за бойцами, пробиравшимися с котелками куда-то вглубь расстрелянного леса. Меня мучил голод, и я знал: куда солдат с котелком пошел, ищи там полевую кухню. Так оно и было. На небольшой полянке в лесу дымили несколько полевых кухонь.

Получив от кашевара котелок супа и ложку, я стал оглядываться, ища место, где бы можно было присесть.

По краям полянки сидели бойцы, и я направился к ним. Какой-то молодой солдат с лицом, укутанным полотенцем так, что оставался видным только кончик носа и рот, услужливо приподнялся и предложил мне свое место. Я опустился на короткое бревно, но в тот же миг понял, что подо мной не бревно, а что то другое.

— Да вы садитесь, товарищ командир, — раздались голоса, когда я вскочил. — Они этого не чувствуют, и им всё равно.

То, на что я опустился, было трупом, смерзшимся и присыпанным снегом. Бойцы сидели и ели суп на трупах своих товарищей, замерзших или убитых. Голод сразу пропал, и я отдал котелок с супом бойцу, уступившему мне место. Он снова опустился на смерзшийся труп и погрузил ложку в котелок, а я стал обходить опушку. Трупы образовали круг, и ими были отмечены границы полянки. Они лежали, устремив замороженные лица в небо, или уткнувшись ими в землю. Я перчаткой стряхивал снег с мертвых лиц. Смерть всех делает одинаковыми, но тут было много мертвых, сохранивших черты восточных людей. В горно-кавалерийской дивизии отбывало службу много жителей Средней Азии. Узбеки, таджики, туркмены. Жители теплых стран, они должны были пасть первыми жертвами суровой северной природы.

У трупов, к которым я направился, пересекая полянку, копошился какой-то боец. На нем был огромный полушубок, носивший следы ожогов у костра. Из дыр высовывался мех, грязный и обгорелый. Боец запускал руку в карманы мертвых и что-то искал в них. Я остановился около него. Он поднял ко мне свое маленькое, обтянутое коричневой кожей лицо с птичьим носом и ждал. На мой вопрос, что он делает, он ответил вопросом же:

— Что ж, и покурить уже нельзя, что ли?

В его словах сквозила откровенная враждебность. Боец, видно заядлый курильщик, обшаривал карманы мертвых в поисках махорки. Я хотел было сказать ему, как это в самом деле нехорошо, так бесцеремонно обращаться с мертвыми, но боец вскочил на ноги и вытянулся. К нам подходил Нестеров.

— Опять мертвых потрошишь? — сердито спросил он. — Ведь третий раз застаю тебя за этим занятием, приказывал мертвых не обшаривать, а ты все-таки тревожишь их.

Боец стоял навытяжку, и видно было, что слова командира полка на него никакого влияния не оказывают. Да и сам Нестеров не придавал им значения, так как, сказав это, пошел в сторону дымящихся кухонь. У меня в кармане была пачка махорки, и я извлек ее. Руки бойца, с ложен ные ковшиком, словно он принимал благословение, дрожали, когда я отсыпал ему махорки, и он скороговоркой старался оправдать свое поведение:

— Я мертвяков боюсь, будь они неладные, да что ж делать, когда курить совсем не выдают? А так бы я с полным почтением к ним, мне что? Однако же пустое это занятие, табаку не найдешь даже у мертвых. Наши все по карманам у них шарят. А попадаюсь командиру полка я один. Всю жизню не везет…

— Человек с сотню перемерзло, — рассказывал мне Нестеров. Я ждал пока он покончит с котелком супа. Ему, как командиру полка, кашевар оказал особую честь и подставил пенек, на котором рубилось мясо. Не будь этого пенька, и я не поручился бы, что Нестеров, по примеру других, не уселся бы на мертвое тело. Говорил он о замерзших равнодушно.

— Помните, в нашем полку было два эскадрона, укомплектованные узбеками, таджиками и туркменами. Народ к зиме никак не приспособленный. Когда нас привезли сюда, стали они нестерпимо страдать от холодов. Мы их старались получше одеть, выдавали по две и по три пары теплого белья, не посылали в дозоры. Однако же, замерзали. Только когда человек с сотню перемерзло, разрешили нам отправить туркестанские эскадроны в тыл. Собственно, и отправлять-то к тому времени было почти некого, многих в госпиталь увезли обмороженными, других на эту поляну.

Пермский полк

Трагикомический эпизод, связанный с именем Пермского полка, был широко известен на финском фронте.

В составе войск, сражавшихся на Карельском перешейке, находилась стрелковая дивизия из Перми, а к этой кадровой дивизии был приписан 111-й стрелковый полк, весь состоящий из колхозников, призванных из запаса. Я попал в этот полк лишь по той причине, что поступало из него необычайно много жалоб и просьб. Мехлис приказал «изучить» обстановку в полку, а тут и изучать-то было нечего. Достаточно было взглянуть на бородатых пермяков, чтобы сразу решить, что у этих людей множество дел, которые зовут их домой. Всё это были люди в летах, по армейским, конечно понятиям. Завидят бойцы из других частей тридцати-тридцатипятилетних пермяков и обращаются к ним не иначе, как «эй, деды!». Другие части молодежью регулярного призыва были укомплектованы, а этих зачем-то из запаса извлекли, да на фронт послали. У иного из них в деревне куча детей осталась. В колхозах трудно было крестьянским семьям. Без главного кормильца дети голодали.

Вот и писали пермяки жалобные прошения об отпуске из армии, слали их «по инстанции», попадали они в штаб дивизии, и дальше не шли, а в штабе их рассматривать было некому и некогда.

В 111-й Пермский я приехал как раз тогда, когда новая забота стала одолевать полк — снайперы. Они пробирались в тыл полка и такого страха нагнали, что днем всякое движение по тылу прекращалось, питание не подвозили, почта не приходила. Полк был расположен на спокойном участке фронта и особой боевой активности не проявлял. Командир полка, пожилой офицер из подпоручиков царской армии, не скрывал, что вверенный его командованию полк мало приспособлен для боевых операций. Показывая мне видимую вдали темную лощинку, он рассказывал, что дальше этой лощинки полк не смог наступать. Наступали четыре раза и всё только до этой лощинки.

— Как дойдут до нее, так и поворачивают назад. Никакими приказами не остановишь, — сетовал командир полка.

Оказалось, что пермяки и сюда, на финский фронт принесли свое особое отношение к явлениям. Когда их в первый раз повели в наступление, они пошли. Но когда приблизились к лощинке, финны ударили по ним из пулеметов и минометов и заставили торопливо отступить к лесу.

— Отступать-то, собственно, незачем было, но как их удержишь? Бежит такой боец, борода от ветра по груди стелется, из-под валенок, как из-под конских копыт, снег летит — останови его, попробуй!.. После каждого наступления посылаю младших командиров брошенные винтовки собирать, — говорил командир полка.

За первым наступлением было второе и третье. Но дальше лощинки — ни ногой. В последнем наступлении, бывшем за три дня до моего приезда в полк, финны шутку над пермяками сыграли. Полк наступает, а финны молчат. Дошли до лощинки и пермяки стали назад поворачивать. Командиры пистолетами грозят, а пермяки вперед не желают идти. Дальше путь для них незнакомый. А в это время страшный вой вокруг поднялся, и так этот вой бойцов напугал, что они в двадцать пять минут на свои исходные позиции вернулись.

— До лощины наступали три часа, а обратный путь покрыли меньше, чем в полчаса, — иронически говорил командир полка. — Да еще при этом отчаянно кричали, что противник «новую оружью» применил.

Посланные командиром полка разведчики из числа младших командиров доставили «новую оружью» финнов. Это были обычные ручные сирены, если крутить их ручку, они издают пронзительный вой. Десятком таких сирен финны отбили наступление Пермского полка. Надо думать, что веселились они при этом немало.

И вот этот полк был облюбован финскими снайперами. В этом тоже ничего особенного не было — по всему фронту снайперы проникали в наш тыл и приносили беспокойство. Но расстроенное воображение пермяков наделило снайперов какими-то особенными, почти нечеловеческими качествами.

Что меня поразило, так это деловитость, с какой полк устроил свою стоянку. Окопы были укреплены бревнами, землянки имели два входа, а внутри довольно удобные нары из бревен, покрытые толстым слоем веток и кусками брезента. Повсюду были шалаши, землянки, высились пирамидки аккуратно напиленных и наколотых дров. Дальше, в глубине леса, пермяки даже баньку в яме устроили.

Одним словом, вполне можно было бы жить, не появись в тылу полка снайперы-финны, которые отравляли жизнь пермяков. Прежде всего они перестреляли все кухни, не в чем стало не то, что суп, даже чай согреть. Передвигаться в расположении полка стало опасно. Боец портянки снегом отстирает, на дерево проморозить повесит, а подойти потом не может. Как сунется за портянками, снайпер начинает пули в дерево всаживать. По лесу команда охотников за снайперами бродила, да найти никого не могла. Снайперы бездымным порохом стреляли и в ветвях деревьев прятались. Одетые в белые халаты, они становились неприметными.

Напуганные снайперами, пермяки как-то не замечали, что хоть и стреляют те, а убитых нет, только несколько легко раненых. Обыкновенно, снайпер, заметив кого-нибудь на тыловой дороге, начинал класть пули под ноги идущему, и тому приходилось с большой скоростью искать укрытия. При этом иногда и ранили бойцов, но в количестве, которое должно было бы почитаться небольшим, так как соседним полкам снайперы причиняли значительно большие потери. Однако же, в Пермском полку заговорили о том, что, почитай, половина полка снайперами уже перестреляна.

В первый день моего пребывания в полку совершилось нечто из ряда вон выходящее. Рано утром, еще до рассвета, трое бородатых пермяков отправились в баню, вырытую в лесу. Они рассчитывали до наступления дня попариться и вернуться. Натопили баню. Раздеваться надо было снаружи, а потом голым в яму лезть и там из ковшика горячей водой поливаться. Одеваться опять наружу вылезай и, надо сказать, одевание на морозе всегда было молниеносным.

Не рассчитали бойцы времени и когда закончили париться, уже было довольно светло. Полезли они, было, наружу, да не тут-то было. Как кто голову из ямы высунет, так пуля рядом снег фонтаном поднимает. Приметил снайпер любителей бани. Держал он их в яме часа два. Бойцы орали дикими голосами, да банька далеко в лесу вырыта была, и голоса до расположения полка не доносились. А тем временем вышли все дрова, и яма стала остывать. Мороз был трескучий, и предстояла бойцам лютая смерть в могиле-бане. Тогда бросили жребий, кому вылезать и пытаться вызвать помощь. Тот, кому ради товарищей приходилось жизнью рисковать, выпрыгнул из ямы, но в это время пули стали у его ног ложиться. Не до одевания тут было, и ударился боец нагишом в сторону расположения полка. Он бежал, а снайпер пулю за пулей ему под ноги клал, и каждая пуля повышала резвость голого бегуна.

С диким ревом промчался голый бородатый человек по расположению полка и со всего разбега прыгнул в землянку, до смерти напугав ее обитателей. Сотни бойцов видели бегущего, и это им показалось признаком надвигающейся на всех беды. Побежали бойцы в тыл, а те, которые ничего не видели, завидев бегущих, помчались вслед. Началась паника. Бородатые бойцы скакали на конях, принадлежавших пулеметной роте. Дико хлестали бока коней кашевары, бросившие свое хозяйство.

Я находился в штабной землянке, когда всё это произошло. Мы услышали крики и топот многих ног. Командир полка, а за ним и мы все выбежали наружу. Перед нами предстала совершенно новая картина. За четверть часа до этого, когда я шел в штабную землянку, вокруг было безлюдно. Люди прятались от мороза и от снайперов, которые могли оказаться поблизости. Теперь же я видел толпы убегающих бойцов. Все направлялись в тыл. На меня набежал бородатый пермяк с налитыми безумием глазами.

— Всех под чистую-та вбивают, — прокричал он. Командир полка и командиры рот пытались задержать бегущих, но паника охватила бойцов, и они, услышав крики командиров, только подбавляли скорость.

Километров пять мы бежали вслед за полком и, наконец, настигли его на большой лесной поляне. Бойцы стояли сгрудившись, а вокруг них цепью расположились автоматчики из отряда войск НКВД. За день до этого я ночевал в расположении отряда, который, как мне говорили, находится в резерве корпусного командования. Теперь ясно стало для чего стоял тут этот отряд.

Полк был разоружен. Винтовки были свалены горой в стороне. Командир отряда НКВД по-видимому серьезно считал, что в данном случае имеет место бунт полка, и по его приказу на сгрудившийся полк были направлены пулеметы.

Появилось напуганное дивизионное начальство. Выслушав доклад командира полка, оно повеселело. Не бунт, а паника, это уже не было так страшно для начальства, которому, случись настоящий бунт, было бы несдобровать.

Комиссар дивизии устроил митинг.

— Как же это, товарищи, родина в опасности, а вы покинули боевой пост! — кричал он с пенька. А бойцы в это время орали ему в ответ:

— Половину полка у нас, чай, перебили.

— Мы-то воюем-воюем, а другие в тылу стоят. Какой-то бородатый боец взобрался на пенек и загудел басом в сторону комиссара дивизии:

— Как же, товарищ, Рассея вон она какая большая-то, а воюют одни пермские.

Пермякам и на самом деле казалось, что вся война сконцентрировалась на участке их полка, а так как их участок был изолированным, то откуда же пермякам было знать, что не одни пермские воюют?

Полк вернули на позицию, и случай постарались предать забвению, но с тех пор на всём фронте можно было услышать шутливое утверждение, что воюют одни пермские.

Пока разыгрывался весь этот эпизод, два бойца, оставшиеся в бане, замерзли насмерть.

Но снайпер был пойман в тот же день. Комиссар дивизии приказал послать несколько отрядов на его поимку, и перед вечером его все-таки нашли. Он пристроился на дереве и выдал себя неосторожным движением, при котором с дерева посыпался сухой снег. Сдался он без сопротивления, и его привели в Пермский полк.

Оказался он совершенным юнцом, лет восемнадцати. В Выборге остались его мать и сестра. Готовился к мирной профессии дантиста, а когда началась война, напросился в снайперы, и после трехнедельной подготовки был послан в тыл Красной армии. Я увидел его, когда он стоял у полевой кухни и с аппетитом поедал разогретые мясные консервы. Молодое, худое лицо с резко выделяющимися скулами, поросло рыжеватой порослью. Оно было настолько обычным, что многим бойцам становилось не по себе от мысли, что этот мальчишка наводил страх на весь полк. Пленный уверял, что ни одного другого снайпера в тылу этого полка нет, а всё делал он один. Юнец довольно хорошо говорил по-русски, во всяком случае, много лучше, чем пермяки. Извлекая из банки консервы, он дружелюбно озирался вокруг, и в его глазах светилось любопытство. Бойцы окружали его тесной толпой.

— Да невжели же этот шпингалет?

Этот и другие возгласы раздавались вокруг, а «шпингалет» с явным удовольствием ел консервы и вежливо говорил ближайшим к нему бойцам:

— Вы знаете, господа, я две недели не имел горячего.

— Ишь ты, господами именует нас, — с каким-то удивлением прокричал высокий костлявый солдат.

— А чего же, он вполне нас господами может называть, раз он из капиталистического окружения. Он этим господам, можно сказать две недели скипидарил под хвостом, так что господам небо в овчинку казалось. Контра разнесчастная.

Это проговорил тот солдат, которому пришлось утром бежать голым от бани. Но в ответ сразу раздалось несколько голосов.

— Ты его не трожь!

— Он-та салдат, и его дело-та сопливое. Куда послали, туда-знать и идет.

Когда снайпер покончил с консервами и вытер грязные пальцы о свой белый маскхалат, к нему протянулось несколько солдатских рук с кисетами. Это уже было знаком особого уважения, так как табак был в то время самым дефицитным товаром.

Снайпер отрицательно покачал головой, давая понять, что он не курит.

Через неделю я видел в наших газетах портрет юноши-снайпера. Сообщалось, что он обратился к финским солдатам с призывом прекратить сопротивление. Я не поверил, что этот юноша предал своих. Я помнил, как он ответил политруку, подошедшему к нему в Пермском полку и сказавшему:

— Страна наша передовая, социалистическая. Мы растем, а ты против нас сражаешься.

— Ну, и росли бы куда вам угодно, а нас оставили в покое, — ответил тогда юноша, и в глазах его я увидел холодность и решительность. Нет, такой легко не мог быть сломлен. В этом я был убежден.

Жизнь и смерть Сергея Стогова

Война и связанные с ней лишения, беды, усталость притупляют чувства людей, вселяют равнодушие ко всему на свете и даже собственную жизнь делают не столь уж значительной.

Сергей Стогов, солдат 92-го саперного батальона, как могло показаться, мало дорожил собственной жизнью, и потому прославился он храбростью. Под огнем финнов, волоча за собой салазки с взрывчаткой, подобрался он к финскому ДОТУ и взорвал бы его, если бы не помешала собственная артиллерия, открывшая в это время огонь по финским позициям и ранившая смелого сапера-подрывника. Ночью приполз он назад к своим позициям. После недельного пребывания в госпитале, вернулся он в строй. На груди его красовался орден Красного Знамени.

Но если Сергей Стогов был, более или менее, равнодушен к собственной своей жизни, то жизнь его родителей, жены и детей, оставшихся в селе Кривое Колено, Воронежской области, переполняла всего его жгучей тревогой. Из села приходили письма, повергавшие солдата в великое смятение. Отправители писем, за неимением конвертов, посылали их сложенными треугольником и обернутыми в газетную бумагу. Каждое такое письмо заставляло Стогова снова идти к командиру роты, к политруку всё с той же просьбой — отпустить его на побывку.

Но все просьбы бойца разбивались о несокрушимое упорство политрука роты.

Это был молодой коммунист, студент Института красной профессуры. В начале финско-советской войны напросился он на низовую политическую работу в армии, принадлежал он, следовательно, к редкой уже в то время породе коммунистов-энтузиастов. Молодой политрук слыл в дивизии образцовым работником, неутомимо «воспитывал» бойцов, и потому вызывал к себе неприязнь и вражду. Справедливости ради, надо сказать, что был он не лишен личной храбрости и неизменно в наступлениях был впереди своей роты. А саперный батальон, о котором идет речь, занимал участок передовой линии и выполнял роль обыкновенной пехотной части. Саперных работ на фронте было мало.

Я в то время был занят непривычным для меня делом расследования. В частях той дивизии, к которой принадлежал 92-й батальон, солдат убил младшего командира. Такие случаи происходили и до того. Мехлис заинтересовался происхождением такого рода убийств и приказал своим порученцам изучить вопрос.

Солдат, убивший младшего командира, был арестован и содержался при штабе дивизии. Мне позволили ознакомиться с делом и несколько раз беседовать с убийцей. Ко мне приводили неуклюжего, похожего на медведя великана. До войны он был рабочим судоремонтной мастерской в Ростове на Дону, но, насколько я мог понять, это была лишь часть его биографии. Сидел он в тюрьме за ограбление кассира. Потом был арестован по подозрению в убийстве. В разговоре он пользовался жаргоном и слова «блат», «мокрое дело», «шмара» постоянно срывались с его языка. Медведеобразный гигант принадлежал к обширному миру урок, это было совершенно ясно. Достаточно было посмотреть на его огромный череп с узким лбом и приплюснутыми ушами, чтобы все сомнения на этот счет отпали.

Даже при моей неопытности в такого рода исследованиях, я мог сделать безошибочный вывод, что в данном случае имеет место убийство уголовного характера. Беседа с бойцами того взвода, в котором был Симоненко — это фамилия убийцы — лишь укрепила меня в этом выводе. Убитый им отделенный командир пользовался уважением бойцов. Колхозник из Ленинградской области, он ничем не отличался от бойцов своего отделения. Но Симоненко люто возненавидел отделенного командира. Родилась эта ненависть после того, как отделенный командир обнаружил в вещевой сумке Симоненко ручные часы, украденные у другого бойца. Случай ничтожный, часы были старые и испорченные, но Симоненко почувствовал в отделенном своего личного врага и называл его не иначе, как лягавым.

Вражда развивалась, а в солдатской жизни, если она уже завелась, причин для нее всегда найдется много. Отделенный командир посылал в наряд, Симоненко спорил и поносил отделенного последними словами. Долго терпел отделенный, а потом доложил по начальству. Дали Симоненко пять дней ареста, отбываемого при части. Командир батальона посылал Симоненко на самые тяжелые работы и в самые тяжелые наряды. Жизнь в отделении должна была показаться ему раем. Потом его вернули. Затаил Симоненко лютую ненависть к отделенному командиру. Когда батальон был послан в наступление, отделенный командир погиб. Его убил Симоненко выстрелом в спину. Разъяренные бойцы, на виду у которых это произошло, связали Симоненко и доставили в штаб батальона, а оттуда его перевели в штаб дивизии.

Казалось бы, дело Симоненко совершенно ясное. На лицо было убийство своего командира, вызванное личной ненавистью к нему. Убийство вероломное, отвратительное по своей природе. За это преступление в условиях войны, когда оружие в руках преступника становится страшным для окружающих, следует только одно наказание: расстрел. Но тут обнаружилось, что такого простого подхода в этом случае не может быть. То ли кто-то научил Симоненко, то ли сам он додумался, но на следствии он стал уверять, что убил отделенного командира, так как тот хотел увести их в плен к финнам.

Устав Красной армии тогда представлял любопытную аномалию. Требуя от бойца безусловного послушания приказам командира, он в то же время, делал оговорку: кроме случаев, когда командир отдает контрреволюционное приказание.

У Симоненко не было никаких доказательств, что убитый им хотел увести бойцов в финский плен, но он упорно стоял на своем и уверял, что отделенный отдал ему приказ перебежать к финнам и предупредить их, что всё отделение сдается в плен. Эта неуклюжая выдумка парализовала военно-следственные власти, и они не знали, как им поступить. Военно-полевой суд над Симоненко назначен не был до получения инструкций.

Только что я закончил ознакомление с делом Симоненко и еще не написал рапорта о нем, как в штабе дивизии получилось донесение, что в 92-м саперном батальоне боец Сергей Стогов убил политрука роты. Так как такие донесения молниеносно доходят до самых верхов армии, то в тот же день я получил приказ Мехлиса ознакомиться и с этим случаем.

Стогов был привезен в штаб дивизии и содержался отдельно от Симоненко. Его привели ко мне в лесную сторожку, занятую начальником штаба дивизии. Два часовых остались за дверью. В лесном домике было почти темно. Растущие у самых окон ели затемняли внутренность домика. Стогов стоял у двери и молча ждал, а я силился рассмотреть его. На мое приглашение подойти поближе, Стогов сделал несколько шагов в мою сторону и опять остановился. Теперь мне было видно его тонкое, измученное усталостью лицо. Беловатые волосы и брови как бы еще сильнее подчеркивали бледность молодого солдата. Он был худощав, мал ростом, узкоплеч.

— Садитесь, Стогов, — предложил я, подвигаясь на скамейке, чтобы освободить для него место.

— Ничего, я постою, — тихим голосом откликнулся Стогов.

Пришлось взять его за рукав полушубка и усадить рядом о собой.

Тихим голосом Стогов рассказывал, а я слушал, и передо мной раскрылась пропасть потерянной жизни. Сергей Стогов, всё образование которого закончилось в школе первой ступени, скромный и застенчивый деревенский паренек, рано женился. Есть люди, у которых неутолимая жажда любви преобладает над всеми другими чувствами. Сергей был из таких. В каждом его слове звучала боль и тревога за родных. Родила ему жена двоих малышей. Чтобы лучше было жене, детям, родителям, работал Сергей в колхозе не покладая рук и числился ударником. Прошлым летом призвали его на военную службу. Ушел он встревоженным за семью. Его несколько успокаивало лишь то, что в колхозе он заработал три сотни трудодней. Осенью семья получит по ним хлеб от колхоза и как-нибудь перебьется до его возвращения.

В тот год в Воронежской области произошла одна из обычных неурядиц. Государственный комитет заготовок наложил такие налоги, что после их выполнения, для колхозников ничего не оставалось. Ошибка была вскрыта, но, вместо того, чтобы вернуть крестьянам неправильно отобранный у них хлеб, областное начальство решило выдавать в ограбленных деревнях по полкилограмма хлеба в день на едока. Выпекать хлеб было негде, мука разворовывалась, и в ряде районов начался голод. Особенно в тяжелом положении оказался родной район Сергея, Кривоколенный.

Жена писала Сергею письма, и из них он знал, что семья голодает. Эти письма я читал еще до того, как увидел Сергея. Они были у него отобраны при аресте и приобщены к делу.

«А еще отписываю тебе, родной Сергуня, что Ксюша засовсем распухла и уже не плачет. А сегодня она спросила, чи приедет батя, чи не».

Эта фраза из письма жены Сергея мне запомнилась на всю жизнь. В письмах малограмотной крестьянки описывалась трагедия крестьянской семьи. Сообщалось сначала о смерти матери. Потом умер отец. За ним следом письмо принесло весть о смерти сына. Ксюша было последним, что привязывало Сергея к жизни.

Сергей был уверен, что получи он отпуск хоть на один месяц, и семья будет спасена.

— На коленях просил политрука, не помогло, — тихо и печально рассказывал он.

Студент Института красной профессуры был очень хороший политрук. Поэтому всё человеческое ему было чуждо. Он видел в Сергее не страдающего человека, а заблуждающегося гражданина Советского Союза, который в минуту «грозной опасности» смеет думать о своем личном. Для него бойцы были прежде всего исполнителями высшей воли, и выразителем этой воли был он, политрук роты и коммунист. Все обращения к нему Сергея шли вразрез с усвоенными политруком книжными представлениями. Когда командир роты, внемля мольбам солдата, обратился по начальству с просьбой дать Стогову отпуск, политрук не только не допустил, чтобы эта просьба была исполнена, но и добился смещения командира роты.

Сергей Стогов стал искать подвига. Он думал, что за проявленный им героизм, его обязательно отпустят в отпуск, и семья будет спасена. Он даже не возражал против того, чтобы быть раненым, но только рана должна быть «подходящей», дающей право уехать на родину для излечения.

— Они думают, что я за орден старался, а в самом деле я думал, что после того, как храбрость покажу, домой меня отпустят, — рассказывал Сергей.

Но не повезло. Рана оказалась такая, что не давала права бойцу домой попасть, а вместо отпуска наградили его орденом.

Стогов тихим своим голосом рассказывал, а я мучительно искал для него выхода из мертвого круга. И не находил. Мелькнула было мысль, рассказать ему о Симоненко и о его способе самозащиты, не воспользуется ли этим приемом Стогов? Но мысль эту пришлось отбросить. Примерный политрук, убитый Стоговым, проверенный коммунист, и никто не поверит, в то, что он отдавал «контрреволюционные приказы».

— Конечно, убивать нельзя и я жалею, что сделал это, — говорил Стогов, поникши головой. — Однако же, должен был политрук внять моему горю или нет?

Стогов строго смотрел на меня своими ясными, печальными глазами, словно ждал ответа на его вопрос.

— Расстреляют меня, — еще тише произнес он, снова поникая головой.

Да, выхода не было. Единственное, думал я, что могло бы спасти солдата, это признание его психически ненормальным. В моем рапорте Мехлису я, словно утопающий, держался за соломинку этой надежды. Я высказал в рапорте два соображения. Первое: семья, погибающая от голода, должна была бы дать солдату право на отпуск для ее спасения. Если нет, тогда должны были быть приняты другие меры для спасения семьи. Политрук обязан был обратиться в политотдел дивизии, а тот — к местным властям в Воронеже, которые должны были помочь семье солдата. Политрук этого не сделал, как не сделали и другие командиры и политработники, к которым обращался Стогов.

Второе мое предположение было совсем уже шатким. Я высказывался в том смысле, что письма семьи могли привести Стогова в состояние невменяемости, и прежде чем предавать его военно-полевому суду, следует устроить врачебно-психиатрическую проверку.

Мой рапорт я вручил Мех лису лично. Пока он читал, я сидел и чувствовал, как во мне всё дрожит от нервного ожидания. Судьба Стогова как будто стала моей собственной судьбой. Всё зависело от Мехлиса, который равнодушно читал мой рапорт.

— Я с вами не согласен. Боец не виноват в убийстве, — проговорил Мехлис, откидываясь на спинку стула.

На какую-то долю мгновения во мне вспыхнула радость. «Боец не виновен в убийстве», — сказал Мехлис. Но радость, не успев вспыхнуть, погасла. Я так был взволнован судьбой Стогова, что совершенно не думал о первой части рапорта, относящейся к делу Симоненко. Мехлис продолжал читать. Перевернул последнюю страницу. Барабанил пальцами по столу. Долго молчал.

— Вы мало осмыслили это явление, — проговорил он. — Вы не уяснили принципа нашей армии, построенной на взаимном контроле. Командир отдает приказы, но бойцы их контролируют. Боец Симоненко типичный случай советского патриотизма, вы же в нем усмотрели лишь мелкого убийцу. И, напротив, Стогов, убивший политрука, совершил тягчайшее преступление, за которое… Вы понимаете?

— Но ведь многое говорит за то, что Стогов совершил убийство в невменяемом состоянии, — попытался я возразить.

— Это деталь, не заслуживающая внимания, — равнодушно махнул рукой Мехлис. — В военно-полевых условиях мы не можем заниматься такими тонкостями, как психиатрия. К тому же существует потребность показать всей армии, что жизнь политработников неприкосновенна. Я жалею, что поручил это дело вам. Вы совершенно ложно истолковали оба случая.

Через несколько дней в фронтовой газете появился рассказ о бойце-патриоте Симоненко. С газетного листа нагло ухмылялась рожа убийцы с узким лбом и приплюснутыми ушами. А на последней странице газеты было помещено короткое сообщение о том, что боец N-ного саперного батальона, Сергей Стогов, за убийство политрука, приговорен к расстрелу, и приговор приведен в исполнение.

Мне довелось потом встретить командира комендантского взвода той дивизии, где был Сергей Стогов. Он командовал нарядом бойцов при расстреле Сергея.

— Я виноват, товарищи, но только я прошу партию и правительство спасти Ксюшу.

Это были последние слова Сергея Стогова.

Был ли он виноват?

* * *

Последнего этапа финской кампании я не видел. Мотоциклист, везший меня в одну из дивизий, не заметил предупреждающего сигнала, и мы вкатили в пределы видимости финской батареи. Снаряд разорвался вблизи от нас. Мотоциклисту раздробило осколком ногу, а я отделался контузией. К тому времени, когда в военном госпитале в Москве меня избавили от болезненного подергивания головой и беспрерывной тошноты, финская кампания была закончена.

Серошинельный поток устремился назад, растекаясь по стране и разнося славу о маленьком, но героическом финском народе, который имел силу и мужество противостоять лавине наших полков, дивизий, корпусов и армий.

Большая война

Ожерелье бурь

Если окинуть взглядом всё вокруг, то увидим мы океан жизни, взрыхленный бурями, кружащими в безумном хороводе человеческие судьбы.

Ожерелье бурь, тянущееся страшным серпантином, перевалило через границу времени, обозначенную огненной датой: «1941».

Прошло больше десяти лет с тех пор, как мир упал за эту огненную черту, но до сих пор начало советско-германской войны воплощено для многих из нас не столько в фактах, сколько в чувствах.

Такое восприятие тех дней рисует передо мной картину, отчасти воспроизведенную в моем романе «Когда боги молчат», вышедшем на английском языке[55]:

…Над миром нависла тишина. Меж облаками воровато пробирается луна, протягивающая к земле голубоватые щупальца лучей.

На западе, где кончается империя, осененная красными, словно брызги крови, звездами Кремля, стоят вдоль границы часовые. По другую сторону границы лежит притихшая чужая земля, и часовые всматриваются туда, словно стараясь найти ответ на тревогу, разлитую вокруг. Кругом тишина, как вчера, как десять дней назад, а часовым не по себе, и сторожевые собаки жалобно повизгивают и жмутся к их сапогам. Им, как и людям, тревожно в эту теплую ночь, напоенную пьянящими запахами отдыхающей земли.

За пригорками, за перелесками на чужой земле идет бесшумная, торопливая жизнь. Опадают к земле развесистые кусты, обнажая ряды танков, выставивших вперед короткие рыла пушек. У танков стоят молчаливые, как и машины, люди в черной одежде.

Чуть подальше, из замаскированных зеленью палаток, выбегают солдаты, торопливо затягивают пояса. Будь посветлей, можно было бы на бляхах поясов увидеть короткое, как выстрел, заклинание: «Gott mit uns».

Еще дальше — аэродромы. Люди с большими кожаными шлемами на головах, похожие на марсиан из фантастического романа. На рукавах их кителей — орел, хищно изогнувшийся для стремительного нападения. Молчащие лопасти пропеллеров устремлены в небо. Отягощенные бомбами тела самолетов тяжело распластались на земле.

А в это время, человек с внешностью заурядного торговца отбрасывает с потного лба нависшую прядь коричневых волос, и в глазах его загорается нездоровый блеск — азартный игрок делает страшную ставку:

«Мои армии войдут в Россию, как нож входит в масло… Наступать!».

На огромном пространстве эти слова азартного игрока привели в движение людей, люди привели в движение моторы — и предутренняя тишина взорвалась бешеным грохотом. Ринулись вперед танки. Вслед за ними — потоки людей в зеленых мундирах и касках. В грохоте и дыме на русскую землю ворвалась армия Гитлера. Ненужно прозвучали выстрелы пограничников. Коротким, никем не замеченным был отчаянный визг сторожевых собак, гибнущих вместе с часовыми под гусеницами танков. С аэродромов взмыли вверх эскадрильи, взявшие курс на восток. Понеслись над самой землей воющие штурмовики. Запылали советские самолеты, так и не успевшие взлететь в небо навстречу врагу. Словно неуклюжие чудовища, умирали под бомбами советские танки. Расстреливаемые с воздуха и земли гибли западные советские армии и вскоре жалкие их остатки побежали на восток.

Война!

Грохот, родившийся на границе, не пробудил спящих городов. Над ними было спокойное, безмятежное небо. Но покой и безмятежность — всё обман. В небе зарычали моторы. Забегали лучи прожекторов. Они испуганно задрожали, вырвав из темноты силуэты чужих воздушных кораблей с большими крестами на крыльях. Растерянно тявкнули зенитки. Ревущий поток бомб обрушился вниз. В грохоте рушащегося мира метались полуодетые, обезумевшие от страха, люди.

Война!

Утро солнечное, радостное спустилось на Москву, затопило светом улицы, веселыми бликами забегало по глади Москва-реки. И вдруг над Москвой, над всей страной раздался заикающийся голос Молотова, разносимый радио: «Братья и сестры! Коварный враг напал на нашу землю…».

Стало тревожно и показалось, что солнце померкло. Ожерелье бурь потянулось через годы великой войны…

Звонок

Обыкновенный звонок у двери был для меня сигналом еще одного поворота судьбы.

После финской кампании я получил разрешение жить в Москве, но печать опалы оставалась на мне. Советская система с идеальной точностью исключает людей из бытия, превращает их в живые трупы. Человеку с «пятнистой» биографией необычайно трудно найти место под советским солнцем. Нужно иметь философский склад ума, чтобы оставаться спокойным, когда прежние друзья пугливо сторонятся тебя, а любимая девушка под мощным натиском родителей рвет с тобой отношения, присылая письмо, закапанное слезами.

У меня такого спокойствия не было, и пламенное осуждение жило в душе. Надо было, чтобы прошло много лет, прежде чем я понял, что ни друзей, ни девушки, ни даже ее родителей осуждать нельзя. Горькое и тяжелое, пережитое тогда, исходило не от людей, а от чего-то другого, внечеловеческого.

В те полтора года, которые прошли между концом «малой» и началом «большой» войны, я стучался во многие двери, не открывавшиеся передо мной, и во многие сердца, не откликавшиеся на мой зов. Я был один в мире одиноких людей. Это было страшно. Но я все-таки продолжал верить. Если перестать верить в людей, что же тогда останется? Я глушил в себе волну горечи и, словно скряга, подбирал крохи человеческого, встречавшиеся на пути одиночества. Может быть, сам я тогда не понимал, насколько органичной и не убиваемой была моя жажда веры в людей. Я бы мог рассказать много тяжелого и недоброго о моих соотечественниках, но зачем? Не тому надо удивляться, что среди подсоветских людей есть хапуги, подлецы, трусы — этого добра на Руси всегда было в избытке, а удивляться надо тому, что страшнейшее обезличивание людей властью не способно было развеять потенциал добра, заложенного в народе.

Я был ущемлен жизнью, и болезненно переживал это. Вся страна превращалась тогда в землю обездоленных. И мы не знали, как остановить это превращение. В нас тогда уже жило ощущение идейной пустоты. В вихрях чисток, в лавине насилия над людьми и в постоянном страхе за будущее умерла идея, когда-то поднявшая на борьбу наших отцов, — другой же не было. Мы ощущали жгучую жажду новых откровений, мы были почвой, на которой семена этих откровений могли бы взойти, но сеятель, равный Христу, не приходил, и нашим уделом была пустота.

В таком состоянии скрываемой душевной ущемленности дожил я до того дня, когда ранним утром у моей двери раздался настойчивый звонок. Старенькая мать моя, вся жизнь которой была соткана из страха за сыновей, открыла дверь и впустила ко мне совсем юного офицера с сиротливым кубиком на петлицах интендантских войск. Пришедший сообщил, что через полчаса я должен быть готов покинуть дом, захватив с собой «личные вещи». На мой вопрос, что случилось, он ответил одним словом: мобилизация.

В моем воинском билете стояла пометка, что я подлежу мобилизации в первый день объявления страны на военном положении. Значит, этот день настал. Торопливо собирая вещи и успокаивая мать, я напряженно думал о случившемся. Несомненно, мы воюем. Значит правда, что Сталин решился напасть на Германию. Циркулировали упорные слухи, что такое нападение готовится. К западным границам страны шли эшелоны с войсками. Казалось, Сталин перехитрил Гитлера и лишь выбирает момент, чтобы нанести ему смертельный удар в спину. Он дал Гитлеру хлеб, масло, нефть, металл. Гитлер развязал воину на западе. Теперь же Сталин совершит предательский ход и поставит Германию на колени.

Так думали многие из нас.

Через полчаса неуклюжий военный грузовик вез нас через город. Всходило солнце, озарявшее почти пустые улицы. Ожесточенно взмахивали метлами дворники.

Было больно видеть Москву, спящую и не ведающую, что над ней уже скопилась гроза. Долгие годы, проведенные мною в столице, сделали меня москвичом, и Москва казалась мне живым, одухотворенным существом, нуждающимся в моем предупреждающем крике.

Тем же чувством были охвачены и мои соседи. Нас в грузовике было человек пятнадцать. Все спешно мобилизованные. Сидевший рядом со мной человек с глубоким шрамом, обезобразившим левую сторону лица, тихо, словно сам для себя, сказал, что, знай Москва, о войне, она не спала бы так спокойно.

— Не спала бы, а в очередях стояла, — откликнулся другой наш спутник — высокий худощавый человек. На его синем пиджаке алели два боевых ордена Красного Знамени. — Ох, плохо сегодня будет. Народ, как о войне узнает, озвереет.

— Да, судьба родины всех взволнует, — проговорил сопровождавший нас интендант.

Человек с двумя орденами засмеялся:

— Не судьба родины, а жратва, — проговорил он. — Люди опытом научены, что раз война, так обязательно голод. Вот увидите, что сегодня в магазинах будет твориться.

— Не обязательно же голод, товарищ. Ведь столько лет готовились к войне. Запасы создали достаточные.

Интендант явно не хотел уступить. Орденоносец посуровел в лице и уже зло проговорил в сторону молодого интенданта:

— Вам, конечно, лучше знать. Технику-интенданту всё доподлинно известно. А я всего-то директор московских баз пищеснабжения. Куда уж мне знать, сколько в Москве имеется продовольствия?

Нас привезли в казарму одной из частей московской пролетарской дивизии. Здесь был организован приемный пункт для командного состава запаса, призываемого в первую очередь. В широкие ворота въезжали грузовики, доставлявшие группы мобилизованных. Техники-интенданты, почему-то все на одно лицо, сдавали свою добычу по списку. Нас принял маленький хлопотливый капитан, до крайности возбужденный и совершенно неспособный стоять на одном месте. Сыпя словами, словно рассеивая мелкий горох, капитан в одну минуту сообщил нам о том, что мы мобилизованы, будем сегодня же отправлены в части и еще до отправки снабжены обмундированием и личным оружием. Цейгхауз там-то, оружейный склад там-то, а если мы голодны, то нас накормят в офицерской столовой, находящейся в другом конце казармы.

— Но только, товарищи командиры, не расходитесь, держитесь в пределах моей видимости. Очень, очень прошу об этом.

С этими словами пожилой капитан исчез из пределов нашей видимости, и мне удалось встретить его только перед вечером.

На мобилизационном пункте было шумно и бестолково. Военные писаря сбились с ног. Кого-то вызывали на отправку. К казарменным воротам подходили женщины и дети. Радио начинало выкрикивать имена мобилизованных, которым разрешалось иметь с семьями последнее свидание. В полдень прибыла артистическая бригада. Я обрадовался, увидев хоть одно знакомое лицо. Крошечная Шура Л., начинающая тогда певица, а теперь известная исполнительница лирических песен, крепко уцепилась за мой рукав и, округляя глаза, отчего всё ее лицо становилось напуганным, торопливо рассказывала, что в Москве «ужас, что происходит». Как только узнали о войне, так все ринулись к магазинам. «Моя соседка, — говорила Шура, — принесла два преогромных бидона керосина и вылила их в ванную. Побежала опять в магазин, а у нее мальчик-ползунок, такой чудный мальчуган Петюнька, подполз к ванной, стоявшей на полу, вцепился за нее ручками, и упал в керосин. Мать вернулась, а Петюнька уже мертвый… Моя мама побежала в магазин, но ей в толкучке руку вывихнули. Все-таки пять килограммов муки она принесла. А в соседнем доме у нас заведующий магазином живет. Он машину с продовольствием к дому привез, но другие увидели и накинулись на машину. Всё растащили… А меня по мобилизации взяли, призывные пункты обслуживать. Неужели вас совсем отправляют на войну? Какой ужас. Вы знаете, военная форма вас совершенно меняет»…

Шуру позвали в клубный зал, где сцена была уже готова для представления. Радио приглашало мобилизованных посмотреть выступление артистической бригады, но почти никто не шел. Не до того было людям.

Во второй половине дня, решив, что у меня еще есть возможность провести несколько часов с матерью, я отправился получить разрешение на отлучку с мобилизационного пункта. Но в это время радио громогласно выкрикнуло мое имя. Мне приказывалось немедленно явиться в штаб части, помещающейся в небольшом домике, окруженном подстриженными акациями.

В длинном коридоре штабного домика меня поджидал капитан, принявший нас утром. Он пританцовывал от нетерпения.

— Ах, товарищ командир, я же просил вас не отрываться от меня, а вы куда-то исчезли, — укоризненно говорил он, подталкивая меня к двери. Я вошел в просторную комнату.

— Вот и он, — проговорил генерал, сидящий у стола. Вокруг него стояло несколько офицеров, как видно только что надевших военную форму. Это был Рыбалко. Его появление было для меня неожиданным. Я ведь думал, что он всё еще находится в Китае.

— Хотите ехать со мною? — спросил Рыбалко, протягивая мне руку. Я не знал, куда меня зовут, но так как куда-то, всё равно, надо было ехать, я ответил кислой шуткой:

— Если харчи будут хорошие, то можно ехать.

— Харчи будут, — засмеялся Рыбалко. — Но не одним хлебом жив человек… Вы знаете, я совсем случайно обнаружил ваше имя в списке находящихся на этом пункте. Мне нужно подобрать группу для выполнения специального поручения, и вы как раз для этого подойдете… Вы имеете чин старшего лейтенанта? — Я молча показал на свои петлицы с тремя кубиками. — Ничего, мы вас повысим, — уверенно произнес генерал-майор. — Быть вам завтра капитаном. Уверен, что не будет возражений и против того, чтобы я забрал вас в свою группу. Сейчас же утрамбуем все эти вопросы, а вас я прошу через час быть готовым к отправке.

День, начавшийся звонком у двери, шел к концу. Я не знал, где встречу день грядущий.

Западный маршрут

— Нам предстоит тяжелый западный маршрут, — сказал Рыбалко, когда мы построились на товарной платформе станции Москва-Сортировочная. — Подробности узнаете в пути, а сейчас — по коням!

Рыбалко указал нам на два классных вагона, сиротливо стоявших у платформы. Я окинул взглядом выстроившихся в ряд офицеров группы генерала Рыбалко. Старшим в чине, после Рыбалко, был полковник Прохоров, единственный кадровый командир Красной армии. Все остальные, как и я, были запасные. Нас было около полусотни человек: кроме Рыбалко и Прохорова — два подполковника, шесть майоров, четырнадцать капитанов, остальные в лейтенантских чинах.

Вскоре наши вагоны были прицеплены к воинскому эшелону особого назначения. В закрытых и запломбированных вагонах перевозилось новое оружие, получившее впоследствии известность под названием «Катюши». Эшелон шел тихо, подолгу задерживался на станциях. Мы не спали. Пролетали немецкие бомбардировщики, пробиравшиеся воровскими ночными путями к Москве.

Поезд шел в кромешной тьме. В полночь нам приказали перейти в тот вагон, где находился Рыбалко. Мы толпились в коридоре, а Рыбалко, невидимый нами в темноте, рассказывал о маршруте на запад. Говорил он отрывистыми, резкими фразами. Нам дан приказ в прифронтовых районах, а если будет нужно, то и по другую сторону фронта, собрать остатки разбитых советских войск. Немцы нанесли такой чудовищный удар, что западные армии генерал-полковника Павлова стали разваливаться… Рыбалко не знал, как мы выполним нашу задачу.

— Но сделаем всё возможное, — говорил он. — Успехи немцев основаны не на их силе, а на слабости нашей организации. Известно ли вам, что немцы начали наступление, имея меньше танков, чем имел их генерал Павлов сегодня утром?

Многое из сказанного Рыбалко было нам в новость. Незадолго до этого началась перегруппировка советских войск. Немцы выбрали этот момент. Танковые соединения нашей армии оказались оторванными от баз горючего. Стрелковые дивизии находились в движении, направляясь к новым местам расположения. Они оторвались от своей артиллерии. Кавалерийские войска встретились лицом к лицу с танковыми соединениями противника.

— Мы не знаем в полном объеме того, что произошло, но рана нанесена, и пройдет много дней, прежде чем ее удастся зализать. Если это, вообще, удастся…

Под утро поезд стал двигаться, словно спотыкаясь. Видно было зарево пожаров — германская авиация постаралась в первую ночь войны. Потом поезд и совсем остановился. На маленькой станции были разрушены все пути. Дымилось станционное здание, обращенное бомбой в развалины. Голосила какая-то женщина, припав к телу убитого мужа-железнодорожника. Рыбалко деловито осмотрел станцию, и вскоре его властный голос разносился вокруг. Железнодорожники принесли лопаты, ломы, кирки. Мы засучили рукава и взялись восстанавливать путь. К нам присоединились бойцы из охраны вагонов, заполненных «Катюшами». Невдалеке остановился еще один воинский эшелон, и оттуда прибыло сразу две роты бойцов. Путь был восстановлен.

В этот день нам еще дважды приходилось останавливаться и браться за кирки и лопаты. Полковник Прохоров, прислушиваясь к крикам и брани Рыбалко, спросил меня, доставая папиросу:

— Что является движущей силой нашего эшелона?

— Паровоз, — ответил я.

— Не верно, товарищ капитан. Не паровоз, а ругань генерала Рыбалко. Без этой ругани мы и при десяти паровозах с места не тронулись бы.

Чем дальше, тем хуже. Немецкая авиация была занята разрушением мелких станций и полустанков. Рыбалко решил отказаться от мысли пробраться на запад по железной дороге и приказал нам покинуть вагоны. Ушли мы налегке, поручив охране эшелона доставить наши вещи на первую железнодорожную станцию и там сдать их военному комен да н т у.

Мы направились к темнеющему лесу. Проселочная дорога шла между зеленеющими посевами. Солнце, склоняющееся к закату, придавало всему вокруг мягкие, ласкающие глаз оттенки. Отчаянно стрекотали кузнечики. Жаворонок пролетел над нами, потом, словно желая получше рассмотреть нас, повернул и еще раз пролетел. В стороне, на пригорке, виднелся дом с колоннами. От него, вниз по пригорку, сбегал старый сад. Помещичья усадьба стала тракторной мастерской. Об этом не трудно было догадаться, так как у самых колонн темнели неуклюжие туши тракторов. Но о тракторах не хотелось думать. Если сделать над собой усилие, то останется лишь дом с белыми колоннами, старый сад и… Впрочем, тургеневская девушка у изгороди была уже плодом воображения.

У опушки леса начинался глубокий и широкий ров со скошенными краями. На зеленом ковре травы ров походил на кровоточащую рану.

Мы шли молча, но все думали об одном. Помогут ли нам эти глубокие канавы, на рытье которых сгоняется население сел и деревень?

Немецкие танковые клинья вбиваются в живое тело страны, а мы по-настоящему-то и не знаем, как противостоять танковому нападению.

Вдоль опушки леса, насколько хватало зрения, шевелился людской муравейник. У дворянской усадьбы не оказалось тургеневской девушки, но ее потомки были собраны рыть противотанковый ров. Тут представлены были все сословия. Рядом с колхозницами работали учительницы, врачи, актрисы. Поразительно, как быстро удалось собрать эти толпы людей с лопатами.

— Словно сбесились, — проговорила пожилая колхозница в ответ на вопрос лейтенанта Переверзева, состоявшего адъютантом у полковника Прохорова. Она опиралась на лопату. Необъятная ее грудь мерно колыхала рваную кофту. Вытирая концом головного платка загорелое лицо, колхозница смело смотрела на нас, и в ее глазах было что-то, похожее на осуждение.

— Всех из деревни погнали эту могилу копать, — она кивнула головой, показывая на ров. — Нам-то еще ничего, мы к труду привычные, а каково им?

Снова кивок головой, но уже в другую сторону. На самом дне рва работали девушки городского вида. Переверзев наполовину сошел, наполовину сполз в ров.

— Знаете, товарищи, — рассказывал он, догнав нас через несколько минут. — Эти девушки все медички, с последнего курса медфака. Они в этот район попали из Москвы на врачебную практику, а тут их мобилизовали на рытье рва. Еле на ногах держатся. Пищи почти не выдают.

Лицо Переверзева было негодующим. Я посмотрел на сумку в его руках. Он носил в ней продовольствие для себя, Прохорова и Рыбалко. Теперь сумка была пустой.

Табор казался нескончаемым. Те, что не работали, лежали под деревьями, молча провожая нашу группу глазами. Другие, когда мы проходили мимо, вовсе не поворачивали голов в нашу сторону. Нам пришлось обойти довольно большую площадку, занятую лежащими на земле женщинами. Они отработали свою смену и теперь отдыхали.

— Из Брянска, — сухо бросила худощавая женщина с красивыми чертами лица в ответ на вопрос неугомонного Переверзева — откуда они? Лежащая рядом юная девушка лет семнадцати приподняла голову, обвела нас строгими глазами и проговорила:

— Может быть, товарищи командиры, возьмете нас в боевые подруги? Ее вопрос звучал горькой иронией.

Мы прошли молча, а сзади раздавался невеселый смех женщин.

Навстречу нам попался военный инженер в чине полковника. Завидев среди нас генерала, он подошел и представился Рыбалко. Инженер доложил, что на его участке работает пятьдесят тысяч человек. Маленький Рыбалко, слушая инженера, переступал кривыми ногами, словно лошадь, которой не терпится бежать. Сдерживаясь, голосом тихим, почти шипящим, Рыбалко спрашивал:

— Вы верите, что немецкие танки остановятся перед этими египетскими сооружениями?

Инженер даже поперхнулся от неожиданного вопроса.

— Я думаю, что всей этой затее — грош цена, — ответил Рыбалко на свой собственный вопрос.

— Не скажите, товарищ генерал-майор, не скажите… Доказано, что такие рвы для танков непроходимы.

Инженер говорил, а уверенности в его голосе не было.

— Ерунда! Полнейшая ерунда. — Рыбалко злился. — Если танки не пройдут через эти рвы, то немцы в пятьдесят минут наведут мосты.

— Да, возможно, — согласился инженер. — Но надо сочетать противотанковые рвы с огневой силой наших позиции. Огневая сила должна быть достаточной, чтобы не допустить перехода танков через рвы.

— Если огневая сила достаточна, тогда на кой же черт нужна вся ваша яма? — окончательно рассвирепел Рыбалко. — И зачем вы мучаете всех этих баб, которые с трудом поднимают лопаты.

От крика Рыбалко лицо инженера посерело, как будто даже осунулось. Стало видно, что это просто старый, смертельно уставший человек, которому надо бы лечь в постель, а не размышлять об огневой силе и проходимости сооружения, которое ему приказали рыть и до которого ему нет никакого дела.

Но, как мы скоро убедились, не один Рыбалко был уверен в ненужности противотанковых рвов. Были уверены в этом и немцы. Не успели мы дойти до деревушки, в которой размещался штаб инженера, как над нами появилось три немецких мессершмидта. Один из них выпустил густую белую струю, начавшую оседать к земле.

— Листовки, — вялым голосом сообщил инженер. Вдоль противотанкового рва раздавались испуганные крики. Люди потоком вливались в ров, ища в нем укрытия от мессершмидтов. Но появился новый звук. На этот раз летел советский истребитель, прозванный ишачком. Он держался у самой земли и немцы его не заметили. Ишачок пронесся над нашими головами, сделал крутой вираж над лесом и вдруг взмыл вверх. Он уходил в небо почти по вертикали и вскоре оказался над немецкими истребителями. Оттуда он перешел в пике. Донесся захлебывающийся треск пулемета. Немцы перестроились так, что ишачок оказался между ними.

Он бросался из стороны в сторону, стрекотал пулеметом, а «мессеры», не нарушая треугольника, деловито расстреливали его. Струя черного дыма оторвалась от ишачка, потом он вдруг весь превратился в летящий сноп огня. Судорожно рванулся ишачок в сторону и ударил в бок «мессера». Самолеты, охваченные огнем, упали вниз. Два немецких истребителя поспешно улетали на запад.

Генерал Рыбалко вытер с круглого лица пот и его небольшие глаза обожгли всех нас:

— Десять лет талдычили об авиации, а теперь наши герои-летчики вылетают навстречу немцам на картонных самолетах, которые от одной пулеметной очереди загораются. Эх, вы…

Это «эх, вы», брошенное в нашу сторону, относилось не к нам — мы еще в меньшей мере были ответственны за происходящее, чем сам генерал Рыбалко, но в горьком этом восклицании прозвучал тот упрек, который каждый из нас носил в себе.

Сцена гибели ишачка была короткой, хотя и показалась она нам мучительной и долгой. Горящие самолеты упали где-то за лесом. Стали оседать на землю листовки. Крошечные листки бумаги и на них — четверостишие:

Советские дамочки

Не ройте канавочки.

Через те канавочки

Пройдут наши таночки.

Это всё.

Через три дня на двух военных грузовиках, присланных в распоряжение Рыбалко, мы добрались до Березины. В те дни эта скромная река делила мир на две части. На востоке всё еще существовал какой-то порядок. Работали мобилизационные пункты. Шли поезда. Двигались густые колонны войск. Сновали автомобили. А по другую сторону реки находился мир великого крушения. И чем дальше углублялись мы в этот мир, тем явственнее проступали черты катастрофы. За Рогачевым наши автомобили остановились у моста через безымянную речушку. Огромный танк загородил въезд на мост с западной стороны. На башне сидел лохматый лейтенант танкист. Он равнодушно озирал беснующуюся и воющую у танка толпу штатских людей — мужчин и женщин. Легковые автомобили «эмочки», «газики», «ЗИС» ы растянулись длинной чередой. Между ними возвышались грузовики, заполненные каким-то скарбом.

Рыбалко приказал мне выяснить, что происходит. Лохматый лейтенант испытывающе глядел мне навстречу, когда я шел к нему. Подойдя ближе, я увидел, что лейтенант бос, не подпоясан и выглядел так, словно решил лечь спать. На мой вопрос, что случилось, лейтенант ударил босой ногой по броне танка:

— Горючее кончилось.

— А зачем же вы проезд через мост закрыли?

— На этом самом месте и кончилось, — повел плечами лейтенант. В его глазах был озорной блеск. Что могло заставить лейтенанта загородить проезд? Ведь не думал же он провести свой многотонный танк через деревянный мостик? Значит, сделал он это нарочно, из озорства.

Меня окружили пассажиры легковых автомобилей. Какой-то толстяк кричал мне в ухо, словно думал, что я глух и не слышу его:

— Товарищ командир, я секретарь горкома партии. Он называл большой город на западе страны. Тут собрались «бегуны» — партийное и правительственное начальство, удирающее от наступающих немцев.

— Послушайте, товарищ лейтенант, ведь надо же дать людям проехать, — обратился я к лейтенанту.

— Надо, — спокойно согласился он. Лейтенант посмотрел в сторону наших грузовиков, ждущих на другой стороне моста и приподнялся с башни. Он стоял лохматый, широко расставив ноги. Его молодое, обросшее неряшливой растительностью, лицо было злым.

— Ну, хорошо. Езжайте, бегуны. Секретарь горкома говоришь? Подумаешь, птица!.. Город бросил, а сам удираешь, да еще грузовик казенного имущества с собой прихватил. Вожди и учителя, чтоб вас черт побрал.

Лейтенант плюнул в сторону и полез в люк. Те, кого лейтенант назвал вождями и учителями, стояли молча. Они готовы были снести любое оскорбление, только бы им дали проехать и снова нестись на восток, подальше от наступающего врага.

Загрохотал мотор, лязгнули гусеницы, и неуклюжая громада танка шевельнулась. Легковые автомобили, словно боясь, что танк снова закроет дорогу, ринулись вперед. Тяжелый ЗИС секретаря горкома сцепился с «эмочкой». Образовалась пробка. Неслись крики, ругань. Плакали женщины. А лейтенант опять появился на танке и стоял, широко расставив босые грязные ноги. Он равнодушно смотрел на всю кутерьму, разыгравшуюся на мосту.

После ночевки в каком-то крошечном селе, через которое непрерывно шли беженцы, мы двинулись дальше и обогнули горящий Минск. С каждым часом всё явственнее ощущалось дыхание войны. Иногда в небе происходил воздушный бой. Падали вниз горящие самолеты. Откуда-то доносился гул бомбардировок. По дорогам двигались толпы военных и штатских. Женщины несли на руках детей. Жены командиров из пограничных гарнизонов. У них были печальные, отягощенные слезами глаза. Мужчины, одетые в рваную крестьянскую одежду. Бегуны не высоких рангов. Для них не нашлось автомобилей, и они уходили пешком. Встречались легко раненые командиры и бойцы. Но больше было таких, что потеряли свои части, бросили оружие и теперь брели неведомо куда. Автомобили, тракторы, танки, пушки, зарядные ящики — всё это стояло брошенным по обочинам дорог. Армия распадалась.

Трудно было понять, что вокруг происходит. Фронта не было вовсе. С каждым часом немецкие танковые войска, действующие подвижными клиньями, углубляли фронтовой район, походивший на слоеный пирог. В одном случае немцы оказывались восточнее советских войск, в другом, они окружали их, в третьем немецкие и советские армейские слои чередовались, а между ними образовалась пустота, в которой мы бродили, иногда даже не зная, находимся ли мы перед немецкими войсками или же позади их.

Рыбалко не давал времени на размышления. В этом маленьком генерале сидел бес неукротимого упорства. Будь во главе нашей группы кто-нибудь другой, мы поступили бы просто: собрали несколько тысяч уходящих от фронта солдат и офицеров и тем закончили наш западный маршрут. Но Рыбалко, встречая бредущих командиров и бойцов, раздраженно махал рукой:

— Эти сами дойдут, и их в тылу подберут. Нам надо найти остатки боевых, понимаете, боевых войск. Так нам приказано.

Эти поиски завели нас в немецкий тыл. Мы и сами не заметили, как оказались в нем.

Наш западный маршрут весь состоял из неизвестности.

Лесная сторона

Рыбалко распустил нас «веером», и мы растворились в царстве белорусских лесов.

В мирные годы проезжал я по большим и малым дорогам, тянущимся через эти леса, но в 41-м все дороги для нас были заказаны. Мы подолгу изучали карты местности, но не для того, чтобы найти пути-дороги, а чтоб надежнее потерять их и уйти дальше в лесную глушь.

Лес был молчалив, словно хранил тайну великую. По дорогам грохотали моторы, лязгали гусеницы, проходили войска, а в глубине леса копилась тишина. Немцы занимали дороги, но громада леса пугала их, и они в нее не смели углубляться. В лесных чащах, на берегах озер, у редких колодцев шла своя, неприметная жизнь, порожденная войной.

Я держал путь к лесному селу Выселки. На закате солнца я подошел к шоссе. Надо было ждать, пока стемнеет и только потом пересечь его. По шоссе двигался поток немецких войск. Я не видел их, но грохот моторов и людские голоса доносились до того места, где я лежал под деревом, куря папиросу за папиросой. В вечерней полутьме я подошел к самому шоссе. Как раз в это время проходила пехотная часть. Солдаты высекали из булыжников искры подковами своих сапог. Слышалась немецкая речь.

Позади меня, среди деревьев, проплыли три силуэта. Немецкий дозор. Надо было затаить дыхание и прижаться к земле. Сознание говорило, что дозор не может заметить человека, лежащего в темноте под кустом, но страх не покорен сознанию.

Неожиданно с шоссе донеслась русская речь. Удивленный, я вновь приподнял голову. Пехота уже прошла и теперь, в противоположном направлении, двигалась темная колонна. Я не ошибся, в колонне говорили по-русски. До меня явственно донесся запах махорки и характерное шуршание. Его могут издавать только сапоги с кирзовыми голенищами, трущимися одно о другое. Советские солдаты обуты в такие сапоги. Немцы ведут советских пленных.

В полночь, когда движение почти замерло и лишь изредка пробегали бронированные автомобили, я пересек шоссе и, ориентируясь по компасу, зашагал через лес.

Утро застало меня вдалеке от шоссе. По лесным тропам до меня прошло много людей. Об этом можно было судить по брошенным в кусты винтовкам и каскам, рассыпанным то тут, то там патронам. Иногда тропу перегораживала брошенная пулеметная тачанка с новеньким станковым пулеметом на ней и с полным комплектом боеприпасов. В одной лощинке я наткнулся на три небольших пушки. Около них аккуратно были сложены ящики со снарядами, словно кто-то готовился здесь вести бой.

У лесного колодца, к которому меня привела карта, увидел я бойца, поящего из брезентового ведра тяжелого артиллерийского коня. Может быть, этот боец был из той артиллерийской части, что бросила пушки в лесной лощинке. Он пристально смотрел мне навстречу. Был он молод, рябоват.

— Из какой части? — спросил я, протягивая руку к ведру, чтобы напиться.

Он назвал неизвестную мне часть. Я пил из ведра тепловатую, пахнувшую илом воду, а боец внимательно рассматривал меня. Конь уныло стоял, опустив вниз голову и по обычным признакам я видел, что болен конь желудочной болезнью.

— Ты коня поберег бы, — сказал я.

— Берегу, — солдат пригладил ладонью челку коня. — А вы, товарищ капитан, не знаете чем его лечить? Понос у него открылся… Наши все ушли, а я с конем остался. Жалко бросать.

— Куда ушли?

— Да, кто куда. Одни к фронту подались, а другие совсем даже наоборот.

— А вы?

— А я с конем остался.

— А дальше что думаете делать? Приказ Сталина знаете?

Лицо солдата покраснело, отчего рябины проступили еще явственнее.

— Так у Сталина, товарищ капитан, тоже понос открылся, как у моего коня. Только разница в том, что коня мне жалко, а Сталина нет. Вот ведь какая штуковина.

Солдат мне понравился, и я предложил ему отправиться со мною. Это было нарушением приказа Рыбалко, запретившего мне до достижения Выселок «обрастать» людьми.

Солдата звали Кузьмой. Он охотно рассказывал о себе. Обыкновенная история молодого колхозника, родившегося уже при советской власти.

— В колхозе жить было бы можно, да уж очень долгов у нас много. Хлеба растут богатые, а нам остается с гулькин нос. Еще и не вызреют хлеба, а мы уже знаем, что государству да эмтээсу из десяти колосков приходится семь. Потом, конечно, всякие делимо-неделимые фонды. Взаймы государству должен дать, на осоавиахимы, на борцов революции, на постройку самолета всё должен, должен и должен.

Кузьма засмеялся, что-то вспомнив:

— Был у нас в деревне дед Сипунов, въедливый такой старик. Он как-то на собрании речь держал. Агитатор до него говорил, и всё кричал, что должны мы государству хлеб вовремя сдать, ну, и всё такое. После него дед Сипунов слово попросил. Скажите, говорит, товарищ из района, а много мы еще чего должны? Вот, к примеру, у меня советская власть, всё хозяйство забрала, остались на мне только портки. А вы говорите, что я опять должен. Так что, извините, придется портки снимать… И что бы вы думали? Начал, старый лешак, брюки расстегивать. Крик тут, конечно, бабы подняли… Потом деда судили, и в Сибирь на пять лет засобачили.

Кузьма рассказывал, ведя за собой коня, и нет-нет взглядывал на него жалостливыми глазами. Из крови мужичьего сына колхоз не вытравил привязанности к коню, которая издавна жила среди крестьян.

Тропа сделала крутой поворот и перед нами открылась обширная поляна, засеянная рожью. На другой ее стороне, прячась меж деревьев леса, виднелись дома. Это и были Выселки.

У крайнего дома стояла группа людей, наблюдавшая за нашим приближением. Когда мы подошли ближе, от нее отделился лейтенант, в лихо сдвинутой на затылок фуражке. Он подошел с обычным вопросом:

— Из какой части, товарищ капитан?

— Проводите меня к генерал-лейтенанту Ракитину, — вместо ответа попросил я лейтенанта.

Удивленный лейтенант развел руками, но спрашивать об источнике моей осведомленности не стал.

Кузьма с конем остался у первого же двора, а меня лейтенант повел дальше. В просторном, пропахшем лекарствами доме, в который мы вошли, стояла мертвая тишина. На длинной скамье, тянущейся вдоль стены, в неудобной позе спала девушка. Одна нога в хромовом сапоге свесилась со скамьи.

Между печью и стеной протянута была ситцевая, цветастая занавеска. Из-за нее раздался негромкий мужской голос:

— Нюра, кто это пришел?

Девушка вздрогнула и быстро встала со своего твердого ложа. Увидев нас, она смущенно улыбнулась, подошла к занавеске и раздвинула ее. На кровати, покрытый лоскутным одеялом, лежал седоволосый великан с круглым лицом. Это и был генерал-лейтенант Ракитин, которого мне приказано разыскать[56].

Я назвал себя и доложил кто я, откуда и зачем прибыл.

— Генерал-майор Рыбалко приказал явиться к вам, чтобы сопровождать вас в место, намеченное для сбора личного состава войск, оставшегося в немецком тылу.

— Это все?

— Все.

Ракитин пошевелил пальцами, словно они помогали ему о чем-то думать.

— Как далеко до этого места? — спросил он.

— Немногим больше пятидесяти километров. Но опасный участок, который мы должны пройти ускоренным маршем и ночью, не длиннее десяти километров. Нам надо пересечь шоссе.

— Насчет ускоренного марша не знаю, — вяло проговорил Ракитин. Видно было, что он думает о чем-то другом. — Ходок из меня теперь никудышный.

Рука лежащего поползла вдоль тела. Только теперь я заметил, что одеяло плотно облегало правую ногу генерала. Левой не было.

— Вот, всё ищу свою ногу, — жалко улыбнулся генерал. — Всё кажется, что мозоль на мизинце левой ноги болит.

Девушка стояла у изголовья генерала — строгая и словно за что-то осуждающая меня.

— Папе нельзя много разговаривать, — проговорила она.

— Ничего, доченька, я уже в полном порядке. Это «доченька», произнесенное грустным голосом генерала, отозвалось во мне волнением. Странно, что Ракитин оказался в этой лесной глуши с дочерью, но спрашивать об этом было бы не к месту.

— Скажите, капитан, вы совершенно уверены, что сказали мне всё?

В глазах Ракитина, обращенных на меня, было откровенное ожидание, но я не знал, чем оно вызвано. Я, действительно, сказал всё, что должен был и мог сказать.

— Хорошо. Мой начальник штаба находится где-то поблизости. Согласуйте все вопросы с ним. Ракитин отвернул лицо к стене.

— У командарма было раздроблено колено и начиналась гангрена. Пришлось ногу отрезать, — рассказывал лейтенант по дороге к соседнему дому, где помещался начальник штаба танковой армии, которой командовал Ракитин. От всей этой армии осталась только часть штаба, добравшаяся до Выселок, да какое-то количество солдат и офицеров, бродящих теперь в лесах.

— Хорошо, что с вами были врачи.

— Врачей не было. Нюра отрезала. Мы держали, а она резала.

Я внутренне содрогнулся, представив себе всё это. Сколько силы должно было быть у Нюры, чтобы отрезать отцу ногу!

У начальника штаба, сутулого генерал-майора с лысым черепом, как и у Ракитина, появилось в глазах тревожное ожидание, когда я докладывал. Не позабыл ли я, в самом деле, чего-то важного, что должен сказать этим генералам? Кажется, нет. Тогда чего же они ждут от меня?

— Оставьте нас с капитаном наедине, — приказал генерал лейтенанту. Тот молча вышел.

— Вы всё сказали? Ничего не упустили? — спросил меня генерал.

— Всё. Мне кажется, что вы ждете от меня еще каких-то сообщений, но я, право же, не знаю, что я мог бы еще сказать. Мне лишь приказано разыскать вас и обеспечить безопасное, насколько это, вообще, возможно, передвижение к месту, назначенному генерал-майором Рыбалко.

— А откуда Рыбалко известно, что мы находимся здесь? Это уже начинало походить на допрос.

— Не могу сказать.

— Не можете или не знаете?

Генерал пристально смотрел мне в глаза и я видел, что он придает какое-то особое значение моему ответу.

Генерал вынул из кармана грязный кисет и стал неумело вертеть козью ножку. В коробке у меня оставалось еще несколько папирос, и я протянул ему их. Подумав, он взял одну, а остальные вернул.

— Отдайте Ракитину.

Закурив, долго молчал. Думая, что меня отпускают, я приподнялся со скамьи.

— Сидите! — приказал генерал, затягиваясь папиросным дымом. — Вы не должны обижаться, что я вас допрашиваю. Положение, видите ли, очень… ответственное. Пожалуй лучше, если вы будете знать.

И генерал-майор рассказал мне, что в Москве отдан приказ о расстреле Ракитина, допустившего разгром танковой армии, которой он командовал.

— Меня, как начальника штаба, ждет та же участь, — печально улыбнулся генерал-майор. Об этом приказе Сталина сообщили штабные радисты, которые потом сбежали, бросив радиостанцию. Последнее сообщение, которое удалось передать в Москву, указывало на Выселки, как на место, куда остатки штаба могли дойти, неся на носилках раненого Ракитина.

— Вполне возможно, что из Москвы были даны указания вашему генералу… Во всяком случае, кто-то должен был появиться.

Теперь я понял. Ракитин и его начальник штаба ждали появления исполнителя приговора над ними. Приказ расстрелять Ракитина мог быть дан любому офицеру. В этом смысле и было истолковано генералами мое появление в Выселках. Начальник штаба заметил впечатление, произведенное на меня его словами, и бледная старческая рука его легла на мое колено.

— Дорогой мой капитан! На войне всё надо рассчитывать, всё предвидеть, всё допускать.

— Вы всё это лучше меня знаете, товарищ генерал-майор, — я изо всех сил старался быть спокойным. — Но если всё надо допускать, тогда почему же вы находитесь здесь, в Выселках? Почему вы сообщили о своем местопребывании в Москву? Почему вы не ушли в другое место, куда к вам не могли бы послать людей для приведения приговора в исполнение?

— Всё сказанное вами не лишено логики, — печальная улыбка скользнула по лицу генерала. — И именно потому, что существует логика, мы остаемся здесь. Логикой же является то, что ни Ракитин, ни я, ни все другие наши генералы не повинны в гибели западных советских армий… Об этом долго надо было бы рассказывать. Но могу вас заверить, что перед любым военным судом я с математической точностью докажу, что поражение на западе есть результат ошибочных стратегических концепций, предписанных сверху.

Я хотел было сказать, что в нашей стране математически точные доказательства собственной невиновности многих приводили в подвалы НКВД, но смолчал. Какое значение, в этих условиях, могли иметь мои слова! В конце концов, генералы лучше меня должны знать, как им следует поступать.

Была уже ночь, когда я вышел от начальника штаба. После избы со стенами, покрытыми копотью и с неистребимым запахом махорки лесной воздух охватил бодрящей волной. Было необычайно тихо и, казалось, что весь мир скован этой тишиной. Далекие взрывы, слышные днем, теперь замерли. Я стоял под деревьями, стараясь уловить хоть какие-нибудь звуки, но кругом было мертвое безмолвие, осененное темным куполом неба с гирляндами звезд.

Ноги, давно не знавшие отдыха, были налиты свинцовой усталостью, но спать не хотелось. Я медленно брел по тропинке, удаляясь от домов. Мне нужно было быть в ту минуту одному, хотя я и не знал, что мне делать с моим одиночеством. Огромный дуб, состарившийся на корню и рухнувший на землю, перегородил тропинку. Он мне напомнил Ракитина.

Присевши на поваленный ствол, я думал о Нюре. Знает ли она о том, что отец обречен? Вряд ли. Начальник штаба просил никому об этом не говорить. «Нюра только и мечтает о том дне, когда мы выберемся из окружения и отца можно будет поместить в больницу», — сказал он.

В неясных думах о девушке и ее отце прошел час. Пора было идти искать место для ночлега. С трудом поднялся я на ноги, но в это время послышались шаги. Донеслось ритмичное клацанье. Это, несомненно, был конь Кузьмы. Я еще днем заметил, что подкова на одном копыте отстала.

На меня надвинулся силуэт человека с конем.

— Вот животину вожу, — отозвался Кузьма на мой окрик. — Тут в одном доме старик живет, на лесного колдуна похожий. Так я к нему коня водил. Спереди и сзади накачал коня каким-то лекарством и велел всю ночь водить А я, товарищ капитан, постельку вам на сеновале сообразил. Идемте, покажу.

Мы медленно брели назад, к Выселкам. Говорить не хотелось. Все мы были тогда необычайно молчаливыми.

В ранний утренний час позвали меня к Ракитину.

— Нюра может предложить вам вареной картошки, но масла и соли не спрашивайте, — проговорил Ракитин. Он полулежал на кровати, но теперь на нем был китель с тремя орденами. Девушка подала мне миску с дымящейся картошкой. На ее лице было написано волнение, и она даже не старалась его скрыть.

— Все-таки, я должна спросить его, папа, — звенящим голосом проговорила Нюра.

— Но ведь капитан не знает. Ему приказано разыскать нас. Это всё.

— И все-таки я спрошу, — упрямо повторила девушка. Худощавое лицо Нюры было, как и вчера, суровым, а глаза горячими и требовательными. Темные, коротко подстриженные волосы, как у мальчика, были влажными. Она только что умылась, и капельки воды остались не стертыми на розовых мочках ушей.

— Скажите, капитан, правда ли, что есть приказ о… наказании моего отца за то, что он потерял армию?

— Нюре кто-то сказал, что меня ждет строгое наказание за развал армии, вот она и тревожится, — проговорил Ракитин. — Подтвердите, капитан, что это всё выдумки. — В голосе генерала слышалась просьба.

— Я такого приказа не читал, — ответил я.

— Ну вот, видишь, — обрадовался генерал. — Я же говорил тебе, что всё это кем-то придумано.

Голос Ракитина был уверен и бодр, а в глазах светилась печаль. Он-то знал, что такой приказ есть.

День прошел в хлопотах. Начальник штаба разослал во все стороны нарочных. Нужно было собрать тех, кто пришел с Ракитиным в Выселки, человек около полутысячи. Кроме комендантской роты, где-то поблизости бродили, в поисках пропитания, остатки штаба армии, и сотни три солдат и офицеров из полевых войск. В Выселках не оставалось ни одной коровы, овцы или курицы, — всё было съедено, и людей пришлось отправить в другие лесные селения, где они могли кое-как прокормиться.

Вместо ожидаемых пятисот человек, явилось человек двести. Командир комендантской роты, тот самый лейтенант, что встретил меня на околице Выселок, растягивая рот в улыбке, говорил:

— Они по селам да по лесным заимкам под боком у молодых баб-солдаток греются. У меня в роте половина личного состава бабами из строя выведена. За тридцать верст приходят сюда, мокрохвостые, бойцов в примаки сманивать.

— Надо бы надлежащие меры принять, — говорил начальнику штаба майор с круглым рыжеватым лицом. С первого взгляда он вызвал во мне неприязнь, нетрудно было догадаться, что он «из органов».

— Оставьте, — морщился начальник штаба. — В этих условиях ничего сделать нельзя, а если попробуем взять примаков силой, то мужики с кольями на нас пойдут. Им молодой рабочий народ сейчас позарез нужен.

Что касается меня, то я считал за благо, что с нами будет не пятьсот, а всего лишь двести человек. Чем меньше, тем незаметнее проскользнем мы в лесной массив, лежащий по другую сторону шоссе.

Прошла еще одна ночь.

Наутро, построившись колонной, тронулись в дорогу. Впереди шли остатки комендантской роты. Бойцы поочередно несли носилки с Ракитиным. Жители Выселок стояли у своих домов и молча провожали нас глазами. Они не имели причины сожалеть о нашем уходе. Колонну замыкал Кузьма, неразлучный с конем.

В полдень мы добрались до села, заброшенного в самые лесные дебри. Хоть находилось оно глубоко в немецком тылу, но немцы в нем еще не бывали, и царило здесь полное безвластье. Сельсовет распался, колхоз развалился, колхозный скот крестьяне развели по домам.

Мы проходили по единственной улице села, а крестьяне стояли у своих дворов. И опять это гнетущее молчание. В центре села остановились отдохнуть. Я стоял в тени дома, обсуждая с лейтенантом дальнейший маршрут. Через открытые окна из дома доносились голоса. Бойцы из комендантской роты получили от хозяйки несколько кувшинов молока.

— Коров-то у тебя, тетка, сколько же теперь? — приставал к хозяйке кто-то из бойцов.

— Ох, милый, нету коровы, — отвечала певучим голосом крестьянка.

Бойцы заливались смехом.

— Кого же ты доишь, тетка? Коровы нет, а молоко есть, — не унимался всё тот же голос. Женщина поняла, что попала впросак и рассердилась.

— Какого тебе лешего надо, — закричала она. — Пей молоко, раз дают. Может, я мужика своего дою. В доме захохотали.

— Они весь скот угнали в лес и там прячут от нас, — сказал лейтенант. — Правильно делают. По лесу сейчас много голодного люда бродит, подчистую грабят крестьян… Как мы ограбили Выселки.

Лейтенант засмеялся, словно сообщил что-то чрезвычайно веселое.

У одного из домов разыгрался скандал. Круглолицый, рыжеватый майор из особого отдела, который предлагал принять надлежащие меры против дезертиров, увидел в одном из дворов молодого парня в крестьянской одежде. Короткая стрижка под машинку ясно свидетельствовала о том, что парень этот солдат, решивший остаться в селе. Чекистское сердце майора не выдержало, и он попытался арестовать парня. Но не тут-то было. В наступление на майора ринулась молодая крестьянка весьма свирепого вида.

— Ты что же, лиходей, опять над нами измываться пришел, — визжала баба на всё село. — Тебе муж мой понадобился, собачья твоя душа.

Майор, не ожидавший такого нападения, сначала было растерялся, но потом ринулся к женщине и нанес ей пощечину. Женщина от изумления окаменела на миг, а потом вдруг вцепилась в рыжеватые волосы майора. Тот, бранясь, отталкивал ее от себя, а она царапала ему лицо, и ее визгливый крик разносился далеко вокруг. Оказавшиеся поблизости бойцы оттащили обезумевшую женщину. Тем временем парень, из-за которого поднялась вся эта кутерьма, исчез. Вытирая платком кровь с расцарапанных щек, майор кричал толпе крестьян, собравшейся у дома:

— Партию и правительство защищать надо, а вы дезертиров по своим домам прячете.

Молодайка вырвалась из рук бойцов, и ее голос заставил майора умолкнуть.

— Защищать? — кричала женщина. — Пусть твоя партия поцелует меня сюда, а правительство вот куда…

Женщина сделала непристойное движение, и перед изумленной толпой мелькнули части ее тела, обычно прикрываемые одеждой. В толпе засмеялись.

Майор готов был смириться с нанесением ему лично оскорбления, но тут уже оскорблялись партия и правительство. Побледнев до того, что на рыжей коже его лица явственно проступили крупные веснушки, майор потянулся за пистолетом.

— Ну, это вы, товарищ майор, бросьте! — тихо проговорил боец из комендантской роты, став между женщиной и майором. Его рука покоилась на спуске новенького автомата. Но не рука и автомат бойца были внушительными, а лицо, хмурое и решительное. Майор взглянул в это лицо и, кажется, побледнел еще больше. Повернувшись, он молча пошел вдоль улицы. Ожидая, пока колонна построится, я прислушивался к разговору крестьянок, оставшихся у того дома, у которого был посрамлен майор из особого отдела.

— Он ведь Костика хотел забрать, — певуче говорила молодайка. Столько было в этом «Костика» нежного женского тепла, что я с удивлением оглянулся: та ли это женщина, что за полчаса до этого выкрикивала бранные слова. Это была она.

— А все-таки перед столькими мушчинами заголяться не гоже, — поучала старуха молодайку. — Могут что нехорошее подумать.

Наш расчет оказался нарушенным. Я надеялся, что нам в этот же день удастся дойти до лесной сторожки, с тем, чтобы под утро пересечь шоссе. Но приходилось часто останавливаться, так как движение причиняло Ракитину нестерпимую боль. Остановились на ночевку, пройдя немногим больше половины пути до лесной сторожки.

Выставив охранение, я присел под лиственницей, немного в стороне от нашего бивуака. Темнело. Небо еще было совсем светлым, а под деревьями уже копилась тьма. Мне казалось, что она струится от корней деревьев и медленно ползет снизу вверх. Опять пришла мысль о Нюре. Как хватило у нее силы ампутировать ногу у отца. Днем, когда она шла рядом со мною, я невольно смотрел на ее полудетские руки, расширяющиеся в локтевом суставе. Она заметила мой взгляд и недовольно нахмурилась. Натянула поверх кофточки солдатскую куртку, которую до этого сняла из-за жары. Пришлось оправдываться.

— Это, действительно, было ужасно, — рассказала Нюра, поверив моим оправданиям. — Но другого выхода не было. Я должна была спасти папу. Вы знаете, я учусь на медицинском, еще через год могла бы стать врачом, не случись этой войны. Приехала к папе, чтобы провести каникулы. Мама с сестрой и братом должны были приехать позже. К счастью, они не успели выехать из Москвы… Папу ранили… Начиналась гангрена, надо было быть сильной…

От одного лишь воспоминания об операции Нюра побледнела и стала походить на испуганного подростка.

В кустах прошмыгнул какой-то лесной зверек. Прокаркала над головой ворона, укладывающаяся на ночевку. Потянуло сыростью — невдалеке было болото. Захотелось курить. Рука по привычке шарила в кармане, но табаку не было. Стороной прошли два темных силуэта.

— Гречневая каша хороша с гусиными шкварками, — донесся до меня голос.

Все говорят о пище. О войне — ни слова, а всё больше о пирогах. А этот — о гусиных шкварках. Изголодались люди. Более предприимчивые кое-как добывают себе пищу, а робкие — превращаются в доходяг. Днем я рассмотрел наше воинство. Много таких, что идут с трудом и могут по дороге сдать. Но думать об этом не стоит.

Мне показалось, что я спал всего лишь одно мгновенье, но когда я открыл глаза, уже светало.

Пробудился я от людских голосов. Из-под моего дерева мне было видно, как на небольшой поляне Кузьма отбивался от наседающих на него бойцов. Здесь же была Нюра и начальник штаба.

— Не дам, гады, — кричал Кузьма, загораживая спиной коня, уныло понурившего голову.

Человек пять бойцов наседали на Кузьму со всех сторон.

— Что же, тебе конь дороже товарищей? — визгливо кричал один из нападающих.

— Не подходи, застрелю! — размахивал Кузьма наганом.

— Сидор Евгеньевич, прикажите им не убивать. Ну разве же можно? — Нюра говорила требовательным тоном, а начальник штаба беспомощно топтался на месте и растерянно твердил:

— Но поймите, Нюра, людям надо есть. Поймите, Нюра.

Кузьма взвел курок нагана и разъяренно прохрипел в сторону осаждающих:

— Ну, гады, подходи по очереди. На всех хватит…

Дело принимало плохой оборот. Начальник штаба поступил правильно, приказав убить коня и дать его в пищу. Всё равно это пришлось бы сделать в следующую ночь, когда надо будет пробираться через шоссе и конь может всех нас выдать. Но разумный приказ натолкнулся на солдатскую любовь к коню.

Медлить было нельзя. Подсознанием я почувствовал, что слова тут не нужны, и молча подошел к коню. Сизый зрачок коня отражал в себе деревья. Волнуясь, я выдернул из кобуры пистолет. Конь тяжело, с храпом опустился на колени, сраженный моим выстрелом в ухо, потом повалился на бок. Ответит ли Кузьма на мой выстрел? Эта мысль пульсировала во мне и порождала озноб.

Когда я обернулся, Кузьма стоял, закрыв ладонями глаза. Наган он выронил. Нюра смотрела на меня.

— Зачем вы так? — с укором сказала она. Я поднял наган и вложил его в кобуру Кузьмы.

— Пойдемте, Кузьма! — сказал я ему.

Он покорно поплелся за мной.

Мы оба, каждый по-своему, пережили гибель коня.

Переход наш был труден, но счастье не изменяло, и через два дня мы были в урочище, обозначенном на картах названием Мертвый лес. Когда мы явились сюда, урочище было заполнено людьми. Расчет Рыбалко был правилен, со всех сторон офицеры нашей группы приводили толпы окруженцев.

Выслушав мой рапорт, Рыбалко сокрушенно покачал головой.

— Я надеялся, что вы не найдете Ракитина, — проговорил он угрюмо. — Вы, ведь знаете, что его ждет на той стороне фронта?

— Генерал-лейтенант утверждает, что есть приказ о его расстреле, но я об этом ничего не знал.

Послышались голоса. В отверстии шалаша появилась голова часового.

— Товарищ генерал-майор, тут вас спрашивают. Рыбалко вышел из шалаша.

— Позвольте доложить, товарищ генерал-майор, — послышался знакомый голос. Я выглянул наружу. Перед Рыбалко стояло человек шесть из колонны, которую я привел. Говорил рыжеватый майор.

— Я помощник начальника особого отдела. Товарищи (он кивнул головой на других, пришедших с ним вместе) сотрудники Особотдела. Более подробный доклад я вам сделаю позже, а сейчас я хотел довести до вашего сведения, что мною доставлен сюда генерал-лейтенант Ракитин…

— Я знаю, — сказал Рыбалко.

— Генерал-лейтенант, по личному приказу товарища Сталина…

— Тоже знаю.

— В таком случае я прошу вас отдать приказ о передаче особому отделу генерала Ракитина.

— Зачем?

— Видите ли, в тех условиях, в каких мы находились, мы не могли выполнить приказа товарища Сталина.

— Почему?

— Нас бы всех перебили… Настроение антисоветское. Из моего доклада вы узнаете, что капитан, например (кивок в мою сторону), не оказал мне поддержки, когда я попытался арестовать дезертира.

— Это не входило в его обязанности, — угрюмо проговорил Рыбалко. — А условия тут такие же, как и там. И вам никто не позволит вводить тут ваши чекистские порядки. Понятно? Рыбалко кричал на майора, а у того на лице опять заметными стали веснушки. — Имейте в виду, если вы хоть пальцем тронете Ракитина, я поставлю вас перед строем и расстреляю к чертовой матери… А теперь, кругом и марш.

Рыбалко повернулся и вошел в шалаш.

— Черт возьми, неужели Ракитин решил изображать из себя овцу, которую каждому дано право прирезать, — бросил он мне сердитым голосом.

— А что он должен делать? — спросил я. Но у Рыбалко, как и у меня, ответа на этот вопрос не было.

— Хоть бы вы потеряли Ракитина на дороге, — воскликнул Рыбалко. — Убить его тут, я не позволю. Этой сволочи, что была сейчас здесь, руки поотрублю. Но таскать его с собой, чтобы потом отдать той же сволочи, тоже счастье небольшое. Вы говорили с ним, что он сам-то думает обо всем этом?

— Говорил. Никаких желаний он не выражал… Начальник штаба рассчитывает доказать, что Ракитин не виноват.

— Идеалист.

Рыбалко произнес это слово с презрением. Носилки с Ракитиным принесли в шалаш Рыбалко. Пришел начальник штаба Ракитина. Нас всех, в том числе Нюру, Рыбалко попросил оставить их втроем. Часовому было приказано отойти на пятнадцать шагов от шалаша. Часа два мы ждали, когда кончат беседу генералы. Потом из шалаша вышли и направились в нашу сторону Рыбалко и начальник штаба.

— Это ваше дело, каждый по-своему с ума сходит, — донеслись до нас сердитые слова Рыбалко. — Но только не верю я, что вам это удастся. Не верю, и всё тут…

— Ракитин надеется, что Сталин отменит приказ, — говорил Рыбалко, когда мы шли на поиски нового шалаша для него. — А я думаю, что какой-нибудь барбос поторопится исполнить приказ. Вот что. Подберите взвод из хороших ребят. Командира взвода я сам назначу. Объявите им, что они головой отвечают за Ракитина… Надо помочь ему уцелеть.

Ночью, в конце июля, немцы, должно быть, были встревожены неожиданным и на первый взгляд бессмысленным наступлением советской дивизии на Десне. Стоявшие здесь небольшие немецкие заслоны были атакованы с фронта. В то же время незамеченные немцами советские войска бешено атаковали с тыла. Не оказав сопротивления, германские части отошли вверх по течению реки. Германский штаб хотел видеть, во что выльется это странное наступление, ничего советским войскам не обещавшее.

Но к утру всё затихло. Атакующие советские части отступили. Июльское наступление на Десне вошло в ряд непонятных мелочей войны, так как немцы, естественно, не знали, что оно было предпринято лишь затем, чтобы помочь генералу Рыбалко вывести из немецкого тыла его отряд. На рассвете мы уже двигались вместе с другими отступающими советскими войсками. Командование отрядом перешло к тучному генерал-майору из управления формирований, а Рыбалко собрал офицеров, проделавших с ним западный маршрут. Нас было теперь меньше сорока человек — двенадцать офицеров погибли.

— Спасибо, товарищи, — сухо сказал нам Рыбалко. — Вы сделали всё, что могли.

Два военных грузовика, каким-то образом полученные нашим генералом, везли нас в сторону Москвы. Рыбалко приказал мне сесть с ним в кабину переднего автомобиля. Попался нам необычайно пугливый красноармеец-шофер. Всё его внимание было направлено не на дорогу, а на небо. Вверху пролетали германские эскадрильи, изредка появлялись одиночные самолеты; дальность мешала определить, свои это или чужие. Шоферу казалось, что каждый самолет занят лишь тем, что разыскивает наш грузовик. Между тем ехали мы по лесистой местности, и заметить нас из поднебесья было трудно. Когда над нами раздавался гул пропеллеров, шофер нажимал газ и автомобиль начинал бешеную скачку на ухабистой лесной дороге. В таких случаях Рыбалко сердито кричал. Но никакой генеральский окрик не мог вернуть самообладания солдату, смертельно боявшемуся гула самолетов. Может быть, он уже побывал под ударами с воздуха, и теперь не был в силах совладеть со своим страхом.

Кончилось тем, что наш грузовик попал в канаву и поломал рессоры. На этот раз Рыбалко даже не ругался. Ему было жалко молодого бойца, испуганно бегавшего вокруг поломанного грузовика. Мы ждали полчаса, но второго автомобиля не было. Может быть, он свернул на другую дорогу.

Пришлось продолжать путь пешком.

— Удачно начавшийся день, — сказал я Рыбалко, — полезно закончить пешей прогулкой.

— Что вы нашли удачного в этом дне? — спросил он.

Еще утром я заметил, что наш генерал необычайно раздражен.

— Как же, товарищ генерал-майор. Мы вышли из немецкого тыла почти без потерь. Я даже думаю, что потерь и вовсе не было. Ведь немцы покинули позиции еще до того, как мы пошли в наступление.

— Вы плохо знаете, — хмуро ответил Рыбалко. — Сколько вчера, при последнем подсчете, было у нас людей?

— Восемнадцать тысяч с хвостиком.

— Ну, а сегодня я сдал управлению формирований семь тысяч двести бойцов и командиров.

— Да не может быть? — воскликнул я.

— Это вам кажется, что не может быть, а я нечто подобное предвидел. Не в таком, правда, размере.

— Значит…

— Значит одиннадцать тысяч человек воспользовались ночной темнотой, чтобы уйти от нас. Из этого факта и исходите, определяя степень патриотизма и готовности воевать за советскую власть.

Мы долго шагали молча.

— А Ракитин? — спросил я.

Круглое лицо Рыбалко осветилось улыбкой.

— Нет Ракитина, — почти весело сказал он. — Был и нет его.

Рыбалко подумал и закончил:

— Не идиот же он, в самом деле, чтобы совать голову в петлю. У него, в последние дни, появился чудесный план.

Я ждал, что Рыбалко еще что-нибудь скажет, но он молчал. Какой у Ракитина появился план, я не узнал, хотя был уверен, что план этот подсказан ему самим Рыбалко.

— А как же дочь Ракитина, Нюра? — спросил я.

— Ну, дорогой мой, об этом я вам ничего не могу сказать. Думаю, что идет сейчас за носилками отца где-нибудь в лесу.

Мне стало не по себе при мысли о девушке. Любовь к отцу повела ее суровой дорогой, пролегающей через неизвестность.

Выдержит ли она или девичья ее судьба, вместе с другими безвестными судьбами, растворится в лесной стороне?

Москва моя…

Даже в песнях, написанных по казенному заказу, встречаются слова и образы, рождающие в душе волнение. Советская молодежь часто распевала популярную песенку: «Страна моя, Москва моя, Ты самая любимая». Составитель песни, может быть, и вкладывал в свое творение ортодоксально-советский смысл, но многих, и меня в том числе, оно волновало просто потому, что мы любили Москву. Что она — «столица мирового пролетариата», право же, касалось нас мало. Мы просто так, без политики, любили наш город, часто рассудку вопреки.

Поэтому, когда вернулся я в Москву, то первое, что меня до боли поразило, был новый, невиданный мною дотоле лик города. Москва, за два месяца войны, как будто, нахмурилась, посуровела. Ночью в подворотнях домов стояли группы москвичей. Стояли часами, почти молча. Ночные улицы были похожи на черные траншеи. По утрам артерии города медленно, с трудом оживали. Ветер разносил пепел и полуобгоревшую бумагу. Сжигались архивы. Уходили поезда специального назначения, увозившие правительственные ценности. Правительство перекочевало в один из городов на Волге. Демонтировались военные заводы. Был введен двенадцати, а кое-где и четырнадцати-часовой рабочий день. Магазины встречали людей пустыми полками. Только неизменное кофе «Здоровье» имелось в продаже. Паек с каждым днем урезывался. Его стали называть мистификацией. До войны москвичи с великим упорством старались сохранить достойный облик обитателей столицы, а теперь вдруг все потеряли интерес к одежде, и даже женщины как-то опростились, словно каждая из них старалась быть незаметней.

Вернувшись в Москву, мы поселились в Хамовнических казармах, в это время полупустых. Рыбалко вскоре отправился формировать мотомеханизированную дивизию, впоследствии ставшую знаменитой Кантемировской гвардейской дивизией, а мы остались ожидать назначений.

По улицам Москвы днем и ночью двигались войска. Они разгружались на подмосковных станциях и через столицу проходили в походных колоннах. Может быть, в Кремле думали, что вид этих войсковых масс поднимет настроение столицы. Но оно не поднималось, а падало. Это была уже не та армия, которую москвичи привыкли видеть на парадах. Там была молодежь, а эта, перекатывающаяся через Москву, состояла из людей зрелого возраста, одетых в зелено-грязную рвань, в ботинки с обмотками, вооруженных трехлинейками. Могла ли такая армия воодушевить своим видом москвичей?

Нескончаемый поток войск двигался на запад и словно растворялся там, превращаясь в ничто. Враг перемалывал этот поток и всё ближе подходил к столице. В Москве появлялось странное воинство. «Ты записался в ополчение?» — орали плакаты со стен домов и общественных зданий.

Партийные организации изощрялись в придумывании способов понудить москвичей вступать в ополчение. Эта новая беда обрушилась, прежде всего, на московскую интеллигенцию. Рабочие были нужны на заводах, шоферы водили автомобили, машинисты паровозы, а зачем во время войны нужна интеллигенция? В ополченские части, правдой и неправдой, завлекались университетские профессора и врачи, литераторы и педагоги. Все были уверены, что ополчение создается для охраны складов, дорог и для поддержания порядка в столице. Кое-как с этим еще можно было мириться, и люди шли в него. Полумиллионом ополченцев командовали партийные секретари вверху и безусые лейтенанты досрочного выпуска внизу.

Однажды я долго стоял у школы на улице Кропоткина. Во дворе маршировала рота пожилых людей, к строю совершенно не привычных. Одеты они были в какую-то смесь штатской и ветхой военной одежды. Многие носили очки. Какой-то человек, с тонким интеллигентным лицом и, по-видимому, глуховатый, каждый раз, когда подавалась команда, останавливался и растерянно спрашивал лейтенанта, командовавшего ротой:

«Простите, что вы сказали?».

Я задержался у ворот, так как заметил в строю знакомое лицо. Вначале я не поверил, что это проф. Кудрин, но, присмотревшись, убедился, что это он. Только ему свойственно было так, склонив на плечо голову, рассматривать окружающий мир через выпуклые стекла очков. Лет десять назад проф. Кудрин читал в университете лекции по истории античного мира, но потом был причислен к уклонистам и потерял кафедру. Теперь я увидел его в строю ополченческой роты.

Командовал юнец-лейтенант. Ему могло быть не больше двадцати лет. В те дни много таких лейтенантов встречалось на улицах Москвы. Военные училища досрочно выпустили своих питомцев, а для приобретения командирского опыта направили в ополчение. Лейтенант, в отличие от своих подчиненных, был одет в полную военную форму и перепоясан ремнями во всех направлениях. Он очень серьезно относился к своим обязанностям и вкладывал много энергии в дело переобучения профессоров и врачей в солдат. Потный, распаренный, метался он перед строем. «Справа по два!» — подавал он команду. Немедленно раздавался вопрос маленького человечка с умным лицом: «Простите, что вы сказали?». Строй неуклюже начинал распадаться на колонну по два, ополченцы не знали, где их место, лейтенант вопил и, наконец, приказывал остановиться. В выражениях он не стеснялся, и в его словах сквозило откровенное презрение к людям, которые не могут построиться по два.

— Вы, товарищи ополченцы, счет до двух знаете? — спрашивал лейтенант. — В Красной армии служить — это вам не в микроскопы глаза пялить.

Почему-то лейтенант вспомнил о микроскопе, хотя вряд ли в прошлом он имел к нему какое-нибудь касательство.

— Это же позор, товарищи. Хвастаетесь, что интеллигенты, а повернуться не умеете!

Ополченцы внимали речи лейтенанта, а глуховатый всё время спрашивал соседей: «Простите, что он говорит?».

Лейтенант перешел к изучению строевого шага. Незадолго до войны такой шаг был введен в армии для торжественных случаев. Отличает его то, что он совершенно не соответствует строению человеческого тела. Надо поднимать ногу под прямым углом, ставить ее на землю, не сгибая в колене, отчеканивать шаг и закидывать голову вверх. Советская пехота на парадах похожа на стадо гусей именно потому, что ее заставляют идти этим шагом допавловских времен. Лейтенант стоял, а ополченцы должны были по очереди подходить к нему строевым шагом, прикладывать ладони к пилоткам и рапортовать: «Ополченец такой то явился по вашему приказанию». Это была не столько смешная, сколько грустная картина. Дошла очередь до проф. Кудрина. Он старался, как только мог, но строевого шага у него не получилось. Что угодно, но только не строевой шаг. Он вскидывал короткие ноги в белых парусиновых туфлях, погромче ставил ступни ног на землю, склонив голову на плечо, вопросительно смотрел на лейтенанта, что должно было изображать поедание глазами начальства. Лейтенант был взбешен нелепым видом человека в очках.

— Ты что же, труха интеллигентская, издеваешься над командиром! — заорал он на проф. Кудрина. Лейтенант начал употреблять нецензурные слова. Я вошел во двор и отозвал его в сторону.

— Вы, товарищ лейтенант, не по чину ругаетесь, — сказал я ему. — В Красной армии употреблять матерные выражения могут только генералы. Даже полковникам это запрещено, а вы всего лишь лейтенант.

Командир ополченской роты растерянно моргал глазами, но не возражал.

— Понятно? — спросил я.

— Понятно.

И он в точном соответствии с уставом повторил:

— В Красной армии матюкаться могут только генералы, а другим запрещено.

Может быть, он и всерьез думал, что где-нибудь есть такой приказ, да только ему о нем не сказали, так как выпуск из школы был произведен досрочно.

Я увел проф. Кудрина и мы долго сидели на Зубовском бульваре.

— Вы понимаете, неудобно было отказаться. Партийная ячейка вызывает, профсоюз вызывает, и все спрашивают: «Записались вы в ополчение?». Не запишешься — подозрение вызовешь, работы лишат. Записался. Говорили, что это только так, запишут, и всё на этом кончится. Но вот, забрали в эту школу и учат. Я, конечно, не против послужить, могу же я, в конце концов, какие-нибудь склады охранять. Это, знаете, даже интересно.

— Но требует кое-каких данных. Что вы будете, например, делать, если в склады, когда вы на посту стоите, полезут грабители? — спросил я.

— Зачем же они полезут, если будут видеть, что я имею ружье?

— А все-таки? — приставал я. Профессор задумался.

— Если уж случится такой невероятный случай, то я крикну им, уговорю их не грабить. Слово великая сила, — уверенно произнес Кудрин. — Помните, как сказано у Горация? И профессор процитировал Горация. Разговор перешел на анархию, следы которой были видны повсюду.

— Нечто подобное было во времена похода спартанцев…

Кудрин блестяще знал историю Спарты, и можно было подумать, что военная организация — его призвание. Но все-таки строевым шагом он ходить не умел и когда я напомнил ему об этом, он засмеялся:

— Но ведь в Спарте так не ходили. Там было всё рациональным, и подобный шаг мешал бы спартанцам воевать.

Опасность надвигалась на Москву. Военные поражения тщательно скрывались, но о них все узнавали. Маршалы Тимошенко и Буденный потеряли гигантские армии во второстепенных операциях. В Москве полз слух, что Сталин встретил незадачливых полководцев по-отечески: побил палкой.

Поток вновь сформированных войск плыл на запад. Гигантская мясорубка войны перемалывала этот поток, и надо было снова посылать полки, корпуса, армии навстречу врагу. Сдача в плен немцам стала тем секретом, о котором все знали. «Последний патрон для себя» — требовал Сталин в приказе по армии. Но легче написать такой приказ, чем пустить себе пулю в лоб, и немцы уводили всё новые колонны пленных советских воинов, чтобы погубить их в голодных лагерях. «Сдача в плен является изменой родине» — писали газеты. Но кого это могло остановить? Полковник К. из штаба воздушных сил рассказывал: «Приказано бросить советскую авиацию на бомбежку лагерей пленных в германском тылу». Рассказывая, морщился: «Представьте, что там произошло?».

С полковником Прохоровым меня направили инспектировать пункты формирования. Дыхание войны мертвило не только столицу, но и всю страну. В глазах людей появилось новое выражение — ожидание.

Прихода немцев ждали и страшились его. Это уже в крови — боязнь иностранного нашествия. Даже советская власть не могла убить эту боязнь. На какой-то станции я делил котелок супа, полученного на пищепункте, с хитрым мужичонком, типичным подмосковным огородником. Чинно блюдя очередность погружения ложек в жидкий перловый суп, он говорил присказку:

…И вот, значит, у мужика тот мозоль болит нестерпимо. А приходит Никола Чудотворец и говорит: «Давай я мозоль сниму, а тебе дам другой, може он полегче будет». Мужик подумал и ответствует: «Ежели бы совсем без мозоля, тогда ясное дело, а так чтобы на обмен, я не согласен. К своему мозолю я привык, а к другому еще привыкать требуется».

Кто в то время не уразумел бы сути этой присказки?

В Иваново-Вознесенске работницы разгромили пустые продовольственные магазины. Отряд милиции врезался в толпу. Раздались отчаянные крики женщин. С пункта формирования на помощь женам ринулись их мужья. Разгорелся форменный бой. Милиция поспешно отступила.

На станциях люди спали вповалку. Вокзальные помещения, перроны, привокзальные площади были заняты спящими. Бродили беспризорники в поисках добычи. Девушки с накрашенными губами и подведенными глазами. Смотрят зазывающе, а у самих в глазах тоска лютая. Прохоров отдавал весь наш паек таким девушкам. «Дочь у меня, может быть, так же по вокзалам ходит», — говорил он.

Потом нас вернули в Москву, и опять наши имена появились в списке офицерского резерва.

Каждый день я забегал к матери, принося ей свой хлебный паек. Она грела чай, и мы пили его с сахарином. Как-то получалось так, что большую часть принесенного хлеба я съедал сам. Давал себе слово на другой день не есть, но мать так ловко и незаметно подсовывала мне куски хлеба, что результат опять получался тот же.

Лик Москвы менялся с каждым днем.

Военные заводы были вывезены, оставшиеся подготовлены для взрыва.

Через городские заставы катился поток отступающих. Шоферы обезумели от сказочных заработков. Им платили по 20–25 тысяч рублей, чтобы только увезли они пассажиров за полсотни километров от Москвы, где те могли втиснуться в поезда. Бежала сталинская элита, у нее были деньги. Те, у кого денег не было, но кому надо было бежать, проводили недели на привокзальных площадях, надеясь попасть на поезд.

Рабочие завода «Серп и молот», несущие охрану на заставе, остановили грузовик и произвели обыск. Обнаружили чемодан, набитый деньгами и ценностями. Убегающего с ценностями ответственного товарища забили кулаками на смерть. На другой день на всех заставах рабочие отряды останавливали автомобили и производили обыски.

Мы жили словно в военном лагере. Ополчение, коммунистические и комсомольские отряды, женские ударные бригады двигались по улицам. У генерала А. А. Власова, незадолго до того назначенного командующим обороной столицы, светилась тоска под большими роговыми очками, когда он принимал парад этих отрядов на площади Маяковского. Перед Власовым, ставшим к тому времени очень популярным в Москве, проходили отряды, составленные из рабочих, комсомольцев, коммунистов, девушек, ополченцев. Обмундирования не хватало, и защитники Москвы были наполовину в штатской одежде. Они шли неровным строем, вяло кричали «ура» и, хотя гремела музыка и площадь была украшена алыми стягами, оживления не чувствовалось.

Мне приказали проверить боеподготовку в ударном женском отряде имени Долорес Ибаррури. Отряд размещался в театре ленинского комсомола, на Малой Дмитриевке. Насчитывалось в нем что-то около пятисот солдат-девушек и молодых женщин. Командовала Ирма, испанка, участвовавшая в гражданской войне в Испании. То, что отряд располагался в центре города, а в его формировании приняли участие партийные организации центральных учреждений, наложило на него известный отпечаток. Больше всего в нем было девушек, к которым издавна приклеилось название «совбарышень» — машинистки из наркоматов, сотрудницы библиотеки имени Ленина (быв. Румянцевской), маникюрши, стенографистки, почтовые служащие.

Ирму я застал за странным для командира отряда занятием: она кормила грудью ребенка.

По широкой мраморной лестнице мы поднялись в театральный зал, превращенный в казарму. Навстречу нам попадались женщины, одетые в военную одежду. В отличие от других отрядов такого рода здесь все были снабжены полным комплектом обмундирования.

Все носили на головах пилотки, были коротко, но все-таки не по-солдатски подстрижены.

Обширный театральный зал был заполнен двухярусными кроватями, покрытыми одинаковыми серыми одеялами. При входе, как в заправской казарме, стояла девушка-дневальный. Завидев нас, она звонким голосом подала команду: «Встать, смирно!».

Ирма несколько раз просила меня идти потише, ей трудно было поспевать за мной. А мне казалось, что самое важное для меня — поскорее пройти через огромный зал и вырваться из-под насмешливых глаз, отовсюду направленных в нашу сторону. В душе я проклинал полковника из отдела формирований, который послал меня инспектировать этот отряд.

Мы вернулись в комнату Ирмы. Я стоял, отирая пот с лица, когда услышал тихий, веселый смех. Смеялась Ирма. Всего за минуту до этого была строго-официальной, а теперь заливалась смехом, и стало вдруг видно, что она молода, стройна и даже военный мундир не очень обезображивает ее.

— Вы у нас не первый, — сквозь смех говорила она. — До вас несколько офицеров приезжали инспектировать наш отряд, но все они, как и вы, бегом пробегали через зал, ничего не видя… Вы даже не заметили, что позади шла девушка из второго взвода с хронометром в руке.

— Это еще зачем? — спросил я.

— Видите ли, девушки любят позабавиться. Заметив, что все офицеры, попадающие в нашу казарму, стараются поскорее пробежать через нее, они решили определить, кто из них будет развивать наибольшую скорость. До сих пор, рекорд принадлежал полковнику Ватанину. (Это было имя полковника, пославшего меня в отряд Ирмы.) Он прошел через зал за полторы минуты или что-то в этом роде. Думаю, что теперь рекорд перейдет к вам, так как вы даже не шли, а бежали, и я по-настоящему устала, сопровождая вас.

С наигранным смирением Ирма вздохнула и села у стола.

— Послушайте, товарищ Ирма, — сказал я. — Не потому ли послал меня к вам Ватанин, что его обременял рекорд скорости, принадлежавший ему здесь?

— Очень странное явление, — Ирма задумчиво посмотрела на меня. — Каждая женщина прекрасно себя чувствует в обществе многих мужчин. А мужчины становятся несчастными, как только оказываются в одиночестве среди женщин.

— Видите ли, товарищ Ирма. Дело тут в другом. Мы не в силах привыкнуть к тому, что женщина оказывается в одинаковом положении с нами, я сказал бы, в одинаково плохом. В какой-то мере каждый из нас виноват в этом… развенчании, что ли, женщин. Поэтому мы и развиваем скорость, как вы говорите, когда оказываемся среди женщин, которых мы поставили в положение, в котором преклонение перед ними становится невозможным.

Я окончательно запутался и умолк.

— Удивительно, — проговорила Ирма. — Вы говорите то же самое, что мой муж. Я привыкла считать его передовым человеком, настоящим коммунистом. Мы с ним в Испании встретились. Поженились мы уже тут, в Москве. Сергей Семенович никогда не вмешивался в мои дела и считал, что испанская революционерка должна заниматься политической работой… Но вот началась война, и первым, кто запротестовал против моего поступления в отряд, был Сергей Семенович… Он, видите ли, женился на женщине, а не на солдате, — так он говорит… У вас, у мужчин, слишком развито то, что вы, русские, называете мещанством. Вы на словах признаете равноправие женщины, но отводите ей известные области, где она свое равноправие может проявить. Вы кривитесь, видя нас в военной одежде…

— Но поймите, товарищ Ирма! Ведь, невозможно же любить женщину, у которой наган на боку и граната за поясом!

— Какие вы все… отсталые, — устало проговорила Ирма. — В вас над всем превалирует мужское начало, которое затмевает гражданский долг.

И потом вдруг, безо всякой связи с предыдущим, Ирма сообщила, что пять дней назад ее Сергей Семенович отправился на фронт.

В глазах Ирмы появилось тревожное выражение. Командир отряда, коммунистка Ирма, все-таки была женщина.

Во дворе строились два взвода женского отряда.

— Хотите проверить строевую подготовку? — спросила Ирма, вставая от стола.

— Нет, не хочу!

Ирма опять улыбнулась.

— Что же вы скажете полковнику Ватанину, пославшему вас инспектировать?

Женская полурота довольно хорошо перестроилась в колонну по четыре и с песней зашагала на улицу. Сквозь закрытые окна звуки песни доходили приглушенными.

Мы красная кавалерия, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ.

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы смело, мы гордо в бой идем…

«Мы красная кавалерия», — повторил я слова песни. — Какая все-таки нелепость!

— Да, песня звучит немного странно для женского отряда, — проговорила Ирма. — Но мы сейчас ставим задачу иметь женские военные песни. В следующую субботу мы соберем к нам композиторов, мобилизуем их на творчество женских песен войны.

Полковник Ватанин внимательно посмотрел на меня, когда я входил в его кабинет, но ничего не сказал.

— Должен я писать рапорт об отряде имени Ибаррури? — спросил я.

— Не стоит, — зевнул Ватанин. — Товарищ Ирма уже была у меня и рассказала. Вы не справились с возложенной на вас задачей, товарищ капитан.

— Зато я побил рекорд скорости, принадлежавший до этого полковнику Ватанину, — отбил я нападение.

Ватанин усмехнулся и отпустил меня.

На улице Горького, когда я проходил по ней, меня окликнула женщина, закутанная по самые глаза в черный платок. Надо было подойти совсем близко, чтобы узнать жену известного тогда очеркиста Сергея Р. До войны была она модницей и блистала на горизонте Дома Печати звездой первой величины. Теперь же нужда, тревога за сына, отправленного еще до войны в Крым, страх за мужа, раненого и лежащего в госпитале, состарили женщину.

В тот же день я зашел в Пироговскую больницу навестить Сергея Р. Он лежал в палате у самого окна. Был ранен в ногу.

— Что за странный ход ты сделал? — спросил я, пожимая его горячую руку. — Пойти в ополчение, когда у тебя такое имя и положение, это, знаешь ли, выше моего понимания:

— При чем тут твое понимание? — пожал плечами раненый. — Все шли и я пошел. Чем я лучше или хуже других?

Мне было жалко Сергея, но я не удержался, чтобы не съязвить:

— Энтузиазм одолел? — спросил я.

— Замолчи! — рассердился вдруг Сергей. — Ты всегда был удивительно… колючий. Ведь ты знаешь, что энтузиазм в наше время явление точно регулируемое… В ополчение пошел потому, что понял — не напишу ни одной строки после того, как война началась. Ты ведь тоже улизнул от чернильного долга!

— Я не улизнул, а был мобилизован.

— Не лги! — тихо проговорил Сергей. — Ты знаешь пути, которые могут привести тебя назад в прессу, если ты этого захочешь. Но тебе, как и мне, нечего сказать. Время бездумных писаний прошло, а мы с тобой — дети этого времени. Другие придут, и будут писать, мы же нет. Слишком много лгали, слишком много обманывали себя и других, чтобы иметь и теперь еще силу лгать.

Москва стала осажденным городом. Немцы были на подступах к столице. Стал доноситься далекий гул артиллерийской канонады. Никто не сомневался, что Москву придется отдать врагу. Город голодал.

В эти дни произошло событие, никем не отмеченное, хотя о нем стоило бы поведать в каких-то особенных словах. Впервые я узнал о нем от Прохорова. Поздно ночью он вернулся в казарму. В обширном помещении, в котором раньше помещалась рота бойцов, мы жили вдвоем. Прохоров стал трясти меня за плечо. После тяжелого дня, заполненного беготней, криками, руганью (я в то время руководил минированием Поклонной горы на Можайском шоссе), не так-то просто было стряхнуть сон. Сопротивлялся я, как мог, но когда Прохоров бесцеремонно сдернул шинель, которой я укрывался поверх одеяла, и взялся за самое одеяло, я вынужден был открыть глаза. Мы с Прохоровым крепко подружились и субординации не блюли.

— Послушай, пошел к дьяволу, — сердился я. — Что ты не даешь спать?

— Видишь это? — Прохоров подносил к моим глазам круглый металлический предмет, который вначале показался мне миной нового образца. И только окончательно продрав глаза, я увидел, что это не мина, а большая консервная банка.

— Ну, консервы выдали, что тут особенного? — злился я, снова натягивая на себя одеяло и шинель.

— Нет, ты читай, несчастный, что на банке написано.

Я взял консервную банку. Она была довольно увесистой, килограмма два. По ее белой поверхности крупно было написано: «Свиная тушёнка», а чуть ниже, крошечными буквами, сказано самое важное: «Made in USA».

Это было настолько неожиданным, что я даже приподнялся с постели. Мы уже свыклись с мыслью о нашем одиночестве, а тут банка консервов, появившаяся словно привет из другого мира.

— Я, знаешь, царский памятник возвел бы, — возбужденно говорил Прохоров.

— Кому памятник? — не понял я.

— Ну, памятник той американской свинье, из которой сделана эта банка консервов… Ведь ты подумай только: Америка присылает свиную тушёнку. И название-то какое… аппетитное.

— Может быть случайно попала сюда эта банка, — всё еще сомневался я.

— Я всегда говорил, что писатели и журналисты насчет смекалки очень слабы. Ведь ясно же сказано: «Свиная тушёнка». На русском языке сказано. Значит, для нас это делают, для русских. Понимаешь теперь?

— Понимаю.

— А раз понимаешь, то можешь и дальше соображать. Сегодня мне дали консервы из Америки, а завтра я получу от американцев танк и самолет. Свиная тушёнка — это вроде передового отряда, а армия идет позади, и мы ее еще увидим. Не веришь?

— Не знаю. Все-таки это всего лишь консервы.

— Ну, брат, ты сегодня в минорном настроении. Ложись спать и не морочь мне голову.

Но спать уже не хотелось. Я наблюдал за Прохоровым. Он вскрыл перочинным ножом банку и опять заговорил.

— Посмотри только, что за мясо. Тю-тю! — воскликнул он, вдруг, нюхая мясо.

Я подумал было, что консервы испорченные.

— Да они даже лаврового листа сюда положили, — сообщил Прохоров.

Действительно, до меня донесся запах лаврового листа. Во рту набегала слюна, и голодные спазмы щекотали горло. Но я еще держался.

— Советский полковник, а возрадовался свиным консервам. Национального достоинства ни на грош. Ставить памятник американской свинье собирается.

Прохоров насмешливо посмотрел в мою сторону, но ничего не сказал. Он стал раскладывать мясо на шесть ровных порций. Взял четыре порции и отнес их в соседнюю комнату, где жили четыре офицера, как и мы, причисленные к офицерскому резерву. Вернувшись, он соединил две оставшиеся порции и снова разложил мясо, но теперь уже на три доли. Одну долю отдал мне, вторую взял себе, а третью аккуратно завернул в чистый лист бумаги и сунул в мою полевую сумку.

— Матери отнесешь, — сказал он.

Я знал, что Прохоров частенько забегает к моей матери, принося ей свой хлебный паек, но результат у него получается тот же, что и у меня. Мать греет ему чай и потчует хлебом. Она стирает ему белье, штопает носки и выслушивает его бесконечные рассказы о войнах и походах, в которых он участвовал. У меня на это терпения не было, и военные рассказы, как и охотничьи, я переношу плохо.

Прохоров присел на мою кровать. У меня в столике лежала краюха хлеба, полученная от каптенармуса «по блату». Мы намазывали мясо на ломти хлеба и ели.

— Вкусно? — спрашивал Прохоров таким тоном, словно он собственноручно приготовил эту тушонку. — А что касается национального достоинства, дорогой мой, так это уже из другой оперы будет.

Полковник стал суровым в лице и, размахивая перочинным ножиком, веско, словно отрубая каждое слово, произнес:

— Самое страшное для нас в этой войне — одиночество. Я всё это время думаю о нем. Мы не можем рассчитывать на помощь. Двадцать лет мы грозим кулаком всей загранице, помогать им нам не за что, это нужно признать. А не помогут, и мы погибли. Немец по всей России пройдет. Вот потому-то и казалось мне всё безнадежным. А вот эта банка свидетельствует, что, может быть, и не так всё плохо. Понимаешь, старина?

Прохоров был прав. Ожидание американской помощи на время даже затмило опасность, надвигавшуюся на Москву. Молодой, похожий на подростка, солдат из части, остановившейся на ночевку в наших казармах, уверял товарищей:

— Американцы два парохода с махрой шлют. Вот покурим!

Табак в то время не выдавали и курильщики были обречены на страдания. Пожилой боец, он, быть может, был не курящим, насмешливо посмотрел на паренька и рассудительно сказал:

— Дура ты, американцы и знать не знают, что такое махра. Они все трубки курят.

Молодой опечалился:

— Неужели не знают? Вот ведь беда. К трубке-то мы непривычные… Однако, не верю. Американцы дома под самое небо строят, и не может быть того, чтобы они в махре соображения не имели.

Наивная вера солдата в американцев, о которых он знал только то, что они «дома под самое небо строят», рассмешила меня, и я протянул ему последнюю папиросу, оставшуюся у меня.

Немцы подошли к самой Москве. Дачные подмосковные городки, куда мы летом выезжали на дачу, были теперь по другую сторону фронта. С Поклонной горы, начиненной минами, словно пирог начинкой, по ночам видны были вспышки артиллерийской стрельбы. Торопливо увели из Москвы ополчение, послав его навстречу врагу. Окраинные улицы перегораживались баррикадами. В домах устраивались снайперские гнезда. Красную площадь огородили деревянные забором и поставили часовых. У храма Василия Блаженного стояли несколько самолетов, готовых к полету.

По радио каждый день, под разными предлогами, сообщалось, что Сталин в Москве. Давалось понять, что он, при любых условиях, не покинет столицу.

А самолеты стояли, готовые к полету…

Всему командирскому резерву было приказано явиться в дом союзов. Попутный грузовик привез нас на Манежную площадь. До назначенного нам срока оставалось больше часа.

Я и Прохоров медленно брели по Александровскому саду. Пронизывающий ветер рвал с деревьев почерневшие листья. Низко над деревьями висело серое, наполненное влагой небо. Безрадостными, тяжелыми складками опадала вниз красная кремлевская стена.

Вышли к Москва-реке. Налево тянулась всё та же угрюмая стена Кремля, а направо — жилые кварталы, уходящие к тому холму, на котором когда-то стоял Храм Христа Спасителя. Так и не удалось на месте взорванного храма построить дворец советов. Над серой рекой нависали мосты. Беспорядочным скоплением больших и малых домов набегало Замоскворечье. Всё кругом выглядело таким жалким, подавленным, приниженным, что я невольно высказал то, что больно отдавалось во мне:

— Москва моя…

Прохоров внимательно посмотрел на меня и молча двинулся вдоль набережной, а я поплелся за ним. Больше мы не проронили ни слова.

Чудо под Москвой

В военной истории отмечено много чудес. Иисус Навин остановил солнце. Это одно из ранних чудес. Пилсудский в 1920 году спас Польшу от захвата Красной армией. Это позднее чудо — чудо на Висле. Но самое позднее, не описанное военной историей — чудо Подмосковное.

Офицерский резерв главного командования Красной армии был последним, что могло быть брошено навстречу врагу. Полевые войска армии испытывали острый недостаток в командном составе, но нас не послали в войска. Кто-то припомнил годы гражданской войны, когда офицерские полки и отряды не раз спасали положение Белой армии, и порешил, что нечто подобное может иметь место и теперь. В резерве были оставлены только генералы, а все остальные офицеры включены в офицерские ударные батальоны. В связи с этим многие получили повышения в чине. Я стал майором. Возникло тогда три офицерских батальона, человек по четыреста в каждом. На Советской площади, против здания московского совета, Жуков производил смотр. На тротуарах толпились москвичи, а мы стояли по трем сторонам площади, и Жуков медленно проходил вдоль наших рядов. В то время всё кругом менялось, а Жуков оставался неизменным, — был всё таким же кряжистым человеком с каменно-неподвижным лицом.

Закончив обход отрядов, он вышел на средину площади и остановился у обелиска свободы, с недавнего времени преобразованного в памятник сталинской конституции. По этому поводу, москвичи шутили: «Ликвидировали свободу, чтобы очистить место для конституции». Жуков выкрикивал слова, уносимые ветром, и из всей его речи мне удалось услышать лишь то, что Москва в критическом положении, что враг рвется к столице и что мы должны отстоять ее.

В колонне по шести проходили мимо здания московского совета. С его фасада на нас пристально смотрели прищуренные холодные глаза Сталина. Огромный портрет вождя закрывал почти весь дом. Дожди размыли краску на полотне, и она стекала по лицу Сталина. Хрящеватый нос почти был смыт, усы потекли вниз. Но глаза смотрели всё так же холодно и беспощадно. Они словно контролировали наши движения, грозили и повелевали. Какой-то неисправимый энтузиаст распахнул боковое окно во втором этаже и зычно выкрикнул:

— За Сталина, за родину, вперед, товарищи! — Мы молчали. Человек, словно напугавшись нашего молчания, поспешно захлопнул окно. Глаза Сталина стали как будто еще острее и подозрительнее. А во мне билась мысль:

«Идущие на смерть приветствуют тебя»… Мы были гладиаторами нового времени и в нас, как и в гладиаторах времен Нерона, бурлило то же чувство ненависти, подавленной сознанием неизбежного. Мы отбивали шаг, упорно приковавшись глазами к затылку идущего впереди. Люди на тротуарах останавливались и подолгу смотрели нам вслед, словно удивленные нашим угрюмым молчанием. На Пушкинской, которую мы по привычке продолжали именовать Страстной площадью, большой, забрызганный грязью автомобиль с разбега остановился у тротуара. Он рычал, словно угрожая чем-то. Из него вышел генерал с тремя звездочками — Городовиков. Он поднял руку и крикнул приветствие. Мы прошли мимо, не ответив. Краем глаза я видел растерянность на лице Оки. Он махнул рукой и юркнул в автомобиль.

На Страстной площади наши батальоны разделились. Полковник Прохоров повел нас вдоль бульвара, в сторону Никитских ворот. Другие батальоны ушли вдоль Тверской, направляясь к Белорусскому вокзалу.

В лицо нам бил колючий ветер. В спину снова смотрел Сталин. На этот раз он был в свете неоновых трубок. Мне не надо было поворачиваться, чтобы видеть лицо Сталина, направленное в нашу сторону. Оно светилось с темного фасада высокого здания, с которым у меня было связано столько лет жизни. «Известия». Из прошлого память вырвала эпизод. Я знаю, что с правой стороны дома, на самом верхнем этаже, есть круглое окно. За ним когда-то работал Бухарин. В просторном кабинете редактора устраивались приемы для почетных гостей. Здесь когда-то я с надеждой и отчаянием вопрошал у Леона Фейтвангера, бывшего для меня почти пророком: «Скажите, во что должен верить человек?». И Фейтвангер ответил мне одним словом: «В Сталина». Короткий ответ, а сколько горького опыта надо было пережить молодому советскому журналисту, чтобы понять его великую и злую неправду.

Жизнь столицы переместилась на окраины. По Арбату двигались рабочие отряды. Шли женские батальоны. Дребезжали колеса санитарных двуколок и кухонь. В тихих арбатских переулках устраивали привал войска. Бойцы заходили в дома погреться. Какие-то сердобольные старушки разносили вареную картошку и соленые огурцы. Может быть, последнее, что у них еще оставалось.

За Смоленской площадью улицы были перегорожены баррикадами. Женщины, дети и старики разбирали кирпичный дом — кирпичи были нужны для баррикад. Беременная женщина везла тачку, нагруженную цементом. Она остановилась, пропуская нас. Согнулась, чтобы поставить тачку, но разогнуться не могла. Держалась за живот и молча глядела на нас. В глазах ни осуждения, ни требования, а только печаль. Может быть, не о себе, а о нас думала она. Прохоров молча взялся за ручки тачки и перевез ее через улицу. Мы стояли и молчали. Молчали рабочие, строившие баррикаду. Они на миг прекратили работу и смотрели на нас, словно ждали от нас какого-то особого слова. Но такого слова у нас не было. Мы ушли дальше.

У села Фили, почти слившегося с окраиной Москвы, тянулись окопы. В окопах были люди. Они сидели сгорбившись на земле или медленно бродили вдоль окопов. Невдалеке от дороги, у пулемета, стояла группа рабочих в коротких куртках и в шапках-ушанках. Встречались какие-то бледные юноши в парусиновых летних туфлях. В другом месте позиции были заняты женским отрядом. Не отряд ли это Ирмы? Девушки в пилотках протягивали к кострам покрасневшие руки.

Десятка два больших грузовиков ждали наш батальон у церкви. Мы переглянулись с Прохоровым и поняли друг друга без слов. За неделю до этого мы со взводом разминировали здание церкви. Может быть, эта церковь переживет нас и не взлетит на воздух. Все-таки наши предки были стоющими людьми и стыдно было бы разрушать памятники их подвигов. А церковь в Филях — это ведь 1812 год, битва при Бородине, пожар Москвы, победа Наполеона, обернувшаяся для него гибелью, это, наконец, …были люди в наше время, не то, что нынешнее племя, богатыри, не вы…

Потому-то и нарушили мы с Прохоровым предписание штаба обороны Москвы и порешили минирования церкви в Филях не производить, а когда оно было проделано другой группой, мы ночью, потихоньку, унесли мины и ящики со взрывчаткой.

Шоферы, изучившие проходы между минными полями, бойко погнали автомобили в сторону Можайска. Откуда-то плыл гул артиллерийской стрельбы. В воздухе внезапно появился германский штурмовик. Он летел над самым лесом, и поэтому гул его пропеллера мы услышали почти одновременно с тем, как увидели его. Мы еще и не поняли толком, в чем дело, а штурмовик уже, пронесся над нами, рыча и воя. Раздались крики. Грузовики на полной скорости рванулись к роще. Штурмовик снова пронесся над нами. Нам был виден пилот, склонившийся над бортом и высматривающий добычу. Он долго кружил над рощей, но, не обнаружив нас, улетел. Один грузовик пылал там, где его настигли крупнокалиберные пули штурмовика. Мы перенесли раненых под деревья. Убитых отнесли от горящей машины и оставили на земле. Раненые покорно лежали, провожая нас глазами.

— Подберут санитары, — мрачно буркнул им Прохоров. — Помогите друг другу.

Мы пересекали район, подготовленный для обороны. На пригорках торчали указательные пальцы зенитных пушек, устремленные в серое небо. Возле них плясали от холода бойцы. В рощах стыли неподвижные танки. Во время какой-то остановки я протянул танкисту пачку папирос. Нам почему-то выдали в этот раз длинные румынские папиросы. Танкист долго рассматривал коробку.

— Американские, — произнес он с удовлетворением и закурил. — Легкие, а так ничего, — добавил он.

— Румынские, — разочаровал я танкиста.

— То-то я смотрю — не серьезные какие-то. Танкист отшвырнул сигарету и полез за кисетом.

Нас привезли к санатории. Знакомый дом. До войны я несколько раз проводил в нем воскресные дни. Старая барская усадьба, окруженная рощей, была превращена в однодневный санаторий. Теперь в ней помещался штаб укрепленного района. К нам вышел комиссар с тремя ромбами. Вся армия снова была пронизана корсетными шнурами комиссарства. Лицо комиссара было мне знакомым. При Гамарнике он был начальником одного из отделов. Потом его имя появилось в списке ответственных хозяйственников. Только я никак не мог припомнить, в каком наркомате он работал. Кажется, в последнее время он был заместителем наркома, но какого наркома? Я так упорно думал над этим, что не слышал первых фраз комиссара, обращенных к нам. Так и не решив, где пребывал он в последнее время, я стал вслушиваться в его слова. Опять та же словесная мякина из казенного оптимизма, лозунговой бессмысленности и откровенного страха перед будущим. Когда комиссар, увлекшись, выкрикнул лозунг, имевший хождение до войны, но поблекший в самом ее начале, то в наших рядах пробежал смех.

— Ни одной пяди своей земли не отдадим никому… — снова повторил комиссар. Смех стал сильнее, и хоть невеселый был это смех, но от него как-то становилось легче. Из дома вышел низенький генерал-майор. Он стал рядом с комиссаром. Жалкий и растерянный. Потирал маленькие ручки и почти с робкой улыбкой озирал нас. Это был начальник укрепленного района. Когда комиссар умолк, он вдруг сорвался с места и старческой иноходью пробежался вдоль строя. При этом он выкрикивал тонким голосом, взмахивал ручками и даже хватался ими за голову:

— Только чудо может спасти нас, только чудо. Потом, словно опомнившись под свирепым взглядом комиссара, он остановился и тихо, почти просительно произнес:

— Я очень надеюсь на вас, товарищи офицеры… Личный пример очень нужен войскам.

С этими словами генерал-майор исчез за дверью дома. Комиссар развернул лист бумаги, который он до этого держал свернутым.

— Вы будете рады, товарищи, узнать, что сам Сталин возлагает на вас большую надежду.

Нам в то время было это более или менее безразлично, но мы все-таки внимательно прослушали приказ Сталина о создании офицерских ударных батальонов. В нем говорилось что-то о нашем долге показать пример в бою, воодушевить Красную армию и весь советский народ на новые подвиги. Суворовское искусство побеждать не позабыто нашим народом. Это уже было что-то новое.

Мы долго ждали, пока Прохоров получит инструкции. Наконец, он появился. За ним семенил генерал-майор:

— Я жду от вас чуда, товарищ полковник, — говорил старенький генерал.

— Мы не чудотворцы, — огрызнулся Прохоров и подал команду строиться.

Было уже за полночь, когда мы добрались до брошенной жителями деревушки Конино. Она находилась в непосредственной близости от линии фронта. Где-то невдалеке вспыхивали ракеты. Немцы освещали местность. Горели стога сена. Изредка доносилась винтовочная стрельба, еще реже — пушечные выстрелы.

На фронте в те дни царило спокойствие.

Половину изб в Конино занимал саперный батальон, другая половина была отведена нам. Саперы за отсутствием саперных работ заняты были, главным образом, поисками брошенного колхозного скота и поеданием его. Нам с Прохоровым досталась самая маленькая из изб, зато мы могли оставаться вдвоем. В избе нашлись сухие дрова: пехотинцы, обитавшие тут до нас, разобрали сарай на топливо, но сжечь всех заготовленных дров не успели. Вскоре большая русская печь наполняла избу нестерпимым жаром, но мы были рады теплу.

Под утро на улице послышались голоса, и мимо окон потянулась какая-то воинская часть. Мы лежали с Прохоровым на ворохе соломы и ждали, пока часть пройдет. Но послышалась команда и колонна остановилась. Я подошел к окну, но за ним была непроглядная тьма. Нащупав на скамейке полевой телефон, поставленный саперами, я крутнул ручку. Сразу послышался голос телефониста:

— Сорока слушает.

— Вызовите мне третьего.

— Есть, вызвать третьего.

Телефон нудно гудел, пока кто-то на другом конце провода снял трубку. Третьим был начальник штаба саперного батальона, разводивший нас по домам.

— Это остановился штрафной батальон… Я предложил командиру батальона поместить штрафников с нашими людьми, но он отказался…

— Штрафной батальон пригнали, — сообщил я Прохорову.

Тот помолчал. Послышалось шуршанье соломы, вспыхнула спичка, осветившая низ прохоровского лица. Он закуривал.

— Какая это скотина занимается всем этим? — вдруг зло проговорил Прохоров. — Ну, я понимаю, офицерский ударный отряд может быть, хотя при недостатке офицеров в армии это тоже порядочная глупость. Но штрафные батальоны? Хватать людей и за малейшую провинность включать в эти батальоны — ведь это же издевательство.

Я думал про себя, что Прохоров ошибается. Почва под сталинским режимом так явственно заколебалась, что в Кремле придумывают отчаянные меры, чтобы не допустить всеобщего развала. Старые средства устрашения перестали действовать на людей, и нужно придумать новые. Точно так же, как перестали действовать старые методы поощрения. «За родину, за Сталина» никого не волнует, но может быть взволнует Суворов? Сталин уже обращается к народу: «Братья и сестры». Если не действует страх перед концлагерями, то, может быть, подействует штрафной батальон? Постоянная система кнута и пряника. В приказе о штрафных батальонах сказано, что присужденные к ним бойцы и командиры должны кровью искупить свою вину перед родиной. Боец натер ногу и отстал от своей части, а его в штраф-батальон. Командир вывел свою роту из-под артиллерийского обстрела без приказа — штраф-батальон. Искупайте кровью вину. Сталину всё равно за что карать людей, лишь бы эта кара вселяла страх, обезволивала всех нас.

— Штрафной батальон пойдет с нами в наступление? — спросил я.

— Нет. Ему поставлена задача провести разведку боем… Необходимо нащупать узловые пункты неприятеля.

Кряхтя, Прохоров натянул сапоги. Мы вышли из избушки. Рассвет еще только намечался. На востоке появилась светлая полоска. Земля под ногами гулко отвечала на наши шаги. Лед, сковавший грязь, не ломался. Кругом было тихо и, казалось, спокойно. Трудно было поверить, что в нескольких километрах в окопах лежат солдаты, в окружающих рощах стынут танки, а на недалеком кладбище стоят готовые к стрельбе пушки.

Неуютная, холодная эта ночь все-таки была напоминанием о мире. О войне напоминали люди.

Улица была заполнена ими. В темноте с трудом можно было рассмотреть их неясные силуэты. Прохоров опять закурил, и около нас сразу же выросло несколько человеко-теней. Лиц разобрать было нельзя.

— Товарищи, угостите закурить, — произнес хриплый голос.

Прохоров протянул несколько папирос.

— Разве вас табаком не снабжают? — спросил он.

— Зачем тратить табак на штрафников? — саркастически произнес всё тот же хриплый голос. — Табачное довольствие полагается только особо отличившимся в бою, а мы еще не отличались.

В словах штрафника была горечь.

— За что вы попали в штрафной батальон? — спросил опять Прохоров.

— У нас все одинаковы… Наш батальон офицерский, окруженцы.

Мы знали, что офицеров, потерявших свои войска в первые дни войны и вышедших из окружения, Сталин приказал включить в штрафные батальоны.

— Нам сказано, что мы должны кровью искупить свою вину. Был бы человек, а вина у него всегда найдется.

Штрафники хотели еще что-то сказать, но к нам приблизился кто-то, начальственно закричавший, чтобы все заняли свои места.

— С посторонними разговаривать запрещено. Сколько раз вам об этом говорить?

Штрафники покорно отходили от избы, у которой мы стояли.

— Кто такие? — надвинулся на нас человек, приказавший штрафникам с посторонними не разговаривать. Прохоров закуривал папиросу. При свете спички я увидел стоящего перед нами парня. На груди у него висел автомат. Парень был одет в короткий полушубок. Тогда такие полушубки выдавались солдатам и офицерам внутренних войск НКВД. Охранник, пока я его рассматривал, успел заметить на петлицах Прохорова четыре «шпалы».

— Они, товарищ полковник, никак не желают дисциплину блюсти, — проговорил он. — Раз наказан, так и веди себя, как полагается штрафнику.

В голосе охранника не было теперь ничего угрожающего.

— Занимайтесь своим делом, — зло бросил Прохоров. Охранник повернулся и молча ушел в темноту.

— Барбос, — тихо проговорил Прохоров. Он был вне себя.

Яснее обрисовались избы на противоположной стороне улицы — стало светлее. В свете наступающего дня бледные пятна лиц штрафников приобрели очертания. Мы с Прохоровым несколько раз уходили в избу, но нам не сиделось в ней, и мы опять выходили наружу, словно наше присутствие могло чем-нибудь помочь этим людям.

Посреди улицы остановились две полевые кухни. Штрафники построились в очередь. Кашевары разливали черпаками коричневую воду. Чай. Каждому выдавалась пайка хлеба в полфунта весом.

Послышалось тарахтенье колес. На этот раз появились две подводы, груженные винтовками. Одна винтовка с двумя обоймами патронов пришлась на троих. На опустевшую телегу взобрался комиссар штрафного батальона. Снова лозунговая словесность, никому не нужная и никого не воодушевляющая.

— Вы должны кровью доказать верность родине, и родина простит вас, — кричал комиссар.

— Если кровью, тогда прощать уже не к чему, — ворчал Прохоров. — Мертвым прощение нужно так же, как капли от насморка.

В рядах штрафников возник крик. Из многих голосов выделился хриплый бас. Может быть, этот голос принадлежал штрафнику, подходившему к нам закурить.

— Ты нам речей не говори, а скажи толком, куда нас гонят? — хрипел голос.

— Наш батальон сегодня пойдет в бой… Вам, товарищи, дана возможность искупить вашу вину, не гнить по тюрьмам, а на поле битвы доказать свою верность делу партии Ленина-Сталина.

Комиссар выкрикивал эти слова, а в его голосе не было бодрости.

После его слов, штрафники заволновались. Снова вспыхнули крики:

— Без оружия в бой!

— Одна винтовка на троих.

— Оружия больше нет, — упавшим голосом ответил комиссар. Потом, словно в нем развернулась невидимая пропагандная пружина, он закричал:

— Кто предан родине, тот у врага добудет оружие! Если твой товарищ пал, возьми у него винтовку и иди вперед!

— Возьми сам! — кричали штрафники. — Не имеете права без оружия посылать.

— Не пойдем!

Молодцы в полушубках молниеносно построились в шеренгу и щелкнули затворами автоматов. Протестующие голоса смолкли.

Батальон построился в колонну и потянулся вдоль улицы. Штрафники шли молча, не глядя по сторонам. Начал падать легкий снег. Он оседал на лицах людей, на шапках и шинелях. Это был первый снег приближающейся зимы. Позади батальона двигался отряд внутренних войск НКВД. Один из солдат нес флаг штрафного батальона. На нем желтой краской было написано:

«За родину, за Сталина!».

Этот клич очень подходил к заградительному отряду, который останется позади и будет расстреливать тех штрафников, которые посмеют повернуть назад. «За родину, за Сталина!».

— Гады, вот ведь гады! — хрипел Прохоров. — На смерть послали людей, прямо-таки на смерть! Знал бы…

Прохоров не договорил, но я понял, о чем он думал. Это по его предложению была назначена разведка боем.

Происходило что-то странное. Армия, защищающая Москву, корчилась в предчувствии немецкого наступления, а немцы молчали. Ожидание этого наступления повисло кошмаром над войсками и штабами. К обороне готовы не были. Войска московского участка фронта наполовину состояли из необученных резервов и наскоро сколоченных отрядов. В штабах ясно отдавали себе отчет, что немцев нечем удержать. Это и порождало эпидемию страха перед немецким наступлением, которое, по всем предположениям штабов, должно было уже давно начаться.

Ожидание стало, наконец, нестерпимым и на том участке, куда был послан наш батальон, решено было прощупать противника наступлением. В нем, кроме офицерского батальона, должны были принять участие две пехотных дивизии, одна из них ополченческая, и небольшое танковое соединение. Размеры этого соединения никому не были известны, так как танковые части стояли без горючего, а последний его запас хранился для того, чтобы, в случае немецкого наступления, отвести танки в Москву и приспособить там для уличных боев.

В штабе укрепленного района Прохоров высказал мысль о необходимости выяснить узловые пункты немецких позиций. Ему было обещано выделить специальную часть для проведения разведки боем.

Если бы Прохоров знал, это в такое предварительное наступление пошлют штрафников, он не осмелился бы сделать свое предложение.

Весь этот день от линии фронта неслась стрельба. Когда по нашим расчетам штрафной батальон должен был появиться у немецких позиций, оттуда донесся грохот артиллерии и лихорадочный треск пулеметов. Потом стрельба потеряла свое напряжение и стала какой-то методической и спокойной. С нашей стороны артиллерия стреляла лишь изредка. Во-первых, у нее было очень мало снарядов, а во-вторых, ей было приказано себя не обнаруживать.

К вечеру штрафники вернулись в село. Уходило полторы тысячи человек, вернулось не больше тысячи. Ночной мороз не сдавал, земля не оттаяла. Штрафники плелись, спотыкаясь о смерзшиеся кочки грязи. Прохоров увидел кого-то в рядах и рванулся к нему:

— Вася! Василий Герасимович! — закричал он. Идущий с краю маленький штрафник с огромной трехлинейной винтовкой повернул в нашу сторону лицо, обросшее седой щетиной. Он кивнул Прохорову головой, улыбнулся, но из строя выйти не посмел. Прохоров отправился к командиру батальона и вскоре вернулся в сопровождении штрафника, названного им Васей. Это был полковник, старый друг Прохорова, попавший теперь в беду. Вблизи его лицо оказалось изрытым морщинами, а глубоко запавшие глаза смотрели так, словно человек этот ждал удара.

Отправился я к кухне саперного батальона и принес полный котелок жирного супа из кур — саперы доедали «куриное поголовье» брошенной колхозной птицефермы. Но наш гость отодвинул котелок.

— Шесть раз ходили в атаку, — продолжал он рассказ, начатый еще до моего прихода. — И шесть раз нас разгоняли пулеметами и минометами. Подавить огневую мощь противника живым мясом нельзя… Много полегло. Странно, что нет раненых… Позади всё время был заградительный отряд. Эти ребята с автоматами могли бы пригодиться в бою, но их задача была другой: стрелять в тех из нас, кто не выдерживал и бежал назад. Командиры тоже назади остались, так что в атаку мы шли сами, по своему разумению. Может быть, это и правильно, ведь в батальоне одних полковников человек с полсотни наберется… Странно, однако, что нет раненых.

Мысль о раненых занимала ум штрафника, и он к ней то и дело возвращался. Я понимал, о чем он думает. Не добивает ли, в самом деле, заградительный отряд раненых? Словно отвечая на этот вопрос, Прохоров тихо сказал, что раненых подбирает специальный санитарный отряд и что все они свезены в соседнюю деревню.

— Ты уверен в этом? — спросил полковник.

— Да!

— Ну слава Богу, слава Богу, — оживился полковник. — А то прямо не знаешь, что подумать. Убитых много, а раненых ни одного.

— Неужели, Вася, ничего сделать нельзя? — спросил Прохоров. — Ведь у тебя было столько друзей…

— А что тут можно сделать? — опять упавшим голосом отозвался штрафник. — Полный автоматизм действует. Ты думаешь, меня кто-нибудь присуждал к штрафному батальону? Ничего подобного! Даже не спросили, как была разгромлена наша дивизия. Командир дивизии погиб, и мне как начальнику штаба пришлось спасать остатки дивизии. С ними я и вышел из окружения. Какой-то… очень молодой парень из особого отдела штаба фронта всё кричал на меня и потрясал перед носом наганом. Однако, не расстреляли, а направили в этот штрафной батальон. Я думаю, что это последнее место, занимаемое мною в армии.

Полковник потянул к себе котелок со стынущим супом и взялся за ложку. Прохоров молчал, опустив на грудь кудлатую голову.

После разговора с полковником из штрафного батальона Прохоров уехал в штаб укрепленного района выяснить обстановку. Вернулся под утро. Контуры предстоящего наступления становились более отчетливыми. Не ясной была лишь цель, преследуемая задуманным наступлением. Создавалось впечатление, что наше командование не могло дальше выдерживать неизвестности и хотело знать, как примут немцы нашу активность.

— Боюсь, что немцы надают нам в загривок и на нашем хвосте до Москвы дорвутся, — угрюмо говорил Прохоров. — Кстати, в штабе мне сказали, что танковые войска немцев захватили аэродром. Если это правда, то им ничего не стоит дойти до Белорусского вокзала, а там и весь центр Москвы попадет под прямой обстрел… Получается, что наш участок как бы в полукольце. Тысяча и одна опасность возникает для нас. Отрезать нас совсем плевое дело.

Но наступление всё же произошло. Две пехотные дивизии наступали на узком семикилометровом участке. Наш батальон был как бы острием клина, направленным в сторону противника. Справа от нас шла стрелковая дивизия, слева ополченческая. Впрочем, ополченцев нам так и не довелось увидеть. При нас остались только связные от этой дивизии. Но и они не могли найти своих частей и возвращались к нам с сообщением, что дивизия «потерялась».

Ошибка выяснилась на рассвете. Так как наступление началось в темноте, то ополченческая дивизия оторвалась от нас и ушла вперед. Командование дивизии не исполнило настойчивого требования Прохорова «не зарваться» и двигаться по точному графику, им составленному. В результате, мы еще были на половине пути, когда ополченская дивизия завязала бой с передовыми немецкими частями, а к тому времени, когда мы подошли, с нею уже было покончено. Навстречу нам бежали бойцы. Какой-то пожилой ополченец с трясущимися губами, потерявший пилотку, винтовку и, как видно, смертельно напуганный, подбежал к группе офицеров, окружающей Прохорова:

— Представьте себе, там ужасно стреляют, — выкрикнул он в нашу сторону.

Прохоров невнятно выругался и отвернулся, а его адъютант, всегда веселый лейтенант Коля, не мог удержаться, чтобы и тут не позубоскалить:

— Неужели? Впрочем, товарищ ополченец, насколько нам известно, на войне всегда стреляют, — сказал он, вызывая улыбку на наших лицах.

Ополченец почувствовал к Коле доверие. Он снял и протер полой шинели очки, потом снова водрузил их на нос:

— Как вы думаете, что мне полагается теперь делать? — спросил он дружелюбно.

— Бежать дальше, — ответил Коля. — Бежать — так бежать.

— Вы серьезно?

— Вполне.

Ополченец засеменил ногами с бугра, на котором мы стояли, совещаясь, а Коля кричал ему в спину:

— Бегите марафонским стилем… Если задержат, скажите, что посланы полковником Прохоровым с донесением о победе.

Ополченец приостановился, оглянулся, но потом махнул рукой и засеменил дальше. Белая холщевая сумка неуклюже болталась на его спине.

Прохоров строго посмотрел на Колю, и тот перестал балагурить. Положение, по словам Прохорова, было ясным «на все сто». Он и не надеялся на ополченческую дивизию. Неприятно то, что она своей поспешностью уничтожила элемент внезапности, который входил в расчеты Прохорова. Но, в общем, задача остается неизменной.

На пригорок пришел капитан-танкист. Обещанное танковое соединение на деле оказалось всего лишь танковой ротой не полного, к тому же, состава.

— Я имею четыре Т-34, — доложил капитан Прохорову.

— И это всё?

— Всё… И прошу вас, товарищ полковник, учесть, что горючего у меня на двадцать пять километров.

— Что же, вас на пикник послали, что ли? — рассвирепел Прохоров.

— Ни один идиот не поедет на пикник, имея столько горючего, сколько имеем мы, — не менее Прохорова рассердился вдруг капитан. — Я всю ночь добивался горючего и не получил его. Со всеми перелаялся, словно пес…

— Ну, ладно, не будем горевать, — примирительно произнес Прохоров. — Будем брать на авось.

Танкист молча приложил руку к замасленному шлему.

Пехотная дивизия, имея наш батальон на оголенном левом фланге, пошла в атаку. Перед этим наша артиллерия сделала несколько залпов, что должно было изображать артиллерийскую подготовку. Снарядов у артиллерии было в обрез. Предположение Прохорова сбылось. Преждевременное появление ополченской дивизии, почти целиком попавшей в плен, предупредило немцев о нашем наступлении, и нас с далекого расстояния немцы встретили шквальным огнем артиллерии и минометов. Появились первые убитые и раненые. Прохоров рассыпал батальон в две цепи. Атака наша задохнулась, разбившись об огонь немецких позиций. Но Прохоров упорно вел батальон вперед. Судя по тому, что с правого нашего фланга неслась лихорадочная стрельба, пехотная дивизия наступала.

Эпизоды боя почти не запечатлелись, как это часто бывает. Под прикрытием большого камня, одиноко торчащего у края оврага, я наскоро перевязал Колю, раненого в живот. Он смотрел на меня помертвевшими глазами и тихо, задыхаясь, спрашивал: «Насмерть?». Я не знал, выживет ли он. На животе у него была маленькая дырочка, вздувающаяся синеватой пеной, а на спине рана величиной в кулак.

— Ерунда… Простая рана, — говорил я. Но когда я кончил перевязывать и перевернул Колю с живота на спину — он был мертв. Мертвые глаза всё так же, казалось, спрашивали: «Неужели смерть?». Мы попали под обстрел минометов. Немцы занимали позиции уже давно и имели время пристреляться. Капитан Туманов, угрюмый офицер из артиллеристов, упал впереди меня. Из оторванной ноги ударила струя крови. Испуганный, я приостановился. Но еще больший ужас обуял раненого. Каким-то судорожным движением он извлек пистолет и выстрелил себе в лоб. Один из наших взводов в сомкнутом строю бросился на немецкие позиции. Теперь уже были видны немцы, припавшие к пулеметам и хладнокровно расстреливавшие нас. Отчаянно кричал Прохоров, приказывая залечь. На правом фланге майор Иващенко — огромный украинец, необычайно сочно сквернословящий, пытался вывести свой взвод из-под минометного обстрела. Но немецкая артиллерия отрезала ему путь. Торопливо уходили от нас четыре танка Т-34. Они уже, казалось, вырвались из-под обстрела, но вдруг повернули назад и снова направились к нам. Вспыхнувшая было надежда погасла. В нашем тылу показались танки незнакомых очертаний.

— Конец! — прохрипел Прохоров, и мне казалось, что он стал равнодушным ко всему тому, что происходило вокруг.

Это был конец. Немецкие танки обошли нас и теперь приближались, раскинувшись веером. Вспыхнул один, а за ним другой танк Т-34. Два оставшихся приблизились к нам и остановились.

— Конец, — прокричал капитан танкист, высовываясь из башни своего танка. — Горючее кончилось.

Он снова скрылся в башне, и дуло пушки обволоклось дымом. Он стрелял в сторону приближающихся немецких танков.

Но взять нас немцам не удалось. Прохоров уводил нас по глубокому оврагу в ту сторону, где должна была быть пехотная дивизия. Советская артиллерия с опозданием открыла огонь, чтобы помочь нам. Немцы затихли, вероятно, они ожидали нового наступления с советской стороны. Это короткое затишье спасло нас. К нам пристал взвод радиосвязи.

— Всю дивизию немцы взяли в плен, — говорил лейтенант, командовавший взводом. — Командир дивизии убит.

— Многие отступили, — поправился связист. — Взяли в плен только один полк, а другие полки побежали в тыл. Я сам видел.

Овраг вывел нас в лес. Наступила ночь. Прохоров остановил отряд. Теперь нас было не больше ста человек.

— Всё пропало! — вяло проговорил Прохоров. Мы молчали. Никто из нас даже не думал о будущем. У нас его не было.

Ночь и весь следующий день мы провели в овраге. Радиовзводу удалось найти связь со штабом фронта, и оттуда поступил приказ уводить отряд глубже в немецкий тыл. Это была единственная возможность, оставшаяся еще у нас. Вырваться назад нечего было и думать.

Ночь выдалась необыкновенно холодная. Мороз обжигал щеки. Казалось, всё в мире — смерть, плен, ранение лучше, чем эта пытка холодом. Семья, обитавшая в глухой сторожке, была напугана, когда толпа окоченевших вооруженных людей ворвалась в дом. Отчаянно плакали дети. Испуганно крестился старик, а мы наполнили домик до отказа. Оставшиеся на улице ждали, пока первая партия немного отогреется и уступит им место. В коровнике каким-то чудом уцелела корова. Мы обнимали ее, чтобы согреться ее теплом. Отчаянно визжала свинья. У солдата из взвода связи нашелся тесак, и Прохоров старался им прирезать ее. Старый лесник помогал ему и при этом приговаривал: «Ножом бы надо, мучается бедная».

К утру многих разобрал понос. Желудки отказывались принимать жирную, наспех сваренную свинину. В домике стало просторнее, зато в коровнике было тесно. Между деревьями бродили одинокие фигуры, о которых капитан-танкист сказал, что они — индивидуалисты.

Перед вечером дозоры донесли: к домику направляется немецкий отряд. Было страшно уходить в холодный лес, но старик, как будто проникшийся нашей тревогой, взялся провести нас к глухой заимке.

Мы подошли к шоссе и залегли в кустах.

— Как стемнеет, так мы перейдем, а сейчас ни-ни! — говорил старик.

Мы послушно ждали. Нам было видно шоссе, по которому двигались немецкие войска. Я наблюдал в бинокль за прохождением пехотного полка. Это было странное шествие. В деревнях солдаты награбили теплую одежду — а какая же у колхозников одежда? Шли в женских полупальто с меховыми воротниками, в рваных полушубках. Некоторые походили на баб, укутанных тяжелыми деревенскими шалями. Какой-то счастливец был одет в огромный тулуп. Этому я позавидовал. Как хорошо было бы иметь такой тулуп!

Связисты «поймали» Москву.

— Товарищи, немцы отступают, — захлебываясь говорил лейтенант, присосавшийся ушами к наушникам радиоприемника. — Советские войска взяли в плен больше ста тысяч немцев… Захвачено двести двадцать танков… около тысячи пушек и пулеметов… Пятьсот автомобилей.

Лейтенант продолжал передавать нам сообщения Москвы, а мы плясали вокруг него, дули в кулаки, терли щеки и носы. Это было похоже на чудо. Чудо под Москвой! Всего неделю назад мы были в столице, и положение казалось всем безнадежным. Но вот пришла первая победа.

— Подумайте, товарищи, первая ведь победа, — вдруг весело проговорил Прохоров. Сообщения Москвы снова вернули ему силу и бодрость. — Значит, товарищи, не всё еще потеряно.

— Есть еще порох в пороховницах, — откликнулся майор Иващенко, раненный в руку.

— И мороз на Руси, — в тон ему произнес капитан танкист. — Не будь этого мороза, немец нас из Москвы выковырнул бы. Не сомневайтесь.

— Всё равно, мороз или нет, а Москва как будто пока спасена. — Прохоров стал отчаянно тереть обмороженный подбородок.

Мы все хотели верить, что Москва спасена. В какой-то мере это могло оправдать наше наступление, завершившееся разгромом, и устранить то ощущение бессмысленности, которое давило на всех нас. И хоть у всех нас жило недоверие к сообщению из Москвы, никто его не высказал. Мы хотели верить в чудо.

Под утро мы были уже далеко от шоссе. В лесу, в стороне от всех дорог, стояла заимка, совершенно пустая и холодная. Дед, приведший нас сюда, растопил печь. Не уместившихся в довольно-таки просторном доме, он отправил в зимовник, в котором когда-то зимовали пчелы.

— А насчет пропитания, товарищи, соображайте сами, — развел он руками. — Тут невдалеке деревенька есть, не знаю только, бывают там немцы или нет. Пойду туда, разведаю, и если германцев нет, так мужики продовольствие вам представят. В этом не сомневайтесь.

Под утро человек пять молчаливых колхозников принесли и сложили на заимке мешки с продовольствием. Но мы в это время, затаив дыхание, прислушивались к словам лейтенанта-связиста. Он принимал приказ штаба фронта: «По лесам пробраться в район Красный Луч. Найти связь с генералом Безноговым… Поступить в его распоряжение… Пытаться выйти назад запрещаю… Жуков».

При свете лучины, горящей на столе, люди казались похудевшими и суровыми. Мы молчали. Словно почувствовали, что эта одинокая заимка лежит на границе нового и неведомого.

* * *

Мы пошли в неведомое. Безвольные пылинки, несомые ветром. Наш путь лежал через великую пустоту, начинающуюся в наших собственных душах.

Много месяцев прожил я жизнью лесного человека. В угрюмых лесах Белоруссии за нами охотились, словно за дикими зверьми. По нашим следам брели отряды немецкого СС, равнодушно, с легкостью привычных убийц, пристреливающие тех из нас, кто попадал им в руки. Серые мундиры полевой жандармерии и черные — эсэсовцев были знаком нашей смерти. Зеленые мундиры немецких солдат сулили плен. Но самым ужасным было не это, а то, что у нас не было друзей, а лишь враги. Наши соотечественники боролись с нами с таким же ожесточением, как и немцы. Мы невольно стали оплотом ненавистного народу режима, прогнанного немцами. В сердцах людей зажигались тогда огни великой веры в будущее. Мы мешали этим огням разгораться, тушили их. Наиболее смелые и, вероятно, наиболее честные — уходили от нас. Ушел и Прохоров. Немецкие самолеты разбрасывали над лесами его письмо к нам:

«Братья, товарищи! Бросьте оружие. Народ не желает больше власти Сталина. Пойдете ли вы против народа?.. Немцы пришли, и немцы уйдут, Россия же останется. Она имеет право на свободу и счастье…».

Инерция борьбы, страх и отчаяние вели нас всё дальше. Наши отряды рассыпались. Убегали бойцы. Но приходили другие. Если не приходили сами, мы заставляли их приходить. Над нами висело какое-то проклятие, толкающее нас по нашему пути.

В холодный зимний день, который мог бы быть последним моим днем, власть этого проклятия надо мной была оборвана немецким пулеметчиком, настигшим меня своим обжигающим свинцом. Дико всхрапнув, покатился по земле конь, раненый в шею. Уносились среди деревьев мои товарищи, не заметившие моего падения. Я полз к коню, оставляя на снегу широкую кровавую полосу. Необыкновенно тяжелой и ненужной была левая нога. Голенище сапога наполнялось теплой кровью. Конь жалобно, по-человечески стонал. Он смотрел на меня синими тоскующими глазами. В обойме пистолета оставался последний патрон.

«Последний патрон для себя», — пришли вдруг на ум слова сталинского приказа.

«Нет уж, хватит!» Мне казалось, что я выкрикнул эти слова в низколобое лицо Сталина. Может быть, это было первое свободное мое решение, принятое в условиях полного отречения от всего, даже от самой жизни.

Дуло пистолета вошло в мохнатое конское ухо. Выстрел заставил коня задрожать всем телом.

Теперь всё для меня было кончено. Можно было привалиться к вздрагивающему боку коня и ждать.

Среди деревьев замелькали люди в зеленых мундирах. Это очень много значило — зеленые. Черные и серые мундиры несли смерть, зеленые — оставляли надежду на жизнь. Немецкий солдат увидел меня и испуганно остановился. Крикнул товарищам. Они подходили ко мне осторожно, зорко следя за мной.

Немецкие санитары перевязали мне ногу и помогли взобраться на носилки.

От трупа моего коня брали начало новые дороги. Дороги через безвременье.

М. Г. Талалай

От Голубовского, через Боброва, к Соловьеву и обратно

Послесловие редактора

Писателям «второй волны» трудно возвращаться в родную культуру: многие из них были в плену, или были угнаны на работу в Германию, или каким-то образом сотрудничали с немцами (а после войны — с американцами). Некоторые еще вовсе не «вернулись» и ждут своего часа. Одна из первых попыток напомнить о них — антология В. В. Агеносова «Восставшие из небытия. Антология писателей Ди-Пи и второй эмиграции» (М., 2014), где отечественному читателю, среди прочего, было представлено творчество Михаила Степановича Голубовского (1908–1979), публиковавшегося в эмиграции под псевдонимом Соловьев (а в начале и как Бобров). Впервые же в отечественной литературе о нем упомянула научный сотрудник Российской Государственной библиотеки М. В. Бабичева[57]. Из современных исследователей, живущих за рубежом, следует назвать имя историка Игоря Петрова (Мюнхен), который первым изучил западные архивы Голубовского[58].

Его судьба не может не напомнить о другом видном литераторе «второй волны» — Борисе Ширяеве, жившем в Италии и писавшем под псевдонимом Алымов: целую серию его книг в издательстве «Алетейя» мне довелось переиздать (совместно с А. Г. Власенко).

Оба они пытались художественно отразить острые темы «новой» эмиграции, как они сами называли «вторую волну»: коллаборационизм с оккупантами, бегство с Родины, угроза насильственной репатриации, борьба со сталинизмом, сложные отношения с Западом. Оба печатались в нью-йоркском издательстве им. Чехова.

Но пожалуй, Голубовский более основательнее, чем Ширяев, задумывался об особом характере «второй волны», так как последний принадлежал к другому, предыдущему поколению и другому формированию: студент историка Ключевского, царский офицер, он не сумел бежать из «Совдепии» после разгрома Белого движения, в котором участвовал, и попал на Соловки.

Голубовский же вырос внутри советской системы и в ней бы и остался, если бы не война. Почему же он, «принявший революцию» патриот, ушел на Запад, как и Ширяев, вместе с отступавшими оккупантами? Сам он пишет, в своем (впервые публикуемом нами в России целиком) романе, об этом исходе так: «Даже немецкий произвол, жестокие поборы и высокомерное отношение тыловой немецкой гитлеровщины к русскому населению не могли удержать это население от пробуждения, от порыва, который возникал, часто рассудку вопреки, и рождал — не могу судить, осмысленную или бессмысленную — рождал жажду иного будущего, другой жизни и другой России. Когда же прошлое, осужденное и отвергнутое народом, начало снова надвигаться с востока на штыках побеждающей русской армии, люди еще раз отвергли его и выбрали горькую долю беженства».

Как и почти все его коллеги той послевоенной эпохи Михаил Голубовский взял себе в эмиграции псевдоним (и даже два!): пишущие эмигранты справедливо опасались, что вендетта может обрушиться на их родных, оставшихся в СССР, и выдумывали себе новые имена и биографии.

Именно как «Соловьев», он и вошел в большую литературу, издав свой первый значительный роман «Когда боги молчат». Однако этот роман, как и другие его интересные произведения, не принесли ему ни славы, ни даже известности: его имя отсутствует в справочниках и словарях, включая электронные. Предисловие, подготовленное для нашей книги проф. Агеносовым, инициатором издания, восполняет этот пробел.

Со своей стороны добавим несколько дополнительных штрихов. Судьба Голубовского драматически изменилась после его пленения немцами. На сайте ОБД «Мемориал», который выкладывает сведения из Центрального архива Министерства обороны, не так давно появилась прежде засекреченная информация о «безвозвратных потерях» Красной Армии — запись о том, что он, состоя в звании лейтенанта в личном распоряжении командира 84-го кавалерийского полка 55-й кавалерийской дивизии пропал без вести в сентябре 1941 года[59]. Здесь же сообщается о его жене, Клавдии Васильевне, с которой он более никогда не увиделся (как и с сыном Олегом), и московский адрес Голубовских — ул. Горького, д. 17, кв. 136 (привилегированный дом сотрудников «Известий»). Упомянутая в справке 55-я кавалерийская дивизия входила в состав 50-й армии Брянского фронта, которая была окружена и почти целиком уничтожена в начале октября 1941 в районе Брянска…

Последующий этап своей «пятнистой» биографии Голубовский всячески запутывал и мистифицировал. Достоверно известно, что после пленения весной 1942 г. он объявился в оккупированном немцами Бобруйске под псевдонимом Бобров (явно по городу), продолжив свою журналистскую деятельность, но уже в совершенно новом ключе: теперь он — редактор и автор большинства материалов в газете «Новый путь».

Именно в тот период Вермахт на оккупированных территориях стал создавать из пленных красноармейцев Русскую Освободительную армию (РОА). Голубовский после войны открещивался от сотрудничества с главнокомандующим РОА — генералом Власовым. Но как стало известно, отношения между ними существовали: об этом рассказывает исследователь «второй волны» А. Н. Кравцов[60]. В документе, им опубликованном, сам Голубовский рассказывает о встречах с Власовым, который, среди прочего, якобы неоднократно понуждал его «ослабить откровенную антинемецкую линию в газете [„Новый путь“][61]». Как меня проинформировал историк К. М. Александров, на февраль 1945 г. Голубовский служил в вооруженных силах Комитета освобождения народов России (ВС КОНР), генетически связанных с РОА, в чине капитана и был прикомандирован к штабной роте при штабе 1-й пехотной дивизии генерал-майора Сергея Буняченко[62]. Какова была служебная деятельность Голубовского-штабиста в ВС КОНР, приходится только гадать: не исключено, что он находился той весной в Праге, бои «власовцев» за освобождение которой подробно описаны в романе[63]. В любом случае его героя нельзя отождествлять с автором, хотя роман этот характеризуется как автобиографический. (Отметим, что на «пражских» страницах романа Власов выведен сломленным, безвольным, пьющим).

Окончание войны Голубовский, под фамилией «Бобров», встретил в Австрии, в лагере Парш под Зальцбургом. Попытки советских репатриационных органов добиться его выдачи встретили отпор американцев, вне сомнениия, заинтересованных в Голубовском, особенно в его знаниях (со времен журналистской работы в «Известиях») советской военной верхушки. Вероятно, американцам было небезынтересно и то, что его родные братья являлись не последними лицами в Красной Армии (один из них получил чин генерал-лейтенанта еще до войны). О пятерых братьях-красноармейцах рассказывалось даже в послевоенных советских публикациях, где о Голубовском-младшем сообщалось, что тот «погиб под Курском в 1942 году».

Во второй половине 1940-х гг. он перемещается между Западной Германией, Австрией и Францией, где пытается — как «Бобров» — наладить эмигрантскую печать и выпускает периодику: журнал «Колумб» и газету «Почта Колумба» (не скрывалось ли в этих названиях устремление в Америку?). Вскоре, в 1951 г., он перебирается в США. Его «куратором» становится вице-адмирал Лесли Кларк Стивенс, служивший военно-морским атташе в Москве в 1947–1950 гг., в самом начале Холодной войны, и скорей всего, связанный с ЦРУ. Тот же Стивенс написал предисловие к «Запискам советского военного корреспондента», вышедшим в Издательстве Чехова в 1954 г., при этом обильно добавив мифов в биографию автора. Кстати, этот вице-адмирал в оставке стоял также у истоков знаменитого Радио Свобода (тогда — Радио Освобождение). Сами «Записки» были изданы на следующий, 1955-й год и по-английски, в переводе Гарри К. Стивенса, вероятно, брата вице-адмирала.

В Америке в 1950-е гг. Голубовский занимается активной общественной деятельностью, входит в руководство эмигрантских антисоветских организаций: Союза борьбы за освобождение народов России (СБОНР), Совета освобождения народов России (СОНР), Союза Андреевского флага (САФ). Его убеждения примыкают к «февралистам», и он сближается с А. Ф. Керенским. Самые тесные отношения у него завязались с другим видным либеральным деятелем — С. П. Мельгуновым, который привлек его в СБОНР в качестве своего заместителя. У него появилась новая супруга: Раиса Рабчевская (1914–2013) (интересно, каким образом эмигранты решали проблему развода с женами, оставшимися в СССР?).

Именно тогда, кроме публицистики, начинают выходить его большие литературные произведения. Среди литераторов «второй волны» они отличались недюжинным талантом автора и профессионализмом: сказывалась многолетняя журналистская школа, еще на Родине.

Роман «Когда боги молчат» был опубликован в США в 1952 г. на английском, затем переведен на другие языки[64]. Спустя десять лет, в 1963 г., он вышел на русском — за счет автора[65]. Сам писатель этот странный десятилетний интервал объяснял так: «Чем больше изданий этой книги выходило в свет, тем сильнее мною овладевало чувство, что последним и окончательным изданием может быть только русское издание. <…> после каждого издания, я, как бумеранг, возвращался к первоначальному варианту, восстанавливал его, отчищал от наслоений, вызванных переводами, снова работал над ним. <…> в результате, когда созрело решение издать эту книгу на русском языке — фактически это уже другая книга». Однако это издание стало последней публикацией Голубовского: прошли другие десять лет, до его кончины, и он загадочно молчал…

В России его первая книга появилась в 2017 г. в издательстве АИРО-XXI — усилиями уже упомянутого проф. Агеносова, специалиста по литературе «второй волны». В него вошли первая часть романа «Когда боги молчат» и треть «Записок советского военного корреспондента», которым был дано название «Малая война». «Возвращение», пусть и частичное, Соловьева было замечено: вышло несколько рецензий, в том числе емкая статья М. В. Михайловой и А. Н. Кравцова, которая начиналась такими словами: «Через пятьдесят лет после выхода на Западе роман Михаила Соловьева „Когда Боги молчат“ был издан, пусть и с купюрами, в России…[66]».

Удивлял факт, что роман выходил с купюрами, более того, при знакомстве с оригиналом выяснилось, что и «купюрами» опущенный текст назвать нельзя, так как за рамками публикации 2017 г. осталась две трети романа. Такое же решительное усекновение произошло со вторым текстом, включенным в сборник — «Записки советского военного корреспондента», из которых была выбрана лишь одна треть. Смысл усекновений не разъяснялся. Он становится понятным при знакомстве с опущенными частями романа, где повествуется о «добровольцах» Вермахта, Власове, пражском восстании, об охотниках за черепами — как называл сотрудников репатриационных комиссий и Ширяев. Из «Записок…» был взят фрагмент о недостаточно освещенной в мемуаристике советско-финской войне, и ему было дано название «Малая война». Однако проф. Агеносов и пишущий эти строки, полагая, что тексты переиздавать надо целиком, осуществили нынешнее полное издание (к «Запискам…», носящим исторический характер, мы, к тому же, составили комментарии). К нам со своим исследовательским багажом присоединился историк Андрей Кравцов из Австралии, защитивший диссертацию по теме эго-документалистики русской эмиграции XX века[67]. Наработанный им материал по Голубовскому-Боброву-Соловьеву он щедро предоставил в своем предисловии, дав тем самым отечественному читателю более основательное представление об авторе.

Итак, Голубовский все-таки возвращается на Родину, пусть и по частям. Надеемся, что когда-нибудь придет черед и его других произведений, как крупных, так и малых, в том числе его очеркистики и публицистики.

Михаил Талалай,

май 2021 г., Милан

Примечания

1

Козловский Ю., Голубовский М., Петухов П. Работа сельских советов Дальне-Восточного края. М.: Сов. строит-во, 1932; Голубовский М. Десять лет проведения ленинской национальной политики в Дальне-Восточном крае. М.: Сов. строит-во, 1933.

2

ИРО — Международная организация по делам беженцев (англ.: International Refugee Organization, IRO) была учреждена ООН 20 апреля 1946 г. для оказания помощи беженцам, появившимся в результате Второй мировой войны.

3

Опубликовано И. Р. Петровым; см. http://labas.livejournal.com/1051170.html (дата обращения: 10.10.2020).

4

Комитет освобождения народов России, учрежденный в Праге 14 ноября 1944 г. с провозглашением т. н. Пражского манифеста.

5

С. П. Мельгунов (1879–1956) — русский историк и политический деятель (вначале кадет, затем — эсер), участник антибольшевистской борьбы после Октябрьского переворота. С 1948 председатель Союза борьбы за свободу России.

6

Роман недавно переиздан в составе всего корпуса большой прозы писателя: Ширяев Б. Н. Кудеяров дуб / под ред. А. Г. Власенко и М. Г. Талалая. СПб.: Росток, 2016.

7

Russia XX, 2010, May 5th; см. http://russia-xx.livejournal.com/85946.html (дата обращения: 10.10.2020).

8

Мандельштам О. Э. Собрание сочинений: В 4 тт. М.: Арт — Бизнес — Центр, 1993. Том 2. С. 273–275.

9

См.: Бельчиков Н. Ф., Дынник В. А. Мемуарная литература // Литературная энциклопедия. Том 7. М: Советская энциклопедия, 1934. С. 131–149.

10

Бобров М. По долинам и по взгорьям // Возрождение. 1951, № 13. С. 71.

11

Бобров М. По долинам и по взгорьям. С. 92.

12

Там же. С. 93.

13

Там же. С. 98–99.

14

Он же. Указ. соч. № 14. С. 88.

15

Там же. С. 91.

16

Соловьев М. Когда боги молчат. Нью-Йорк: издание автора, 1963 (725 с.).

17

См.: Соловьева И. В. Анализ автобиографии и биографии с точки зрения субъективной перспективы // Вопросы гуманитарных наук. 2009, № 6. С. 141.

18

См.: Бельчиков Н. Ф., Дынник В. А. Указ. соч. С. 131–149.

19

Бобров М. Указ. соч. № 14. С. 99.

20

Он же. Указ. соч. № 13. С. 79.

21

Способ восприятия человеком себя в раз личных ситуациях с точки зрения постороннего беспристрастного наблюдателя. — Прим. ред.

22

Он же. Указ. соч. № 13. С. 71.

23

Бобров М. Указ. соч. № 14. С. 97.

24

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита // Он же. Собрание сочинений. Анн Арбор: Ардис, 1988. Т. 8. С. 375.

25

См.: Соловьева И. В. Указ. соч. С. 144.

26

Опубликовано в издании 1954 г., изд-во им. Чехова, Нью-Йорк.

27

Это означало, что ссыльный сам мог выбрать место своего жительства, исключая шесть крупнейших городов СССР (и все прилежащие к ним районы, а также все пограничные области). — Здесь и далее прим. М. Г. Талалая.

28

Сведения об упомянутых в предисловии военачальников Красной Армии прокомментированы в тексте самого М. Соловьева (Голубовского).

29

Здесь и в тексте М. Соловьева (Голубовского) рассказывается о генерале К. И. Ракутине (см. о нем ниже).

30

Лесли Кларк Стивенс (Leslie Clark Stevens; 1895–1956) — участник Второй мировой войны, военно-морской атташе при посольстве США в Москве в 1947–1950 гг. В 1951 г. вышел в отставку в чине вице-адмирала. Стоял у истоков Радио Свобода, начавшей трансляции в 1953 г. (до 1959 г. — Радио Освобождение). Автор мемуаров «Russian assignment» («Русское назначение»; 1954). По семейной традиции имел в имени порядковый номер: Leslie Clark Stevens III. Его сын (Leslie Clark Stevens IV; 1924–1998) стал известен как кино- и театральный режиссер.

31

См. о нем ниже специальный очерк автора.

32

Феликс Рафаилович Балтушис-Жемайтис (1897–1957) — советский вое начальник, генерал-майор, преподаватель Военной академии им. Фрунзе и Академии Генштаба, кандидат военных наук.

33

В 1940 г. Балтушис-Жемайтис находился под следствием по делу «Поль ской организации войсковой» как руководитель этой вымышленной «контрреволюционной организации в Академии». От ареста и расстрела его спасло присоединение Прибалтики к Советскому Союзу в 1940 г., когда внезапно понадобились национальные кадры для работы в этих республиках: летом 1940 г. он становится Командующим Литовской народной армией с присвоением звания бригадного генерала, однако его роль в процессе аннексии у автора преувеличена.

34

Андрей Иванович Ерёменко (1892–1970) — советский военачальник, участник Вели кой Отечественной войны, Маршал Советского Союза (1955), Герой Советского Союза (1944).

35

Василий Иванович Книга (1883–1961) — советский кавалерийский военачальник, активный участник Пер вой мировой, Гражданской и Великой Отечественной войн. Генерал-майор (19 40).

36

Апанасенко Иосиф Родионович (1890–1943) — советский военачальник, генерал армии (1941). Во время боев под Белгородом 5 августа 1943 г. был убит при авианалете.

37

Это школа, это стол (нем.).

38

Дмитрий Гаврилович Евсеев (1892–1942) — революционер, большевик, кандидат в члены Всероссийского Учредительного собрания, член ВЧК и ВЦИК, комбриг.

39

Ему тогда было 40 лет.

40

Ряд неточностей: Евсеев был сыном чернорабочего; во время Первой мировой войны находился в ссылке и военную карьеру сделал уже в Красной Армии.

41

Виктор Леонидович Покровский (1889–1922) — генерал-лейтенант. Участник Первой Мировой и Гражданской войн. Погиб в Болгарии при аресте местной полицией.

42

Фраза о хлебе и пирожных обычно приписывается королеве Марии-Антуанетте.

43

Павел Алексеевич Белов (1897–1962) — советский военачальник, генерал-полковник (1944), Герой Советского Союза (1944).

44

Автор пересказывает легенды: с первой женой, Надеждой Ивановной, казачкой из соседней станицы, Буденный обвенчался в 1903 г. Во время Гражданской войны она служила вместе с ним, заведовала снабжением в медицинской части. Надежда погибла в 1925 г. от несчастного случая в результате неосторожного обращения с оружием, что произошло при свидетелях. Вторая жена Будённого, Ольга Стефановна Михайлова, была оперной певицей, на 20 лет моложе супруга; в 1937 г. она была арестована за «шпионаж», освобождена в 1956 г.

45

Ока Иванович Городовиков (1879–1960) — советский военачальник, генерал-полковник (1940). Герой Советского Союза (1958). Известен своими заслугами по организации обороны на рубеже Западной Двины, руководил формированием кавалерийских частей, был представителем Ставки ВГК по кавалерийской части в ходе Великой Отечественной войны. На родине — Республике Калмыкии — его имя носит город Городовиковск.

46

С 1947 г. в отставке в чине генерал-полковника.

47

Леонид Григорьевич Петровский (1897–1941) — советский военный деятель, генерал-лейтенант (31 июля 1941 года).

48

Николай Иванович Крылов (1903–1972) — советский военачальник, дважды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза. В 1961–1972 гг. — член ЦК КПСС.

49

По-видимому, идет речь о бомбардировщике ТБ-1, который выпускался с 1925 г.; снятые с вооружения самолеты использовались в гражданской авиации до 1945 г.

50

К. Е. Ворошилов в описываемое время и был народным комиссаром (наркомом) обороны.

51

Павел Семенович Рыбалко (1894–1948) — советский военачальник, маршал бронетанковых войск (1945); дважды Герой Советского Союза.

52

Борис Маркович Таль (1898–1938), в 1933–1937 гг. — ответственный редактор журнала «Большевистская печать»; с 13 мая 1935 по 4 сентября 1937 гг. — заведующий Отделом печати и издательств ЦК ВКП(б). Репрессирован.

53

Лев Захарович Мехлис (1889–1953) — советский государственный и военно-политический деятель, генерал-полковник (1944). Один из организаторов массовых чисток в Красной Армии.

54

Артемий (Арташес) Багратович Халатов (Халатянц) (1894–1938) — советский политический и государственный деятель С 1929 г. глава Госиздата. Казнен по сфабрикованному обвинению.

55

Далее и до конца главы — несколько измененная версия текста, вошедшего в XIV главу («Минута-смерч») вышеопубликованного романа «Когда боги молчат».

56

Константин Иванович Ракутин (1902–1941), называемый в «Записках…» Ракитиным, — советский военачальник, Герой Советского Союза (1990, посмертно); пропал без вести в октябре 1941 г. во время прорыва из окружения. Его гибель была установлена в 1996 г.

57

Бабичева М. В. Писатели второй волны русской эмиграции: биобиблиографические очерки. М.: Пашков дом, 2005. С. 245–266.

58

См. https://labas.livejournal.com/1033972.html (дата обращения: 28.5.2021).

59

https://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=75056001 (дата обращения: 15.05.2021).

60

Кравцов А. Н. Судьба писателя «второй волны» М. С. Голубовского (Соловьева) и его автобиографические книги // Зарубежная Россия. XX век: Слепухинские чтения-2016: труды международной научной конференции. СПб.: Фонд Слепухина, 2018 / отв. ред. Н. А. Слепухина. С. 482–489.

61

Там же. С. 484.

62

Письмо К. М. Алексанрова к М. Г. Талалаю от 24 февр. 2021 г.

63

Этот фрагмент опубликован в пражском журнале «Русское слово»; см. «Какие же мы герои?». Писатель Михаил Соловьев и его рассказ об освобождении Праги / публ. и комм. М. Г. Талалая // Русское слово. 2021, № 2. С. 28–31.

64

См. эти издания в Библиографии книг М. С. Голубовского-Боброва-Соловьева: Кравцов А. Н. Указ. соч. 488–489. Существует мнение, что несколько публикаций, к примеру, на китайском яз., спонсировало ЦРУ.

65

Несколько глав из романа опубликованы на русс. яз. в 1951 г. в ж. «Возрождение» (Париж): их автором указан М. Бобров.

66

Михайлова М. В., Кравцов А. Н. Цепкая память свидетеля (Михаил Соловьев. Когда боги молчат. Малая война. М.: АИРО-XX, 2017) // Новый журнал (Нью-Йорк), № 290, 2018. С. 362–367.

67

См. Кравцов А. Н. Эго-документы русской эмиграции XX века: на материале публикаций в журнале Возрождение (Париж, 1949–1974). Автореф. канд. филол. наук. М.: МГУ, 2016.

Content

Михаил Соловьев (Голубовский)
Боги молчат. Записки советского военного корреспондента
(сборник)

В. В. Агеносов Таинственный свидетель истории с «пятнистой биографией»

Андрей Кравцов Между вымыслом и фактом

Когда боги молчат

Часть первая Межевание

I. Поскребыш

II. Революция

III. Надлом

IV. Серошинельные люди

V. Зеленые

VI. Перевал

Часть вторая «Высокая низь»

VII. Через шесть лет

VIII. Колибри приносит счастье

IX. Исход

X. Одиночество

XI. Павликово время

XII. Тетка Вера

XIII. Осатанелость

Часть третья Глубокая вспашка

XIV. Минута-смерчь

XV. Лесные люди

XVI. Змеиное Урочище

XVII. Прими, Господи…

XVIII. Мертвоживые

XIX. Отвержение небытия

XX. Человек между

XXI. Пустыня

XXII. Живая земля

XXIII. Непроходимый

XXIV. Ручейково

XXV. Агония

XXVI. Новина

XXVII. Глубокая вспашка

XXVIII. Листопад

XXIX. Die schwarze katze

XXX. Большой царап

XXXI. Военный преступник

Эпилог

Записки советского военного корреспондента

Лесли К. Стивенс Предисловие

Как я стал военным корреспондентом

Генеральский инкубатор

Вознесенский полк бывалый…

Джунгли

Два портрета

С. М. Буденный

О. И. Городовиков

Сиамские близнецы

Огненный вал

Малая война

Ухабы бытия

Путь на север

У линии Маннергейма

В замороженном мире

Пермский полк

Жизнь и смерть Сергея Стогова

Большая война

Ожерелье бурь

Звонок

Западный маршрут

Лесная сторона

Москва моя…

Чудо под Москвой

М. Г. Талалай От Голубовского, через Боброва, к Соловьеву и обратно

Примечания