Режин Перну

Хильдегарда Бингенская

© Éditions du Rocher, 1994

© Для русского издания — Централизованная религиозная организация Конференция монашествующих Католической Церкви, 2014

© Для русского издания — НО Издательство Францисканцев, 2014

* * *

Введение

Хильдегарда Бингенская — «тевтонская сивилла» и учитель для нашего времени

Маленький городок Айбинген расположен вокруг бенедиктинского монастыря, на покатых склонах, покрытых виноградниками и спускающихся до самого Рейна. Каждый год 17 сентября по его улицам проносят в золоченой раке останки основательницы этого монастыря Хильдегарды, которая словно вновь пробуждается к своему кочевому призванию среди собравшихся почитателей и паломников. Как много раз происходило на протяжении истории, христианский народ считал ее святой и обращался к ней за помощью и защитой, хотя Церковь официально не канонизировала ее. Еще один немец по происхождению, а именно, Папа Бенедикт XVI, удивил всех, предложив присвоить ей звание учителя Церкви, несмотря на то что большинству верующих в мире она, вероятно, неизвестна.

Хильдегарда Бингенская была человеком невероятно многосторонних дарований; казалось, в ней примиряются контрасты и приходят к гармонии харизмы, обычно несовместимые друг с другом. Не часто случается, чтобы богослов, да к тому же женщина, имела видения и писала о них. Она занималась изучением и разведением лекарственных растений, лечила физические и душевные недуги, писала музыку и стихи, а кроме того, была вовлечена в реформу клира своей эпохи. Затворница и странница, монахиня, удалившаяся от мира, и вместе с тем женщина, не чуждая политики, она имела решительный характер, и от природы слабое здоровье не мешало ей энергично действовать и бесстрашно обличать грехи современной ей Церкви. Всю жизнь она подчинялась внезапным и могучим откровениям Духа, которые переживала с самого детства. Этот необычный опыт заставлял ее жить как бы за пределами самой себя, отдавать свой ум, душу и жизнь Другому, являвшемуся ей с силой апокалиптических откровений Иоанна. Станем ли мы называть эти явления «экстраверсией», «экстазом», или же будет подчеркивать способность к экзистенциальному «расширению», способность вмещать в себя новое и необычайное, как бы то ни было, перед нами то, что очень трудно определить и классифицировать. В первом случае эта женщина была словно «вне себя», то есть безумна. В другом она «одержима» кем-то другим, то есть кажется бесноватой. Непростая дилемма. Сама Хильдегарда жила в страшном напряжении и сомнениях, пока не получила от Церкви удостоверения подлинности и ортодоксальности своего опыта. Однако то, что Бог открывал ей, было даром для других, и поняв это, она решилась предложить миру то, что Он давал ей познать и что она научилась познавать сама в тайниках своего сердца и во всех творениях, исполненных благословения Творца.

Хильдегарде выпало жить в трудное время. Сама она в одном письме к Папе называет его «moderno»; в другом месте говорит о своей эпохе как о «tempus muliebre», «женоподобном» времени, уклонившемся от курса, задуманного Богом, от правильного и  справедливого порядка вещей. Следуя велению Духа, она сумела принести в самое средоточие современных ей проблем немного сердечности, мудрости и человечности. Она обращалась не только к власть имущим — Римским папам, императору, королям, епископам, аббатам; двери ее сердца и монастыря были всегда открыты для людей нищих и всего лишенных, для простонародья, искавшего у нее духовного совета или лекарства для врачевания телесных и душевных ран. Мне кажется, что, предлагая присвоить ей титул учителя Церкви, Бенедикт XVI как бы приглашает нас не бояться мечтать о будущем, не довольствоваться ограниченным опытом нашего ближайшего окружения, расширить горизонт своего восприятия, мысли, духовной жизни и миссии. Мы стоим перед необходимостью научиться видеть и осмыслять мир, человека, культуру и жизнь Церкви в более универсальной, всеобъемлющей перспективе, научиться видеть единство всего сущего, воспринимать мир как великое таинство Божие, ибо все в нем, по словам Хильдегарды, есть как бы «излучение» Творца и исходит от Бога, «как лучи исходят от солнца».

Автор книги, которую мы предлагаем вниманию читателей, — историк-медиевист. Она пишет для людей, уже очень далеких от того времени, вовсе не «темного» и не «мрачного», как все еще часто повторяют наши учебники истории. «Познай пути», — словно говорит нам Хильдегарда, как говорила своим современникам, — чтобы напомнить, что все на свете и все мы исходим из лона Пресвятой Троицы, хотя при этом живем в мире и в собственном теле, связанные с ними неразрывно; что Бог неустанно преображает все сотворенное Им, ведя к совершенству космического Христа — Альфы и Омеги вселенной.

о. Мариано Хосе Седано Сьерра CMF

Глава I

Мир в 1098 году

1098 год. Могучая волна проходит в это время по всему известному миру — и на Востоке, и на Западе. Мир в буквальном смысле стронулся с места. Но не по приказу кесаря, как в прежние времена, когда, чтобы сохранить целостность границ между римским миром и варварами, приводились в готовность целые армии. Нет, совершенно спонтанно толпы народа заволновались и пришли в движение по призыву Папы, прозвучавшему в кафедральном соборе Клермона в день «зимнего» святого Мартина, 18 ноября 1095 года. Урбан II обратился к христианам, призывая их помочь восточным братьям и отвоевать святой град Иерусалим.

Прошедший век доносил из тех мест лишь самые дурные вести. Христиане узнали, что самое святое место — Гроб Господень — было разорено по приказу халифа Хакима; затем до них дошла весть о разрушении 1009 года — а именно, 18 октября, поскольку арабские хроники скрупулезно отметили дату — и о приказе не оставлять камня на камне от ротонды, некогда воздвигнутой на том месте императором Константином. Паломничества христиан в святые места полностью не прекратились, но стали реже, и те, кто оттуда возвращался, рассказывали всяческие ужасы о гонениях и зверствах, жертвами которых становились христиане. С течением времени положение лишь ухудшалось: турки-сельджуки, обращенные в ислам, обрушились на Малую Азию и поколебали силы Византии, пытавшейся остановить их натиск в Малазгерде. После этого они напали на армянские племена, варварски истребили их и разрушили их столицу Ани. Участь сирийцев была не лучше, и Антиохия, несмотря на оборону, в 1084 году попала в руки турок. Призывы о помощи все множились, достигая Европы через Средиземноморье, о котором арабские летописцы самонадеянно говорили, что «больше ни щепки не приплывет по нему с Запада».

Ответ на обращение Папы превзошел все ожидания и вызвал бурное движение по всей Европе. Не только рыцари и сеньоры, большие и малые, «брали в руки крест», но и масса крестьян и городских жителей устремилась в эту авантюру, масштаб которой сами участники осознавали плохо, и, вслед за несколькими страстными проповедниками, самый известный из которых во Франции именовал себя Петром Отшельником, отправились в вооруженное паломничество. Это был порыв настолько же сильный, насколько неорганизованный; и после всех попыток выжить с помощью грабежей он не мог не закончиться поражением. При этом мы можем лишь изумляться организационному духу, который выказали главные сеньоры, назначенные своими правителями возглавить движение, а также выбору трех разных маршрутов для пересечения Европы, с последующей встречей в Константинополе. Ни один глава государства, ни один король или император, не пустился в этот путь. Одно это ясно отличает явление, которое мы называли крестовыми походами (напомним, что сам термин появляется только в XVII в.), от завоевательных набегов, которые с тех пор совершались в Европе один за другим.

Путь был долгим: поход длился три года. В 1098 крестоносцы остановились перед Антиохией, в городских укреплениях которой, как говорят, насчитывалось триста шестьдесят башен. Крестоносцам понадобился год усилий и бесчисленных попыток взять город, в которых хитрость тесно переплеталась с мужеством. Однако уже с 1098 года крестоносцы на своем пути приступают к возведению собора, посвященного святому Павлу — в Тарсе, откуда он был родом. Тут мы касаемся еще одной характерной черты этого бурлящего мира: страсти к строительству. Город Клермон, в котором состоялся церковный собор[1], насчитывал не меньше пятидесяти четырех храмов в то время, когда там находился Папа Урбан II. Впрочем, Папа совершает настоящий «обход» произведений романского искусства, поскольку во время своего путешествия он освящает церковь Шез-Дье, главный алтарь только что построенного огромного аббатства Клюни, которое вплоть до XVI в., до воссоздания собора Святого Петра в Риме, останется самым большим строением христианского мира; затем церковь Сен Флур, монастырский храм Сен Жеро д’Орильяк, собор Святого Стефана в Лиможе и церковь монастыря Сен-Совер в том же городе; потом новые алтари в аббатстве Сен-Совер в Шару и Сент-Илер в Пуатье. Он торжественно освящает церковь коллегиального капитула Сен Сернен в Тулузе, соборы в Магеллоне и Ниме и алтарь новой базилики Сен Жиль дю Гар. Мы назвали только главные этапы этого путешествия, которое наши современники, любители романских древностей, могут воспроизвести шаг за шагом. Неудержимое стремление строить неразрывно связано с распространением городов. Древние городища расширяются, множатся новые; и это будет продолжаться больше столетия. Средневековье замков — это вместе с тем и средневековье городов, не говоря уже о монастырях, которые вырастают повсюду. После 910 года Клюнийская реформа вызовет к жизни небывалый расцвет монашества. Нашествия предыдущих двухсот лет способны были уничтожить прекрасный христианский мир VI и VII вв., но теперь он чудесно возрождался из руин. После реформы Клюни, реформы Робера Молемского и с основанием аббатства Сито (как раз в том же 1098 году) жизнь по уставу святого Бенедикта глубоко обновляется, и возникают условия для расцвета монашеской жизни. Решающий импульс ей даст, спустя некоторое время, святой Бернард. Основание Ордена картузианцев святым Бруно в 1104 году, а чуть позже (в 1120 г.) — рождение Ордена премонстратов благодаря святому Норберту, свидетельствуют о духовном огне, которым пылала эта удивительная эпоха.

И вот в этом активно развивающемся мире, трудно точно определить, когда именно, в семье местной знати пфальцграфства родилась девочка, родители которой, Хильдеберт и Матильда (по-немецки Мехтильда), были, вероятно, родом из Бермерсхейма, графства Cпонхейм. Она была десятым ребенком в семье и при крещении получила имя Хильдегарда. Это было неприметное рождение в семье, знатность которой не отразилась ни в каких значительных событиях; но оно оказалось удивительно соответствующим богатой и беспокойной эпохе конца века. В следующем году, 15 июля, крестоносцы взяли Иерусалим.

Казалось, девочка была похожа на всех остальных. Похожа, да не совсем, ведь уже с раннего детства ей случалось порой изумлять свое окружение. Одно свидетельство, приведенное позже (во время процесса канонизации), рассказывает, как она, обращаясь к своей кормилице, воскликнула: «Посмотри-ка на этого хорошенького теленочка внутри коровы! Какой он беленький, с пятнышками на лбу, на ногах и на спинке!». Когда спустя некоторое время теленок появился на свет, он совершенно соответствовал описанию Хильдегарды, которой было тогда пять лет. Но, говорит она сама, даже еще раньше, «когда мне шел третий год, я вдруг однажды увидела такой свет, что душа моя была потрясена, но, поскольку я была еще совсем маленькая, я ничего не могла рассказать». И она продолжает: «На восьмом году жизни меня принесли в духовную жертву Богу, и до одиннадцати лет я видела много вещей, о которых иногда по своей простоте рассказывала, а слушавшие меня недоумевали и спрашивали друг друга, откуда мне это приходит и что это такое. Сама я тоже удивлялась, так как то, что я видела в своей душе, иногда представало мне и как внешнее видение, а видя, что такого не было ни с кем другим, я стала всеми силами скрывать видения своей души. Я не знала многого во внешней жизни, потому что часто болела уже тогда, когда меня кормила мать, и потом тоже; это мешало моему развитию и не давало набраться сил».

Когда Хильдегарде открывалось что-либо, она спрашивала у своей кормилицы, видит ли та. Но та ничего не видала, и девочка стала бояться и не решалась больше ни с кем делиться тем, что ей дано было видеть. И все-таки иногда в разговорах ей случалось сказать о событиях, которым только еще предстояло произойти, а когда ей открывалось какое-либо видение, она начинала говорить о вещах, казавшихся ее слушателям весьма странными. После, когда иссякала сила видения, заставлявшего ее открывать вещи, превосходившие то, что она могла знать и понимать в ее возрасте, ей делалось стыдно, она часто плакала и, сколько могла, пыталась хранить молчание. Опасаясь, чтобы окружающие не спросили ее, откуда приходит у нее такое знание, она вообще не решалась больше ничего сказать.

Можно предполагать, что это дитя с хрупким здоровьем обладало даром как бы двойного зрения, который вызывал у окружающих то изумление, то беспокойство. Некоторые психологи нашего времени признают за детьми способности к интуитивному постижению, намного превосходящие способности взрослых. В случае Хильдегарды, вероятно, ее семья с самого раннего ее детства поражалась необычайному дарованию девочки, а сама она очень стеснялась его. В нашем веке мать Терезы Мартен, будущей сестры Терезы Младенца Иисуса, тоже очень рано заметила у своей дочери некое предопределение свыше.

Когда Хильдегарде исполнилось семь лет, родители поручили ее воспитание одной молодой женщине благородного происхождения, дочери графа Спонхейма по имени Ютта. Ютта вела затворническую жизнь в монастыре Дизибоденберг, неподалеку от Альзея, где они жили. Она взяла на себя ответственность за девочку, выказывавшую столь необычные задатки. В те времена было в порядке вещей отдавать ребенка — мальчика или девочку — на воспитание в монастырь. Монастырь, где Ютта вступила на путь монашества, был двойным, то есть имел и мужскую, и женскую общину, а основан был тремя или четырьмя веками раньше одним из тех ирландских монахов, которые, вслед за святым Колумбаном, покинули свой остров, чтобы в буквальном смысле засеять монастырями всю Европу. Некоторые, как, например, монастырь Санкт-Галлен (Святого Галла) около Констанцского озера, просуществовали, претерпев изменения, вплоть до наших дней. А Хильдегарда впоследствии напишет житие святого основателя Дизибода.

Итак, Ютта взяла в свои руки воспитание необычной ученицы, которую ей доверили. Биографы Хильдегарды рассказывают, что она научила ее псалмопению и игре на десятиструнном инструменте, под аккомпанемент которого их в то время пели. Всякое воспитание тогда начиналось с обучения пению и пению псалмов, а «научиться читать» означало «изучить Псалтирь». Возможно, потом воспитанники старались отыскать в рукописях Библии тексты выученных наизусть псалмов. Это был в каком-то смысле общепринятый метод обучения: слова были им уже знакомы, так что чтение и письмо, по сути, состояли в том, чтобы найти и воспроизвести то, что память уже запечатлела. Хильдегарда впоследствии скажет, что, хотя она изучила текст Псалтири, Евангелия и главных книг Ветхого и Нового Завета, она никогда не занималась ни исследованием смысла слов, ни разделением их на слоги и не имела представления о грамматических формах и временах. Ютта несколько пренебрегала преподаванием грамматики, устремив все внимание на сами тексты.

Здоровье ее ученицы по-прежнему было слабым. Позднее ее биограф в житийном стиле, который был тогда в ходу, так опишет состояние Хильдегарды: «Сосуды скудельные испытываются в горниле, а мужество совершенствуется в немощи, посему в немощах телесных она не знала недостатка, и обнаруживались они почти с самых нежных лет, были многочисленны и почти непрестанны, можно сказать, она редко держалась на ногах». Она призналась Ютте в своих тайных видениях, и Ютта обратилась за советом к одному из монахов мужской части монастыря по имени Вольмар, который вскоре стал советником, а затем помощником и другом Хильдегарды, каковым и оставался на протяжении почти тридцати лет. Он же исполнял обязанности ее секретаря, когда в этом возникла необходимость.

Детство, полное болезней и тайных, скрываемых от всех, видений, — таково начало жизненного пути Хильдегарды в стенах монастыря Дизибоденберг, в долине реки Наэ. Достигнув соответствующего возраста, она выразила желание принять постриг и стать монахиней из числа тех (кажется, их было немного), которые жили в монастыре под опекой Ютты. Ей было, скорее всего, лет четырнадцать или пятнадцать (возрастом совершеннолетия для девушек в те времена считались двенадцать лет, а для мальчиков — четырнадцать). Ранняя юность Хильдегарды, как и детство, была скрыта от людских глаз, подобно существованию любой монахини, жившей по бенедиктинскому уставу.

Нам более или менее известно, как протекала жизнь монахинь-бенедиктинок в стенах монастырей. Их день и ночь размерены каноническими часами, так как, за исключением особо уважительных причин (например, слабого здоровья), ночной сон прерывался службой Утрени, которая совершалась сразу после полуночи. Час восхода был для монахов и монахинь часом Хвалы, за которой следовало богослужение Первого часа. Затем, как правило, совершалась Евхаристическая Литургия, а после нее в большинстве монастырей следовал завтрак. Затем наступало время Третьего часа, название которого означало третий час после восхода солнца (то есть 8 или 9 часов, в зависимости от времени года), а потом — время работы, вплоть до Шестого часа (то есть 11 или 12 часов). После этой службы был обед, а потом — свободное время до Девятого часа (14 или 15 часов), по завершении которого монахини вновь брались за труд, физический или интеллектуальный, личный или совместный. Час вечерни означал окончание дня (18 или 19 часов); за ним следовали вечерняя трапеза и свободное время, то есть часы рекреации, которые, как правило, проводились вместе. Затем часто происходило собрание в зале капитула, где все обитательницы монастыря собирались вокруг аббатисы. Затем, на закате, совершалось последнее богослужение — Повечерие. В монастыре воцарялось молчание, чтобы не мешать отдыху и молитве.

Вся Псалтирь — сто пятьдесят псалмов — за неделю прочитывалась полностью. Молитва, молитвенное размышление и труд на протяжении дня чередовались, с поправками, которые вносили разные литургические периоды: время покаяния (Адвент и Великий Пост), праздники, то есть, прежде всего, конечно, Рождество и Пасха, и многочисленные праздники памяти святых, из которых самым торжественным был день Сретения, праздник Пресвятой Девы[2], потому что в этот день в память о Христе — свете народов, явленном в Храме Его Пречистой Матерью, богослужение совершалось при зажженных свечах.

Ютта умерла в 1136 году, и, по-видимому, число монахинь ее общины в монастыре Дизибоденберг к этому времени возросло. Тотчас после ее смерти монахини выбирают Хильдегарду аббатисой. Ей должно было вскоре исполниться сорок лет. Она не имела понятия, что близка к решающему событию своей жизни, которое направит ее на совершенно новые пути.

Глава II

Откровение Хильдегарде о ее пути

«И вот на сорок третьем году моего земного странствия, когда я с великим страхом, трепеща, вглядывалась в небесное видение, я увидела великолепное сияние, посреди которого раздавался глас с небес, говоривший мне: „О немощный человек, прах от праха, персть от персти, говори и пиши то, что видишь и слышишь. Но как ты слишком робок, чтобы говорить, и неумел, чтобы излагать, и непросвещен, чтобы записывать это, говори и пиши не от человеческих уст и не человеческим разумом и не человеческой волей, но так, словно видишь и слышишь небесные чудеса, от Бога исшедшие. Повторяй их так, как они тебе открываются, словно внемля словам наставника, и излагай сообразно тому, как они задуманы, явлены тебе и как тебе велено. И так, человек, говори, что видишь и слышишь. Но не по-твоему и не по-человечьи, но по воле Того, Кто ведает, зрит и обладает всякой вещью в потаенной глубине Своих тайн“». Это решительное повеление, в котором определяется роль Хильдегарды, подобная роли ветхозаветных пророков, бывших «устами Всевышнего» и лишь передававших то, что они слышали, не заботясь ни о том, чтобы придать своим словам вид вразумительной речи, ни о том, чтобы привести содержание Божественного послания в соответствие с правилами логики или диалектики.

Хильдегарда настойчиво повторяет: «И вновь я услышала глас с небес, говорящий мне: „Иди и поведай об этих чудесах и запиши их так, как они явлены и поведаны тебе“. Это было на тысяча сто сорок первом году от Воплощения Христа, Сына Божия, когда мне было сорок два года и семь месяцев. Необычайно яркий огненный свет излился с отверстого неба, почил на моей голове и на всем теле, и на груди моей, подобно пламени, которое не обжигает, но воспламеняет своим жаром, как солнце, согревающее все, на что падают его лучи». И она прибавляет: «Я ощутила силу тайн, сокровенных вещей и восхитительных видений, посещавших меня с самого юного возраста, то есть со времени, когда мне было около пяти лет, и до сего дня, внутри меня, как и теперь; я не показывала этого почти никому из людей, разве некоторым благочестивым мужам, избравшим тот же путь, что и я; в противном случае я бы мирно сохраняла молчание все это время, до сей минуты, когда Богу по благодати Его угодно было явить мне сие». Потом она говорит о словах, к которым мы еще вернемся: «Видения, которые меня посещали, приходили не во сне, не в дреме и не в исступлении; не через внешнее телесное зрение или слух. Я воспринимала их не в каком-то потаенном месте, но, бодрствуя, видела своими человеческими очами и слышала своим слухом, хотя внутри, лишь в уме и духе, и принимала их в местах, открытых по воле Божией».

Такие слова трудно воспринять безоговорочно и сразу. Хильдегарда говорит о своей тревоге, но настаивает на том, что данное ей повеление было, совершенно очевидно, непререкаемо: «Как же это сделалось? Трудно плотскому человеку уразуметь подобное, но случилось так: по прошествии юности, достигнув зрелых лет, когда приобретается совершенная сила, я услыхала глас с неба, говоривший: „Я есмь Свет живой, просвещающий всякую тьму. Человека, которого Я избрал и, как Мне было угодно, чудным образом посвятил в великие чудеса, Я отделил от древних людей, видевших во Мне многие тайны. Но Я распростер его на земле, дабы он не превознесся надменностью духа своего. Мир не познал от него ни радости, ни услады, ни помощи ни в чем, что дано было ему в принадлежность, ибо Я лишил его всякого дерзновения и упорства, оставив в боязни и ужасе от своих скорбей. Ибо он страдал до самой глубины плоти своей, терпя пленение духа и чувств, терпя великие телесные страсти; никакой безопасности ему не осталось, но во всем вокруг себя он видел себя виновным. Ибо Я затворил его разоренное сердце, чтобы дух его не превознесся гордыней или тщеславием, но чтобы он находил в них не радость и ликование, а страх и муку. И так он, в силе Моей любви, стал искать в своем духе то, что открыло бы ему путь к спасению. И был найден некто, кого он возлюбил, сочтя верным и подобным ему самому в деле спасения Моим Промыслом — дабы открылись Мои сокровенные чудеса и деяния. Тот же не отрекся и не отступил, но пришел к нему, возвысившись смирением и добрым произволением, и приклонился со многими воздыханиями. Потому ты, человече, принимая то, что Я обращаю к тебе ради явления вещей сокровенных, не в смятении обманутых надежд, но в чистоте простого духа напиши, что видишь и слышишь“».

«Я же, — продолжает Хильдегарда, — видев и слышав все это, сомневалась и боялась неверно уразуметь и из-за разноречивости человеческих слов долгое время отказывалась писать, не по упрямству, но по смирению, пока не была к этому принуждена на ложе скорби, на котором распростерлась, пораженная язвой Божией так, что занемогла многими недугами сразу. Я испросила и обрела [ответ] в свидетельствах благородной молодой девы доброго нрава, а также мужа, к которому я, как уже говорила, втайне прибегала за советом, и приступила к писанию. И пока я это делала, ощущая великую глубину [священных] книг, я восстала от одра болезни и вновь обрела силы. Посвятив этому труду десять лет, я едва смогла завершить его. Во дни Генриха, архиепископа Майнцского, и Конрада, короля Румынского, а также Конона, аббата обители Святого Дизибода, во времена Папы Евгения мне были явлены эти видения и написаны эти слова. И я сказала и написала не по склонности моего сердца или иного кого из людей, но так, как я видела их в небесном видении, как слышала и приняла сокровенные тайны Божии. И вновь услышала я голос с неба, говорящий: „Возопи же и напиши так“».

Язык видения удивителен. Удивительно, прежде всего, это слово — «человече», то есть человеческое существо, человеческое создание. Оно свидетельствует, что Хильдегарда действительно была призвана пророчествовать, быть устами Бога, лишь воспроизводя слова, которые ей диктуются. На этом она будет настаивать всю жизнь, утверждая, что не говорит ничего, что исходило бы от нее самой, но лишь передает то, что глаголет «Свет живой».

Это предисловие к первой книге, написанной Хильдегардой, говорит о важнейшем повороте в ее жизни, которая с этих пор примет новое направление. Момент этого поворота можно определить довольно точно. На составление первой книги, которую она назвала «Scivias» — «Познай пути [Господни]», ушло десять лет. То есть она работала над ней примерно с 1141 по 1151 годы. Но книга отнюдь не была единственным занятием Хильдегарды, которая на протяжении этого времени занималась множеством других дел и начала ту неутомимую деятельность, которая была ей так присуща.

Некоторые из рукописей Хильдегарды иллюстрированы. В частности, в великолепном томе ее третьего сочинения, хранящемся в Государственной библиотеке в Лукке, есть десять прекрасных иллюстраций на всю страницу, изображающих видения монахини. Внизу, под главным образом, в небольшом украшенном квадрате, мы видим саму Хильдегарду с лицом, обращенным вверх, откуда на нее сходят потоки пламени. Она сидит на стуле с высокой спинкой перед пюпитром и держит в руках таблички для письма, где, вероятно, поспешно записывает видение, которое ей предстоит потом изложить более подробно. Она одета в черное платье, поверх него наброшена коричневая накидка, под которой угадывается белая котта[3]. Рукава охватывают запястья обеих рук — той, которая держит таблички, и той, которая пишет. Таблички имеют совершенно обычную форму и сделаны из черного воска, и на каждой можно различить две колонки. Прямо перед Хильдегардой — монах, сидящий, как и она. Он пишет гусиным пером на свитке пергамента, который, по обычаю того времени, линован. Этот весьма немолодой монах, по-видимому, Вольмар. На некоторых иллюстрациях, в том числе на первой миниатюре луккской рукописи, за спиной Хильдегарды мы видим стоящую монахиню, явно более молодую, в длинном черном платье, с белым покровом на голове, из-под которого виден другой, черный, ниспадающий набок. Очень возможно, что это Рихарда — монахиня Бингенского монастыря, которую Хильдегарда, по ее собственным словам, любила, «как Павел любил Тимофея».

Таков отныне образ Хильдегарды. Суть ее жизни сосредоточилась на том, чтобы принимать и передавать то, что говорит ей «Свет живой». Монах Вольмар, ее исповедник и — вероятно, не без посредничества Ютты — ее первое доверенное лицо, будет ее секретарем вплоть до своей смерти, то есть до 1165 года. Скорее всего, именно благодаря ему монахи монастыря Дизибоденберг окажутся посвященными в новую деятельность аббатисы и в ее видения. Это не могло не вызвать беспокойства у церковных властей, в том числе у аббата самого монастыря, Конона. Он сообщил о своих опасениях Майнцскому архиепископу Генриху, управлявшему епархией, к которой принадлежал его монастырь. Несмотря на благоприятные отклики о содержании видений, и тот, и другой были ими смущены. В это время, в конце 1147 года, начинаются разговоры о желании Папы Евгения III созвать в Реймсе Собор. Для подготовки Собора он намеревался провести синод в Трире. К тому моменту тексты Хильдегарды уже составляли начало ее первого труда — «Scivias». Это стало подходящей возможностью для того, чтобы представить на суд собравшихся священнослужителей труд монахини, сподобившейся откровения.

Великолепным местом для синода был этот город Трир, о котором в наше время любят говорить как о древнейшем городе Германии. Знаменитые Черные врата, «Porta Nigra», еще и сегодня свидетельствуют о его древности. Они были частью укреплений, возведенных императором Константином, который до 316 года жил в этом городе вместе со своей матерью Еленой, ставшей потом одной из христианских святых. В их эпоху Трир был важнейшей митрополией Римской империи. Поскольку он был узлом, через который проходили самые активные пути сообщения, средоточием легионов, которые квартировали там на случай отпора варварским набегам, и к тому же речным портом на правом берегу Мозеля, он оставался императорской резиденцией до конца IV в. В прекрасном здании современного кафедрального собора еще можно различить общий план храма, возведенного Константином и образующего нечто вроде ядра строения. Дважды разрушенный — франками в VII в. и норманнами в конце IX, — он был перестроен в 1037 году. Приезд Папы стал подходящим случаем для того, чтобы его расширить и устроить новый алтарь в восточной части. В то же время архиепископ Хиллин решил купить то, что до наших дней носит название «Aula palatina» — бывший дворец Константина, превратившийся к тому времени в руины. Он был отчасти восстановлен, чтобы послужить местом встречи церковнослужителей, собравшихся на синод.

Чтобы оценить важность этого синода, надо вспомнить о долгих распрях, кипевших на германской земле между Римскими папами и императорами, которые не соглашались отказываться от своих привилегий и привычек, сложившихся в эпоху Каролингов, и продолжали вмешиваться в назначение епископов и аббатов монастырей. Реформа, проведенная деятельным Папой Григорием VII, была принята лишь двадцатью годами раньше, в 1123, во время соглашения, получившего название Вормсского конкордата. Однако Папа Евгений III, созвавший синод, был цистерцианцем, воспитанником Клерво, то есть самого святого Бернарда. Для этого понтифика святость оставалась главной заботой в исполнении его обязанностей. Целью собора, который он созовет в Реймсе, будет утверждение тенденции к реформе Церкви, начавшей проявляться после Григория VII.

Итак, представительное собрание состоялось в Трире в конце 1147 года. Вероятно, контраст между внушительным собранием — епископами, кардиналами, аббатами монастырей — под председательством самого Папы (в числе присутствовавших был и Бернард Клервоский — бесспорный авторитет в христианском мире; его влияния оказалось достаточно, чтобы несколькими годами раньше погасить волнения, вызванные схизмой Анаклета) и маленькой худенькой аббатисой неприметного монастыря с берега Рейна, удостоившейся, по ее словам, Божественных видений, был разительным. По требованию архиепископа Майнцского Генриха и аббата монастыря Святого Дизибода Конона Папа назначил двух прелатов, которые должны были поехать на место и лично посетить Хильдегарду, расспросить о ее поведении, привычках и писаниях. Этими прелатами стали епископ Вердена Альберон (или Оберон) и его викарий по имени Адальберт.

Оба отправились в монастырь Святого Дизибода. Результаты опроса оказались удовлетворительными, и они доставили в Трир уже написанную часть «Scivias». За этим последовала удивительная сцена, три столетия спустя восхищавшая аббата Спанхейма Иоганна Тритхейма (известного эрудита, собравшего в своей библиотеке больше двух тысяч рукописей и описавшего жизнь Хильдегарды, предварительно изучив все доступные источники). «Публично, перед лицом собравшихся, Папа прочел сочинения девы. Он сам исполнял служение чтеца и огласил значительную часть написанного труда. Все слышавшие слова сего писания, исполнившись восхищения, единодушно воздали славу всемогущему Богу». Папа, читающий перед огромным собранием труд маленькой монахини, до тех пор никому, кроме ближайшего окружения, не известной, — действительно необычайное зрелище. Автором заключения, сделанного после этого слушания, считается святой Бернард: «Следует остерегаться угасить столь дивный свет, зажженный Божественным дыханием».

После заседания Евгений III лично написал Хильдегарде. Его письмо положило начало переписке Хильдегарды, которая отныне сделается важной частью ее жизни. Оно стало первым в длинном списке писем: даже неполное современное издание «Patrologiæ Latina» включает в себя 135 писем из их числа (на каждое имеется ответ) и занимает не меньше 240 убористых колонок этого издания. «Мы восхищены, дочь моя, — пишет Папа, — и восхищены сверх всяких ожиданий тем, как Бог являет в наши дни новые чудеса, изливая на тебя Духа Своего, и ты, говорят, видишь, разумеешь и описываешь многие сокровенные вещи. Мы узнали об этом от людей, достойных доверия, видевших тебя и беседовавших с тобой. Что же сказать нам, обладающим ключом ведения, коим можем отверзать и замыкать, и по неразумию своему пренебрегшим и не сделавшим сего? Итак, мы сорадуемся с тобою о благодати Божией. Мы приветствуем тебя и обращаем сие [приветствие] к твоей милости, дабы ты знала, что Бог противится гордым, а смиренным дает благодать (см. Иак 4). Сохраняй же благодать, которая в тебе пребывает, да восчувствуешь, что открывается тебе в духе, и со всяким благоразумием опишешь это всякий раз, как слышишь. (…) „Отверзи уста твои, и Я наполню их“ (Пс 70)». В заключение он прибавляет: «То, что ты дала нам знать о месте твоего пребывания, открытом тебе в духе, сие с нашего позволения и благословения и с благословения твоего епископа, — да будет так; живи со своими сестрами по уставу святого Бенедикта в той обители».

Так пишет Евгений III, обращаясь к Хильдегарде. Последний абзац требует некоторых пояснений: он дает разрешение на перевод восемнадцати монахинь, собравшихся вокруг аббатисы монастыря Святого Дизибода, в Бинген, который впоследствии и станет знаменит. С некоторых пор общине стало тесно в стенах монастыря; нужно было подыскать для нее новое место жительства. Хильдегарда сообщила аббату и его собратьям место, которое, как она говорила, было указано ей Святым Духом: это был Рупертсберг, расположенный недалеко (на расстоянии 25–30 километров) от монастыря Святого Дизибода, в Бингербрюке — месте слияния Рейна и Наэ, совсем рядом с небольшим портом Бинген-на-Рейне, занятым и укрепленным Друзом во время римской оккупации в конце I в. до Рождества Христова.

Этот перевод происходил не без трудностей. Мужская община монастыря Святого Дизибода недоброжелательно восприняла весть об уходе монахинь, заметно сокращавшем численность обитателей монастыря. Хильдегарда никогда не видела Рупертсберга, куда собиралась перебраться. То был холм, издавна носивший имя святого Руперта — праведника, который по праву наследования избрал себе это место для жительства и жил там со своей матерью Бертой.

Возникший конфликт длился довольно долго. В его перипетиях вымысел переплетается с историческими фактами. Один из монахов по имени Арнольд особенно яростно сопротивлялся уходу монахинь и подстрекал других всячески этому препятствовать. Внезапно у него обнаружилась такая опухоль на языке, что он не мог ни закрыть рта, ни членораздельно говорить. Объясняясь, как мог, знаками, он велел привести его в церковь Святого Руперта, где пообещал святому, что больше не будет чинить препон созданию нового монастыря, а напротив, постарается помочь по мере своих сил. Тотчас же он вновь обрел здоровье и первым начал готовиться к возведению строений и выкапывать виноградники на местах, где предполагалось построить дома для жительства монахинь.

Однако в это время больная Хильдегарда лежит в постели, скованная и тяжелая, как камень. Об этом доносят аббату Конону, и он, не поверив, пытается приподнять ей голову или перевернуть ее с одного бока на другой, но безуспешно. Ошеломленный этим, как говорит автор «Жития», «необычайным чудом», аббат понимает, что так проявляется воля Божия, и, в конце концов, дает разрешение на переход. Монахиням предстояло еще получить разрешение каноников майнцской церкви, но оно было получено беспрепятственно. Так «дева Господня получила позволение придти жить со своими сестрами в оратории Святого Руперта» и в окружающих строениях, где был устроен новый монастырь. Он находился в ведении графа Бернарда Хильдесхаймского, давшего согласие на его основание. Мы видели, что этот замысел был одобрен и самим Папой.

Приезд и вселение монахинь в новую обитель сопровождались большим стечением народа: жители соседнего города Бингена приходили толпами, выражая радость по случаю их приезда. Сама Хильдегарда и восемнадцать сопровождавших ее монахинь тоже ликовали и благодарили Бога. Аббатису пришлось посадить на лошадь и на протяжении всего пути до Рупертсберга поддерживать с двух сторон. Но, приехав на место, она тотчас почувствовала себя окрепшей, как и тогда, когда ей удалось договориться с братьями обители Святого Дизибода.

Монастырь Рупертсберга, оказавшийся в XVII в. жертвой шведских вторжений, в наши дни совсем превратился в развалины. Из обителей, основанных аббатисой, сохранилась только вторая, а именно — монастырь Айбинген, расположенный на правом берегу Рейна в Рюдесхайме. Только он пережил шведские, а затем французские нашествия, которым подвергались эти земли. Он несколько раз восстанавливался, и сегодня там находятся могила Хильдегарды и несколько сохранившихся более поздних мозаик, воспроизводящих сцены ее видений.

Но посмотрим, что это были за места, которые стали ее приютом. Этот удивительно красивый край всегда вдохновлял поэтов, особенно в XIX в. — в эпоху немецкого романтизма. По обоим берегам реки Боппард близ Висбадена мы встречаем множество названий, вызывающих ассоциации и со всякого рода легендами, и с реальными историческими событиями. Легенды эти часто поздние, подобно легенде о Мойзетурме, «Мышиной башне», возвышающейся на скалистом острове напротив Рупертсберга. Рассказывают, как Майнцский епископ Хатто устроил там во время голода склад зерна и, до крайности раздраженный требованиями и жалобами бедняков, осаждавших его, велел запереть их в амбаре и поджечь. «Слышите, как пищат мои мыши?» — приговаривал он, слушая их крики. Той же ночью стаи мышей наводнили его дворец. Спасаясь от них, он бросился в Рейн, но они устремились за ним туда и съели его живьем. Это один из вариантов знаменитой легенды о флейтисте, который с помощью волшебной мелодии увлек за собой полчища крыс; когда же, избавив свой город от их нашествия, он не получил причитавшуюся ему плату, то пением флейты выманил из города всех детей и завел в реку, где они и утонули.

Неподалеку, на правом берегу, в Санкт-Горсхаузене высится скала Лорелеи, прославленная поэмой Гейне. Лорелея неотделима от немецкой поэзии начала XIX в. Близ нее есть еще одна скала, в которой легенда все еще видит семерых девушек, околдованных водяным.

Но помимо этих захватывающих, иногда трагических историй, есть еще рейнские виноградники, сделавшие знаменитыми и старинный город Лорш, и Рюдесхайм, где и сегодня еще полно трактиров и кабачков, а в старом крепостном замке X в. (Нидербухе) открыт музей вина. Бенедиктинское аббатство Эбербах, основанное в XII в. чуть дальше, ближе к Висбадену, благодаря технике цистерцианцев, которые в Средние века по праву считались истинными знатоками всех отраслей сельского хозяйства, очень скоро стало центром виноделия Германии. Местные вина до сих пор пользуются самым живым спросом, в то время как церковь, монастырский двор, дормиторий — то есть все, что осталось от аббатства — привлекают лишь некоторых туристов.

Сам же регион, невзирая на все разрушения, все еще щетинится многочисленными башнями и укрепленными замками. Порой мы видим одну лишь часовую башню, как, например, в замке Райнфельс: она напоминает об одной из самых могучих крепостей, которых когда-то в долине Рейна было великое множество; а порой, как в Бухарахе, крепостную башню, вдохновлявшую Гийома Аполлинера. Часто встречаются современные реконструкции старинных башен: например, в замке Зоонек, на правом берегу — в замке Ланек; или, в нескольких километрах от последней (настоящее чудо!), — башня Максбург, единственная оставшаяся невредимой с XIII в. Кроме того, есть замки и церкви, как, например, Браубах (XIII в.) или Эстрих (XII в.), сильно реконструированные в эпоху Возрождения. Так, на протяжении сотни километров, по обоим берегам реки, эта средневековая и романтическая атмосфера, полная воспоминаний о прошлом, создает всей истории Хильдегарды и ее спутниц словно очаровательную раму. Невозможно отделить дух этих мест от деяний монахини-пророчицы: этот «genius loci» совершенно соответствовал масштабу того, что открывал ей обитавший в ней «Lux vivens» («живой свет»).

Водворение Хильдегарды и монахинь ее общины в Рупертсберге относится примерно к 1148–1150 годам. Впоследствии она напишет биографии обоих святых — покровителей мест обитания ее общины. Святой Дизибод, ирландец, как говорят, в VI в. поселился на берегах Рейна с тремя монахами, был их аббатом, при этом оставаясь отшельником, живя поодаль от них и встречаясь с ними только для совершения богослужений. Так продолжалось до самой его смерти, то есть примерно до 700 года. Он был участником великого так называемого «крестового похода», а именно — миграции ирландцев, которые на протяжении Средних веков самоотверженно покидали родной остров и селились в пустынных местах, чтобы вести уединенную и созерцательную жизнь. Неподалеку от этого места и примерно в то же время святой Галл близ Констанцского озера основал монастырь, сохранившийся до наших дней. Что же касается святого Руперта (или Роберта), то он был франком и состоял в родстве с меровингской королевской семьей. В 696 году он был назначен епископом Вормса. Затем, изгнанный язычниками, которых в тех местах было еще много, он нашел себе прибежище в Регенсбурге (Ратисбонне), а потом основал обитель, вокруг которой в скором времени возник целый город — нынешний Зальцбург. Наконец, в 718 году он вернулся в Вормсскую епархию, там умер и был похоронен в Рупертсберге.

Написание этих двух биографий было лишь одной из сторон деятельности Хильдегарды, жизнь которой была невероятно насыщенна. Тем не менее, они напоминают о создании двух монастырей, которые были местом ее обитания, молитв и видений до тех пор, пока она не основала третью обитель — монастырь Айбинген около Рюдесхайма, на этот раз на правом берегу Рейна. Датой ее возникновения следует считать, по всей вероятности, 1165 год.

Можно представить себе жизнь в Рупертсберге, в стенах еще строящегося или, во всяком случае, еще не устроенного окончательно монастыря, посреди виноградников рейнского побережья. Хильдегарда и ее монахини поселились во временных строениях, которые были полностью завершены лишь через несколько лет. Вероятно, именно это она имеет в виду, рассказывая в 3-й главе своего «Жизнеописания», как, восстав от болезни, осознала, что, «обретя душевный покой, должна теперь позаботиться о своих дочерях, — об их телесных нуждах и нуждах духовных, как было определено моими наставниками». Под «наставником», очевидно, следует понимать ее духовника, а то и попросту устав святого Бенедикта. Позаботиться о монахинях действительно было нужно: некоторые из них явно устали и пали духом. «В истинном видении с большой тревогой я увидела, как на нас восстали духи злобы. Я видела, как они нападали на некоторых из моих благородных дев через всякого рода суетные помыслы и тщеславие и улавливали их, словно в сети. Тогда я, просвещенная Богом, собирала их, наставляла и в душеполезных беседах вооружала словами Священного Писания и разъясняла послушание. Однако некоторые из них, видя меня в ложном свете, тайно язвили своими речами, сетуя, что не могут снести сурового правила уставной дисциплины, которой я желала их подчинить. Но Бог послал мне утешение в иных добрых и мудрых сестрах, не оставлявших меня в моих скорбях, — как Сусанне [см. Дан 13 — прим. автора], которую Он спас от лжесвидетелей».

И Хильдегарда прибавляет: «И хотя я утомилась от этих злоключений, отнимавших мои силы, благодатью Божией я смогла завершить „Книгу заслуг житейских“, открытую мне Богом». Оказавшись перед лицом и материальных трудностей, и тех, которые возникали из-за поведения некоторых сестер вверенной ей обители, Хильдегарда все же не оставляет работы над своим вторым сочинением — «Книгой заслуг житейских».

Впрочем, это далеко не единственное ее занятие: по-видимому, сочинение музыки занимало ее на протяжении всей жизни. Что же касается двух книг по медицине и естественным наукам, то в автобиографии ничего не говорится о том, в какой момент они были написаны. Вдобавок трудно представить себе жизнь монахинь и самой Хильдегарды в ту пору без посетителей, постоянно стекавшихся в Бинген. Местные жители встретили ее «с великим ликованием и хвалами Богу», но гости приходили совсем не только из близлежащих мест. Бернар Горсикс, цитируя биографию Хильдегарды, пишет: «После трирского синода казалось, будто весь католический мир пришел в движение… даже из самых отдаленных мест приезжали пешие и конные паломники».

Один из них привлек особенное внимание авторов жизнеописания святой, хотя его имени они не называют (книга II, глава 3): «Господь помогал ей [аббатисе] не только в болезнях или бесовских напастях, но и в напастях человеческих; Бог обращал к добру сердца ее противников. Она сама рассказывала об обращении одного философа, который поначалу враждовал не только с ней, но и с самим Богом, а после пережил великое преображение, совершенное рукой Всевышнего…». Этот философ, имя которого не упоминается, мог быть ученым; но, во всяком случае, он был неверующим и скептически относился к монахине, чьи необычайные откровения так высоко превозносили. «Философ этот, имевший большое богатство, долгое время сомневался в том, что было мне открыто в видениях; но наконец пришел к нам и стал помогать в устройстве нашей обители, доставляя разного рода сооружения, устройства и прочие насущные предметы; нас очень обрадовало, что Бог не забыл и о них. После тщательного, но благоразумного исследования, он спросил, каковы и где находятся описания видения, и, в конце концов, уверовал в его Божественное вдохновение. Этот человек, сначала выказывавший нам свое небрежение исполненными злобы словами, впоследствии (слава Богу, столь много совершившему для обращения его сердца к правде!) стал изливать на нас всяческие благословения. Таким же образом Бог, желая сохранить сынов Израиля, потопил в Красном море фараона. Изумленные такой переменой, многие еще более уверовали, и Бог через этого мудрого мужа благословил нас… Итак, все мы стали именовать его нашим отцом. Он же, вначале объявивший, что принадлежит к княжескому роду, после пожелал, чтобы его похоронили у нас, что и было исполнено».

В отличие от этого уверовавшего скептика многие посетители приходили искать у богодухновенной аббатисы душевного мира или телесного исцеления. Биографы Хильдегарды перечисляют немало фактов, в то время казавшихся чудесными, хотя современному читателю они, вероятно, кажутся менее убедительными, чем ее необъятная переписка, где она дает советы — то есть наставления — представителям власти, как духовной, так и мирской. Но, конечно, чтобы понять причину и силу авторитета, каким пользовалась в тогдашнем беспокойном мире неприметная монахиня с берега Рейна, лучше, как это сделал философ, обратиться к ее первому сочинению, получившему одобрение Папы и святого Бернарда, — к «Scivias».

Глава III

«Scivias»

Конечно, теперь невозможно узнать, какой именно отрывок из «Scivias» Папа прочитал перед синодом, собравшимся в Трире. По крайней мере, известно, что речь идет о первых главах книги, которые к 1147 году были уже написаны (весь труд был завершен в 1151 г.). «Scivias» состоит из трех книг. Первая представляет шесть видений Хильдегарды с ее собственными комментариями; вторая — семь, третья — тринадцать. Последнее из видений этой третьей книги заканчивается своего рода театральной пьесой или, скорее, оперой. Добродетели в ней персонифицированы и претерпевают нападки бесов. Позднее Хильдегарда вновь вернется к этому сюжету в музыкальном произведении, названном «Ordo virtutum».

Поскольку невозможно определить, какой именно отрывок прочел Папа, мы предпочли выбрать третье видение из первой книги «Scivias», характерный тон которого автор сохраняет и в дальнейшем, во всех своих сочинениях.

«Я увидела огромную сферу, исполненную тьмы, овальной формы, менее широкую у вершины, более пространную в середине, сужающуюся к основанию, во внешней части опоясанную крýгом света, а внизу окутанную мраком. И в этом огненном круге был охваченный пламенем шар, такой большой, что вся сфера озарялась им. Сверху — расположенные в ряд три звезды, которые поддерживали горение шара, чтобы огонь мало-помалу не угас. И шар этот то поднимался выше и источал больше света, распространяя свои огненные лучи дальше; то опускался ниже, где было холоднее, из-за чего пламя угасало.

Но из этого сплетения огненных языков, окружавшего сферу, исходил вихрь, а из оболочки тьмы, окружавшей сплетение огненных языков, — другой вихрь, который издавал могучий рокот и распространялся по сфере во все стороны. В самой оболочке был темный огонь, столь ужасающий, что я была не в силах на него смотреть, и, полный бурь и возмущений, острых камней, больших и малых, он сотрясал эту оболочку всей своей мощью. Когда же слышен был его треск, светящийся круг, и вихри, и воздух содрогались так, что раскатам предшествовали молнии, ибо этот огонь прежде в себе самом ощущал сотрясение, производившее смуту, но поверх оболочки небо было чистейшим и без единого облака.

В небе же я различала шар, горевший огнем, довольно большой, и над ним — две целенаправленно расположенные там звезды, удерживавшие сам шар, чтобы он не вышел за пределы своего следования. Там же, в небе, повсюду находились многие другие светоносные сферы, среди которых тот шар, слегка переливаясь, изредка испускал свет; и, касаясь пламени горящего шара, дабы подкрепить горение своего огня, вновь направлял его к тем сферам.

Из самого неба исходили могучий свист ветра и вихри, распространявшиеся по всей небесной сфере. Под небом же я видела влажный воздух, над которым — облако, и оно, расходясь во все стороны, источало свою влагу по всей сфере. А когда влага собралась, внезапно с шумом пролился сильный дождь. Когда же она иссякла, он сменился мелким дождем, который падал с легким шумом. Тогда возникли свист ветра и вихри, которые распространились по всей сфере. Посреди всех этих стихий был песчаный шар огромных размеров, и сами стихии окружали его таким образом, что он не мог скрыться ни в одном направлении, ни в другом. Пока же эти стихии с разнообразными ветрами пребывали в борении, они своей силой вынуждали песчаный шар понемногу двигаться. И между Севером и Востоком я видела словно высокую гору, отбрасывавшую в сторону Севера много теней, а в сторону Востока излучавшую много света. (…)

И вновь я услышала голос с небес, говоривший мне: „Бог, сотворивший все вещи Своей волею, сотворил их для познания и чести имени Своего. Не для того лишь, чтобы показать в них земное и преходящее, но чтобы через них явить вечное и незримое. Сие и открыто тебе в видении, которое ты созерцаешь“».

Затем Хильдегарда разъясняет свое видение. Предмет, который она описывает вначале — круглая и темная сфера, — является для нее знаком Бога. Вот комментарий: «Первоначально люди были грубы и просты нравом; затем, при Ветхом и Новом Законе, став более просвещенными, они начали вредить друг другу и друг друга терзать. Но в конце веков, — прибавляет она, — им придется из-за своего ожесточения претерпеть многие скорби».

Она поясняет, что облако мрака, окружавшее огонь, означает тех, кто не верует. «Шар в этом огне — сверкающий пламенем и такой величины, что он освещал всю сферу, — сиянием своего великолепия открывал, чем является в Боге Отце возлюбленный и неизреченный Сын, Солнце правды, охваченный огненной любовью и обладающий славой столь великой, что вся тварь просвещается сиянием Его света. Огненный шар порой опускался ниже (…): это означает, что Единородный Сын Божий, родившийся от Девы и милосердно уничиживший Себя ради нищеты человеческой, претерпит все телесные скорби и покинет мир, чтобы возвратиться к Отцу. (…) Это значит: поскольку чада Церкви принимают Сына Божия внутренним знанием сердца, святость Его тела возвысится силой Его Божества и, посредством неизъяснимого чуда, ночь сокровенной тайны восхитит Его, скрыв от глаз смертных, ибо Ему служат все силы».

Дальше она объясняет, что одно дуновение ветра есть знак Бога, наполняющего вселенную Своим всемогуществом, а бурный порыв и вихри порождены злобой сатаны, от которого «исходит злонравие (…), распространяющееся по сфере во все стороны, ибо в веке сем все перемешивается между народами на различный манер». Видимо, она имеет в виду, что убийство сочетается с жадностью, пьянством и самыми жестокими проявлениями злобы.

«И все же, — продолжает она, — на этой оболочке небо чисто и без единого облака, ибо за кознями древнего искусителя сияет лучезарная вера. (…) Она исходит не сама от себя, но покоится на Христе. И в небе виден шар, горящий огнем, большой величины, истинно означающий Церковь, собранную верой: о том свидетельствует непорочное белоснежное сияние, образующее ореол славы; над ним — две ясно различимые звезды (…) показывают, что Церковью управляют два Завета — завет ветхого закона и завет нового. (…)

Там же, под небом, ты видишь влажный воздух, а внизу — белое облако, которое, расширяясь во все стороны, орошает влагой всю сферу». Это образ крещения, «являющего всему миру источник спасения для уверовавших. (…) Из него также исходит дуновение с вихрями и распространяется по всей сфере, ведь, как только стало распространяться крещение, принесшее спасение верующим, так посредством мудрых слов стала распространяться и истинная слава; (…) в среде народов, которые оставили неверность и обратились к кафолической вере, она достигла всех».

Наконец, песчаный шар означает человека и мир, сотворенный для него. Здесь комментарий Хильдегарды становится молитвой: «Боже, чудесно сотворивший все сущее, Ты увенчал человека золотым венцом разумения; Ты облек его в дивное одеяние видимой красоты, поставив его, как князя, над совершенными делами рук Твоих, которые Ты праведно и благо устроял посреди твари. Ибо Ты наделил человека достоинством великим и дивным, превышающим достоинство других созданий». В этот миг созерцания Божественного Хильдегарда выказывает чувство, которое мы не раз находим в ее трудах и которое было присуще людям ее эпохи — восхищение красотой творения. То же чувство глубоко испытал и прекрасно выразил Гуго Сен-Викторский: «Богу, — говорит он, — угодно было не только чтобы мир был, но чтобы он был дивно красив и великолепен».

Когда Хильдегарда объясняет значение большой горы, вознесшейся между Севером — местом тьмы — и Востоком — обителью света, открывается еще один аспект: она имеет в виду грехопадение человека «из-за ужасающей лжи лукавого духа, причиняющего осужденным на проклятие многие муки». Она говорит о «людях, которые упорно искушают Меня своим нечестивым искусством, исследуя тварь, созданную для служения им и требуя открыть им все, что им захотелось узнать. Могут ли они ухищрениями своего искусства продлить или сократить время жизни, определенное Создателем? Разумеется, не могут ни того, ни другого, ни на час. Могут ли они изменить Божественное предопределение? Никак. Однако иногда Я попускаю твари открывать вам ваши страсти и их черты, ибо тварь боится Меня, своего Бога (…). О неразумные, когда вы предаете Меня забвению, не желая обратиться ко Мне и поклониться Мне, и взираете на тварные создания, чтобы узнать, что они предскажут вам, вы упорствуете, отвергая Меня, и поклоняетесь жалкой твари, предпочитая ее Творцу». Вероятно, она имеет в виду всякого рода гадания и лжепророчества. И дальше: «Однако иногда, по Моему попущению, звезды являются людям знамениями. О том свидетельствует Мой Сын в Евангелии, говоря: „И будут знамения…“. Это означает: люди будут просвещены светом такого рода звезд; а их обращение будет указывать времена времен. В последние же времена по Моей воле наступят бедствия и пагуба всякого рода; порой лучи солнца, сияние луны и свет звезд будут меркнуть, чтобы привести в смятение сердца человеческие».

Дальше Хильдегарда приводит в пример звезду, направлявшую путь волхвов, тем самым говоря: то, что каждый человек имеет «свою звезду», определяющую его жизнь (как верит и учит неразумный и заблудший народ), неправда. Вифлеемская звезда воссияла, «ибо Сын Единородный родился от непорочной Девы. Однако она никак не определяла путь Моему Сыну, а только послужила верным знамением Его воплощения для народа, ибо все звезды и всякая тварь, боящаяся Его, исполняет лишь Мою волю. Никакого другого значения они (звезды) больше не имеют (…)». Так Хильдегарда расправляется с астрологией и гаданием, со всем тем, что уводило человека от веры и искажало восприятие Божественной тайны: «Я не желаю, чтобы ты исследовал звезды, или огонь, или крылатые существа или иную какую-либо тварь, чтобы постичь будущее». Продолжая говорить о пагубных заблуждениях и бесовском колдовстве, она вновь дает слово Богу, Который взывает: «О человек, Я приобрел тебя Кровью Сына, не хитростью или нечестием, но величайшей правдой. Ты же оставляешь Меня, истинного Бога, и следуешь за тем, кто лжив. Я — правда и истина, и Я предваряю тебя в вере, увещеваю в любви и привожу к покаянию, дабы ты, даже будучи уязвлен грехом, мог восстать от бездны своего падения».

Продолжая комментировать видение, она прибавляет слова наставления, которые обратил к ней Свет, открывшийся ее глазам: «О безумные! Для чего вы пытаете тварь о сроках своей жизни? Никто не может знать времени своего, избежать или изменить определенного Мною. Ибо когда твое спасение, человек, будет совершено — будь то в земных вещах или в духовных, — ты оставишь нынешний век, чтобы переступить порог в бесконечное. Ибо когда человек обладает столь великой мощью, что любит Меня превыше всякой твари (…), Я не отделяю его дух от тела, пока в нем не созреют сочные плоды, источающие благоухание. Но того, кого Я сочту немощным, то есть неспособным сносить Мое бремя посреди искушений лукавого, в тяжком порабощении своему телу, Я беру от века сего, прежде чем он иссохнет и увянет его душа, ибо Мне ведомо все. Я хочу дать роду человеческому всякую правду ради сохранения его, чтобы никто не мог найти оправдания, когда Я предостерегаю человеков и увещеваю их творить дела правды, когда наполняю их страхом смертного Суда так, словно они должны вот-вот умереть, хотя бы на самом деле им предстояло жить еще многие дни…».

В следующем видении, четвертом по счету в книге «Scivias», вопрос об участи человека вновь возвращается, и вновь в образной форме, соответственно этапам развития человеческой жизни. «Я увидела ослепительное и безмятежное сияние, исходящее как бы из множества очей, четырьмя углами обращенное к четырем частям света, и сияние это, олицетворяющее высшую тайну Творца, было мне явлено в великой тайне. В этом ослепительном сиянии явилось другое, подобное утренней заре и обладавшее словно пурпурным свечением (…). И я увидела словно образ женщины, имевшей во чреве как бы совершенный образ человека; и вот, по сокровенному предопределению Творца этот человеческий образ обнаружил движение жизни, и огненная сфера, в которой не было никаких черт человеческой плоти, овладела его сердцем, охватила его мозг и пронизала все члены; затем человеческий образ, оживотворенный таким образом, вышел из чрева женщины и совершал движения, подобные движениям людей (…), и уподобился цветом их цвету.

И вот, наступило время скорбей для этого человеческого образа, ибо падение сделало его добычей для всех опасностей: „Где я, чужестранка? В сени ли смертной? Каким путем я следую — не путем ли заблуждения? И какое утешение мне доступно — не утешение ли странников? Ведь я должна была бы иметь скинию из драгоценного камня, сияющую больше, чем солнце и звезды, ибо заходящее солнце и гаснущие звезды не должны были сиять в ней, так как ей приличествовало исполниться ангельской славы; топаз должен был служить ей основанием, а драгоценный камень образовать все устройство ее; ее ступени должны состоять из чистого хрусталя, а галереи — из золота, ибо я должна была быть среди ангелов, ибо я — живое дыхание, которое Бог вдохнул в безводную материю. Потому мне следовало знать Бога и любить Его. Но когда моя скиния (тело человека — хранилище Святого Духа) уразумела, что может очами своими озирать все вокруг себя (знак свободы, дарованной человеку, возможность выбора, его желания и способность самому выбирать то, что для него благо или дурно), она обратилась к Аквилону (месту холода и отчаяния)“.

Так возникают все несчастья твари:

„Некоторые постарались покрыть меня бесчестьем, заставили меня делить пажить со свиньями и, послав в пустынное место, дали мне в пищу горькие травы, пропитанные медом. Затем они положили меня на давильню и подвергли многим мукам и пыткам и, совлекши мои одежды, чтобы нанести множество ран, оставили меня на съедение зверям; змеи и ядовитые скорпионы, аспиды и подобные им обступили меня и наполняли своим ядом“. Подвергаемая всем пыткам, она возопила: „Где ты, Сион, матерь моя? Горе мне, ибо я оказалась вдали от тебя! (…) Когда же я изливаю в тебе, матерь моя, слезы и издаю стоны мои, несчастный Вавилон так возвышает шум своих вод, что ты не можешь услышать мой голос. Потому я буду искать тесных путей, где смогу избежать ужасных спутников моих и отвратительного плена“. Сказав так, я убежала на узкую тропу, где, горько плача, скрылась в небольшой пещере, со стороны севера, ибо потеряла матерь свою. И вот, нежное благоухание, подобное как бы сладчайшему дыханию матери, опьянило меня. (…) И я была столь упоена радостью, что логово в горе, где я укрывалась, наполнилось возгласами моего ликования. (…) Я хотела взойти на высоту, где враги не смогли бы обнаружить меня, но они разостлали передо мной бурные воды морские, которые я не могла пересечь; а мост, перекинутый через них, был так шаток и узок, что и по нему я не могла перейти. По берегам моря высились горы, вершины которых были так высоки, что я увидела свое бессилие достичь их».

Вновь ужасаясь, тварь опять взывает к вышней силе. «И тогда я услышала голос матери моей, говоривший: „О дочь моя, беги, ибо тебе даны крылья, чтобы летать; они даны могущественным Подателем, Которому никто не может противостать. Итак, лети над всеми преградами со всею быстротой крыльев твоих“. И вновь я оказалась перед скинией, устроенной на незыблемых основаниях, и, достигнув ее, я, покончив с делами тьмы, стала творить дела света. И в скинии сей, к северу, я воздвигла шероховатый железный столп, на котором повсюду развесила крылья, колыхавшиеся, подобно веерам, и, найдя немного манны, вкушала ее. На востоке же я устроила укрепление из квадратных камней и, возжегши огонь, испила сладостного вина, смешанного с миррой. На юге я также возвела башню, где повесила щиты красного цвета, а в окнах выставила трубы из слоновой кости. Посреди той башни я излила мед, из которого сделала драгоценное благоухание и другие ароматы, так что их крепчайший запах окутывал весь двор скинии. На западе я не сотворила никакого дела, ибо та часть была обращена к веку сему». И, опять подвергаемая нападкам ненависти и лжи, тварь молит Бога: «Я вновь услышала голос, говоривший мне: „Блаженная и неизреченная Троица явилась в мире, когда Отец послал туда Своего Сына Единородного, зачатого от Духа Святого и родившегося от Девы, чтобы Христос повел путем Истины людей, родившихся в разных состояниях и повязанных узами греха“». Так, мало-помалу, Хильдегарда разъясняет, что необходимо человеку, чтобы обрести спасение.

Дальнейшее представляет собой комментарий к видению, описанному прежде: «Сей женский образ, который ты видишь, несущий в своем чреве совершенный человеческий образ, означает, что после восприятия женой семени мужа дитя, со всею совокупностью его членов, образуется в сокровенной частице чрева своей матери. И по тайному расположению Творца сей образ свидетельствует о движении жизни, ибо, как только в силу повеления и непостижимой воли Бога дитя в материнском чреве в момент, предопределенный Богом, обретает дух, оно движениями тела свидетельствует о том, что живо, подобно тому как земля раскрывается и дает расцвести цветам растений своих, когда на нее нисходит роса. Так что оно подобно огненной сфере, которая не имеет ни малейшей черты человеческой плоти и владеет сердцем этого образа, ибо душа, пылающая в очаге высшего знания, различает многие вещи в кругу своего разумения. И сфера та не имеет никакой черты человеческой плоти, так как она ни телесна, ни эфемерна, как тело человека, и сообщает ему силу жизни. И, будучи как бы основанием тела, она управляет им всем. (…) И вот, человеческий образ, оживотворенный в чреве своей матери, выходя из него, обладает движениями, которые сообщает ему огненная сфера, в нем пребывающая. Следуя же своим движениям, он изменяет и цвет свой, так как, когда человек принимает в материнском чреве дыхание жизни, рождается и проявляет движения посредством дел, которые душа совершает вместе с телом, он получает заслуги сих самых дел, ибо облекается сиянием добрых дел и скрывается от мрака дурных.

Эта огненная сфера, сообразно телесным энергиям, являет свое могущество так: в детстве человека она проявляет простоту, в юности — силу, а в полноте лет (…) — являет в мудрости могущество добродетелей (…). Однако человек имеет в себе три тропы (три пути или способа бытия). Каковы они? Душа, тело и чувство — через них осуществляется жизнь. Каким же образом? Душа животворит тело и поддерживает мысль, но чувства касаются души и угождают телу. Ибо душа придает жизнь телу, подобно огню, распространяющему свой свет во тьме, посредством двух главных сил: разума и воли, которые суть две ее руки». Поскольку Хильдегарда избегает упрощенных объяснений, она спешит прибавить: «Не то чтобы душа имела две руки, дабы двигаться; она проявляет себя посредством этих двух сил, как солнце — посредством своего сияния».

Итак, разум и воля — два средства, которыми обладает человек, чтобы проявить себя.

Дальше, описав возможности человеческого существа, Хильдегарда еще раз с помощью своего видения описывает склонности человека: «Душа в теле подобна жизненному соку в древе, а ее свойства подобны ветвям древа. Каким образом? Разум в душе подобен зелени ветвей и листьям; воля — цветам, дух — первому плоду, из них произрастающему; разум подобен совершенному плоду, достигшему своей зрелости; а чувства — как бы распространению его величия. Именно таким образом тело человека укрепляется и сохраняется душой. Вот почему, о человек, тебе следует уразуметь, кто ты по душе своей, ты, отрекающийся от разума и желающий уподобиться животным».

После этапов человеческой участи пятое видение развивает некоторые моменты Откровения и дает образ Церкви, следующей за Синагогой.

«Я увидела как бы образ женщины, белой от головы до пояса, черной от пояса до ног, а стопы ее были цвета крови. Вокруг ног ее — чистое и сверкающее облако. Она была лишена глаз и, скрестив руки, стояла возле алтаря, предстоящего очам Божиим, но не касалась его. В сердце ее пребывал Авраам, в груди — Моисей; в чреве — другие пророки, и каждый из них показывал свой знак и восторгался красотой новой невесты. Последняя же явилась великою, словно башня какого-либо города, над головой ее был ореол, подобный заре. И я вновь услышала голос с неба, говоривший мне: „Бог возложил на древний народ строгость Закона, предписав Аврааму обрезание; но после обратил его в сладость благодати, отдав Сына Своего тем, кто веровал в истину Евангелия. И умягчил елеем милосердия уязвленных игом Закона. Вот почему ты видишь как бы образ женщины, белой от головы до пояса: это Синагога — матерь воплощения Сына Божия, с самого рождения сынов своих и вплоть до полноты силы своей она прозревает во тьме Божии тайны, но не может узреть их целиком. Ибо она есть не сияющая заря, являющая их откровенно, а та, что издали взирает на них в изумлении и благоговении. (…) Синагога восторгается новой невестой — Церковью, которая украшена иными добродетелями, нежели она сама, окружена ангельскими воинствами, чтобы бес не мог ни разрушить ее, ни ниспровергнуть; тогда как Синагога, оставленная Богом, пребывает в пороке. (…) Ноги ее в крови, а вокруг ног сверкает светлое облако, ибо при завершении своем она предала смерти Христа, Пророка из пророков, и сама, падши, погибла. Но сияющий и чистый свет веры возник при гибели ее в сердцах верующих, так как в час падения Синагоги восстала Церковь, и после смерти Сына Божия апостольское учение распространилось по всей земле“».

В противоположность Синагоге Церковь «является столь величественно, что подобна башне города, ибо, восприняв красоту свою от Божественных заповедей, она вооружает и укрепляет благородный град избранных. На голове ее — словно сияние, подобное звезде, ибо при рождении своем Церковь явила чудо воплощения Сына Божия, а также добродетели и тайны, которые от сего произошли. (…) И так же как смертью Единородного Сына Божия человек был вырван из смертной погибели, так и Синагога, пред последним Днем, увлеченная Божественным милосердием, оставит неверие и достигнет истинного познания Бога (…). Итак, Синагога во тьме предваряет образ [Церкви], а Церковь последует в свете истины».

Этот великий образ — противопоставление Синагоги с завязанными глазами Церкви, созерцающей Божественные тайны, вообще был характерен для эпохи Хильдегарды. Достаточно вспомнить великолепный портал Страсбургского собора, запечатлевший его в камне; или же чуть более поздний портал собора в Бамберге с изображением Церкви и Синагоги, сияющих единой красотой.

Эти отрывки из первой книги «Scivias» дают представление о том, что будут являть собой труды Хильдегарды. Видения отличаются удивительным своеобразием, они богаты и вместе с тем детальны. Они развиваются прямо перед ее глазами, насыщенные подробностями и красками, очень типичными для той эпохи творческого подъема. Видения преувеличенные, все описания в них доведены до крайности. Несмотря на то что темы их прекрасно известны — Воплощение, искупление, творение, здесь они развиты с силой, которая обновляет их до глубины и вырывает из привычных условных формулировок; в них нет ничего бесцветного или банального. Это огненные страницы, поток образов время от времени приостанавливается вопросами: «Что это значит?», «Каким образом?». Продолжает Хильдегарда толкованиями, которые уточняют смысл и значение увиденного.

Иногда видения содержат великолепные сравнения, перед нами открываются целые феерии из драгоценных камней и топазов, железных столпов и труб из слоновой кости; а иногда они просты простотой, близкой самой природе: «Душа в теле подобна соку в древе, а свойства ее — ветвям древа». Даже традиционные и привычные для той эпохи образы, вроде Синагоги и Церкви, обретают новую торжественность: «Белая с головы до пояса и черная от пояса до ног; стопы же ее — цвета крови».

Чтобы воспринять это огненное выражение основных христианских истин, нужно было быть очень глубоко проникнутым библейскими образами, чувствовать все интонации пророков. Понятно, что святой Бернард увидел в нем «сияющий свет». С неожиданной силой Хильдегарда возрождает для своего времени постижение тайн, заключенных в Библии и хранимых Церковью. Ее труды — новый взгляд на содержание веры, взгляд, полный огня и очарования простоты.

Глава IV

Жизнь в Бингемском монастыре

В то время, как Хильдегарда заканчивает «Scivias», при этом занимаясь устройством монастыря в Бингене, который будет навсегда связан с ее именем, происходит событие, вносящее некоторую человеческую, хочется даже сказать, сентиментальную, ноту в этот необычайный жизненный путь.

Мы упоминали о том, что на нескольких миниатюрах, изображающих Хильдегарду, мы видим юную монахиню, стоящую позади нее и, как правило, отождествляемую с некой Рихардой, ее секретарем; так же, как монах Вольмар, она неотделима от написания «Scivias». Рихарда была дочерью маркизы Штадской, которая много помогала Хильдегарде в деле основания Бингенского монастыря. Ее брат Гартвиг был архиепископом Бремена. Вероятно, Рихарда играла при аббатисе роль секретаря и исполняла различные монастырские служения. Именно в этом качестве ей довелось принять участие, хотя и второстепенное, в создании «Scivias».

В 1151 году Рихарда сама была избрана аббатисой монастыря в Саксонии, в Бассуме Бременской епархии. Узнав об этом, Хильдегарда спешно пишет ее матери: «Не пытайтесь развлечь мою душу, не исторгайте из моих глаз горькие слезы и не уязвляйте мое сердце жестокими ранами, говоря о том, что касается моих дражайших дочерей — Рихарды и Аделаиды (ее сестры)». По всей видимости, она использовала всю свою власть, чтобы помешать этим двум молодым монахиням уйти. Но, очевидно, епископ Бремена желал этой перемены, и в этом его поддерживал и одобрял другой прелат, который до тех пор много помогал Хильдегарде — Майнцский архиепископ Генрих. Аббатиса видела, как Рихарда удаляется от нее, и этот уход был для нее чрезвычайно болезненным. Она пытается обратиться к ее брату Гартвигу, чтобы тот уговорил ее вернуться в Рупертсберг, наталкивается на отказ и пишет даже Папе Евгению III. У нас нет ни письма ее, ни ответа Понтифика, но последний мог разве что сослаться на решение местных церковных властей. Однако сохранилось письмо Хильдегарды к Рихарде: «Я любила в Вас благородство поведения, мудрость и чистоту Вашей души и всего Вашего существа». Подобное сродство делало расставание поистине мучительным.

Но уже в следующем, 1152 году Бременский архиепископ Гартвиг пишет Хильдегарде, оповещая ее о смерти своей сестры. Он говорит ей, что Рихарда пролила много слез по своему прежнему монастырю и собиралась навестить Хильдегарду, когда ее настигла смерть: «Сообщаю тебе, что сестра наша, моя, но еще более твоя; моя по плоти, твоя по духу, вступила на путь, уготованный всякой плоти, и (…), совершив святую и благочестивую исповедь, ведя себя истинно по-христиански, она, оплакивавшая твой монастырь многими слезами, исторгнутыми из сердца, предав душу Господу, Его Матери и святому Иоанну, осенив себя крестным знамением и исповедуя Пресвятую Троицу и единство в совершенной вере в Бога, в уповании и любви — в чем мы уверены, — преставилась в четвертый день ноябрьских календ (28 октября). Потому прошу тебя, если ты сочтешь меня достойным просить о сем, чтобы ты сохранила к ней ту же любовь, какой она любила тебя, и если тебе представляется, что она в чем-либо заблуждалась, вменять в вину не ей, а мне — ради стольких слез, которые она пролила, покинув твой монастырь, о чем многие могут свидетельствовать. И если бы смерть не воспрепятствовала ей, она, получив разрешение, вернулась бы к тебе. Знай также, что, поскольку смерть помешала ей, я сам приеду посетить тебя, если будет на то воля Божия».

Хильдегарда в своем ответном письме сначала оказывает знаки почтения брату Рихарды, выразив пожелание, чтобы Бог всегда заботился о нем и направлял к исполнению Своей святой воли. И продолжает: «Я же, немощная и убогая, узрела в тебе свет спасения. Исполняй ныне заповеди Господа, дающего тебе благодать и все, чему учит Святой Дух (…). Да узрит око твое Бога, да постигнет чувство твое Его праведность, а сердце твое да пылает любовью к Богу, дабы душа не ослабела; и прилагай всю ревность твою к возведению башни Небесного Иерусалима, и да пошлет тебе Бог Свою помощь, то есть сладчайшую Матерь милосердия. Будь светлой звездою и сияй во мраке среди людей развращенных и порочных. Будь подобен быстрой лани, стремящейся к источнику воды живой».

После этого, энергично напомнив о нуждах Церкви своего времени, Хильдегарда пишет трогательные слова: «А теперь послушай: так совершилось с моей дочерью Рихардой, которую я поистине называю своей дочерью, ибо моя душа полна любви к ней, так как в одном весьма могучем видении Свет живой учил меня любить ее как самое себя. Слушай: Бог хранил в ней такую ревностность, что чары века сего не смогли удержать ее, Он возобладал над нею настолько, что она явилась посреди симфонии мироздания, как цветок во всей своей красе и великолепии. Еще когда она пребывала во плоти, мне доводилось слышать о ней в истинном видении слова: „О девство, пребывай в царском чертоге!“. И воистину она принадлежала к святейшему чину дев и была в общении с ними, чему и радовались дщери сионские. (…) Потому Бог и не пожелал отдать Свою подругу противнику, то есть миру. Теперь же, о дражайший, восседающий на месте Христа, исполни волю сестры своей, как того требует послушание, и, подобно тому как она всегда пеклась о тебе, пекись о душе ее и твори благие дела с усердием, которое было свойственно ей (…)» (10-е письмо и ответ).

Поразительна безмятежность, звучащая в этом послании, тогда как письмо Гартвига переполнено чувством. По-видимому, аббатиса справилась с душевной болью и совершила в душе всесожжение, которое от нее требовалось.

Это печальное событие произошло, вероятнее всего, около 1151 года, когда Хильдегарда закончила «Scivias». Автор «Жития», не приводя так много подробностей, как хотелось бы, все же сообщает нечто о последующих годах в Бингенском монастыре. Он недоумевает, какой поток добрых дел исходил от аббатисы, словно ее орошали райские реки; «не только из соседних мест, но и из всей Галлии и Германии отовсюду притекали к аббатисе люди обоего пола, жаждавшие советов и наставлений. Многие приходили взглянуть на нее, чтобы исцелиться от телесных вожделений. А некоторые, по ее благословению, получали облегчение в своих скорбях. Обладая пророческим духом, она прозревала мысли и намерения людей и прогоняла тех, кто приходил к ней с извращенными и дурными намерениями, желая лишь испытать ее. Последние, не имея сил сопротивляться духу, говорившему через нее, бывали принуждены, образумившись и очистившись, отказаться от своих лукавых замыслов. Что же касается иудеев, приходивших поглядеть на нее и, в своей приверженности закону, расспросить, то она словами благочестивых наставлений увещевала их обратиться к вере во Христа. Со всеми, по слову Апостола, она говорила кротко и с любовью, то есть так, как, по ее убеждению, надлежит говорить с каждым».

«Житие» Хильдегарды сообщает о некоторых приписываемых ей чудесах. Это, в первую очередь, исцеления от болезней, которые описываются очень неясно. Так, например, она избавила одну родственницу от лихорадки, не поддававшейся никакому лечению. В одном монастыре, название которого не упомянуто, у служанки по имени Берта была опухоль на шее, не дававшая ей глотать ни пищу, ни питье, ни даже слюну; достаточно оказалось знака креста, начертанного Хильдегардой на злополучной опухоли, чтобы та исчезла. Иногда Хильдегарда довольствуется тем, что посылает освященную воду просящим о помощи людям, и их скорби облегчаются. Так было с одной матерью, пришедшей просить об исцелении дочери. Освященной воды, которую послала аббатиса, хватило для исцеления юноши, находившегося в состоянии крайнего истощения. Некоторые из исцелений свидетельствуют о том, как широка была известность Хильдегарды. Некая Сибилла, жившая в Лозанне по другую сторону Альп, пишет, что избавилась от «кровоточивости», и случилось это после ответа Хильдегарды на ее письмо. А одному молодому человеку из Андернаха, который молился Господу, взывая к заступничеству Хильдегарды, она явилась, возложила ему руку на голову и сказала: «Да отступит от тебя недуг сей, и будь здоров». Как только видение исчезло, больной встал со своей постели.

Наконец, еще одно чудо произошло при очень трогательных обстоятельствах, во время поездки Хильдегарды по Рейну в место, куда ее пригласили проповедовать. На корабле какая-то женщина поставила перед ней своего ребенка, который был слеп. «Хильдегарда, — повествует „Житие“, — вспомнив о Том, Кто сказал: „Пойди в купальню Силоам и умойся там“, набрала речной воды в левую руку и правой благословила дитя, возливая ему воду на глаза. И тотчас, по изволению благодати Божией, дитя прозрело». Так, попутно, нам дается одна ценная подробность относительно путешествий Хильдегарды: большинство из них совершалось, как мы увидим, по рекам; в ее эпоху это был самый распространенный способ передвижения.

В Бингене, вероятно, между 1158 и 1163 годами, аббатиса создает свой второй труд, озаглавленный «Книга заслуг житейских». Он включает в себя шесть видений, собранных в одну книгу, тогда как «Scivias» состояла из трех книг и стольких же сюжетов. Первая касалась Творца и твари, как говорит Бернар Горсикс в своем замечательном «Введении» в труды Хильдегарды, вторая — Мессии и Церкви, третья — истории спасения. «Структура второго текста, продолжает он, то есть „Книги заслуг житейских“, едина. На протяжении всех шести видений один и тот же персонаж, имеющий образ человека, обозревает восток, запад, север, юг и, наконец, в пятом видении — всю вселенную. И только в шестом человеческий образ приходит в движение вместе с четырьмя сторонами света. Эта человеческая фигура — не кто иной, как Бог». Итак, «Книга заслуг житейских» воспроизводит историю спасения, с ее борьбой пороков и добродетелей и конечным торжеством Бога.

Наконец, в 1163 году Хильдегарда создает свой третий труд — «Книгу Божественных деяний», известную больше всего.

В 1165 она основала новый монастырь. По-видимому, монастырь в Бингене больше не мог вмещать все возраставшее число монахинь. В тех же краях, на другом берегу Рейна, чуть выше Рюдесхайма была основана третья община — монастырь в Айбингене. Даже в его названии заключено имя родного монастыря Хильдегарды, и сегодня он остается единственной сохранившейся обителью, принимавшей в своих стенах аббатису, так как обе другие были разрушены во время шведского вторжения XVII в. Именно там, как мы уже говорили, находится и могила Хильдегарды, а мозаики в церкви, перестраивавшейся в XVII в., а затем преобразованной в наши дни, воспроизводят некоторые из ее видений.

Отдельные эпизоды из жизни Хильдегарды известны нам благодаря переписке, дающей зачастую лучшее представление о ней, чем ее биография. Так обстоит дело с фактом исцеления Сигевизе, молодой женщины из Кельна, которая считалась одержимой бесом. В связи с этим событием Хильдегарда какое-то время переписывалась с монахами аббатства Браувейлера, которые безуспешно пытались освободить женщину от одержимости. Их переписка свидетельствует о том, насколько они доверяли Хильдегарде.

Аббат Браувейлера обращается к ней в выражениях, красноречиво говорящих о ее авторитете: «Невзирая на то, возлюбленная госпожа, что мы не видали Вашего лица, слава о Ваших добродетелях сделала Вас известной, и, даже отсутствуя телесно, духом мы прилежно пребываем рядом с Вами. (…) Мы слышали, что сотворил в Вас Господь Всемогущий — да святится имя Его, — совершив для Вас великие дела». Итак, он обращается к ней, прослышав о ней и ее репутации, и умоляет о совете в затруднительном положении, из которого не может выйти сам: «Одна благородная дама, одержимая нечистым духом вот уже несколько лет, была приведена к нам друзьями, дабы заступничеством святого Николая, под покровительством которого мы пребываем, избавиться от непрестанно осаждающего ее врага. Однако хитрость и злоба лукавого и отвратительного противника ввергли такое великое множество людей в заблуждение и сомнение, что мы весьма опасаемся, как бы не произошла от этого опасность для Святой Церкви. Ведь мы, вместе со многими другими, на протяжении трех месяцев силились избавить эту даму самыми различными средствами, и, скажем с печалью, по грехам нашим ничего не достигли; потому вся надежда наша — по Божьей воле — в Вас. Бес же сей, однажды заклятый, дал нам понять, что несчастная женщина может освободиться только силой Вашей молитвы и боговидения и величием Божественного откровения (…). Потому мы умоляем Вашу святость посредством письма указать, чтó Бог явит или откроет Вам в видении касательно сего».

В ответе Хильдегарды мы находим, прежде всего, совет, какой линии поведения следует придерживаться: «Пораженная по попущению Божию длительной и тяжкой болезнью, я едва в силах ответить на Вашу просьбу. Что скажу, скажу не от себя, а от Сущего: есть разные виды лукавых духов. Бес, о котором вы говорите, имеет ухищрения, уподобляющиеся порокам в человеческих нравах. Потому он охотно пребывает с людьми, и даже насмехается, и мало боится креста Божия, святых и всего, что принадлежит к Божественному служению. Он не любит всего этого, но делает вид, что избегает, как глупый и беспечный человек небрежет словами и предостережениями мудрых; потому избавиться от него труднее, чем от других бесов. Его не изгнать без поста, трудов умерщвления, молитв, милостыни и лишь по велению Самого Бога. Итак, слушайте же ответ не человека, но Сущего. Изберите семь добрых свидетелей, известных заслугами жизни, священнослужителей, во имя Авеля, Ноя, Авраама, Мелхиседека, Иакова и Аарона и в такой же последовательности, которые принесут каждый жертву Богу живому, седьмой же — во имя Христа, принесшего Себя на кресте Богу Отцу. И посредством поста, бичеваний, молитв, милостыни и святых Месс, смиренно совершаемых в сем намерении, пусть они, в полном священническом облачении, в епитрахили, приблизятся к страждущей и окружат ее, и пусть каждый из них держит в руке посох по образу Моисеева посоха, которым тот по Божию повелению ударил по Чермному морю и по скале; чтобы, как Бог явил чудеса посредством посоха, так и сей злой дух был изгнан посредством посохов во славу Божию. (…) Священников пусть будет семь — по образу семи даров Святого Духа, дабы Дух Божий, Который в начале носился над водами и вдохнул жизнь в лицо человека, отогнал нечистого духа от истерзанной души».

Некоторое время спустя монахи аббатства Браувейлера вернулись к исполнению этой задачи. Дух, заклятый по предписаниям Хильдегарды, оставил было в покое свою жертву, но через некоторое время вновь овладел ею. Тогда они попросили аббатису позволения привести к ней несчастную жертву, убежденные, что она сможет исцелиться только в ее присутствии. Хильдегарда была в то время тяжело больна, но молодая благородная дама (которую по-прежнему все именуют именно так), одержимая бесом, все-таки была приведена в монастырь. Она была полна презрения к престарелой аббатисе и насмехалась над ней, называя ее Скрумпильгардой.

Наконец, по настоянию монахов Браувейлера, которые в течение нескольких лет безуспешно пытались изгнать беса, владевшего женщиной, Хильдегарда решается ее принять. «Нас поверг в ужас приход этой женщины и то, что мы видим и слышим ту, из-за которой так долго мучились многие, но Богу угодно было ниспослать нам росу Своей благодати, и мы смогли принять ее и разместить в доме сестер без помощи мужчин. И впоследствии мы непрестанно пеклись о ней, невзирая ни на ужас и смятение, в которое повергал нас дьявол по грехам нашим, ни на постыдные и полные издевки имена, которыми она желала нас называть, ни на ее богопротивное поведение. И я увидела, что три вещи вызывали самые жестокие ее муки: когда ее приводили из комнаты в обитель „святых“ (в храм); когда простые люди давали за нее милостыню; и когда по молитвам Святому Духу она (т. е. злой дух) силой благодати Божией бывала принуждена удалиться».

Весь монастырь жил в молитвах и постах, творил милостыни от дня Сретения (2 февраля) до Великой Субботы. «Многие укрепились в вере, многие сделались более ревностными и исповедали свои грехи (…). В Великую Субботу, когда освящалась крещальная вода, в минуту, когда священник дунул на источник со словами, внушенными Святым Духом учителям Церкви и разуму человеческому (…), жена сия, присутствовавшая при том, была охвачена великим ужасом и начала трепетать так, что ноги ее стучали о землю; от нее обильно исходило тлетворное поветрие духа, терзавшего ее. Вскоре я в истинном видении увидела и услышала, что сила Всевышнего, осенившая крещальные воды и еще осенявшая их, сказала сонмам бесовским, которыми одержима была эта женщина: „Изыди, сатана, из храма тела этой женщины, и освободи в ней место Святому Духу“. И тогда нечистый дух вышел из нее как бы ужасной блевотиной, она освободилась и с тех пор стала здорова чувствами, духом и телом, каковой и пребывает пока в мире сем. Когда это сделалось известно в народе, многие с хвалебными песнями и со всякого рода молитвами и молениями восклицали: „Слава Тебе, Господи!“. Это было подобно истории Иова, над которым сатана так и не получил полной власти (…). Бог не допустил, чтобы душа этой женщины, преданной лукавому духу, повредилась в вере, и враг был постыжен, ибо не смог отлучить ее от праведности Божией». Так гласит текст «Жития» Хильдегарды, добавляя, что она рассказывала эту историю «кротко, умиленно и с полным смирением, не относя ничего на свой счет».

Кроме этой истории с экзорцизмом, которая многим может показаться не слишком достоверной, переписка Хильдегарды говорит, что она часто обращалась к средствам, диктуемым простым здравым смыслом, и предостерегала своих адресатов от всякого рода преувеличений, крайностей, чрезмерных подвигов и пр. Так было с некоей Хазеккой, расстройства которой объяснялись попросту неуравновешенностью характера. Хильдегарду неоднократно просили оказать ей помощь. Эта Хазекка сама была аббатисой крупного монастыря в Крауфтале. Хильдегарда останавливалась там около 1160 года во время своего второго путешествия в сторону Кельна. Именно после ее посещения Хазекка обратилась к ней. Она была в явном смятении и открылась Хильдегарде, надеясь получить полезный совет.

Она пишет: «После того как я, с Божией помощью, получила поддержку Вашим столь желанным присутствием и Вашей приветливостью, я оказалась избавлена от душевного страха и от первого испытания, которому подвергалась. Поскольку же слово Ваше, без сомнения, происходит не от человеческого духа, а от того Света истинного, что просветил Вас более, чем многих иных, я, следуя Вашему совету, медлила сделать то, что намеревалась. Я хотела бы знать, дражайшая госпожа и сестра, которую я столь жаждала увидеть в первый раз (и ныне желаю не меньше, но раз не могу этого сделать телесно, соединяюсь с Вами сердцем), заклинаю Вас любовью Божией, которая явно пребывает в Вас, а вы — в ней, не замедлите ответить мне, что Свет Живой явит Вам в духе относительно меня и что мне надлежит исправить или принять».

Ответ Хильдегарды короток и прям. «Всевидящий говорит: „У тебя есть глаза, чтобы видеть и глядеть вокруг. Там, где видишь нечистоту, омой ее, место безводное ороси; да благоухают ароматы, которыми ты одарена. Ибо если бы у тебя не было глаз, ты имела бы извинение, но поскольку имеешь их, отчего не глядишь вокруг себя? В разумении своем ты скора на слово; ведь ты часто судишь других за то, за что сама не желала бы быть судимой, но вместе с тем порой ты говоришь, причем мудро. Бодрствуй, неси свое бремя и сохраняй всякое доброе дело в сокровищнице своего сердца, дабы не знать в них недостатка. Ибо в уединении, к которому ты, по словам твоим, стремишься, не обретешь отдохновения — в состоянии ином, многотрудном, неизвестном тебе, а стало быть, худшем, чем нынешнее, и тяжком, как бросание камней. Потому подражай горлице в целомудрии, но прилежно добывай для себя виноградник избранный, дабы ты предстала пред Богом ликом чистым и праведным“».

Дело в том, что Хазекка хотела оставить монастырь ради отшельнической жизни, а Хильдегарда советует ей лучше испытывать нынешнее состояние своей души, чем подвергать себя новым трудностям, неизбежным в уединении, потому что они способны ввергнуть ее в еще большее смятение, чем то, которое ее мучит. Вероятно, Хазекка проявляет некоторую, по крайней мере, внутреннюю, неустойчивость, от которой Хильдегарда ее предостерегает. Очень возможно, что еще одно письмо (не опубликованное в «Латинской патрологии», но воспроизведенное Петером Дронке) написано той же Хазеккой, которая собирается или начать жизнь в уединении, или совершить паломничество в Рим. Хильдегарда вновь предостерегает ее от неуравновешенности, которая для нее может быть пагубна. Она умоляет ее молить Бога о даре святого благоразумия: «О дщерь Божия, называющая меня, ничтожную жену, своей матерью в любви Божией, научись благоразумию, которое на земле и на небе есть матерь всех вещей, ибо благодаря ему душа ровна и тело питается с подобающей умеренностью».

Во многих письмах к разным людям Хильдегарда неоднократно возвращается к рассудительности, которая необходима всегда, в том числе для того, чтобы избегать чрезмерных подвигов покаяния и умерщвления плоти, на самом деле являющихся заблуждением, и даже «заблуждением бесовским». Она умеет найти яркие образы для убеждения и утешения тех, кому пишет: «Подражай голубице в благочестии, — пишет она аббатисе монастыря Пресвятой Девы Марии в Регенсбурге, — когда твой ум беспокойно стремится понять многое, а ты не можешь, оставайся в покое и учись умеренности, ибо голубица благоразумна и спокойна. Когда тебя томит неудержимый гнев, обрати взор твой к чистому источнику терпения, и вскоре гнев укротится, утихнет буря и волна неистового пыла, ибо голубица есть терпение. (…) Живи, уподобляясь голубице, и будешь жить вечно». Другой монахине, зная, что та питает пристрастие к чрезмерным лишениям, она советует: «Остерегайся сделать землю твою пустынной и не истощи ее до такой степени, что зелень трав и благоухание добродетелей не смогут на ней более произрастать, погибая от непрестанно перепахивающего ее плуга. Я часто вижу, — прибавляет она, — что когда кто-либо истощает свое тело чрезмерным воздержанием, в нем рождается отвращение, а отвращение умножает пороки гораздо более, чем если сдерживать их, соблюдая благоразумие». Подобные советы относительно умеренности встречаются в ее письмах довольно часто.

Глава V

Император и монахиня

Изучая переписку Хильдегарды по тому, как нам ее представляет издание «Латинской патрологии» («Patrologiæ Latina»), прежде всего, мы находим иерархическую классификацию отправленных и полученных ею писем: сначала письма Римским папам и епископам, потом — что особенно удивительно для монахини — представителям политической власти, начиная с императора Германии; затем следуют высокопоставленные миряне, вроде графа Фландрии, затем — настоятели монастырей, представители высшего духовенства, священники, обычные монахи и т. д., и наконец — некоторое количество писем без подписи от простых людей, просивших совета или молитвы Хильдегарды.

Первое из писем от представителей светской власти было написано Хильдегарде императором Конрадом III Гогенштауфеном. Узнав о святости ее жизни и о вдохновении Святого Духа, которое ее посещало, погруженный в свои высокие обязанности и обремененный бесчисленными заботами император все же пожелал написать ей. Он уверяет ее в своей благосклонности к ней и ее сестрам; говорит о готовности помогать им при любых обстоятельствах; настоятельно поручает ее молитвам себя и своего сына, который, как он надеется, его переживет. Однако сын Генрих его не пережил, и Конрад III, умерший 15 февраля 1152 года, вынужден был оставить престол племяннику Фридриху. В то время преемник еще не был определен, и он мог лишь рекомендовать избиравшим его князьям своего племянника, которому предстояло славное и беспокойное царствование.

Вскоре из письма нового императора Фридриха мы узнаем, что он пригласил Хильдегарду приехать встретиться с ним в ингельхаймский дворец. «Доводим до сведения твоей святости, — пишет он, — что ныне мы обладаем тем, что ты предсказала нам, когда мы, находясь в Ингельхайме, попросили тебя приехать».

Подобная встреча, конечно, заслуживает того, чтобы остаться в истории. Ведь император — не кто иной, как правитель, известный под именем Фридриха Барбароссы. Он был избран 4 марта 1152 года во Франкфурте, коронован 9 числа того же месяца в Ахене, и, вполне вероятно, визит Хильдегарды относится к самому началу его царствования, может быть, даже к тому же 1152 году. Издание «Латинской патрологии» сохранило из этой переписки лишь по одному письму: письмо императора Фридриха и ответ Хильдегарды. Что касается авторов ее «Жития», то они вообще не говорят об этом эпизоде, хотя он заслуживает внимания.

В самом деле, трудно представить себе более яркий контраст: между той, которая называет себя «paupercula femina» («убогая и немощная женщина»), «paupercula forma» («немощный скудельный сосуд»), малым перышком, носимым волей ветра (ее излюбленный образ), и, с другой стороны, блистательным императором, которому суждено войти и в историю, и в легенду. Ему в это время было около тридцати лет; он обладал могучим телосложением, пышной шевелюрой, такой ярко-рыжей бородой, что она стала причиной прозвища Барбаросса; он отважен, жаждет славы, но и справедливости, и уже известен своими ратными подвигами в недавнем походе на Восток. Дело в том, что примерно шестью годами раньше он по призыву королевы Мелизенды присоединился к военному походу, чтобы оказать поддержку Иерусалиму. Предприятие не принесло желанных результатов, но подвиги Фридриха восхищали других крестоносцев.

Встреча юного блестящего императора с неприметной монахиней, измученной преждевременными недугами, постоянно угрожавшими ее жизни, произошла в великолепном дворце Ингельхайма, близ Майнца, — в одном из немногих дворцов императора, остатки которых обнаруживаются благодаря современным раскопкам. Как-то один поэт IX в., Эрмольд Черный, в стихотворении, посвященном сыну Карла Великого Людовику Святому, описал этот памятник: то был «громадный дворец, покоившийся на ста столпах, со множеством всякого рода переходов, строений, ворот и укреплений, с покоями без числа». Кроме того, он был покрыт росписями: в дворцовой часовне они изображали «великие деяния Божии» — иными словами, сцены из Ветхого и Нового Завета, — а в королевской зале — «великие подвиги человеков», то есть деяния древних правителей и свершения самого Карла Великого. Вероятно, речь идет о мозаиках на золотой основе, подобных тем, что сохранились до наших дней в некоторых итальянских церквах — например, в Венеции или же во Франции в храме Жерминьи де Пре.

Итак, встреча рыжебородого императора и маленькой хрупкой боговдохновенной монахини происходила в самой роскошной обстановке. По-видимому, монахиня предостерегла царственного хозяина дворца от некоторых угрожавших ему опасностей и посоветовала быть начеку, поскольку в своем письме он спешит сообщить ей: «Мы, — пишет он, — неустанно прилагаем все возможные усилия ради чести королевства». Затем он уверяет ее, что в мирских делах, о которых она с ним беседовала, он собирается выносить суждения с большим благоразумием, «не поддаваясь ни дружеским чувствам, ни ненависти к кому бы то ни было, но руководствуясь единым стремлением к справедливости».

Ответ Хильдегарды отнюдь не свидетельствует о робости перед высоким положением адресата. «Малое перышко, носимое по воле ветра» передает ему слова, которые услышаны, как она говорит, от Высшего Судии. Прежде всего, она недоумевает: «Как ты, будучи царем, считаешь такого человека необходимым». И, продолжая, она использует привычный для нее прием развития образа: «Послушай: один царь стоял на высоком холме и оглядывал с него все равнины, желая увидеть, что делал каждый из его подданных (…) и наблюдая, чтобы иссохшее орошалось, уснувшее пробуждалось (…). Но едва человек сей перестал бодрствовать оком своим, набежала черная туча и покрыла долины, и тотчас туда устремились вороны и другие птицы (…). И ныне, царь, будь бдителен, ибо все твои земли осквернены лживым сборищем тех, кто губит справедливость во мраке своих беззаконий (…). Ты же скипетром милосердия наставляй ленивых, заблудших, жестокосердых. У тебя славное имя, ибо ты — царь в Израиле; весьма славно имя твое. Помни же, что Высший Царь взирает на тебя, да не подвергнешься осуждению за то, что неправо исполнял свое служение и да не приведется тебе устыдиться. Да не будет так!»

Она советует ему наблюдать за нравами духовенства и не позволять священнослужителям впадать в распутство и творить всякого рода низости. «Беги сего, о царь, будь солдатом, рыцарем во всеоружии, отважно подвизающимся против дьявола, дабы ты не был рассеян и не пострадало твое земное царство (…). Отвергни алчность, избери воздержание, истинно любезное Царю царей. Ибо тебе следует всегда быть благоразумным. Внутренним взором я вижу тебя пребывающим посреди всякого рода смут и козней современников; и все же на время твоего царства ты будешь иметь все, что необходимо для земных дел. Итак, остерегайся, как бы Высший Царь не ниспроверг тебя за слепоту очей твоих, неспособных неподкупно видеть, как ты держишь в руке жезл царства твоего. Будь таким, чтобы благодать Божия пребывала с тобою». В письме есть предсказание и срока правления Барбароссы, и ожидающих его тревог, в которых ему действительно очень понадобятся благоразумие и справедливость.

В дальнейшем из-за возобновления борьбы между Церковью и империей тон переписки не мог не измениться. Порой эта борьба доходила и до крайностей: например, Фридрих низложил Майнцского архиепископа, оставшегося верным Риму, а его войска опустошили Милан. За время правления Папы Александра III император выдвинул не менее четырех антипап.

Хильдегарда уже не застанет внезапной смерти Барбароссы, который утонул в Армении, в водах реки Селеф, в начале нового крестового похода, предпринятого ради освобождения Иерусалима, вновь попавшего в руки Салах-ад-Дина. Это произошло в 1190 году, одиннадцать лет спустя после кончины аббатисы.

Хильдегарде довелось давать советы по поводу крестового похода еще одному могущественному лицу — Филиппу Эльзасскому, графу Фландрии. К сожалению, невозможно точно датировать его письмо. Время написания можно примерно определить только благодаря наличию самого титула (Филиппа Фландрского): Филипп унаследовал графство после смерти своего отца Тьерри в 1168 году, но уже с 1157 года, как часто практиковалось, участвовал в делах правления. Письмо написано, по всей вероятности, до сентября 1157, то есть до того момента, когда он действительно отправился в Святую Землю и высадился в Акре с блестящей свитой рыцарей. Известно, что, прежде чем предпринять путешествие в Иерусалим, он долгое время колебался, и, видимо, именно в это время написал Хильдегарде. Примечательно, как этот могущественный князь обращается к аббатисе монастыря на Рейне: «Филипп, граф Фландрии и Вермандуа, госпоже Хильдегарде, рабе Христовой, с приветствием и самыми возвышенными чувствами.

Вашей святости известно, что я готов сделать все, что в моих силах, чтобы угодить Вам, ибо до слуха моего часто доходили приятнейшие известия о Ваших благочестивых собеседованиях и праведной жизни. И, хоть я недостойный грешник, но от всего сердца люблю служителей и друзей Христа и охотно оказываю им всяческое почтение, памятуя о сказанном в Писании: „Прилежная молитва праведника творит чудеса“. Потому поручаю милости Вашего благочестия подателя сего послания, слугу весьма верного, который обратится к Вам вместо меня, несчастного грешника. Я предпочел бы сам придти к Вам и говорить с Вами, как я всегда желал, однако заботы мои столь многочисленны и велики, и всякий день появляются все новые, что я не могу оставить их. Ведь для меня наступает время, когда я должен буду отправиться в Иерусалим, а для этого необходимы большие приготовления, относительно которых я и прошу Вас удостоить меня совета, ответив мне письмом. Я полагаю, что молва обо мне и о моих делах зачастую доходила и до Вас, и многие из них таковы, что я истинно нуждаюсь в милосердии Божием. Потому прошу и умоляю и молитвенно припадаю к Вам: благоволите просить Господа о несчастнейшем и недостойнейшем, каков я есть. Смиренно молю Вас, зная о даре, каким наделило Вас Божественное милосердие, просить Бога открыть, как мне следует поступить, и через подателя сего письма сообщить Ваш совет: что мне надлежит делать и как, дабы имя христиан возвеличилось во дни мои и дабы жестокие сарацины были отражены. И еще — что полезнее для меня: остаться на той земле или возвратиться. Может быть, Вам известно что-либо о том, что касается меня, или Вам дано будет узнать это посредством Божественного откровения.

Будьте благословенны во Христе, возлюбленная сестра, и знайте, что я жажду услышать Ваш совет и имею величайшее доверие к Вашим молитвам».

Ответ Хильдегарды написан в очень торжественном тоне:

«О чадо Божие — ибо Он Сам сотворил тебя в первочеловеке, — слушай слова, которые я увидела и услышала в душе и духе своем, бодрствуя телом, когда, для ответа тебе, обратилась к Свету истинному». Она напоминает Филиппу о праведном суде, которым Адам был изгнан из рая, о том, как люди, забывшие Бога, были истреблены потопом, и о том, как кроткий Агнец, Сын Божий, пригвожденный к Кресту, спас их, изгладив все их преступления и грехи. Эти рассуждения должны были заставить задуматься графа Филиппа, имевшего репутацию человека вспыльчивого и мстительно-жестокого. «Теперь слушай, о чадо Божие, — продолжает она, — чтобы ты мог взирать на Бога чистыми очами праведности, как орел взирает на солнце; чтобы суждения твои были справедливы и совершались не по твоей воле, из опасения, как бы высший Праведник, давший человеку заповедь Свою и в Своем милосердии призывающий его через покаяние к Себе, не сказал тебе: „Для чего ты умерщвлял ближнего твоего, не ожидая Моего суда?“» Фраза удивительная, поскольку известно, что по приказу Филиппа был насмерть забит бичом некий Готье де Фонтен, которого Филипп застал всего лишь беседующим со своей женой. Чуть дальше Хильдегарда говорит ему: «Итак, возьми все свои грехи и все небрежение и все неправедные суды твои и со знамением креста прибегни к Богу живому, Который есть Истина и Жизнь и глаголет: „Не хочу смерти грешника, но да обратится и жив будет“. И если придет час, когда неверные вознамерятся разрушить источник веры, тогда противостань им по мере сил своих и с помощью благодати Божией. Я же вижу, что тревога, которой ты мучишься в тоске души своей, подобна заре, восстающей поутру. Да совершает в тебе Свое дело Святой Дух через чистое и истинное покаяние и да превратит его в жаркое солнце, дабы ты искал Его одного и в Вечности пребывал в совершенном блаженстве».

Дальнейшая история покажет, что сдержанность Хильдегарды была совершенно оправданна. Граф Филипп сильно разочаровал тех, кто ожидал его прибытия на Святой Земле.

В 1177 году никто не знал, что конец Иерусалимского королевства уже близок (через десять лет ему предстояло попасть в руки Салах-ад-Дина), но все чувствовали, насколько оно непрочно. Иерусалимским королем был в то время еще совсем юный Балдуин IV. Развивающиеся признаки проказы оставляли ему мало шансов выжить и еще меньше — оставить потомство. Двумя годами раньше он устроил брак своей сестры Сибиллы, которая должна была унаследовать королевство, с пьемонтским князем Вильгельмом Длинным Мечом, сыном маркиза Монферрата, тем самым пытаясь обеспечить династическое преемство. Но Вильгельм, заразившийся во время эпидемии, умер в июне 1177 года. Бароны Святой Земли питали очень большие надежды на приезд графа Фландрии во главе блистательной армии. Король Балдуин не замедлил пожаловать ему почетную должность охраны королевства. Однако, судя по вопросу, который Филипп задает Хильдегарде, видно, что его решение еще далеко не было принято. В конце концов, он отказался. Отказался он и от участия в походе против Египта вместе с византийскими военными силами. Не исключено, что такой поход еще мог бы воспрепятствовать восхождению звезды Салах-ад-Дина. Многие предчувствовали в нем врага, который скоро будет торжествовать победу, но Филипп Фландрский не желал быть в их числе. В итоге византийский флот, соединившийся на рейде около порта Акры, измотанный бесконечными проволочками, отошел в море без всякого сражения.

Завершив свое паломничество, Филипп Фландрский подвергся нескольким вражеским нападениям в Сирии, в долине Оронта, а затем вернулся на Запад, оставив за своей спиной довольно угрожающее положение дел. Только отвага юного и неизлечимо больного короля Балдуина, который решился сразиться с силами Салах-ад-Дина, раз в десять превосходившими его собственные, вопреки всяким ожиданиям привела к знаменитой победе при Монжизаре и тем самым продлила существование королевства еще почти на десять лет. Что же касается Филиппа, терзавшегося запоздалыми угрызениями совести, то он вернулся на Святую Землю через четырнадцать лет и умер перед храмом Святого Иоанна в Акре 1 июня 1191 года. Видно, солнце, которое увидела в нем Хильдегарда, восходило слишком долго!

Нетрудно догадаться, что, обращаясь к святому Бернарду, она говорит совершенно другим тоном. Бернард Клервоский лично писал бингенской аббатисе, извиняясь за краткость своего письма. «Я поспешил написать твоей кротости, хотя, теснимый множеством забот, пишу более кратко, чем желал бы». И продолжает: «Мы благодарим благодать Божию, пребывающую в тебе; благодарим, что ты хранишь ее как дар и милость, и молим тебя отвечать на эту милость всем подвигом твоего смирения и благочестия». Чуть дальше он прибавляет: «Потому мы вновь увещеваем и молитвенно просим тебя поминать пред Богом нас и всех тех, кто воссоединился с нами в духовном общении (…). Мы поистине усердно молимся о том, чтобы ты была утверждена в добре, просвещена в вещах сокровенных и стремилась к тому, что непреходяще».

На это письмо Хильдегарда отвечает прекрасным посланием, где позволяет себе даже некоторые признания: «…Мне, с детства презренной и презреннейшей из жен, довелось видеть великие чудеса, которые язык мой не в силах был бы произнести, если бы Святой Дух не учил меня, как мне следует их излагать. О смиреннейший и праведнейший отец, по благости своей выслушай меня, твою недостойную рабу, которая с самого детства всегда жила в сомнениях. Своею мудростью и благочестием уразумей в душе то, что даст тебе Дух Святой, ибо то, что сообщала тебе я, таковой природы: мне дано внутреннее разумение того, что изъясняют нам псалмы, Евангелие и другие книги, показанные мне в видении, которое достигает моего сердца, воспламеняет душу подобно огню и просвещает меня о самом сокровенном в сих творениях. Однако же все это не научает меня немецкой словесности, которую я так и не постигла! Я понимаю читаемое буквально, но не ясно, ибо я невежественна и не получила никакого наставления от других; однако была просвещена изнутри, в своей душе. Я говорю это, ибо не сомневаюсь в тебе, а твоя мудрость и благочестие утешают меня; ведь люди так часто заблуждаются, судя по тому, что мне доводится слышать о них». И она рассказывает, как прежде открыла «сокровенные вещи», как она говорит, одному монаху, который поддержал ее и ободрил.

«Я желала бы, отец, — продолжает она, — чтобы ради любви к Богу ты поминал меня в своих молитвах. Два года назад я видела тебя в видении в виде мужа, взирающего на солнце не только безбоязненно, но и с великим дерзновением, и плакала оттого, что сама столь робка и нерешительна. Благой и смиреннейший отец, прими меня в душу свою, молись обо мне (ибо я много пострадала в том видении), чтобы я сказала, что вижу и слышу». Дальше, упомянув о болезнях, которым она часто бывала подвержена, она вновь обращается к святому Бернарду со словами: «Что касается тебя, ты — орел, взирающий на солнце». Она просит его не пренебрегать ее словами и заканчивает: «Прошу тебя сохранить их в сердце, дабы ты неустанно (…) взирал на Бога за меня, ибо Он Сам желает приобрести твою душу; и будь крепок в брани Божией. Аминь».

Узнав о таких фактах жизни Хильдегарды, как приглашение в императорский дворец или переписка со святым Бернардом, который был, несомненно, величайшим духовным авторитетом своего времени, мы уже не будем слишком удивлены, что она переписывалась с Римскими папами — преемниками Евгения III, от которого получила столь поразительное удостоверение подлинности своих видений и творений. Его преемник Анастасий IV обращается к ней в самых почтительных выражениях: «Мы радуемся в Господе и ликуем, ибо имя Христово день ото дня все более прославляется в тебе (…). Ведь нам довелось много услышать и узнать о тебе». И он вспоминает, как высоко ценил Хильдегарду его предшественник: «Последуя ему, мы пожелали написать тебе и хотели бы получить от тебя ответ, ибо мы желали бы стяжать то, что Бог сотворил в тебе, хоть мы и движемся к желанным благам, хромая как из-за телесной, так и духовной своей немощи…».

Вероятно, он не ожидал ответа, какой получил от бингенской аббатисы: «О ты, крепкая броня и верховный владыка дивного града, воздвигнутого Невестой Христовой, выслушай ту, которая и не начинала жить, однако не поддается унынию из-за того, чего ей недостает. О ты, муж, который, обладая разумением, изнемог, обуздывая чванство и гордыню многих из тех, кто находится под твоим покровительством, отчего ты не оживишь потерпевших крушение, неспособных выбраться из своих бедствий без чьей-либо помощи? Почему не вырвешь дурной корень, заглушающий добрые и полезные травы, сладкие на вкус и благоуханные? Ты пренебрегаешь царской дочерью — праведностью, вверенной тебе и угодной высшим силам. Ты допускаешь, чтобы дочь сия была повержена, чтобы венец и ризы ее были осквернены злонравием этих людей, лающих подобно псам и, подобно петухам, что порой кричат в ночи, испускающих нелепые возгласы. Они — притворщики, лживо рассуждающие о мире, тогда как внутри себя скрипят зубами, как пес, который, виляя хвостом, приветствует знакомых, но разрывает доброго воина, полезного в царском доме (…)». Письмо продолжается в том же тоне, который, надо думать, не мог не ошеломить адресата. Хильдегарда не боится даже произнести мрачное пророчество о грядущих днях: «Выслушай же Сущего и Вечного: ныне мир пребывает в мерзости, потом пребудет в скорби, а после — в ужасе столь великом, что люди перестанут страшиться смерти от руки убийц. Повсюду есть час беззакония, есть час раскаяния, а есть час молний и грома беззаконий (…)». Заканчивает она увещанием: «Итак, о муж, поставленный пастырем, восстань и устремись скорее к праведности, чтобы тебе не подвергнуться осуждению пред высшим Врачевателем за то, что не очистил свою паству от скверны и не помазал елеем. (…) Итак, держись правых путей и спасешься, и возвратишься на стезю благословения и избрания, и будешь жить в вечности».

Понтификат Анастасия IV был коротким — с июля 1153 года до декабря 1154. Но, судя по письму Хильдегарды, христианскому миру не стоит горевать о его кратковременности. Адриан IV, взошедший на папский престол вслед за ним, был единственным за всю историю Церкви Папой-англичанином. Этот энергичный и просвещенный человек состоял в дружеских отношениях с Иоанном Солсберийским, известным ученым, который стал впоследствии епископом Шартра. Как и его предшественник, он обращался к Хильдегарде в самых хвалебных выражениях: «Мы радуемся, дочь моя, и ликуем в Господе, что слава о твоей добродетели распространилась столь далеко и широко, что ты сделалась для многих как бы благоуханием жизни. Собрание верного народа возносит тебе хвалу». Он хочет побудить ее продолжать свой путь: «Помысли, дочь моя, что змей, погубивший человека в Раю, все еще желает заполучить тех, кто велик, как Иов (…). Ты знаешь, что много званых, но мало избранных, то есть тех, кто претерпевает до конца; так что просвещай сестер, вверенных твоей мудрости, в делах спасения, чтобы ты, с помощью Божией, вместе с ними достигла Того, Которого не видел глаз, не слышало ухо, и Кто не приходил на сердце человеку. Мы желали бы получить от тебя в ответ несколько строк наставления, ибо говорят, что ты проникнута духом чудес Божиих, чему мы несказанно радуемся, и благодатью Божией воздаем тебе славу».

Ответ Хильдегарды написан совсем в ином тоне, чем письмо Анастасию IV. Он обращен к человеку, которому предстоит выдержать тяжкие испытания. Хильдегарда предостерегает, что ему придется иметь дело с людьми, нравом подобными диким медведям и леопардам: «Однако меч Божий поразит их, и из них восстанет добрый глава. Ныне же советую тебе обуздать тех, кто подчинен тебе, и не позволять им злословить тебя. (…) Ревностно пекись о том, что в нынешнее время полезно для нравов. О сладчайший отец, помни, что ты человек на земле, и не бойся, что Бог оставит тебя, ибо ты узришь свет Его».

Что касается Папы Александра III, то его понтификат, начавшийся в 1159 году, обещал быть нелегким с самого начала: престол святого Петра в то время оспаривался двумя претендентами, и некоторые хотели даже прибегнуть к суду императора Фридриха Барбароссы! Четыре антипапы последовали друг за другом. Один из них канонизировал Карла Великого, что было явным реверансом в сторону царствующего императора; однако император примирился с Папой только в 1177 году. Что же касается Хильдегарды, то она переживала трудное время и написала письмо понтифику, прося его о помощи. Александр III обратился к настоятелю церкви Святого Андрея в Кельне, чтобы тот помог уладить разногласия и принес аббатисе желанное утешение.

Кажется, из всего сказанного достаточно очевидно, что в переписке Хильдегарды мы встречаем имена всех сильных мира сего, все наиболее значительные фигуры и светской, и духовной жизни. Мы еще вернемся ко многим корреспондентам Хильдегарды, когда будем говорить о ее беседах-проповедях. В завершение этой главы хотелось бы упомянуть о переписке с еще одной женщиной, ее соотечественницей Елизаветой Шенау, монахиней, тоже переживавшей мистический опыт.

Вероятно, последняя обладала даром пророчества, и именно потому оказалась предметом насмешек некоторых духовных лиц, искажавших ее слова. «Признаюсь, — пишет она Хильдегарде, — что из-за несуразных речей некоторых людей, говорящих обо мне много неправды, в душе моей поднялась буря смятения. Я легко снесла бы толки простого народа, если бы мой дух не сокрушали те, кто носит духовное облачение. Ибо среди них есть такие, кто, ревнуя не в меру, обращает в насмешку данную мне благодать Божию и не боится дерзко судить о том, чего не знает. Эти люди распространяют повсюду письма, написанные ими по собственному разумению и подписанные моим именем. Они бесславят меня, говоря, будто я пророчествовала о Судном Дне, хотя я никогда не была настолько дерзновенна: ведь приближение этого дня превосходит разумение всех смертных». Она прибавляет, что, стремясь избежать злых толков, старалась держать втайне то, что ей было явлено в откровении. Однако ангел Божий сурово упрекнул ее за умалчивание слова Божия, изреченного ей «не чтобы остаться потаенным, а чтобы быть явленным во славу Господа и ради спасения душ».

Дальше она рассказывает историю откровения о скором Суде, которое происходило в совершенно определенные моменты. Во время Адвента, в день святой Варвары, она поделилась тем, что было ей явлено, с настоятелем одного монастыря, а тот рассказал об этом епископам Церкви и некоторым духовным лицам. «Некоторые из них приняли рассказ с почтением, другие стали говорить дурное. Оказалось, что многие из тех, кто слышал рассказ, на протяжении всего Великого Поста с великим страхом совершали покаяние, творили милостыни и предавались молитвам (…). В четверг перед Страстной неделей после больших телесных страданий я была восхищена в духе, и Ангел Господень явился мне, и я сказала ему: „Господи, что же со Словом, которое Ты обратил ко мне?“ Он отвечал: „Не смущайся и не унывай, если то, что Я предсказал тебе, не произошло в день, который Я назначил; ибо Господь умилостивился ради дел покаяния, которые сотворили многие“. После того, в шестой день, около третьего часа, я в великой скорби пала на землю, исходя из себя, и Он вновь явился мне и сказал: „Господь увидел скорби народа и отвратил от него ярость гнева Своего“. Я ответила: „Господи, разве не станут насмехаться надо мною многие из тех, кто слышал то слово?“ Он же сказал: „Все, что ради него с тобою случится, сноси терпеливо и благодушно; помни, что и Творец всей вселенной претерпевал людские насмешки. Ныне Бог испытывает твое терпение“. В конце Елизавета Шенау прибавляет: „Вот, госпожа, я сказала Вам все, как есть, и Вы знаете теперь о моей невинности и о невинности аббата, который печется обо мне, и можете это открыть другим. Умоляю Вас помянуть меня в своих молитвах и, сообразно тому, что Дух Божий откроет Вам, послать мне несколько слов утешения. Благодать Христова да пребудет с Вами“».

Ответ Хильдегарды был на высоте оказанного ей доверия. Вначале она, как всегда, предупреждает, что будет говорить не от себя, а от имени «Света мирного»; сама же она — лишь «убогий скудельный сосуд». И, как ей свойственно, она как бы определяет место всего сущего в порядке тварного мира: «Прежде появились травы, растения и дерева; явились солнце и луна, и звезды начали предначертанное им движение, затем появились рыбы в воде и летучие твари. (…) Пока же Бог приготовлял для человека великое знание, человек превознесся духом и отвратился от Бога. (…) И тогда, о горе! все стихии смешались в борьбе света и тьмы, а человек преступил заповеди Божии. (…) Сие продолжалось до времени, когда явилось Слово Божие и взошло солнце правды, просветившее людей Своими благодеяниями ради веры и дел, подобно тому, как прежде восходит заря, а после дневные часы начинают сменять друг друга вплоть до приближения ночи. Вот, дочь моя Елизавета, как мир преобразился». Но люди продолжают поддаваться искушению древнего змея: «Когда змей видит драгоценный камень, он тотчас впадает в ярость, вопрошая: „Что это такое?“ И подвергает дух, желающий воспарить выше облаков, всяческим скорбям. (…) Послушай же: желающие творить дела Божии всегда должны помнить, что они скудельные сосуды. (…) Тот, кто исходит от неба, тогда как другие от него удалились, не разумеет небесного, но лишь воспевает тайны Божии; как труба, производящая звуки, играет не сама по себе, а рождает звук лишь тогда, когда в нее дуют. Пусть таковые — кроткие, милосердные, нищие и страждущие, подобно Агнцу, Который Сам издал трубный звук, — облекутся в броню веры». Она заканчивает письмо, призывая Елизавету терпеть и радоваться: «О дочь моя, да сделает тебя Бог зеркалом жизни. Что же до меня, всегда пребывающей в мучениях страха и лишь изредка производящей как бы слабый трубный звук силою Света живого, да поможет мне Бог пребывать в служении Ему».

Эти две женщины способны были понять друг друга, поскольку обе сознавали, что в своей нищете абсолютно все получили от Бога.

Глава VI

Вселенная и человек в видениях Хильдегарды

В рукописи, которая хранится в Лукке, в Государственной библиотеке (Biblioteca governativa), есть две очень интересные миниатюры на разворот страницы: они изображают человека, стоящего с раскинутыми в стороны руками на фоне круга, символически означающего мироздание. Этот образ стал широко известным и даже несколько банальным, во всяком случае, в более позднем варианте, вышедшем из-под пера Леонардо да Винчи.

Однако за три века до рождения Леонардо этот образ человека с раскинутыми руками на фоне земного шара появился в сочинении скромной монахини с побережья Рейна. В той же мере, в какой труды Леонардо исследовали, изучали, распространяли и в классическую эпоху, и в новое время, труды Хильдегарды и ее эпоха были преданы забвению. Тем не менее, этот образ человека, поставленного в центр вселенной, был известен с XII в. и стал как бы итогом данного Хильдегарде откровения об устройстве мироздания.

Вероятно, суть ее трудов, во всяком случае, самое поразительное в них — именно постижение мира через видения. Больше всего она говорит об этом в третьем сочинении, которое можно считать самым завершенным, самым полным и вместе с тем самым удивительным — в «Книге Божественных деяний». К счастью, сегодня эта книга нам доступна благодаря замечательной работе, проделанной Бернаром Горсиксом. Мы хотели бы напомнить лишь некоторые главные сюжеты этих космических видений, открывающих перед нами образ вселенной, вполне удовлетворительный даже с точки зрения современных открытий, особенно если вспомнить об идее замкнутой и ограниченной вселенной, которая восторжествовала после XVI в. и была в ходу еще и в XIX столетии. Впрочем, мы не пытаемся определить, какие научные выводы можно было бы сделать из этих видений. Видения относятся к совершенно иному регистру восприятия, далекому от чистой науки. Их своеобразие, их поэтическая сила делают их увлекательными сами по себе и способны пробудить наш интерес.

«Книга Божественных деяний» открывается величественным образом, который впоследствии много раз повторяется вновь: образом существа о трех головах и четырех крылах алого цвета. Образ этот сопровождается комментарием, который важно привести, чтобы ввести в это сочинение, то есть проникнуть в смысл всей совокупности видений, которые оно содержит. «И я увидела в сокровенном Божием, в сердце воздушных пространств Полудня чудесный образ. Он имел человеческий облик. Красота и свет лица его были таковы, что легче было бы смотреть на солнце, чем на него. Широкий золотой ореол окружал его голову. В том ореоле другой лик — лик старца — словно довлел над первым; подбородок и борода старца касались верха головы другого. С каждой стороны шеи первого образа отходило по крылу. Крылья были подняты и соединялись поверх золотого ореола. Внешняя сторона изгиба правого крыла представляла собой голову орла; в его огненных очах, словно в зеркале, светилось ангельское сияние. Такое же место левого крыла представляло собой голову человека, блиставшую подобно звездам. Оба лика обращены были к востоку. С каждого плеча существа спускалось крыло, достигавшее колен. Его покрывало одеяние, светившееся, как солнце. В руках оно держало агнца, сиявшего подобно светлейшему из дней. Ногой оно попирало ужасного вида чудище, ядовитое и черное, и змея. Змей сжимал челюстями правое ухо чудовища, а телом обвивался вокруг его головы, хвост же достигал его ног, слева от человекоподобного существа.

Существо заговорило и изрекло такие слова: „Я — высшая сила, огненная энергия. Я зажгла каждую искру жизни. Ничто смертное во мне не исчезает. Я решаю участь всего сущего. Мои верхние крылья покрывают земной круг; и по мудрости своей я — повелительница вселенной. Огненная жизнь сущности: поскольку Бог есть разум; как может Он не творить? Через человека Он наполнил мир Своими деяниями, ведь Он создал человека по Своему образу и подобию и в нем, незыблемо и с благоразумной мерой, запечатлел совокупность всей твари. От века создание сей твари — человека — было предрешено в Его совете. Как только дело его сотворения было завершено, Он тотчас предал в его руки всю тварь, дабы человек мог творить с нею то же, что Бог сотворил с самим человеком — делом Своих рук. Так что я — слуга и опора. Через меня возгорается всякая жизнь. Я, не имея ни начала, ни конца, — это жизнь неизменная и присносущая. Жизнь эта — Бог. Она есть постоянное движение, постоянное делание, и единство ее проявляется в троичной энергии. Вечность есть Отец; Слово — Сын; дыхание, соединяющее Обоих, — Дух Святой. Бог запечатлел триединство сие в человеке: человек имеет тело, душу и разум. Мое пламя господствует над прекрасным ликом земли: земля же — это материя, из которой Бог сотворил человека. Как я пронизываю воды светом, так и душа пронизывает все тело, как вода пропитывает землю. Именуя себя жаром солнца и луны, я говорю о разуме: разве звезды — не бесчисленные слова, рожденные разумом? И если мое дыхание, невидимая жизнь, покров мироздания, пробуждает мироздание к жизни, то это символ: воздух и веяние ветра сохраняют все, что растет и зреет, и ничто не может уклониться от предначертаний своей природы“.

И я вновь услышала тот же голос. Он обращался ко мне с небес с такими словами: „Бог, создатель вселенной, сотворил человека по образу и подобию Своему. В Нем он прообразовал всякую тварь, высшую и низшую. Он возлюбил его такой любовью, что уготовал ему место, из которого изгнал падшего ангела. Он венчал его славой и честью, которые сей ангел утратил вместе со спасением. Вот что являет тебе лик, который ты созерцаешь. Чудесный образ, что ты видишь в полуденной стороне воздушных пространств и в сокровенной тайне Божией, обликом подобный человеку, олицетворяет любовь Отца небесного. Он есть любовь: в лоне энергии вечного Божества, в тайне даров Его, он есть чудо несравненной красоты. Образ же человеческий он имеет потому, что Сын Божий облекся в плоть ради избавления человека от гибели через служение любви. Потому лик лучезарен и сияет красотой. Потому тебе легче глядеть на солнце, чем на него. Ведь избыток любви светится так ярко, так пламенно, что непостижимо для наших чувств превосходит всякое человеческое разумение, которое обыкновенно сообщает душе знание различных предметов. Здесь это явлено в символе, который позволяет верою познать то, что внешний взор узреть не в силах“».

Итак, видения Хильдегарды открываются Святой Троицей; здесь даны образы Вечности, Слова и Дыхания; они означают, что Бог есть Жизнь и Любовь. Высшая, огненная энергия вызвала творение человека, который рождается с телом, душой и духом. Все происходит от этой жизни, как бы высвобождая троичную энергию любви, отражением которой становится человек. Все описано необыкновенно живо и с чувством красоты, но монахиня подчеркивает, что тут она подошла к пределу того, что может созерцать человек. Сама она на этом изображении созерцает видение широко раскрытыми глазами, переживая духовный восторг.

Второе описание продолжает и развивает первое. Оно сложнее, и в нем больше деталей. Вновь возвращаясь к образу Троицы и «видению в форме яйца», о котором шла речь в первом труде, «Scivias», Хильдегарда описывает человека в центре мира, и делает это невероятно подробно: человек находится посредине целой серии кругов; один из них огненно-черный, другой светлый и вдвое шире первого; внутри — круг влаги, под которым виден еще один, белый и плотный; эти шесть кругов образуют вокруг человека нечто вроде гигантского колеса.

«Вот, в середине груди существа, которое я видела в лоне воздушных пространств полудня, явилось колесо удивительного вида. Оно имело в себе знаки, уподоблявшие его видению в форме яйца, которое было мне открыто двадцать восемь лет назад и которое я описала в третьей книге „Scivias“. Под изгибом раковины и во внешней части находился светло-огненный круг, господствовавший над другим кругом из черного огня. Эти два круга были соединены, словно являя собой единое целое. Под черным крýгом виднелся еще один, похожий на чистый эфир и такой густой, как два первые вместе. Далее следовал круг, словно из воздуха, ставшего влагой, по густоте подобный кругу светлого огня. Под кругом из влажного воздуха виден был другой, из белого воздуха, плотный и твердостью напоминавший человеческое сухожилие; густотой же схожий с кругом из черного огня. Эти два круга тоже были соединены между собой, словно образуя некое целое. Наконец, под твердым белым воздухом являлся второй слой воздуха и словно расстилался по всему кругу, как бы приподнимая облака — то светлые, то низкие и темные. Эти шесть кругов были связаны между собой без всякого промежуточного пространства. Верхний круг своим светом наполнял другие сферы, а сфера водянистого воздуха наполняла все прочие своей влагой.

Фигура человека занимала центр этого гигантского колеса. Голова находилась вверху, а стопы ног касались сферы плотного, белого и светлого воздуха. Пальцы обеих рук — левой и правой — были вытянуты как бы в форме креста, в направлении окружности, как и сами руки».

Все это видение содрогается от порывов ветра, исходящих от четырех групп животных (вернее, их голов): леопарда, волка, льва и медведя; затем краба, оленя, змея и агнца.

«Над головой фигуры сошлись семь планет: три в круге светлого огня; одна в круге темного; три в круге чистого эфира. Все планеты излучали свет на головы животных и фигуру человека. (…) Круг светлого огня вбирал в себя шестнадцать главных звезд, четыре были между головами леопарда и льва; четыре — между головами волка и льва; четыре — между головами волка и медведя и четыре — между головами медведя и леопарда. Восемь из них занимали среднее положение и поддерживали друг друга: они находились между головами и посылали друг другу свои лучи, ударявшиеся о слой тонкого воздуха. Восемь других, что были возле голов других животных, посылали свои лучи, достигавшие облаков, простиравшихся перед ними. В правой части образа два языка, отличные один от другого, образовывали как бы две водные струи, изливавшиеся на колесо и на человеческую фигуру. То же было и в левой части: это подобно было бурлящим ручьям».

Итак, мы видим, что вселенная, описанная здесь, никоим образом не статична: в ней, уравновешивая друг друга, происходят разного рода действия и взаимодействия, а огненная энергия умеряется водянистым кругом. Ее пронизывают ветры. Голова льва — символ южного ветра, то есть главного, сопровождаемого двумя сопутствующими ветрами, представленными в образе голов змея и агнца. Эти ветры «хранят энергию вселенной и человека, то есть всего тварного мира. Они предохраняют их от уничтожения. Есть еще ветры, которые дуют непрерывно, хотя и мягко, и подобны зефирам. Могучие и ужасные энергии главных ветров не востребуются. Они будут использованы лишь в Судный День, в конце времен, для совершения последней кары. (…) Южный ветер несет зной и великие наводнения; северный — гром и молнию, град и холод». В последующем тексте Хильдегарда сравнивает страсти, волнующие человека, с бурными ветрами. Когда какой-то ветер начинает дуть, естественным образом или в силу Божественного предначертания, он пронизывает тело человека так, что ничто не в силах его остановить, а душа, воспринимая его, естественно препровождает внутрь, к членам телесным, соответствующим ее природе. Поэтому такое дуновение то утешает человека, то заставляет содрогнуться.

Перечислив все, что воздействует на человека в природе — солнце, луна, планеты, — Хильдегарда размышляет о нем самом. «Что же до тебя, человек, видящий это зрелище, уразумей, что те же явления совершаются и внутри души». Эти взаимодействия естественных элементов и склонностей человека встречаются и в других творениях Хильдегарды, медицинского профиля. В своих сравнениях она заходит далеко. «Четырем главным ветрам соответствуют четыре энергии в человеке: мысль, слово, намерение и жизнь чувств. Подобно тому как каждый ветер посылает свое дуновение вправо или влево, так и душа, ведомая этими четырьмя энергиями, может путем естественного знания достичь желаемой части, выбирая то добро, то зло». И сравнивает с южным ветром, приносящим зной, «добрые и святые мысли, воспламеняемые огнем Духа Святого и ревностью благочестивого намерения». Напротив, западный ветер, который холоден, «означает нечестивые и бесполезные мысли, не согреваемые Святым Духом, и дела хладные и бесчестные». Один только северный ветер «неполезен для твари. У него также два крыла, направленные одно к востоку, другое к западу. Они обозначают в человеке то знание Добра и Зла, в силу которого он в своей душе, словно в зеркале, рассматривает, что полезно, а что неполезно. Так и твердь, верхняя и нижняя, управляет землей».

В целом видения Хильдегарды подчеркивают некое космическое единство, которое воздействует одновременно на человека и на мир, в котором он живет. Так, например, Аквилон, северный ветер, «есть ветер опасный и пагубный для всего, чего ни коснется; его холод и грубость касаются и теплых волн, мягко исходящих от солнца, которое творит росу и по всей земле производит всякую силу полевых плодов». Мы встречаемся здесь с одним из любимых понятий Хильдегарды — «сила» («viriditas», от латинского «viridis» — мощный, крепкий). Она относит его и к природе, и к человеку, имея в виду внутреннюю энергию, которая заставляет растения расти, а человека — развиваться.

«Все явления, — настаивает Хильдегарда, — связаны с душой. Ведь душа пребывает в теле подобно ветру, чьего дуновения не видишь и не слышишь. Она воздушна и наподобие ветра испускает свои вздохи и мысли; влажность ее, посредством которой благие намерения достигают Бога, уподобляет ее росе. Подобно блеску солнца, озаряющему весь мир и никогда не ослабевающему, душа всецело пребывает в малой форме — человеке. Ее помышления позволяют ей устремляться повсюду: святые дела возносят ее к звездам через Божественную хвалу; дурные и греховные поступки ввергают во тьму».

Она продолжает, уточняя четвертое видение: «Разумная душа произносит множество слов, звучащих подобно тому, как древо раскидывает свои ветви, и, как ветви происходят от древа, так и энергии человека происходят от души. Дела ее, каковы бы они ни были, совершенные по согласию человека, схожи с плодами древа. Душа обладает четырьмя крылами: чувством, знанием, волей и разумом». Рассуждения Хильдегарды о человеке как части природы побуждают ее вспомнить о времени сотворения мира. «Когда Бог задумал человека, тот был весьма угоден Ему; ведь Он создал его по Своему подобию и устроил по образу Своему. Человеку же надлежит своим гласом возвещать все чудеса Божии. Ибо человек   совокупность деяний Божиих, и Бог познается человеком, ибо посредством его Бог сотворил всю тварь, ибо в лобзании истинной Любви дал человеку разумно хвалить и славословить Его. Однако ему не хватало помощника, подобного ему, и Бог дал ему помощника в зеркале, которое есть женщина. Она же заключала в себе весь род человеческий, которому надлежало возрастать в энергии Божественной силы. Этой энергией Он произвел первого человека. Так мужчина и женщина сочетаются, дабы взаимно совершать свое дело, ибо мужчина без женщины не почитался бы мужчиной, как и она не почиталась бы женщиной. Женщина есть произведение мужчины; мужчина — орудие утешения женщины, они не могут существовать раздельно. Мужчина обозначает Божество, женщина — Человечество Сына Божия».

Идет ли речь о человеке или о мироздании, видения объединяют Бога и Его творение в нераздельное целое, и именно это делает их грандиозными. «Пока душа пребывает в теле, она ощущает Бога, ибо происходит от Него, но когда она исполняет свое призвание посреди твари, она Бога не видит. Когда же покинет мастерскую своего тела и предстанет пред Богом, она познáет свою природу и свое прежнее порабощение телу. (…). Потому она с нетерпением ожидает последнего дня мира, ведь она утратила возлюбленное одеяние, то есть собственное тело. Обретя его, она узрит с ангелами славный лик Божий. (…) „Человек есть одеяние, в которое облекается Мой Сын в Своем царском достоинстве, дабы явиться Богом всего творения и Жизнью жизни“. (…) В человеке Бог хранит всю совокупность Своего творения» (четвертое видение).

Посреди этой вселенной важное место принадлежит ангелам. Шестое видение, которое описано в форме, значительно отличающейся от предыдущих, почти полностью посвящено им. На этот раз перед визионеркой является «как бы великий град в форме четырехугольника, обнесенный стеной, состоящий из света и тьмы одновременно; град, окруженный холмами и фигурами. На восточной его стороне возвышалась большая и высокая гора из белого и твердого камня, напоминавшая вулкан. На вершине ее сверкало зеркало, блеск и чистота которого, казалось, затмевали солнечный свет. В зеркале явилась голубица с расправленными крылами, готовая взлететь. Само же зеркало — место сокровенных чудес — источало сияние, которое поднималось и расходилось; в нем явлены были многие тайны и многие образы и фигуры. В этом сиянии на полуденной стороне возникло облако, белое в верхней части и черное — в нижней. Над ним парил лучезарный сонм ангелов. Одни сверкали подобно пламени, другие были светоносны, третьи мерцали подобно звездам».

С этих пор град появляется во всех видениях. В стенах его — множество строений: церквей, дворцов, колонн, обычных домов — в порядке, который варьируется от одного образа к другому. Шестое видение, как мы сказали, в основном посвящено роли ангелов. «Сонмы ангелов близ Бога на небесах есть тайна, которую беспрепятственно пронизывает лишь свет Божества. Она неприступна для тварного человека; лишь небесный свет открывает некоторую возможность ее познания. Смысл существования этих воинств гораздо более относится к Богу, чем к человеку. Человеку он является разве что изредка. Однако некоторые ангелы, назначенные служить людям, являют себя, когда это угодно Богу, через знаки, ибо Бог поручил им различные служения и поставил служить твари». Среди ангелов есть тот, «который пожелал существовать лишь для себя самого» — сатана, и те, которых он в своем падении увлек за собой. Но, прежде всего, есть «великий сонм ангелов, одни из них подобны огню, другие суть чистый свет; третьи схожи со звездами. Огненные ангелы заключают в себе самые горячие энергии, и ничто не может поколебать их. Богу угодно было, чтобы они непрерывно созерцали Его лик. Ангелы, являвшие собой чистый свет, затронуты служением делам людским, которые суть и дела Божии; эти дела благочестия ангелы представляют пред лице Божие. Они непрестанно созерцают их и передают Богу их нежное благоухание, избирая полезное и отвергая неполезное. Что же касается ангелов, видом напоминающих звезды, то они страждут вместе с человеческой природой и передают ее Богу, как книгу; они пребывают рядом с людьми, по воле Божией обращают к ним слова вразумления; добрые дела позволяют им славословить Бога, а от злых дел они отвращаются».

В другом, седьмом видении Хильдегарда возвращается к «двум порядкам — ангельскому и человеческому» и говорит, что «Бог испытывает истинную радость от ангельского славословия, как и от святых дел человеческих. Конечно, ангел постоянно пребывает пред лицом Бога, а человек непостоянен; потому человеческих дел иногда недостаточно; в ангельском же славословии никогда нет недостатка».

Пятое видение созвучно книге Откровения, которую Хильдегарда открыто цитирует. Описание главного образа в этом видении значительно отличается от его описания в других. «Я увидела земной круг, разделенный как бы на пять долей: одна — на востоке, другая — на западе; третья и четвертая — на юге и на севере, пятая — в центре». Каждая из них видом напоминает натянутый лук. Одна светоносна, тогда как запад отчасти покрыт тьмой; южная же доля разделена на три части: две представляют «наказания, а посреди них — чудища, придающие ему устрашающий вид. (…) В восточном направлении, поверх изгиба земного и на некоторой высоте, я различила красный шар, окруженный кругом цвета сапфира. У обоих слева и справа выступали крылья, поднимались с обеих сторон, а затем изгибались и, смыкаясь друг с другом, продолжались до половины земной окружности, которую они охватывали (…). Из этого шара до середины крыльев выходила дорога, над которой блестела яркая звезда». Из последующих пояснений становится понятно, что речь идет о земном шаре, который разделен на пять частей; а все в целом являет собой фигуру человека. «Земля являет образ человека. (…) Человек идет к спасению души, ведомый пятью чувствами, позволяющими ему удовлетворять свои нужды».

Дальше Хильдегарда, говоря о разных временах — времени Адама, времени потопа, времени ожидания Христа, — использует цитаты из книги Откровения. Наконец появляется черный конь и наступает время, последовавшее за Страстями Христовыми. Затем ему на смену является бледно-зеленый конь, «означающий время, на протяжении которого все, что сообразно закону и полноте праведности Божией, будет, в некоем всеобщем окаменении, почитаться за ничто. (…) В это время на земле произойдут войны, земные плоды иссякнут, люди будут умирать внезапной смертью, а животные — наносить им смертельные укусы. Древний змий возрадуется обо всех этих карах, которые обрушатся на душу и тело человека; ведь он сам утратил небесную славу и желал бы, чтобы и человек лишился ее. (…) Змий возрадуется и воскликнет: „Позор создавшему человека, ибо тот отрекается от своей формы, от естественной любви, от любви к женщинам“. Так дьявольское искушение породит преступников и совратителей, ненависть и беззаконие дьявола, разбойников и воров; а мужеложство — самый безобразный грех, корень всех пороков. Когда же эти пороки в народах умножатся, устроение закона Божия распадется и Церковь будет поражена подобно вдове. Князья и богатые будут изгнаны своими слугами и побегут из города в город; благородные будут уничтожены, богатые обнищают (…). Несомненно, древний змий и другие духи не утратили совершенства формы, но они так и не оставили надменность своего разума».

Впрочем, этот ряд описаний Хильдегарда заканчивает еще одним напоминанием об Откровении: «Когда же, благодаря Моему Сыну, настанет время рдеющей зари, то есть время совершенной праведности, древний змий, поверженный и уничиженный, скажет, что он был совершенно введен в заблуждение женщиной, Девой. И возгорится на Нее вся его ярость (…). Но земля поможет Деве, и Она освободится, ибо Мой Сын принял человеческий облик; Мой Сын претерпит множество поношений и мук, дабы змий был постыжен».

Наконец, приведем одно из самых удивительных видений — девятое. «Обратившись к востоку (…), я увидела фигуру, лик и стопы которой источали такое сияние, что ослепили мои очи. Поверх платья из белого шелка она имела зеленый покров, богато украшенный драгоценными камнями. На ушах ее были подвески, на груди — ожерелье, на руках браслеты и украшения из тончайшего золота, служившие оправой для драгоценных камней. Но в средине сферы Севера я видела другую фигуру. Странное явление возвышалось там. Вместо головы ее я видела сияние, ослеплявшее меня, в средине утробы ее виднелась голова седовласого и бородатого мужа, ноги же ее напоминали львиные когти. Она имела шесть крыльев: два исходили от плеч, поднимались вверх и отходили назад, соединяясь друг с другом и как бы покрывая это сияние сверху. Два других крыла, также росшие от плеч, ниспадали назад. Два последних спускались от бедер до пят. Порой крылья поднимались, как если бы собирались развернуться для полета. Все тело этого существа покрыто было не перьями, а рыбьей чешуей. На других же крыльях — тех, которые ниспадали назад, — было пять зеркал. Верхнее зеркало на правом крыле имело надпись: „Путь и истина“. Второе зеркало в средине: „Я есмь врата всех тайн Божиих“. Зеркало на краю правого крыла: „Я есмь явление всякого Блага“. Верхнее зеркало на левом крыле: „Я — зеркало, отражающее добрые намерения избранных“. На краю крыла, поверх пятого зеркала было написано: „Скажи нам, ты ли народ Израиля“. Существо было обращено спиной к северу».

В этом странном видении смешиваются неожиданные образы, вроде персонажа, покрытого рыбьей чешуей, и обычные для Хильдегарды, — например, зеркала. Известно, что зеркала были в текстах той эпохи очень распространенной метафорой. Во времена Хильдегарды стеклянные зеркала (изобретение Высокого Средневековья) уже стали привычным предметом обихода. Они требуют света и отражают мудрость, святость, лицо и черты людей, достойных восхищения; потому этот образ так часто использовался в письмах. Один немецкий историк Средневековья насчитал больше двухсот произведений, озаглавленных «Зерцало».

Хильдегарда объясняет девятое видение сразу после его описания. Светоносная фигура — это «мудрость истинного блаженства (…); одеяние из белого шелка — Сын Божий, воплотившийся в непорочной красоте и облекший человека в белоснежную чистоту и нежность Своей любви». Разъяснение смысла зеленых риз, покрывающих фигуру мудрости, заслуживает особого внимания. «То, что покров имел зеленый цвет и был украшен драгоценными камнями, значит, что мудрость не отвергает внешние создания, летающие, плавающие и ползающие по земле; она дает им расти и хранит их, ибо они предохраняют человека от рабства, снабжая его пищей. Они тоже обладают некоторыми признаками мудрости, ибо не нарушают границ своей природы, в отличие от человека, столь часто преступающего пределы правого пути, который ему предназначен».

Дальше автор объясняет смысл второго удивительного существа. «Сверху, на месте головы, ослепительное сияние света означает, что никто из живущих, отягощенных смертной плотью, не может узреть великолепия Божества, просвещающего все. (…) Бог и есть это сияние, не имеющее ни начала, ни конца. Голова человека, которого ты видишь в чреве этого существа, говорит о том, что в совершенстве Божественных деяний замысел спасения человека пребывал от начала. То, что у существа шесть крыльев, означает, что шесть дней мы трудимся, и в течение шести дней человек призывает и славословит Бога, прибегая под Его покров. Два крыла, соединяющиеся друг с другом, чтобы сохранить свет, означают любовь к Богу и любовь к ближнему. (…) Что же касается нижних крыльев, то они суть настоящее и будущее. Ныне поколения сменяют друг друга. В будущем явится жизнь неизменная и нетленная; в конце времен она возвестит о себе великим множеством бедствий и чудес, которые предрекут конец подобно полету птицы. (…) Тело покрыто чешуей, как у рыбы, а не перьями, как у птицы, вот по какой причине: нам столь же неведомо то, как рождаются и растут рыбы, как они увлекаются потоком текущих вод, так и то, каким образом Сын Божий в Своей совершенной святости родился в иной природе, отличной от природы других людей. Своею совершенной праведностью Он на распростертых крылах Своих благих деяний вознес человека на небеса (…)». Наконец, вот объяснения смысла зеркала: они подобны «светильникам разных времен. Их пять: Авель, Ной, Авраам, Моисей, и, наконец, Сын Божий. Все пятеро освещают путь истины, которым заповедано следовать человеку. Но лишь Страсти Сына Божия отверзли закрытые от него небесные блаженства». Ту же мысль мы встречаем в других местах текстов Хильдегарды, особенно в ее переписке. Этапы пути человечества до пришествия Христа, по ее мнению, несли печать этих пяти персонажей.

Она завершает видение словами, как бы подводящими итог ее восприятию человечества: «Итак, человек есть венец чудес Божиих». В луккской рукописи неизвестная рука, возможно, в XIII в., вновь повторила эту фразу, звучащую как ключ к трудам Хильдегарды, в конце девятого видения: «Homo est clausura mirabilium Dei».

Глава VII

Премудрость природы

Труды Хильдегарды Бингенской обширны и невероятно разнообразны. Мы упомянули самые значительные из них: видения вселенной, человека в центре тварного мироздания, музыкальные и поэтические произведения (более семидесяти симфоний), богатейшая переписка, свидетельствующая о том, какое доверие оказывали ей и религиозные, и светские власти ее времени. Кроме них в ее жизни было множество других видов деятельности: например, такой любопытный опыт, как попытка разработать, возможно, с помощью своих монахинь, некий lingua ignota (новый язык и даже алфавит), приведшая ее в конце концов к весьма странным домыслам. Все эти занятия свидетельствуют о неистощимом духе изобретательства, который может показаться преувеличенным, излишним — в общем, несерьезным; а также о жажде познания, характерной для ее времени. Стоит вспомнить, что именно в ту эпоху во Франции Абеляр стал называть свои ученые занятия «непрестанным исканием (inquisitio)» (тогда этот термин еще не был отягощен ассоциациями, которые возникнут позже, в середине XIII в.).

В этой невероятно плодотворной жизни нашлось место и еще одному виду занятий, явно выходившему за рамки обычных забот и интересов человека, посвятившего себя молитве. Нам известны лишь два медицинских труда, написанных на Западе в XII в., и оба они вышли из-под пера Хильдегарды. Она составила настоящую энциклопедию знаний своего времени, с одной стороны, в области естественных знаний, а с другой — в области медицины. И тот, и другой текст довольно неожиданны для сочинений монахини, одаренной мистическим опытом, которую гораздо легче представить себе погрузившейся в созерцание небесного.

Единственное, что можно сравнить с этими ее трудами, — это сочинения еще одной аббатисы, настоятельницы монастыря Святой Одилии в Мон-Сионе (Эльзас) — Херрады Ландсбергской. Она была современницей Хильдегарды и в 1175–1185 годах составила энциклопедию (первую в европейской литературе), озаглавленную «Сад наслаждений» («Hortus deliciarum»). Это был сборник исторических повествований, хроник, разных отрывков из Библии, из Отцов Церкви, из трудов Гонория Отенского, а также из наблюдений за повседневной жизнью. Сборник был адресован монахиням обители Святой Одилии. Там есть, например, глава о Святой Троице, за ней следует история сотворения мира, в связи с которой автор рассуждает о самых разных предметах — от астрономии до сельского хозяйства, от землемерного дела до устройства дорог и т. д. Именно в этой книге историки средневековых технических средств черпали большинство сведений. В этой обширнейшей рукописи, состоящей из 324 листов, не меньше 336 миниатюр[4]. Однако то, о чем пишет Хильдегарда, не просто обычное описание. Она наблюдает связи между произведениями природы и людьми, ищет знаний, так или иначе касающихся человека, его внутреннего равновесия, здоровья.

Как ни странно, в наше время столь бурного развития медицины и огромного множества открытий и достижений в этой области, именно эта часть наследия Хильдегарды сделала ее известной. Медицина Хильдегарды давно уже привлекает внимание публики и является предметом многих исследований. Во Франции в этой сфере наиболее известны труды Даниэля Морена[5].

В Германии и Швейцарии тоже вышло несколько книг; был даже создан центр здоровья, в котором используются методы, предлагаемые Хильдегардой. Не исключено, что такой же центр будет открыт в Бретани. Повсюду — в Австрии, Германии, Америке — возникают «Общества друзей Хильдегарды». Их перечень приводится в книге, озаглавленной как «Учебник медицины святой Хильдегарды» и изданной Готфридом Херцка и Вигардом Стрелоу.

Прежде всего, в обоих этих трудах Хильдегарды читателя поражает невероятная точность классификации и многообразие познаний. Один из них, носящий название «Physica», состоит из девяти книг, четыре из которых доктор Элизабет Клейн опубликовала под тем же заголовком. Другие четыре книги (I, II, IV и X) были изданы во Франции Пьером Мона под общим названием: «Книга премудрости Божественных творений». Нам кажется, оно больше соответствует ее содержанию. Кроме того, это сочинение иногда называли «Книгой по простой медицине».

Второй труд озаглавлен «Книга по сложной медицине», или «Causæ et curæ».

Оба сочинения поражают знанием природы. Где и когда Хильдегарда могла приобрести его, если прожила почти всю жизнь в стенах своего монастыря? Иногда ответ более или менее ясен. Например, когда она описывает главные реки тех мест, в которых жила, очевидно, что речь идет о личных наблюдениях. В книге, посвященной силам (стихиям) природы, она упоминает Рейн, Маас, Мозель, Наэ, Глан и Дунай: все это хорошо знакомые ей реки, по которым она не раз путешествовала, когда ее приглашали проповедовать в разные города империи. Она замечает, что течение Наэ довольно беспорядочно: «То она (река) течет бурно, то вдруг словно замирает. И как раз в силу того, что порой течет очень бурно, она скоро образует затор и останавливается, а потому ее русло и берега неглубоки». Совершенно ясно, что она видела то, о чем пишет. Она сравнивает качество воды этих рек, предостерегает от использования воды Рейна, тогда как воду Мааса, по ее мнению, можно «употреблять в пищу и пить, купаться в ней и даже умывать ею лицо, потому что это делает кожу светлой и нежной». Кроме того, говорит она, ее можно употреблять для варки мяса, а вот вода Дуная «непригодна ни для пищи, ни для питья, потому что своей резкостью раздражает внутренности человека». Вода Глана «здоровая и пригодная для приготовления пищи, для питья, купания и умывания». Во всем этом ощущается личный опыт и наблюдение. Но таких, вполне объяснимых, замечаний очень немного, особенно в сравнении с общей суммой и характером знаний, собранных в сочинениях Хильдегарды.

Возвращаясь к заглавию «Премудрости природы», так соответствующему содержанию этой книги, действительно можно сказать, что в области медицины, питания, окружающей среды Хильдегарда может помочь оценить незамеченные свойства того, что нас окружает: растений, животных, трав, деревьев. Читая ее труды, мы открываем возможности, о которых не подозревали, обнаруживаем скрытые силы, с которыми современный мир, где все заранее определено, отобрано, обработано и упаковано, потерял всякую связь. Она открывает мир, живущий своей сокровенной жизнью, и приглашает исследовать ее тайны. Конечно, этим занимаются и химики, но они предоставляют нам лишь конечный результат. Хильдегарда же дает возможность посмотреть на вещи свежим взглядом. Ее работы должны были бы заинтересовать экологов. Она словно берет нас за руку и проводит посреди неистощимых природных богатств, уча видеть то, что поначалу ускользает от нашего восприятия. Впрочем, для Хильдегарды именно самые неуловимо тонкие свойства растений, плодов, животных и рыб благотворны и целительны для человека. Каждый начало в природе, каждый ее элемент обладают своими свойствами — полезными или вредными, и сочинения аббатисы учат их различать.

Сегодняшнего читателя, приступающего к чтению «Physica» или «Книги по сложной медицине», скорее всего, ожидают сюрпризы. Для начала ему придется привыкнуть к некоторым терминам, для нас малопонятным: например, к понятиям, которыми пользуется автор для общей классификации как «темперамента» растений, так и человеческого темперамента. Существуют свойства каждого элемента (холодный/горячий, сухой/влажный), то есть некая первичная классификация, по сути, восходящая к Аристотелю. К этому Хильдегарда прибавляет собственное понятие, о котором мы уже упоминали: «viriditas», означающее жизненную силу, «жизненные соки». Она часто употребляет его, говоря не только о растениях, но и обо всех живых созданиях.

К тому же современного читателя могут поставить в тупик ее способы исчисления количества. Мы привыкли считать и измерять все точно, и когда нам предлагают «тщательно отварить в воде бадьян (…), во время варки дважды поровну добавить молодила (очитка), добавить крапивы, столько же, сколько молодила, и все перемешать», есть от чего прийти в недоумение. А некоторые способы определения количества нам совсем непонятны, как, например, в следующем рецепте: «Растереть в порошок часть имбиря, полчасти корня солодки и третью часть, составленную поровну из индийского шафрана и имбиря; взвесить полученный порошок и взять по весу столько же сахара. Все это вместе должно весить примерно столько же, сколько тридцать монет». Или: «Взять одну меру имбиря и чуть больше корицы, растереть в порошок. Взять шалфея, немного меньше, чем имбиря, и укропа, чуть больше, чем шалфея; истолочь в ступке и т. д.» Иногда она рекомендует взять какого-либо вещества «на кончике ножа», а иногда, как было распространено в те времена, ей служит мерой половинка яичной скорлупы. Все это совершенно не похоже на измерения наших дней с точностью до микрона или до сотых долей секунды. Но не стоит быть слишком требовательными: в Средневековье точные вычисления были еще мало знакомы обычным людям.

И все же есть многое, в чем современный читатель может почувствовать, что подход Хильдегарды ему близок. Например, сегодня приобретает большую популярность так называемое мягкое медицинское воздействие. Перед лицом все возрастающей специализации — следствия развития медицинской науки — некоторыми начинает ощущаться потребность вернуться к целостному взгляду на человеческий организм. Так вот стремление к равновесию, которым пронизаны все труды Хильдегарды, поразительно. Она столь же внимательна к состояниям души человека, как и к его телесным недугам, и никоим образом не отделяет одни от других.

Например, в трудах о растениях часто видна ее озабоченность «меланхолией» и желание найти против нее средства. Хильдегарда считает ее тем более пагубной, что она подтачивает жизненную силу, «viriditas». В основном, считает она, меланхолия происходит от скопления черной желчи и порождает дурное настроение, а от него, в свою очередь, возникают расстройства обмена веществ, которые приводят человека в уныние. Обыкновенно скопившаяся желчь становится причиной приступов потливости или ревматизма, а также опасных припадков гнева. Хильдегарда предлагает несколько рецептов для удаления этой злотворной субстанции: хорошая и правильно приготовленная еда, поскольку здоровье человека держится, в очень большой степени, на правильном режиме питания. Некоторые средства действуют немедленно — например, роза при припадках гнева. «Взять розу и чуть поменьше — шалфея, растереть их в порошок, и в минуту, когда гнев начинает подниматься, вдохнуть немного этой смеси. Шалфей поистине успокаивает, а роза веселит».

Итак, целый ряд лекарственных средств, а главное, режим питания помогают удалить черную желчь. Эта подробность дает возможность почувствовать, что является главным в методе Хильдегарды. Она знает о пагубном действии черной желчи на организм; это значит, что у нее верные представления о роли печени и последствиях расстройства ее функции. Одно из таких последствий — безудержный гнев. Но его можно умирить зрелищем красоты, которое сопровождается приятным запахом, — такова роза, действующая еще благотворнее, если к ней добавить шалфея, имеющего свойство успокаивать.

Все это может показаться примитивным и упрощенным, однако очевидно, что автор хочет вылечить не столько болезнь, сколько больного; очевидно внимание к особенностям поведения, тоже порожденным разного рода внутренними расстройствами. Для расцвета и полноты, как считает Хильдегарда, человек нуждается в красоте и гармонии. Все эти принципы определяют ее образ мыслей. По ее убеждению, естественное состояние человека — здоровье, и только грех подрывает его. Для того чтобы восстановить, поддерживать и сохранять естественное здоровье человека, помочь полному раскрытию его способностей, требуется постоянный, ежедневный труд и неусыпное внимание как к духу, так и к телу. Природа — неисчерпаемый источник элементов, которые нужно уметь различать, не упуская из виду разного рода «премудрости», которые они в себе таят, а следовательно, внимательно следя за режимом питания, чтобы сохранить или восстановить равновесие. Этот режим включает в себя и периоды поста — не абсолютного, поскольку во время него разрешается есть овощные и травяные отвары, фруктовые соки; они дают организму отдых и предоставляют возможность периодически освобождаться от всего лишнего, а значит, обретать покой.

Что касается самого питания, то оно должно быть сообразно возрасту и состоянию; особенностям конкретного человека и времени года. Хильдегарда особенно рекомендует три продукта, которые считает очень полезными и способными повышать viriditas, жизненную силу, которая для человека — то же, что сок для растения. Ее выбор не может не удивить. Прежде всего, это полба — малоизвестный злак, который, как она уверяет, полезнее всех остальных. Пшеница полезна в виде хлеба, особенно если он из цельных зерен, «она улучшает плоть и кровь». Здоровым людям она рекомендует еще и овес, но делает оговорку: больным он может повредить. Наконец, рожь дает «силу и бодрость». Но все-таки полбу ничто не может превзойти в полезных свойствах. Современные исследования показали, что этот злак действительно содержит в себе все витамины, необходимые для сбалансированного питания.

О каштане Хильдегарда говорит как о «плоде, полезном от всякой немощи, какая ни есть в человеке». Она советует есть его чаще — и в сезон, и вне сезона, сохраняя в виде муки. Есть еще одно растение, которое обладает чрезвычайно полезными свойствами: это укроп. Он «делает человека жизнерадостным, дает прекрасный цвет лицу, приятный запах телу и хорошее пищеварение». Что касается фруктов, то лучшим из них Хильдегарда считает яблоко, особенно «когда оно стареет, то есть ближе к зиме, когда его кожура становится морщинистой». В таком виде оно хорошо как для здоровых, так и для больных; все получают от него пользу, если едят жареным или запеченным.

Таковы продукты, имеющие лишь добрые свойства, способные поддерживать хорошее здоровье и настроение человека: Хильдегарда очень внимательна ко всему, что «веселит сердце». Для нее важно, чтобы пища нравилась, была приятна. Она всегда настаивает на том, что гармония даров природы благотворно влияет на человека. «Аромат первых ростков и цветов лилии, — пишет она, — отрадны для сердца человека и рождают в нем добрые помыслы». Она советует использовать лаванду, которая способствует «чистому знанию и чистому уму». Пить ее лучше, отварив в вине, или, если это невозможно, с водой и медом. Если пить такой напиток теплым, он «облегчает боли в печени и легких».

Большая часть растений, используемых для лечения, принимаются в виде отвара, причем варятся обычно в вине, а не в воде («желательно в хорошем вине»). Кроме того, Хильдегарда советует прикладывать припарки или горячие компрессы из некоторых растений к больному месту, прежде всего к голове, поскольку она очень серьезно относится к мозговой усталости. Или, как она говорит, хорошо делать небольшие лепешки из целебных растений. «Когда мозг утомлен и как будто пуст, нужно растолочь тимьян в порошок, смешать этот порошок с мукой, добавив воды, сделать небольшие лепешки, есть их почаще, и наступит облегчение», — уверяет она. Похожее средство она предлагает изготавливать на основе мускатного ореха: «Взять мускатного ореха поровну с корицей и немного гвоздики; истолочь в порошок; с этим порошком смешать муку крупного помола, добавив немного воды; сделать небольшие лепешки и часто понемногу есть. Это средство смягчает горечь тела и духа, открывает сердце, обостряет притупленные чувства, приносит душе веселие, очищает чувства, изгоняет дурное настроение, приносит в кровь полезный сахар и укрепляет».

Впрочем, Хильдегарду интересуют не только небольшие нарушения здоровья, которые случаются в повседневной жизни. Тот же укроп, в котором она видит исключительно благотворные свойства, она рекомендует женщинам, у которых мучительные роды. «Если женщина сильно страдает во время родов, следует отварить в воде ароматные травы — укроп и кирказон[6]; варить их следует на медленном огне и с предосторожностью; затем слить воду и обложить еще горячими травами бедра и спину роженицы; сверху обернуть ее полотном, чтобы боли утихли, а утроба открылась легче и менее болезненно». В качестве средства от мужского бесплодия она рекомендует молодило и без обиняков говорит, что цикорий успокаивает «любовное желание мужчины». «Если какой-либо мужчина имеет в чреслах слишком много силы, пусть ему сварят в воде цикория, и пусть он, находясь в ванной, обертывает сваренные таким образом листья вокруг бедер; пусть делает это чаще, и угасит желание, не повредив своему здоровью». Женщинам при ежемесячном недомогании она советует пить отвар ромашки.

Глухим она советует использовать шандру[7]: «Отварить в воде шандры, вынуть ее из воды и сидеть над паром, чтобы он проникал в уши; а также прикладывать к ушам и голове горячую шандру, и слух улучшится». Для остроты зрения она рекомендует применять одуванчик или «летом, когда папоротник зеленый, чаще прикладывать его листья к глазам во время сна; они очищают глаза и делают зрение острее». Папоротник, по ее мнению, обладает целым набором целительных свойств, которые она перечисляет. Что касается расстройства зрения, то даже самая развитая медицина сегодняшнего дня вряд ли опровергнет следующую рекомендацию: «Если в глазах человека, в силу возраста или какого-либо недуга, высыхают вода и кровь, он должен ходить на прогулки в зеленые луга и смотреть на них до тех пор, пока глаза не увлажнятся, словно желая пролить слезы; ибо зелень травы устраняет помутнение в глазах и делает их чистыми и ясными». Сегодня известно, что глаз аккомодируется на расстоянии тридцати метров, а поскольку такого простора в городе не найти, то нет сомнения, что выезды за город, на зеленые луга, дают глазам отдых и укрепляют зрение. Она советует также употреблять чистую воду, «которая не была использована», и, по старинному обычаю, «капли росы, падающие с виноградной лозы по весне, от утра до полудня (…). Их нужно собирать в небольшой сосуд по утрам». Сок молодых листьев яблони тоже хорош для укрепления глаз. «Нужно понемногу увлажнять им веки, чтобы это было подобно росе, ложащейся на траву». И еще совет: «Накладывать их на глаза в виде компресса, заворачивая в кусочек полотна».

При чтении трудов Хильдегарды, будь то «Простая медицина» или «Сложная медицина», мы получаем возможность постичь бесконечное многообразие жизни и уроков, которые она способна дать, вновь увидеть поэзию природы, звучащую даже в самих названиях: вероника, ястребинка, кирказон. Названия сменяют друг друга, переплетаясь, как цветы на орнаментах гобеленов XV в.: майоран, лапчатка, репей. Читая ее книги, начинаешь сознавать, что в наши дни, вероятно, следовало бы попытаться открыть природу заново. Быть может, современные экологи вполне могли бы почерпнуть в ее трудах что-то полезное для себя. Удивительное дело — узнать, что душистый укроп приводит человека в уныние, а фиалка, наоборот, помогает избавиться от меланхолии; что буквица[8] пробуждает дух познания, а если долго смотреть на пучок тимьяна, улучшается зрение; что папоротник наделен множеством целебных свойств и излечивает от недугов всякого рода; что мирра отгоняет дурные помыслы, а марена излечивает приступы лихорадки.

Примечательно, что в эпоху, когда экономический критерий стал выходить на первое место, многие продукты этой разнообразной ботаники исчезли, по всей видимости, из-за невыгодности их разведения. После XII в. наши сельскохозяйственные культуры заметно обеднели. Например, Хильдегарда подчеркивает благотворное действие бобов. В ее время, когда картофель был еще неизвестен, бобы и горох были самыми употребительными крахмалистыми продуктами. «Бобы горячи, их хорошо есть людям сильным и здоровым, они лучше гороха. (…) Бобовая мука хороша как для здорового, так и для больного, потому что не отягощает и легко переваривается». Напротив, горох, говорит она, «хорош для того, кто обладает горячей природой (…); имея сам холодную природу, он непригоден для больных, так как во время пищеварения способствует утеканию влаги». Для нас же горох стал привычным продуктом питания, а бобы — редкостью.

Можно сожалеть и об исчезновении шафрана, который выращивался вплоть до пределов Англии, а теперь встречается лишь кое-где в Испании. Культура конопли была заброшена практически повсюду, за исключением, увы, «cannabis indica», из которой изготавливают гашиш. Леса уничтожают ради производства огромного количества бумаги, которую потребляют все. А ведь «cannabis sativa», конопля, растущая в нашей сельской местности, могла бы давать бумагу превосходного качества; к тому же она могла бы занимать землю, которую оставляют под паром.

При чтении медицинских трудов Хильдегарды мы обнаруживаем в окружающем мире много неожиданного. Удивительно, что этими «открытиями» мы обязаны монахине, которая могла бы ограничиться благоговением перед чудесами вселенной.

Глава VIII

Путешествия и наставления

Удивительная личность Хильдегарды Бингенской проявляется и в событиях повседневной жизни. Крайне редкий, если не исключительный, случай для того времени, чтобы монахиня, избравшая созерцательную жизнь, покидала монастырь, не изменяя своему призванию. Оно ведь требует постоянного местожительства и является одним из требований, которые будущая монахиня принимает при принесении обетов. Некоторые монахини, в частности настоятельницы, создавали новые обители и потому бывали вынуждены покидать свою собственную. Так было с Терезой Авильской. По той же причине сама Хильдегарда в 1150 году оставила свой первый монастырь в Дизибоденберге, чтобы около Бингена основать другой, посвященный святому Руперту (Роберту). Затем, в 1165 году, она открывает еще одну обитель в Айбингене, по другую сторону Рейна, которая носит имя святой Хильдегарды до наших дней.

Но еще удивительнее путешествия, которые она проделывала ради проповеди. Надо признать, что в те времена затвор монахинь еще не был таким строгим, каким стал впоследствии: в конце XIII в., а точнее — в 1298 году, конституцией Папы Бонифация VIII им было строжайше предписано жить в пределах монастыря. С течением времени это требование становится еще суровее: в XVI и XVII вв. женщины имеют право основывать лишь те ордена, которые ведут исключительно затворнический образ жизни. Но в XII в. жизнь монахини протекала в совсем других условиях.

И все-таки для нас, отделенных от нее большим временным периодом, эта аббатиса, четырежды покидавшая свой монастырь, чтобы ехать куда-то проповедовать и наставлять, представляет довольно странное зрелище. Одно время считалось, что она ездила даже в Париж и в Тур, как уверяет автор одного из «Житий»; но, вероятно, это все же не так. Сигеберт из Жамблу — один из людей, записывавших видения Хильдегарды, — после ее смерти поехал с ее сочинениями к мэтрам парижской и турской богословских школ (Парижский университет еще не существовал); вероятно, именно поэтому ее тексты стали так скоро известны во Франции. Знаменитый епископ Шартра Иоанн Солсберийский говорит о ней в одном из своих писем 1167 года, вспоминая, какое необычайное доверие имел к ней Папа Евгений III. Винсент из Бове, живший в XIII в., был явно знаком с ее трудами и в своем «Speculum historiæ» («Историческое зерцало») упоминает ее имя: «В то время в Германии жила дева, достойная всякого восхищения; Божественное могущество наделило ее такими благодатными дарованиями, что, даже будучи мирянкой (здесь это означает — не посещавшей школы) и не обучившись грамоте, она, часто восхищаемая в духе, чудесным образом научилась не только изъясняться, но и диктовать на латинском языке и таким образом создала свои творения о кафолической вере».

Вероятно, при внимательном изучении переписки Хильдегарды (которая была тщательно собрана и опубликована в «Латинской патрологии» в прошлом веке) можно восстановить содержание проповедей, которые она произносила в некоторых местах.

Кроме путешествия в Ингельхайм, первой поездкой, которую совершила монахиня ради проповеди, была, скорее всего, поездка в Трир в 1160 году, в дни праздника Пятидесятницы. Вскоре после того как она уехала оттуда, церковные власти Трира отправили ей письмо с просьбой написать и переслать им все, что она говорила. Точнее, к ней обратился настоятель собора Святого Петра (кафедрального собора), как он утверждает, вместе со всем духовенством города. Свою просьбу он излагает в выражениях, полных глубокого почтения и дружелюбия:

«Поскольку Вам по Божественному произволению были открыты помышления многих сердец, — пишет он, цитируя святого Луку, — мы, по воле Божией, возлюбили Вас всей силой своего сердца и всей преданностью духа. Нам известно, что Дух Святой пребывает в Вас и что Он открыл Вам много вещей, неведомых другим людям. Ибо с тех пор, как Вы уехали от нас, посетив в день Пятидесятницы, когда Вы, по высшему устроению, предсказали, что нам угрожает неминуемая Божия кара, нам довелось видеть многие тяготы Церквей и испытать немало напастей от людей, ибо мы, как открыл нам Ваш просвещенный суд, небрегли об умилостивлении гнева Божия; и если бы милосердием Божиим Его ярость не отвратилась от нас, мы впали бы в отчаяние под бременем таких опасностей. Но поскольку Бог пребывает в Вас и из Ваших уст исходят Его слова, мы умоляем Вашу материнскую милость изложить нам все то, о чем Вы говорили. (…) Да будет покровительство Божие всегда с Вами и да совершит Он в Вас то, что начал».

Вполне законно задать себе вопрос, какими средствами (материальными, или, как мы бы сказали теперь, техническими) располагала Хильдегарда, чтобы добраться из Бингена в Трир. Не исключено, что она отправилась туда по реке, поднимаясь вверх по течению Наэ, мимо места (близ Идар-Оберштейна), где река оказывается как бы меж двумя высокими стенами, а затем по дороге, ведущей на запад, добралась до древнего римского города. Дело в том, что, как бы ни были удобны речные путешествия, на этом последнем отрезке, между Рейном и Триром, русло Мозеля становится очень сложным и извилистым. Зато реку Наэ Хильдегарда знала хорошо, и, как мы уже говорили, она описывает ее в «Physica».

Трир сыграл в жизни монахини немалую роль. Именно там проходил знаменитый синод 1147–1148 годов, который, можно сказать, дал ей право оставаться тем, кем она была. Воодушевляло ее и необычайно богатое прошлое города. Мы уже говорили, что Трир, находившийся на границе с «варварскими королевствами», был важным римским укреплением, местом, где пополняли запасы войска, охранявшие границы огромной империи. И сегодня «Porta Nigra» остается знаком присутствия римлян. В конце II в., когда ее возводили, это были северные ворота фортификаций, окружавших город, общая длина которых насчитывала больше шести километров. В XI в. святой Симеон, отшельник родом из Сиракуз, поселился в развалинах «Porta Nigra», а после его смерти епископ Трира Поппон Бабенбергский посвятил ему храм, устроенный в восточной башне. По соседству, в помещениях второй башни, был устроен монастырь (возможно, древнейший монастырь Германии).

Возможно, Хильдегарда видела эту обитель Святого Симеона, но, если судить по ее поэтическим сочинениям, ее больше интересовало аббатство Святого Максимина. Это древнее бенедиктинское аббатство (каролингской эпохи) было самым крупным и богатым в Трирской епархии. В 1674 году оно было разрушено французскими войсками по приказу Людовика XIV, и только при археологических раскопках в 1987 году был обнаружен большой храм IV в., возвышавшийся посреди кладбища (с южной стороны от нынешней церкви Святого Павлина Ноланского).

В связи с этим вспоминается поразительное музыкальное дарование Хильдегарды, которое нашло воплощение в семидесяти произведениях, найденных и доступных нам сегодня благодаря работе, проделанной доктором Христофором Пейджем. Его стараниями сочиненная ею секвенция святому Максимину была записана на диск. Ему прекрасно удалось выявить ценность музыкальных произведений Хильдегарды, принадлежащих к направлению григорианского хорала, этой созерцательной музыки, в которой ощущается безмятежный покой даже в состоянии восхи΄щенности и которая не столько побуждает исполняющего искать каких-то новых и необычайных музыкальных впечатлений, сколько помогает достичь внутренней сосредоточенности. Об этом свидетельствует секвенция, начинающаяся с «Columba aspexit» («Сквозь створки окна узрела голубица…»). В ней мы опять находим образы, типичные для Хильдегарды; она часто возвращалась к ним и в видениях, и в переписке: «Сия возвышенная башня из Ливанского древа и кипариса украшена гиацинтами и алмазами; сей град превосходит искусство всех прочих мастеров». И она вспоминает тех, кто совершает в аббатстве Святого Максимина Божественную литургию: «О вы, приготовляющие благоухания, пребывающие в сладостном цвету садов Царя, совершая Святую Жертву посреди овнов, вы восходите горе». Эти строки невозможно понять, если не знать, что в книге Откровения благоухания и ароматы символически означают молитвы святых, а овны — это напоминание об овнах из книги Исхода, которые были принесены в жертву во время посвящения сыновей Аарона. Вероятно, Хильдегарда имеет в виду священников, точнее, молодых монахов, окружающих предстоятеля в алтаре церкви Святого Максимина. Музыка дает возможность оценить всю красоту этой секвенции, но если говорить об образах, которые в ней используются, то они очень ясно отражают свойственный Хильдегарде стиль речи. Точно неизвестно, когда была сочинена прекрасная секвенция святому Максимину, но она — свидетельство того, какое сильное впечатление произвело на нее аббатство, посвященное этому святому.

Монастырь Святого Матфея с храмом, сохранившимся до наших дней, — единственный памятник романского стиля, еще существующий в Трире. Его история тесно связана с историей города: он был освящен Папой Евгением III, когда тот приехал на уже известный нам синод 1147 года. Поначалу он был посвящен святому Евхерию — первому епископу города, но во время строительства был обнаружен более древний алтарь с мощами апостола Матфея. Благодаря этому открытию в эпоху Хильдегарды аббатство стало местом оживленного паломничества.

Нет сомнения, что аббатисе доводилось молиться в трирском соборе — в великолепном древнейшем храме Германии, который, к счастью, пощадили военные катастрофы XX в. Он был построен самим императором Константином, и до сих пор в его сокровищнице, которая, по преданию, принадлежала святой Елене, матери императора, хранятся связанные с ним реликвии. Впервые храм был разорен франками в V в., потом норманнами в 882 году. В начале XI в. епископ Поппон Бабенбергский восстановил его, а в последующие века добавились готические своды над нефом. Там были собраны драгоценные святыни: Священный Хитон, который в наши дни выставляется для поклонения в специальной часовне; рукописи из знаменитого скриптория и ряд других святынь (некоторые из них хранятся теперь в епархиальном или городском музеях), например Крест, воздвигнутый на рыночной площади при восстановлении города после норманнских набегов. Весь этот ансамбль сделал Трир жемчужиной истории и искусства. Именно здесь в 1908 году были опубликованы первые проекты по восстановлению и сохранению исторических памятников, которые потом, к счастью, приняло большинство западных стран.

Итак, в городе сохранился образец одного из прекрасных германских кафедральных соборов с двойной апсидой (одна из которых находится со стороны алтаря, другая — с западной стороны). Несмотря на многократные реставрации и перестройки, в том числе после пожара 1137 года (во время него сгорела новая церковь, построенная известным епископом Виллигизом; но был еще первый пожар, который случился в самый день освящения храма, 30 августа 1009 года, и уничтожил все строения), собор сохранил свою величественную красоту. Две апсиды, хоры которых словно перекликаются друг с другом, заполняя огромное пространство храма, являют собой символ архитектурного великолепия эпохи и ее поразительного музыкального чувства, живой свидетельницей которого была и сама Хильдегарда.

Итак, свою первую публичную проповедь аббатиса произнесла в месте, полном исторических воспоминаний и в высшей степени достойном такой необычайной личности, как она.

Сначала несколькими словами она рисует свой портрет. «Я бедное, убогое существо, и нет у меня ни силы, ни здоровья, ни мужества, ни знания». Но вот что открыл ей «сокровенный свет истинного видения» — и тут тон тотчас становится торжественным: «Учителя и наставники не желают трубить в трубу правды, и потому угасла в них заря благих дел, которая освещает целый мир и есть как бы зеркало Света. Заря сия должна бы воссиять в них вместе со знанием и направлять пути многообразных заповедей, подобно тому как многообразна солнечная сфера. В них полдень добродетелей с его жаром холоден как зима, ибо они не творили благих дел, исполненных огнем Святого Духа: они иссохли, и иссякла их сила. Запад милосердия обращен в черный пепел, ибо они не проявляют усердия и не помышляют о Страстях Христовых, живя как должно, тогда как Он смиренно уничижился до нашего человеческого состояния и в нем сокрыл Свое Божество, подобно солнцу, скрывшемуся до времени. В них свирепствует Север с его ветрами, ибо каждый из них обращает свою волю к погибели человеков, стесняя их, как власяница стесняет человеческое тело.

Итак, они не являются на Востоке благодаря добрым делам и не сияют светом солнца; они не удаляются от зла на Западе, но вместе с северным ветром рассеиваются в помышлениях своих сердец. Потому дьявол посылает три черных ветра с Севера со злорадным свистом. Первый — гордыню и ненависть — он обращает против Востока, заря которого угасла. Второй — забвение Бога — против Полудня. Третий — неверность — против Запада». Дальше Хильдегарда пересказывает Ветхий Завет посредством образов его главных героев, и делает это в присущем ей стиле. Мы безошибочно узнаем манеру и язык Хильдегарды как в этой преамбуле, где сразу появляются все силы вселенной (четыре стороны света, ветры, космические стихии, занимающие в ее сочинениях такое большое место), так и в дальнейшем тексте, представляющем собой историю искупления. По-видимому, именно искупление и было предметом этой проповеди в Трире, которую духовенство желало получить от нее в письменном виде.

Ее главная тема — неизменная благость Бога, Который неустанно напоминает человеку о Своем присутствии, преодолевая его косность, возрождая его рвение, всегда готовое охладеть. «Преступив заповеди Божии, Адам утратил способность лицезреть небесное, лишился своих светлых одежд и был изгнан в место скорби. Ревность Господа изгнала Каина, пролившего кровь брата своего. Среди сынов Адама явились многие народы, забывшие Бога до такой степени, что утратили человеческий облик, и, согрешая самым постыдным образом, жили подобно скотам. Однако некоторые чада Божии удалялись от этих людей и их похотей, и среди них родился Ной. Тогда открылась ревность Божия, и Дух Господень стал носиться над водами и образовал облака, из которых проливалась вода, затопив все. Так земля была омыта от беззаконий и от крови Авеля, которую поглотила. Господь Бог совершил это».

На следующем этапе появляется Авраам: «В Аврааме Пресвятая Троица явила великие дела, сначала избрав его и направив на путь послушания, дабы он ушел из земли своих отцов (…). Послушанием Авраама Бог изменил судьбу Адамова греха: его обрезание сделалось прообразом смерти, а плодовитость бесплодной жены — прообразом рождения другого Сына от другой Жены, ибо Сын Божий Своим Рождеством исполнил все, что было о Нем возвещено».

Дальше являются законодатель Моисей и некоторые из тех, кто пытался посреди беззаконий, творимых людьми, пробудить в них дух покаяния — например, Иона. Хильдегарда продолжает: «Явив в образах то, что собирался совершить, Бог вспомнил о Своем обетовании поразить змея в голову. И сотворил Жену — Деву, исполненную послушания и непорочности, одарив Ее всяким благом, и гордыня, овладевшая Евой, в Ней лишилась силы. Сия Дева зачала Сына Божия от Святого Духа. (…) Так Бог свершил дело, которое задумал совершить в плоти, и отдал Сыну Своему все плотское для одухотворения, ибо Он был плотью святою, происходившей от иной природы, никогда не поддавшейся наущениям змея. И было так: сей самый Сын Божий водами крещения, верою и послушанием обновил древний закон, а воздержанием от плотских желаний указал путь святости». Завершая картину перехода от ветхого Завета к Новому, она пишет: «Тогда Восток воссиял Его силой, а Полдень возгорелся Его огнем, Запад перестал нести гибель, и Север не был поражаем тлетворным ветром, ибо Страстями Христовыми они усмирены до пришествия тирана, от которого явились всякое зло, неправда и беззаконие».

Хильдегарда утверждает, что в ее время народ духовных мужей (т. е. духовенство) небрежет законом, забывает творить добро и учить ему других. «Учителя и епископы погрузились в сон и нимало не пекутся о правде». Она предостерегает, что земные власти не замедлят явиться, чтобы разрушить города и монастыри; те же, кто поддался «немощам, свойственным женам», вскоре будут наказаны. Она уговаривает тех, кто удаляется от зла, как в свое время Ной, Илия и Лот, открыть себя и очиститься. Благодаря им и другим мудрым людям мира люди вновь сделаются добрыми и будут проводить жизнь в святости, а тогда «к народу вернутся силы, мужество и здоровье». Она заканчивает свою речь, сказав, что видела Трир, охваченный новым огнем (тем же, что явился в виде языков пламени над головами учеников) и весь украшенный: площади его сияли чудесами, рожденными неугасимой верой. Однако «ныне он весь объят заблуждениями, полон беззаконий и подвержен всякого рода напастям (…), которым не будет конца, доколе их не изгладит покаяние, как было во времена Ионы» (Письмо XLIX).

По-видимому, после пребывания в Трире Хильдегарда отправилась в Мец, о посещении которого упоминает «Житие». Возможно, там она произнесла свое слово тоже в кафедральном соборе, но не в том великолепном готическом соборе, который существует доныне (полностью перестроенный в нашем веке), а в том, от которого сохранилась лишь романская крипта. Ее плиты, быть может, хранят звук шагов Хильдегарды. Попасть в этот город после Трира было нетрудно; достаточно было продолжать путь по течению Мозеля. Мец был в то время городом, имевшим немалое торговое и культурное значение. Его «Scriptorium» был широко известен; в нем сохранились до наших дней многие драгоценные вещи, например созданный около 842 года «Требник» епископа Дрогона Мецского. Без сомнения, Хильдегарда видела церковь Святого Петра в Крепостных Стенах, существующую и сегодня, и имела возможность с благоговением почтить некоторые святыни, хранившиеся в соборе и впоследствии рассеянные по разным местам: например, знаменитый бриллиант эпохи Карла Лысого, на гранях которого изображена библейская история о Сусанне (сегодня он находится в Британском Музее). Однако по поводу ее проповеди у нас нет никаких сведений; ни в одном из ее писем о ней не упоминается.

Около 1163 года Хильдегарда вновь в пути; вернее, она путешествует по рекам своего края. В это время она приступает к своему последнему труду — «Книге Божественных деяний». Одновременно с этим она проделывает большие пути ради проповедей, содержание которых и сегодня не перестает нас поражать. Кажется, для этого второго путешествия она избрала самый удобный путь по Рейну. Итак, Хильдегарда отправилась в сторону Кельна. Не исключено, что она останавливалась в Боппарде, недалеко от Бингена. Следующим ее этапом стал, возможно, Андернах, тоже расположенный на берегу Рейна. Именно в этом месте один тяжелобольной рыцарь, лежа в своей постели, узрел видение, в котором, по его словам, ему явилась монахиня, произнесшая: «Во имя Сказавшего: „возлагайте руки на больных, и исцелятся“ — да оставит тебя этот недуг, и будь здоров». Юный рыцарь поднялся со своего ложа, и болезнь, ко всеобщему изумлению, оставила его.

Приглашение из Кельна было послано Филиппом, который назвался настоятелем «Большого Храма», то есть Кельнского собора, и написано от его имени и от имени всего духовенства города. Исследования Сабины Фланаган позволяют датировать это письмо: в 1165 году Филипп получает должность настоятеля собора, а позднее становится архиепископом Кельнской епархии. Он тоже, как и духовенство Трира, вспоминает посещение Хильдегарды и просит ее написать и послать ему все, что она говорила.

«Возлюбив Ваше материнское благочестие, мы решили сообщить Вам, что после того, как Вы от нас удалились, — ибо Вы приходили по Божественному повелению и принесли нам богооткровенные слова жизни, — мы исполнились великого благоговения перед тем, что Бог сотворил в столь немощном сосуде слабого пола, перед дивными и сокровенными тайнами, которые Он открыл Вам. Дух веет, где хочет, ибо посредством многих знамений Он явил, что избрал любезное Ему место в Вас, в глубинах Вашего сердца». И, поручив молитвам Хильдегарды тех, кто его окружал, он продолжает: «Итак, мы просим Вас вверить посланию то, что Вы изрекли устами, и передать его нам, ибо мы, подверженные плотским желаниям, слишком легко небрежем вещами духовными, которых не видим и не слышим, и предаем их забвению».

В своем ответе Хильдегарда сначала создает картину в свойственном ей стиле: великолепную картину вселенной, где вновь появляются различные персонажи Библии. «Тот, Кто был, и есть, и грядет, — говорит она словами книги Откровения, — говорит пастырям Церкви: Тому, Кто есть, сотворившему все по Своему произволению, надлежало стать тварью, чтобы Он имел в Себе Самом свидетельство из свидетельств (…). Грядущий же очистит и обновит все посредством иных испытаний, изгладит неровности времен и времен и сотворит все новое, а после очищения явит доселе неведомое.

Из Него исходил ветер, говоря: Я поставил твердь со всем, что на ней, и в ней всякая сила. Воистину она имеет очи, чтобы видеть; уши, чтобы слышать; ноздри, чтобы обонять; уста, чтобы вкушать. Воистину солнце есть как бы свет ее очей, дуновение ветра — как бы слух ее ушей; воздух — ее благоухание, а ее вкус — роса, посредством которой она источает силу как бы из уст своих. Луна дает времена времен (смену времен года), тем самым открывая человеку знание. Звезды, словно одаренные разумом, как нам представляется, проходят круг, и их разумное устроение охватывает множество вещей. Я наделил шар четырьмя углами — огненным, облачным и водным — и, словно венами, соединил между собой все стороны света. Камни, подобно костям, Я наполнил огнем и водой и дал земле влажность и силу, подобно костному мозгу. Я распространил бездны, подобные тем, что поддерживают тела, давая им опору, а вокруг них сотворил воды, текущие, чтобы их сохранить. Все сущее создано так, чтобы оно не погибло. Если бы облака не имели в себе ни огня, ни воды, они были бы подобны пеплу. А если бы светила не получали света от солнечного огня, они не сияли бы сквозь воды, а были бы слепы».

После этой картины взаимосвязи всех элементов вселенной, «орудий просвещения человека, которые он постигает посредством прикосновения, лобзания и объятия», Хильдегарда, как всегда, от имени Божественного Света, обращается к пастырям: «Я поставил вас как солнце и другие светила, чтобы вы светили людям огнем учения, сиянием доброй славы, и приготовляли пламенеющие сердца. Так сотворил Я в начале мира. Я избрал Авеля, возлюбил Ноя, явился Аврааму, избрал Моисея для установления Закона, пророков сопричтя к числу возлюбленных друзей Моих». Дальше Авель сравнивается с луной, Ной — с солнцем, Авраам — с планетами, Моисей — со звездами, а пророки — с четырьмя сторонами света, на которые опираются пределы земли.

Она упрекает своих слушателей в косности. «Вы немы; в ваших голосах не слышно гласа трубы Божией; вы не возлюбили святое разумение, которое, подобно звездам, поддерживает круг обращения. Труба Божия есть Божия правда, которую вам надлежало бы исследовать с великим тщанием, подражая ей посредством соблюдения правил и послушания, преподавая ее людям в свое время со святым благоговением, а не навязывая силой. Но, упорствуя в своеволии, вы не делаете этого. Потому речи ваших уст не дают света тверди Божией правды, как если бы звезды вовсе не светили». Она упрекает их в том, что они ведут себя, как «змеи в норах»; «все еще пребывают в ребяческих мечтаниях». Наконец, как бы обращаясь сама к себе, она восклицает: «О, сколько лукавства и нечестия в том, что человек не желает обратиться к добру ни ради Бога, ни ради человека, но ищет славы без труда и вечной награды без воздержания! (…) У вас нет глаз, ибо ваши дела не сияют пред людьми огнем Святого Духа, и вы не преподаете им доброго примера; из-за вас на тверди Божией правды недостает солнечного света, а в воздухе — благоухания добродетелей».

Дальше она обращает к ним множество упреков — в вялости, небрежении, косности, в греховной немощи: «Вам надлежало бы быть столпами огненными»; и «если бы вы, используя данную вам Богом способность к разумению, обличали тех, кто вам подвластен, они не посмели бы противостать правде, но сказали бы, что ваше слово истинно. (…) Потому вся мудрость, которую вы искали в Писании и учении, погибла в омуте вашего своеволия. Всякое свое знание вы как бы погребаете своим прикосновением, употребляя для исполнения желаний и угождения плоти, подобно дитяти, не ведающему, что оно творит».

Обращаясь к примерам библейских персонажей, жаждавших сохранять и исполнять слово Божие, она в одной фразе высказывает суть своего обвинения: «Вам надлежало бы быть светом, а вы — тьма; ибо вы можете быть либо светом, либо тьмой; решите же, на какой вы стороне». Она вновь приводит примеры из Писания и, наконец, приходит к христианскому крещению, в котором «змей был постыжен, а смерть — уязвлена и повержена; ведь Церковь рождает иным образом. Жизнь Евы была бесплодна, а с Марией явилась благодать, превосходившая урон, причиненный Евой».

Слова решительные, даже страстные; можно себе представить, как они могли порой заставить трепетать слушающих — не столько простой народ, сколько духовенство. Нам эти факты дают возможность увидеть, насколько то время еще далеко от сакрализации всего церковного, которая восторжествует, в частности, в классическую эпоху; тогда Хильдегарда была бы, без сомнения, осуждена за отсутствие почтения к епископам и иерархии. Перед нами — совершенно иной образ мыслей; непринужденность, порой даже резкость языка воспринималась людьми как призыв к обращению, адресованный всем, в особенности тем, кто был избран, чтобы провозглашать и передавать слово Божие. «Я вновь услышала исходящий от Света живого глас, произнесший: „О дщерь сионская, венец славы не устоит на главе сынов твоих, и покрывало твоих обильных богатств подвергнется опасности, ибо они не узнают времени, которое Я дал им, чтобы видеть и чтобы наставлять тех, кто им послушен. Им даны груди, чтобы питать младенцев, но они не питают их как надлежит и в свое время; оттого многие Мои чада, подобно бездомным бродягам, умирают от голода: их силы не восстанавливает святое учение. Они имеют голос и не возвышают его. Им вверены самые дела Мои, а они бездействуют. Они желают иметь славу, не имея заслуг, и иметь заслуги, не потрудившись. Потому Врагу удается поручать им свои дела, исполняя их очи, уши и чрево пороками“». Резкость выражений объясняется готовностью Хильдегарды к борьбе.

Она обличает пороки, которые много хуже ошибок заблудшего народа, — «нравы скорпиона, дела змия», — и бросает ужасающие обвинения катарам, которых описывает удивительно тонко, помогая увидеть, каким образом подобные заблуждения могли проникнуть в прежде здоровое тело. «Придет народ, соблазненный и посланный дьяволом, бледный ликом, принявший обличье совершенной святости, и воссоединится с высшими из начальников мира сего, чтобы сказать им о вас: „Зачем вы держите около себя таких людей и почему терпите их в своем окружении, ведь они скверными и нечестивыми делами оскверняют всю землю? Это пропойцы и распутники, и, если вы не исторгнете их от себя, то погибнет вся Церковь“».

«Говорящие это (не забудем, что она обращается к епископам и духовенству) одеваются в жалкие заношенные одежды; они будут шествовать, строго остриженные, и выказывать перед всеми спокойствие и добронравие. Племя сие не знает алчности, не владеет серебром и живет в таком воздержании, что его трудно за что-либо упрекнуть. Однако же с ними Диавол; скрывая свой истинный вид, он показывается им, как некогда, во времена сотворения мира, прежде грехопадения; иногда же он уподобляется пророкам и говорит сам в себе: „Народ шутит над тем, что я являюсь ему в виде злобных зверей или отвратительных насекомых. Но ныне я желаю лететь на крыльях ветра и проникнуть в них испепеляющей молнией, чтобы они исполняли лишь мою волю. Вот почему посреди этих людей я видом уподоблюсь Всемогущему Богу“. Ибо это диавол совершает все сие посредством невидимых духов, которые из-за злых дел человеческих движутся между ними повсюду под дуновением ветров и воздуха, бесчисленные, как мухи и комары, тучами нападающие на человека в зной. Ведь он вошел в этих людей таким образом, что не лишил их целомудрия. Он попускает им быть целомудренными, потому что они того желали.

И он вновь говорит в самом себе: „Бог любит целомудрие и воздержание, и в этих людях я приму их вид“. Так древний Враг проникает в сие племя через бесов, которые в воздухе, и эти люди воздерживаются от грехов распутства. Они не любят жен и избегают их. Они являются людям как бы в совершенной святости и, вводя их в обман, говорят: „Другие, которые были прежде нас и желали иметь целомудрие, погибли, как выброшенные на сушу рыбы. Нас же не смущает никакое смятение плоти, никакие вожделения, ибо мы святы и исполнены Святого Духа!“ Увы! Тогда другие люди не знают, что делать; они подобны тем, которые предварили нас в древние времена. Ибо те, кто немощен в кафолической вере, начнет почитать их, преданно служить и всеми силами подражать. Народ же будет услаждаться их речами, ибо они покажутся ему праведными».

Так, в проповеди, произнесенной Хильдегардой в Кельне примерно в 1163–1164 годы, она обличает новую форму ереси, в которой нетрудно узнать ересь катаров. На самом деле речь шла не столько о ереси в строгом смысле слова, сколько о своего рода новой религии, подобной сектам XX в.: о религии, поставившей себя вне Откровения и строившейся на изначальном дуализме. Согласно ей, в начале мира было два божества — одно, создавшее мир видимый, материальный, телесный (злое божество), и другое, сотворившее души, дух (благое божество). Человек должен поклоняться только второму. Примерно двенадцатью годами раньше эта ересь появилась в Лангедоке. Ее адептов называли «энрикианцами», так как «родоначальником» этого заблуждения был монах по имени Генрих. Оно довольно широко распространилось, особенно в окрестностях Тулузы; и даже святому Бернарду незадолго до смерти пришлось объезжать эти земли, проповедуя и вразумляя. Возвратившись в Клерво после окончания своей миссии, имевший успех, он написал письмо жителям города, призывая их твердо держаться правоверного учения.

«Наше пребывание у вас, — писал он, — было кратким, но не бесплодным. Истина, которая была явлена вам через нас, не только словом, но и делом (он имеет в виду совершенные им чудеса) обличила этих волков, которые, придя к вам в овечьей шкуре, пытались поглотить ваш народ как ломоть хлеба. Она обличила лисиц, разорявших ваш виноградник, драгоценный виноградник Господа. Но, хотя они и обличены, однако не пойманы». Она увещает бояться этих новых проповедников, которые, «принимая вид благочестия и совершенно отрекшись добродетели, примешивают к небесным словесам новое по смыслу и выражению, как примешивают отраву к меду. Остерегайтесь сих отравителей и учитесь распознавать под овечьей шкурой хищных волков».

Так предостерегает Хильдегарда. Описание этих людей, одетых в ветхие, изношенные и выцветшие одежды, с бледными лицами, с коротко остриженными головами, которые имеют вид совершенного воздержания и целомудрия, «не любят и избегают жен», делает их совершенно узнаваемыми.

Действительно, катары скоро распространились и в рейнской области, которая была развитым торговым регионом, процветавшим во времена проповедей Хильдегарды. Вероятно, именно развитие коммерции и городской жизни, когда главной заботой становилась прибыль, послужило подходящей почвой для учения, имеющего внешне высоко духовный вид, на деле же чуждого Евангелию и происходившего, скорее, от древних манихейских идей. Оно представляло собой довольно упрощенный дуализм, отождествлявший зло со всем телесным. Его адепты боялись женщины, через которую передается жизнь и которая, рождая, продолжает дело «злого божества». Их логика не знала нюансов, они видели тело и материю исключительно как орудия греха. Это, конечно, до предела упрощало им труд различения добра и зла (предмет искушения Адама), то есть попытки самим решать, что есть для меня добро, а что — зло.

В описании ближайших событий будущего монахиня являет удивительный дар пророчества. Прежде всего, она обличает манихейские ухищрения: «Когда эти создания повсюду распространят свои заблуждения, учителя и мудрецы, твердо стоящие в кафолической вере, начнут гнать и преследовать их (манихеев), ибо некоторые из них — отважные воины правды Божией. Не смогут они поколебать и некоторые сообщества святых, чьи пути святы. Потому они дают советы князьям и богатым, чтобы те ударами палки и лозы принудили учителей Церкви и прочих духовных мужей, которые им подвластны, вернуться к правде. Все это совершится с некоторыми, другие этому ужаснутся и исполнятся страха. Однако, по словам Илии, „множество праведных, которые не впадут в эти заблуждения, спасется, и основания их не поколеблются“.

Однако вначале, увлекая своими заблуждениями, эти соблазнители (катары) говорят женам: „Вам не позволено пребывать с нами, но поскольку вы не имеете учителей просвещенных, слушайтесь нас, и все, что мы вам скажем и велим, то делайте, и спасетесь“. Так и жен они привлекли к себе и ввели в заблуждение. После того, исполнившись гордости, они скажут: „Мы всех их подчинили себе“. Однако потом они сойдутся с теми женами, чтобы тайно творить блуд, и тогда их беззакония и беззакония их секты станут явными».

Монахиня вдохновляется все больше и больше. Она предрекает начальникам секты гибель: «Но Бог приготовил для ваших злых и темных дел возмездие, верша которое оставит вас без помощи, ибо потребует для вас не справедливости, но объявит нечестивыми. (…) Вы будете в представлениях человеков дурным примером, ибо от вас не исходит свет доброй славы. Потому у вас не останется ни пищи для пропитания, ни одежд, чтобы покрыться, правдиво видя свою душу, а останутся лишь неправедные дела, лишенные блага знания. Ваша честь погибнет, а венец падет с головы (…). Ибо надлежит изгладить порочные дела посредством бед и скорбей. Так что многие испытания обрушатся на голову тех, кто в своем нечестии навлекает бедствия на других. Ведь эти неверные, соблазненные диаволом, будут орудием вашего наказания, ибо ваше почитание Бога нечисто, и они будут терзать вас до тех пор, пока не истребят ваши неправды». Итак, этим порочным обольстителям предстоят страшные наказания: «Князья и прочие великие мира обратятся против них и будут убивать их, как бешеных волков, повсюду, где найдут».

Внезапно пророчество принимает удивительный оборот, и Хильдегарда предсказывает, что «в народе духовном взойдет заря правды, и начнется это посреди малого остатка, который не будет жаждать ни власти, ни богатств, растлевающих душу, но скажет: „Помилуй нас, ибо мы согрешили“. Таковые получат утешение и придут к правде, избавившись от прежней скорби и страха, как ангелы получили утешение от любви Божией, когда пал сатана. И будут они жить в смирении, не желая посредством злых дел противиться Богу; но, избавленные с этих пор от всякого рода заблуждений, будут твердо держаться правды, так что многие придут в изумление из-за того, что столь яростная буря была предтечей кротости. Люди же, которые будут жить прежде этого времени, претерпят великую и беспощадную брань со своим своеволием, к погибели тела своего, от которого не в силах разрешиться. Но в ваше время будет много смут и борений против своеволия и невоздержанности нравов, и вы претерпите всяческие скорби».

Мы вправе задать себе вопрос: предвещая явление кротости и мира после жестоких кар, которым подвергнутся катары, не предвидит ли монахиня рождение новых орденов в начале XIII в., а именно, Ордена меньших братьев святого Франциска и Ордена братьев-проповедников святого Доминика? Ведь их действительно отличали кротость, смирение, покаяние. Можно сказать, они открыли новую страницу Евангелия, принесли с собой новый расцвет царства Божественной любви. Иными словами, этот текст Хильдегарды можно было бы истолковать как «предведение» неожиданного возрождения, принесенного нищенствующими орденами, — и в первую очередь, именно в Лангедоке, где больше всего свирепствовали и ересь катаров, и гонения на нее.

Коротко напоминая события, нужно сказать, что одной из причин успеха катаров была их бедность, которую они старательно афишировали. Во всяком случае, «совершенные», то есть те, кто получил «consolamentum», понуждали себя выполнять самые суровые предписания. Это была религия, предполагавшая две категории верных, и простые ее адепты получали «consolamentum» только в час своей смерти. Духовенство того времени, особенно в богатых рейнских областях, как и в регионе Тулузы, дурно распоряжалось своим имуществом. Искушение богатством существует всегда (во всяком случае, оно постоянно возрождается), особенно в периоды процветания. Хильдегарда — не последняя, кто упрекал духовенство в попустительстве своим прихотям и склонности к легкой жизни. Однако даже ордена такого строгого устава, как, например, цистерцианцы, были подвержены этому соблазну. В XIII в. аббат монастыря в Сито, преемник святого Бернарда, пользовался для своих передвижений таким роскошным экипажем, что святой Бернард, увидев его, пришел бы в негодование.

Возникновение сект повсюду совпадало с ростом богатств и развитием городской жизни; поэтому ересь катаров распространялась сначала в долине Рейна, а потом, главным образом, в районе Тулузы. Граф Тулузы Раймонд V обратил внимание епископов на численный рост секты, а его сын Раймонд VI тем временем всеми средствами содействовал ее успехам, пока его не обвинили в том, что он отдал приказ убить папского легата Петра де Кастельно, приехавшего к нему в 1208 году с предписаниями. Это убийство положило начало событиям, которые впоследствии назовут альбигойской войной, со всеми ее ужасами и крайностями, а значит, косвенно стало причиной учреждения суда инквизиции в 1231 году.

Примерно в то время некий Доминик Гусман, проезжавший через эти места и заметивший успех катаров, обратился к людям с призывом к евангельской бедности и вместе с тем к более тщательному изучению правоверной христианской доктрины, исключающей всякий дуализм. Интересно, что сначала он создал женский монастырь, собрав в нем женщин, обратившихся от катарской ереси, а затем создал первый нищенствующий орден — Орден братьев-проповедников. Вскоре некий Франциск из Ассизи тоже создает двойной (мужской и женский) нищенствующий орден. Его женская ветвь во главе со святой Кларой добилась от Святого Престола «привилегии нищеты», по которой отказалась от всякого дохода или имущества, кроме земли, на которой монахини жили. Так в начале XIII в. рождается новая форма монашеской жизни. Ей суждено было распространиться не только по всему Западу, но и нести евангельскую весть на Восток — Ближний и Дальний.

Дальнейший текст кельнской проповеди Хильдегарды — обличение дуализма. «Бог изначально увидел Свое дело в Адаме; Он сотворил из праха его плоть и кости и вдунул в лицо его дыхание жизни. Когда же Дух удалился от человека, то плоть и кости его превратились в прах; однако они будут восставлены в последний день. То, что Бог создал человека из персти земной, знаменует Ветхий Закон, который Он дал человеку. Но то, что человек восстал на земле, в плоти и костях своих, свидетельствует о Законе духовном, который принес Сам Сын Божий (…). Он истинно обновил его. (…) Боже, Творец всего сущего, Ты пошлешь Твоего Духа при звуке последней трубы, и люди восстанут в нетлении. Они более не будут ни расти, ни иссыхать, ни обращаться в прах. Ты восстановишь лицо земли, душа же и тело будут обладать единым знанием и единым совершенством. Вот что сотворит Бог, безначальный и бесконечный. Ибо Ему нет нужды глядеть вспять: Он Сам есть все. Он создал человека, в котором дело рук Его и Его чудеса, и поручил ему созидать всякое здание добродетели, посредством которого человек может восходить к Нему, к Тому, Которого Он Сам возлюбил[9], ибо Бог есть Любовь».

Проповедь заканчивается мольбой: «Ныне, о чада Божии, слушайте и разумейте, что Дух Божий говорит вам, дабы не постигло вас худшее и дабы вам не погибнуть. Дух же Божий говорит вам: „Оглядите свой город и землю свою, и исторгните из своей среды губителей, которые хуже, чем иудеи, и весьма подобны саддукеям. Ибо, пока они с вами, вам не быть в безопасности. Церковь рыдает и плачет над их беззакониями, ибо они своим нечестием заражают ее чад. Итак, изгоните их далеко, чтобы ваше собрание и ваш город не погибли, ибо в Кельне приготовлен царский пир, звук которого проходит по всем вашим площадям. Что же до меня, боязливой и убогой старицы, в последние два года я изнемогла, говоря об этом повсюду вслух перед лицом учителей и начальников и других мудрых мужей. Однако, поскольку Церковь была разделена, порой я принуждена была умолкать“».

У Хильдегарды еще будет случай вернуться к этому предмету, важность которого она ощущала, и повторить свои предостережения в письме, адресованном духовенству Майнца (письмо XL–VII), то есть, по сути, в проповеди, произнесенной во время третьего путешествия. Там она еще более ясно говорит, в чем состоит заблуждение манихеев, и восстанавливает достоинство человеческого тела, показывая, как тесно оно связано с духом. «Блажен человек, которого Бог задумал сотворить скинией премудрости, наделенной пятью чувствами. До конца своих дней, путем святых желаний и добрых дел, путем стремления к правде и самых дивных добродетелей, которыми ему никогда не насытиться, он, благодатью Божией, восходит от нового к новому. И так достигает он славы вечной жизни, которая пребывает, не утомляя, без конца. Так Бог до последних дней обновляет все сущее, все, что в ведении Его одного; так Он до последних дней пожелал совершать Своим могуществом. (…) Тело и душа — одно, хотя каждое имеет свои силы и свое имя; так же, как плоть и кровь; и в сих трех, то есть в теле, душе и разуме, человек совершается и может творить дела».

От рассуждений о телесно-душевной природе человека она переходит к рождению Слова, Которое облеклось в плоть: «Слово, Которое в начале было у Бога, воплотилось от Девы Марии; Оно есть живой источник, обращающий в живые воды все, что в Нем произрастает; как и Сам сказал: „У того, кто верует в Меня, из чрева потекут реки воды живой“. Дальше она доказывает, что „Сын Человеческий ест и пьет, как предопределил делать и человеку, чтобы плоть Его и кровь могли возрастать и питаться, чтобы они не истощились и не иссохли, чтобы Он имел силу исполнить Свое служение. Однако змей отравил эту пищу, когда прародители по дьявольскому умыслу были изгнаны из Рая, потому они в скорби рождали своих детей, зачатых в грехе. Но Сын Божий уничтожил это смертоносное зачатие, будучи зачат и рожден Святым Духом от Пресвятой Девы Марии, без всякого похотения мужеской природы. Свое Тело и Кровь Сын Божий дал в пищу ученикам под видом хлеба и вина; ибо сии подобает приготовлять для Него. Ведь подобно тому, как зерно, скрытое в земле, рождается и наливается, по благодати Божией, без смешения, одним лишь теплом солнца и влагой воды, а виноградная гроздь не смешением, но непостижимой благодатью Божией растет и зреет, так и Сын Божий, без всякого смешения, делается истинным человеком в сокровенном Божестве“».

От тайны Воплощения Хильдегарда переходит к тайне Евхаристии. «Ибо Сам Бог, знаменующий Собой и огонь, и воду, настолько сокровенен в горних глубинах, что тайна сия безмерно превосходит способности человеческого разумения. Потому Он избавил Пресвятую Деву Марию от всякого телесного желания, и в Ней Его Сын воспринял Человечество без всякого греховного вожделения. А Дух Святой, живой источник, осенил Ее подобно сладчайшему облаку тумана и сошел на Нее, как роса на зерно.

Сила Всевышнего, осенившая Деву Марию, сотворившая в Ней плоть и кровь Сына Божия, осеняет и жертву хлеба и вина через отверстые раны Иисуса Христа, так что это приношение сокровенно, действием Бога и Его святых Ангелов, преображается в Плоть и Кровь, — как пшеница и виноград, благодаря присущей им сокровенной силе, которая невидима для человека, пускаются в рост. Но поскольку человек, даже омытый от беззаконий „банею крещения“, часто впадает в грех, раны Сына Божия кровоточат до тех пор, пока разумный человек согрешает, — дабы покаянием и исповеданием он омылся в этих ранах и был принят.

Однако люди, которых называют еретиками и саддукеями, отрицают святейшее Человечество Сына Божия и святость Его Тела и Крови, приносимых при совершении жертвы хлеба и вина. Потому-то сатана, происходящий от Безначального и Бесконечного, в своей надменности противоставший единству Предвечного Божества, руками этих людей засевает всю землю смертным прахом. Он лжец, ибо помрачает их очи неверностью, ослепляя до такой степени, что они не в силах ни уповать, ни веровать в истинного Бога. Так он, подобно змею, через неверных людей, следующих его внушениям и презирающих Бога, посягает на Божию Святость и Честь. Ведь они не тверды в истинной вере в истинного Бога, Который невидим, как и душа, то есть дух человека. Все их желание устремлено к вещам плотским, и они попирают все, что исходит от Бога, как и обольстивший их, ибо, пренебрегая словами Истины, похваляются ложью и лжеучением.

Падший ангел, будучи разумным, знает, что разумному человеку дана возможность поступать по своему произволению. Он распознал это свойство у первого человека, которому дано было Божие повеление. И так же, как он ввел в обман жену, он ныне пытается истребить в этих людях все, что задумано Богом, то есть способность плодиться и размножаться, и побуждает их жить не по предписанию Закона, а по их собственной воле, послушной дьявольским внушениям». Потому они так ожесточенно умерщвляют плоть, постятся, отвергают заповеди Божии и естественный порядок продолжения рода.

Хильдегарда призывает начальников города изгонять таких людей: «Вы, короли, герцоги князья и другие христиане, боящиеся Бога, послушайте и удалите род сей из Церкви, не давайте ему воли, изгоняйте сих людей, но не убивайте их, ибо и они — образ Божий. Да исполнитесь, по благодати Божией, пламенным духом, Который есть живой источник, дабы вам совершить это прежде дня гнева Господня и не лишиться чести, а также блаженства тела и души».

«Изгоняя, но не убивая». Религиозным и гражданским властям стоило бы почаще вспоминать совет Хильдегарды! Монахиня связывает немощь смертного тела и неспособность видеть истинный свет с первородным грехом. Именно учителям и наставникам, которых поставил Христос, надлежит «печься о том, чтобы все люди прежде смерти могли очиститься от своих грехов. Для этого им самим надлежит иметь сердце чистое, бодрствовать и не судить, разве что судом Всемогущего». Она говорит о необходимости уважения к бедности и бедняку ради любви Христовой: «Хотя Бог попускает богатому иметь богатство, дабы он поддерживал бедного, бедный есть и образ Его, и возлюбленное чадо».

Решительно хочется сказать, что Хильдегарда предчувствовала появление нищенствующих монахов, которые, идя вслед за братом Франциском и братом Домиником, отвоевали Госпоже Нищете почетное место, чтобы нравы стали чище, а монашеская жизнь обновилась, чтобы учение Церкви одержало победу над манихейской ересью, или, точнее, сектой.

Глава IX

Последние сражения. Духовная музыка

Вероятно, на протяжении 1170 года, после посещения Кельна, Хильдегарда совершила еще два путешествия ради проповеди: в Майнц и в швабскую провинцию. Неизвестно, каковы были в точности этапы этого последнего путешествия, в которое она отправилась, будучи уже семидесятилетней. Однако известно, что, проезжая эти удивительно живописные края, с многочисленными башнями, замками, пещерами, она остановилась в Кирхайме-на-Теке. До нашего времени там сохранилась церковь XII в., посвященная святому Мартину. Духовенство города в лице некоего Вернера — аббата или прево сообщества местных приходов — написало ей, опять же прося обязательно выслать текст проповеди, которую она перед ними произнесла (письмо LII в издании «Patrologiæ Latina»).

Аббат именует ее «матерью и невестой Агнца», и тон прошения свидетельствует о состоянии души, в котором он обращается к ней: «Поскольку благоухание Вашей добродетели достигло отдаленных мест земли, а Ваше сердце украсило мир не только благими трудами, но и пророчествами о будущем, открывая Вам небесное силою Святого Духа, мы находим, что достойно препоручить Вашей святости наше братство, хотя мы сами того недостойны». Именно поэтому они позволяют себе просить ее «в своей материнской благости благоволить написать нам и передать слова, которые Вы, просвещенная Святым Духом перед лицом нашим, а также многих других в Кирхайме, к нам обратили по поводу небрежения священнослужителей, совершающих Божественную жертву; дабы они не изгладились у нас из памяти и мы имели их всегда перед своим взором».

Сабина Фланаган в своем блестящем исследовании переписки Хильдегарды удивляется реакции этого братства священнослужителей, которых монахиня сурово призвала к более ревностному благочестию: они не только не обиделись, но и пожелали сохранить память о ее наставлениях. Впрочем, удивляться этому — значит не вполне представлять себе состояние духа общины, пережившей, видимо, охлаждение религиозного пыла, но не утратившей его окончательно. Тронутые словами Хильдегарды, эти люди почувствовали, что они их возрождают. Образ, который описала Хильдегарда, сам по себе был способен потрясти. Она вновь описывает его в ответном письме, датированном 1170 годом:

«Бодрствуя душой и телом, я увидела прекрасный образ, имевший вид дамы столь пленительной и любезной своей нежной красотой, что человеческому уму не под силу ее помыслить. Она стояла на земле и достигала небес. Лик ее был светозарен, а очи вознесены к небу. Она была облечена в белоснежную ризу из светлого шелка, а поверх нее — в хитон, украшенный драгоценными камнями — изумрудами, сапфирами, алмазами и жемчугом; ноги ее были обуты в обувь из камня оникса. Однако лик ее был запылен, одежды справа разорваны, а хитон утратил свою изящную красу. Обувь ее была замарана, и она вопияла к небесам голосом громким и жалобным, восклицая: „Внемлите, небеса: лик мой запятнан; рыдай, земля, ибо одежды мои разодраны! Стенайте и простирайтесь, бездны, ибо обувь моя запятнана! Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда, я же не имею ни утешителя, ни посоха, на который опереться“».

«И еще говорила: „Я пребывала в сердце Отца, пока Сын Человеческий, Который был зачат и родился от Девы, не пролил Свою кровь. Он обручился со мною и омыл меня Своей кровью, возродив чистым и простым обновлением от воды и Духа, то есть от того, что прежде было иссушено и отравлено ненавистью змея. Те, кому пристало печься обо мне, то есть священнослужители, благодаря которым мой лик должен бы воссиять, как заря, и усердием которых одежды мои должны бы блистать подобно молнии, хитон — искриться драгоценными камнями, а обувь — быть белоснежною, замарали мой лик грязью, разорвали мои одежды; из-за них померк мой хитон и черна моя обувь. Те, которые должны были меня украсить, разорили меня“». И она перечисляет, какие оскорбления нанесли ей люди, которые должны были заботиться о ее красоте. «Священники Христовы, которым следовало бы хранить мою чистоту и служить мне в чистоте, лишь растравляют раны, в своей непомерной алчности обходя церкви одну за другой».

Хильдегарда говорит и о последствиях преступной алчности: «Лжесвященники обманывают сами себя, ибо желают пользоваться честью священнослужения, не исполняя его обязанностей, что невозможно, ибо никому не дается награда без труда. Как только благодать Божия касается человека, она побуждает его трудиться, чтобы получить воздаяние».

В эпоху Хильдегарды церковные бенефиции еще не раздавались столь щедро номинальным служителям Церкви, не заботившимся об исполнении своих обязанностей, столь щедро, как это будет впоследствии, в XIV и XV вв. и в классическую эпоху: в силу конкордата 1516 года монарх получал право назначения епископов и аббатов монастырей. Но стремление получать доходы, которые полагались за исполнение церковной должности, не исполняя самой должности, — увы, склонность, присущая человеку в любые времена. Видимо, Хильдегарда понимала, что и алчность сильных мира, и гнев народа однажды обрушатся на этих священников, пытающихся обратить свою должность в монету: «Безрассудные князья и народ устремятся на вас, о священники, пренебрегшие Мною. Они изгонят вас, и обратят в бегство, и захватят ваши богатства, ибо вы в свое время не радели о служении. И скажут о вас: „Отвратимся от Церкви с ее прелюбодеяниями, хищением, злокозненными людьми“. И, совершая сие, захотят угодить Богу, ибо скажут, что из-за вас Церковь растлилась (…), и многие внутренне возмутятся против вас, и многие народы будут ложно мыслить о вас, видя, как вы почитаете свое священническое служение и посвящение за ничто. Они будут помогать мирским царям и князьям изгонять вас из своих пределов, ибо вы злыми делами предали непорочного Агнца». Хильдегарда утверждает, что в этом видении ей раздался голос с небес: «Таков образ Церкви».

Она продолжает описывать видение: «И вновь я, убогое создание, увидела образ жены, державшей высоко в воздухе меч, извлеченный из ножен; одна сторона его лезвия была обращена к небесам, другая — к земле. Меч был простерт над духовным народом, который некогда прозревал пророк, восклицая в радости сердца: „Кто сии, летящие, как облака, и подобные голубицам в проемах окна?“ Этим людям, вознесенным от земли и отделенным от остальных, подобает жить свято, сохраняя голубиную простоту в делах и нравах. Ныне же и в делах, и в нравах они растленны». И все же видение заканчивается ободряющей нотой: она видела также священнослужителей чистых и простых душой, и Бог глядел на них так же, как в то время, когда ответил пророку Илии: «Осталось в Израиле семь тысяч человек, не преклонявших колени пред Ваалом». «Ныне, да исполнит вас неугасимый огонь Святого Духа, дабы вы обратились на лучший путь».

Проповедь в Кирхайме, по всей вероятности, черпает пищу в том величайшей силы и точности образе, который описывается в письме, написанном в ответ на просьбу местного духовенства. Это, конечно, суровое предостережение, но, видимо, оно достигло цели, раз адресаты пожелали заполучить текст.

Предположительно, во время своего пребывания в Швабии Хильдегарда заехала и в аббатство Хирсау, близ Фрейденштадта, в ее время бывшее одним из известнейших монастырей Ордена бенедиктинцев. Оно было основано в XI в., приняло клюнийскую реформу и имело более ста дочерних монастырей. Сегодня от него ничего не осталось, кроме Эйлентурма — прекрасной квадратной башни начала XII в., возвышавшейся в монастырском дворе, напротив церкви. В первом этаже ее, принадлежавшем когда-то библиотеке аббатства, сохраняются немногие фрагменты былой обители. С этой библиотекой связаны воспоминания о Конраде из Хирсау, бывшем почти современником Хильдегарды и всеми силами учившем почитанию классических авторов античности — Цицерона, Горация, Овидия и других, которых считал источниками культуры, обязательными для изучения в монастырях, чтобы монахи развивали в себе вкус к красоте, тонкость выражения, литературное чутье.

Но нам лучше вернуться к предыдущему путешествию Хильдегарды в сторону Майнца, потому что оно оказалось связанным с затруднениями, омрачившими последние годы ее жизни и вместе с тем побудившими написать прекрасные страницы, особенно о музыке.

В письме высшему духовенству города она описывает, что случилось: «В видении (…) мне было велено написать о том, что заповедано нам наставниками (Хильдегарда и ее монастырь подчинялись архиепископу Майнца) по поводу одного усопшего, погребение которого было у нас совершено священником и без всяких преткновений. Несколько дней спустя после его погребения наши наставники приказали извлечь его из кладбищенской земли. Охваченная ужасом, который можно себе вообразить, я, как всегда, обратилась к истинному Свету — и вот что узрела в своей душе: если, по их приказанию, мы исторгнем тело усопшего, то это наведет на нас великую погибель, которая в виде густой тьмы опустится на место, где мы находимся, и охватит нас наподобие черного облака, какие возникают перед бурей или грозой. Потому мы не хотели извлекать тело умершего, который был исповедан, помазан, причащен и погребен безо всяких помех, и не подчинились приказаниям тех, кто хотел нас к этому принудить. Мы не пренебрегли советом праведных мужей или прелатов, но боялись (…) нанести оскорбление человеку, который при жизни принял Христовы таинства. Однако, чтобы не ослушаться во всем, мы, как нам было велено, прекратили петь Божественные хвалы и воздерживались от причащения Тела Господня, тогда как обычно мы принимали его каждый месяц. В то время, когда я и сестры горевали обо всем этом и, сокрушенные тяжким бременем, пребывали в сильной печали, я услышала в видении такие слова: „Не подобает вам из-за человеческих слов воздерживаться от таинства, ибо в него облеклось спасительное Слово, которое родилось, не нарушив девства Марии. Однако вам надлежит испросить разрешения ваших начальников, наложивших запрет“, (…) Я услышала, что виновна оттого, что не предстала перед наставниками с совершенным смирением и преданностью, прося их о разрешении принимать Причастие; ибо нам не могло быть вменено в вину то, что мы приняли этого человека, погребенного после совершения всех обрядов, приличествующих христианину, и препровожденного в Бинген обычным порядком, на что не последовало никаких возражений». Чтобы понять этот текст, важно помнить, что человек, отлученный «от общения верных», естественно, не имел права на церковное погребение; но, видимо, прелаты Майнца были плохо осведомлены, поскольку, как уверяет Хильдегарда, перед кончиной умерший примирился с Церковью. Тем не менее на непослушный монастырь был наложен интердикт: там не могли совершать Святую Мессу, а псалмы и гимны в течение дня предписано было не петь, а вполголоса читать. Это не могло не печалить Хильдегарду, считавшую музыку очень важной частью жизни общины и формой выражения веры. Это побудило ее написать настоящую апологию музыке в письме к духовенству Майнца.

«Вспомним, — пишет она, — как человек желал обрести глас Духа Живого, утраченный Адамом из-за его непослушания; до грехопадения человек был непорочен и имел голос, подобный тому, что ангелы имеют в силу своей духовной природы (…). Сие подобие гласу ангельскому Адам утратил и настолько позабыл искусство, которым был одарен до греха, что, пробудившись, словно от виденного во сне, он, обманутый хитростью дьявола, сделался невежественным и непостоянным. Восстав на волю Сотворившего его, он по беззаконию своему был погружен во тьму внутреннего неведения. Однако Бог, ради первоначального блаженства сохраняющий души избранных для света Истины, постановил Сам в Себе, что всякий раз, как Он коснется сердца некоторых людей, изливая на них пророческий Дух, Он, вместе с просвещением души, возвратит им нечто от того, чем обладал Адам, прежде чем был наказан за непослушание.

Потому, чтобы человек мог вкусить сладость Божественной хвалы, которой Адам услаждался прежде падения, но позабыл, будучи изгнан (дабы искать ее), пророки, просвещенные тем же Духом, создали не только псалмы и песнопения, певшиеся ради возрастания веры слушающих, но и разного рода музыкальные инструменты, производившие множество звуков, дабы, благодаря как форме и свойствам инструментов, так и смыслу слов, которые повторялись, одухотворенные и наполненные с их помощью, они могли внутренне просвещаться. Вот почему мудрые и ученые люди, подражая святым пророкам, благодаря своему мастерству, тоже нашли некоторые виды инструментов, чтобы петь по благорасположению души. Они преображали то, что пели, искусством и движением своих перстов, уподобившись Адаму, созданному перстом Божиим, то есть Святым Духом, ибо его голос прежде грехопадения был искусен и сладок во всяком созвучии. Если бы он пребывал в состоянии, в каком был сотворен, смертный человек в своей немощи не мог бы выносить силы и звучности его голоса.

Потому, когда лжец сатана услышал, что человек, по вдохновению Божию, поет, подражая сладчайшим песнопениям своей небесной отчизны, и видя, что его ухищрения обращены в ничто, пришел в ужас и стал, терзаясь, искать в безднах своего злого умысла, как бы ему умножить злонамеренность, нечестивые помыслы или суету всякого рода не только в сердце человека, но и в самом сердце Церкви, и повсюду, где возможно, посредством раздоров, соблазнов или неправедных распоряжений воспрепятствовать совершению Божественной хвалы и воспеванию духовных гимнов, уничтожив их благозвучие.

Потому-то, — прибавляет Хильдегарда, — и вам, и всем прелатам надлежит неустанно размышлять об этом и, прежде чем своей властью замыкать уста поющих хвалы Богу в Церкви или запрещать им приступать к таинствам, исследовать причины, по каким вы это делаете, сначала со всем тщанием обсудив их между собой».

Размышления о голосе Адама, который был подобен ангельскому гласу и утрачен вместе с Раем и который человек с трудом восстанавливает с помощью пения и музыки, благодаря боговдохновенным пророкам, — одна из прекраснейших страниц в переписке Хильдегарды. «Душа есть симфония», — говорит она и, верная своему стилю, описывает в том же духе монашескую Литургию Часов — молитвенные хвалы Богу, которые совершаются семь раз в день. По ее мнению, канонические Часы подобны Божественным откровениям библейской эпохи, и она видит связь между этими установленными ритмами дня и моментами творения: «Как тело Иисуса Христа рождено от Духа Святого приснодевством Марии, так и песнь хвалы зачата в Церкви Святым Духом в ладу с небесной гармонией; ведь тело есть воистину одеяние души, имеющей живой голос; потому надлежит, чтобы оно вместе с душой воспевало хвалы Богу голосом, присущим ему. Пророческий Дух повелевает с радостью прославлять Бога на кимвалах и иных музыкальных инструментах, которые создали мудрецы и ученые мужи; ведь все полезные и необходимые человеку искусства являются благодаря веянию Духа, которого Бог вдохнул в тело человека; потому достойно и праведно, чтобы он хвалил Его во всякое время. А так как, слыша некоторые песнопения, человек воздыхает и стенает, вспоминая природу небесных созвучий в своей душе, то и псалмопевец, исследовав и познав природу духа (ибо душа по природе подобна симфонии), увещевает нас воспевать Богу на гуслях и десятиструнной псалтири. (…) Начало дня, когда, еще прежде восхода солнца, занимается заря, именуется Хвалами, и Ты истинной мудростью и любовью Своей тотчас исполняешь его дыханием жизни. Как солнце после восхода начинает простирать блеск своих лучей, так и душа источает огненное дыхание жизни, пламя которой есть разум, являет знание Добра и Зла, и ее, как солнце, узнаешь по сиянию.

Затем время, когда Бог поселил Адама в Раю и открыл ему райскую славу и блаженство, разрешив вкушать от всякого плода, кроме древа познания Добра и Зла, подобно времени от первого до третьего часа.

Время, когда Адам давал имя всему, что дышит, всем птицам небесным — всему, что он увидел и познал своим разумом, а также когда он слышал Бога, говорящего с ним в великолепии Своего Божества, подобно промежутку от третьего часа до шестого. Тогда Бог являлся ему со стороны востока, и он видел не Лик Его, но лишь сияние. Затем Бог, ублажив его этим знанием, навел на него сон, и тот, мирной душой склонившись ко сну, задремал, как сын пред лицом отца. Но и во сне Бог хранил его дух столь же высоко, как и тело, в которое вложил его со способностью познавать Добро и Зло и все, чему предстоит совершиться. Он показал ему потомство, которому уготовано наследовать Небесный Иерусалим. В том сне Он взял одно из его ребер и сотворил ему жену, увидев которую, Адам возликовал. Он и жена его исследовали, чем им питаться и что делать. Расположившись близ древа познания Добра и Зла, она ожидала своего супруга. Увидев то, древний змей, глядевший на нее так, как ангелы глядят на Господа, приблизился к ней, чтобы ввести в обман. Время, в которое это совершилось, подобно промежутку между шестым и девятым часом.

Ева, которую Бог сотворил в Раю из ребра мужа, в Своем предведении зная о Жизни, посредством Которой всякая жизнь пребывает, взяв начало в Жене, ибо через Нее мужу предназначено войти в славу небесного Рая, соблазненная змеем, дала своему супругу пищу смерти. И, поскольку своего света они лишились, свет Божий, явившийся сначала Адаму, явился им обоим подобно пламени с южной стороны и вопросил: „Адам, где ты?“ То время подобно времени между девятым часом и вечерней. После, изгнанные из Рая, они пришли в мир, на землю, где уже царила тьма».

Этот комментарий к Часам и апология музыкального искусства, которая ему предшествует, напоминают один отрывок из седьмого видения «Книги Божественных деяний», где Хильдегарда упоминает о «флейте святости, гуслях хвалы, оргáне смирения — царя добродетелей». Для нее инструменты по природе предназначены «восхвалять Бога» — как и богослужения Литургии Часов с пением псалмов, в течение дня переходящие одно в другое, как бусинки четок. Она помогает увидеть глубокое созвучие между ритмами времени и ритмами литургии. Это созвучие могло по-настоящему ощущаться, пожалуй, только в ее эпоху, когда люди стремились не столько рассуждать, сколько воспринимали вещи по подобию. Для нее вся эта игра символов способна передать суть монашеской жизни.

Именно потому она порицает «тех, кто приказывает умолкнуть песнопениям Божественной хвалы, разве только для этого есть несомненная причина». «Таковые, — говорит она, — не будут наслаждаться звуками ангельской хвалы на небесах, ибо на земле они неправедно лишали Бога сладкозвучия возносимых Ему похвал; разве что они искренне покаются и смиренно принесут удовлетворение». Духовенство Майнца должно было остро воспринять подобный упрек: ведь их город славился богатыми традициями литургического пения. Именно одному из архиепископов этого города, Рабану Мавру, мы обязаны гимном «Veni Creator Spiritus». А собор Святого Мартина, то есть кафедральный собор Майнца, — самый древний из романских храмов Германии (вместе с церковью в Шпайере) — своей двойной апсидой зримо напоминает о процветании литургического пения в эпоху Хильдегарды: два хора, находившиеся каждый в своей апсиде, словно перекликались друг с другом и наполняли звучанием человеческого голоса все огромное внутреннее пространство. В 1975 году, после восстановления храма, было отпраздновано его 1000-летие. Этот архитектурный ансамбль остается достойным своего исторического значения: ведь архиепископ этого кафедрального собора был к тому же имперским князем и великим канцлером Германии.

Ходатайство Хильдегарды оказалось убедительным, но разногласие с прелатами Майнца не было разрешено тотчас: вероятно, они отнеслись к ее обращению настороженно. Однако ее неожиданно поддержал архиепископ Кельна Филипп. Он лично приехал в Майнц и привез с собой одного рыцаря, заявившего, что он был отлучен, а после вновь принят в общину верных в то же время, что и человек, похороненный в Рупертсберге. Кажется, при этом присутствовал даже священник, который снял отлучение с них обоих. Так что к великому облегчению монахинь Хильдегарды интердикт был отменен.

Но возникло недоразумение: архиепископ Майнца Христиан, которого не было в то время в городе, поскольку он находился в Риме, посылает письмо, подтверждающее интердикт на Бингенский монастырь. Хильдегарда пишет ему ответ (письмо VIII), объясняя, что произошло, и умоляя ознакомиться с обстоятельствами, при которых отлученный, чье погребение породило такие неурядицы, за год до смерти примирился с Церковью. Она проявляет настойчивость и «со слезами молит его о милосердии», призывая в свидетели архиепископа Кельна, и, в конце концов, архиепископ Христиан пишет второе письмо. Лучше узнав, как все было, он склонен теперь проявить сострадание, тем более что невиновность монахинь стала для него очевидной. В конце письма он признается, что не знал хорошенько, как обстояло дело, и просит о «прощении и милости». Так завершается этот неприятный инцидент, который из-за неудачного стечения обстоятельств длился неразумно долго.

Кроме строк, посвященных катарам, в письме духовенству Майнца есть пространные рассуждения о таинстве Евхаристии и священническом служении. Это письмо в действительности богато теми же идеями, которые мы находим в видениях Хильдегарды, но здесь они выражены более доступным образом. Например, столь свойственная ей мысль о душе как «viriditas» тела: «Душа действует через тело, а тело — через душу, и душа есть жизненная сила („viriditas“) тела, и таким образом человек, в котором есть огонь, вода и влажный воздух, благодаря которому он сам вдыхает и выдыхает, являет собой полноту. Как солнце с места, где находится колесо круговорота, который оно совершает, сопровождаемое бурным ветром, распространяет жар своих лучей и порождает все силы, так и разумная душа в теле распространяет влагу своего дыхания в существе, которое знает, поскольку она разумна. Душа и тело, их силы и присущие им свойства, так же как плоть и кровь, суть одно целое, и благодаря этой триаде — телу, душе и разуму — человек являет собой полноту и может действовать».

Чуть раньше, перед этим текстом, она пишет о человеческой красоте, чувство которой было так присуще ее эпохе: «Воистину блажен человек, которого Бог сотворил как бы скинией Своей премудрости благодаря его пяти чувствам; на протяжении всей жизни, благодаря разумному желанию творить добрые дела, стремлению к праведности и смиренным добродетелям, которые никогда не насытятся, он, по благодати Божией, неустанно восходит от нового к новому и таким образом счастливо достигнет славы непреходящей, нетленной и вечной жизни. Ведь Бог творит все новое до последнего дня, стало быть, все, что Он пожелает сотворить Своей силою и безграничной властью после сего дня, известно Ему одному. А блаженные человеки, причастные тому обновлению, благодаря сладчайшим инструментам и созвучиям и хвалам обретут бесконечную, все превосходящую радость пред лицом Божиим».

В том же письме есть прекрасные строки о бедности, вдохновленные, как она сама признается, посланием святого Иакова. «Богатый желает почестей из-за своего богатства; его принимают и почитают, ибо надеются на его помощь в беде и боятся его власти. Бедняка же надлежит принимать из любви Христовой, потому что Он — брат всякому человеку. Не годится обращаться с обоими одинаково, ибо это неблагоразумно. Если предложить богатому и бедному одно место, то богатый откажется из презрения, а бедный устрашится. Но бедного надлежит принимать из любви к Богу, ибо Бог — брат человеку; и хотя Бог попускает богатому владеть богатством и уделять часть его бедным, Ему любезен бедняк, который есть Его образ. Ведь богатый, надмеваясь из-за своего богатства, повелевает людьми и может причинять им вред, обращаясь с ними, словно они не такие же люди, как он сам, и тем хулит имя человека, который сам по себе — образ и подобие Божие».

Это длинное письмо заканчивается молитвой, в которой Хильдегарда обращается, прежде всего, к «Марии, maris Stella (Звезде моря)». Она описывает Сына Божия «благим и мудрым Садовником, Который собирает для блага каждого полезные травы, то есть праведных и совершенных людей, которые подобны полезным растениям, выросшим на доброй почве, ибо они послушали Его и, внимая Его слову, охотно исполняли Его заповеди в духе веры и любви».

После разрешения конфликта Хильдегарда проводит последний год своей жизни в монастыре Айбингена, где ей помогает монах Сигеберт из Жамблу, занявший место Вольмара. К сожалению, он не оставил рассказа о смерти аббатисы. Мы можем прибегнуть лишь к тексту «Жития», составители которого описывают ее кончину по рассказам монахинь, находившихся при Хильдегарде. «Блаженная матушка, — пишут они, — ревностно подвизалась ради Господа в духовной брани и трудах. Исполнившись отвращения к жизни века сего, она всякий день желала разрешиться и быть со Христом. Бог, вняв ее желанию, известил ее о близящейся кончине, какой она прежде желала, предвидя ее в пророческом духе, и за некоторое время она сказала об этом сестрам. Наконец, претерпев страдания в болезни, на восемьдесят втором году жизни, в 15 день октябрьских календ (17 сентября) 1179 года она совершила блаженный переход от земной жизни к небесному Жениху. Ее дочери, радостью и утешением которых она была, горько плача, похоронили возлюбленную матушку, ибо, хоть они нимало не сомневались, что и теперь она сумеет радовать их и помогать им, сердце их было исполнено великой печали, ибо они лишились своей неизменной утешительницы».

Дальше «Житие» описывает чудо, которое произошло вскоре после ее кончины: «Над домом, в котором святая дева предала свою блаженную душу Богу, в начале воскресной ночи в небе появились две радуги, ярких и разнообразных цветов, которые, расширяясь, достигали оконечностей четырех сторон света, одна от севера до юга, другая от востока до запада. Наверху эти радуги соединялись, и из них возникал ясный свет, подобный свету лунного ореола, который, распространяясь далеко вокруг, рассеивал над домом ночной мрак. В этом свете мы увидели сверкающий крест, сначала небольшой, но мало-помалу делавшийся огромным; вокруг него — бесчисленные окружности разного цвета, внутри которых находились малые кресты в сиянии своих ореолов, однако меньше первого. Большой крест был распростерт на тверди и более простирался в сторону востока, освещая землю вокруг обители, где святая дева отошла с земли на небеса, и дальше постепенно угасал. Быть может, подобным знамением Бог открыл, каким сиянием Он исполнил ту, которую возлюбил в небесных обителях».

«Житие» повествует и о нескольких чудесах, совершившихся на могиле, — об исцелениях, о «дивном благоухании, исходившем от ее гроба».

Хильдегарда умирает в эпоху великого расцвета. Романское искусство еще полностью жизнеспособно, вместе с тем готические своды легко и естественно занимают свое место в архитектуре, делая нефы все более широкими и светлыми. Скоро в небо дерзновенно устремятся многочисленные шпили.

Повсюду разворачивается бурная деятельность. Это уже не массовый порыв, в атмосфере которого родилась монахиня, хотя паломничество на Святую Землю, со всеми его последствиями, продолжало расти и шириться. Жестоким ударом христианскому миру стала утрата Иерусалима, вновь завоеванного Салах-ад-Дином через восемь лет после смерти Хильдегарды. Святой Град был потерян, но не Святая Земля; вокруг наскоро восстановленного храма Святого Иоанна в Акре объединяются воины, жители и монашеские ордена — тамплиеры и госпитальеры. Народ вокруг них уже несколько другой: повсюду мы видим торговцев, идущих вслед за паломниками; их присутствие становится все более привычным, а их деятельность — все более решающей. Венеция не замедлила утвердиться на Ближнем Востоке, где клонился к упадку блеск Византийского царства. Его богатства будут нещадно разграблены и захвачены теми же войсками, которые пришли освобождать христианские святыни, а потом использованы в средиземноморской торговле. В то время как в Лангедоке исполняются предсказания монахини из Бингена, войны и потрясения следуют друг за другом до тех пор, пока, наконец, искушение манихейством не оказывается побежденным кротостью и ясностью в вероучении[10]. Однако тут же возникает новая угроза — инквизиция, а вместе с ней — все искажения, которых не могло не быть в этом обращении духовной власти к власти земной и которые очень скоро обернулись против тех, кто их породил.

В эпоху, сменившую время Хильдегарды, тоже будет немало мистиков и людей необычайных духовных дарований. Они постоянно поддерживали стремление к реформам и к внутреннему обращению, которое делает жизнь Церкви подобной жизни живого существа. И все же людей, подобных Хильдегарде, которые были бы полностью плодом своего времени и вместе с тем абсолютно верны Евангелию, будет немного. Если сравнить ее видения и проповеди с видениями и проповедями Иоахима Флорского, бывшего почти ее современником (он умер в 1204 году, четверть века спустя после нее), мы увидим у него и подлинную апокалиптическую силу, гораздо более сильный акцент на пророчестве и вместе с тем весьма сомнительные, почти бредовые высказывания. Монах из Калабрии отважился даже предсказывать наступление некой новой эры — царства Духа (почти «НьюЭйдж»!), и его проповеди увлекли многих из тех, кого дух святого Франциска мог бы сохранить от заблуждений. Конечно, у него появилось и появляется «духовное потомство», о котором пишет кардинал де Любак, а именно — все пророки «третьего состояния, которое наступит во времени и на этой земле и будет веком Духа». Надо сказать, что «это потомство постоянно меняет облик и появляется не только внутри Церкви или рядом с нею, но даже среди людей совершенно светского образа мыслей». Иными словами, можно найти связь между ним и всеми будущими милленаризмами. Можно сказать, что в Иоахиме было нечто от Мерлина и античных сивилл. По этому пути Хильдегарда не шла никогда.

С другой стороны, в интеллектуальном мире все возрастал интерес к системе Аристотеля, которая постепенно восторжествовала в Парижском университете, возникшем в начале XIII в. Для тогдашнего мира студентов и ученых Аристотель был тем же, кем в XIX и XX вв. станет Гегель. Но дело в том, что университет притязал на «обладание ключом к христианству». В XIV в. (в период авиньонского пленения Римских пап) он продемонстрирует это как нельзя более ярко: Римские папы окажутся под протекцией французских королей. Но несмотря ни на что, именно в это время святой Фома Аквинский выстраивает систему мысли, где идеи Аристотеля поразительным образом сочетаются с христианским вероучением. Это событие положило начало философии, которая впоследствии займет главное место. Она больше не мыслит тварный мир в постоянном акте творения, что постепенно приведет к представлениям о замкнутой вселенной, все части которой можно познать путем разумного анализа.

Тем временем происходит еще одно разделение: внутренняя духовная жизнь и социальное бытие следуют параллельными, не пересекающимися путями. Вдали от массы народа, за высокими стенами, в орденах, реформированных наподобие кармелитского, живут те, кто восходят к совершенству, уходя во все более строгий затвор. Что касается духовенства, то церковная иерархия, которая после Булонского конкордата 1516 года во Франции назначается светской властью, явно стремится к автономии. С конца XIII в. даже в церковной архитектуре мы видим признаки разделения между духовенством и народом, которое ощущается и в организации литургического пространства: возвышение пресвитерия, решетка или гобелен в соборе Альби уступают место каменной стене. Интересно, что именно та ее часть, которая богато отделана и украшена скульптурами, обращена внутрь, тогда как народ видит лишь амвон, а позже — кафедру для торжественных проповедей. Впрочем, с конца XVIII в. намечается движение в обратную сторону, которое будет мало-помалу утверждаться.

Так в истории Церкви сменяются, пересекаются, переплетаются разные этапы. Наша собственная эпоха, видимо, испытывает духовный голод, который часто не находит себе пищи в жизни церковных приходов. Хильдегарда, наделенная даром пророчества, бывшая «устами Божиими», возвещавшими то, что она слышала от «Света Живого», была в полной мере человеком своего времени: она переписывалась с императором и Папой, влияла и на политику, и на духовную жизнь, умела видеть как былинки, так и бесконечные космические пространства, и, возможно, могла бы способствовать примирению между различными образами мысли и разными сторонами жизни, к которому мы сегодня стремимся.

Иллюстрации

Первое видение св. Хильдегарды — «образ существа о трёх головах и четырёх крылах алого цвета».

Иллюстрация из Книги Божественных деяний (Liber divinorum operum). XII в. Лукка

Св. Хильдегарда, получающая Божественное откровение, делает записи на восковых табличках. За ней стоит молодая монахиня — Рихарда, перед св. Хильдегардой — ее секретарь, Вольмар.

Иллюстрация из Книги Божественных деяний (Liber divinorum operum). XII в. Лукка

Бог и мироздание. Видение третье из первой книги Scivias. Иллюстрация из Рупертсбергского манускрипта сочинений св. Хильдегарды Бингенской. Ок. 1165. Факсимильное издание

1927–1933 гг. Айбинген

Хоры ангелов. Видение шестое из первой книги Scivias. Иллюстрация из Рупертсбергского манускрипта сочинений св. Хильдегарды Бингенской. Ок. 1165. Факсимильное издание

1927–1933 гг. Айбинген

Сотворение мира в шесть дней. Видение первое из второй книги Scivias. Иллюстрация из Рупертсбергского манускрипта сочинений св. Хильдегарды Бингенской. Ок. 1165. Факсимильное издание 1927–1933 гг. Айбинген

Аллегорическое представление истории Спасения. Видение второе из третьей книги Scivias. Иллюстрация из Рупертсбергского манускрипта сочинений св. Хильдегарды Бингенской. Ок. 1165. Факсимильное издание 1927–1933 гг. Айбинген

Человек в центре мира. Видение второе из первой Книги Божественных деяний (Liber divinorum operum). XII в. Лукка

Проявление космических энергий на Земле. Видение четвертое из первой Книги Божественных деяний (Liber divinorum operum). XII в. Лукка

Реликварий св. Хильдегарды Бингенской. 1929. Приходская церковь Айбингена

Примечания

1

Клермонский собор, созванный Папой Урбаном II, прошел с 18 по 27 ноября 1095 г. и положил начало крестовым походам. — Прим. ред.

2

По-латыни называющийся Candelaria.

3

Котта (франц. cotte) — европейская длинная верхняя одежда с узкими рукавами, заменившая в Средние века тунику. — Прим. ред.

4

Рукопись Херрады погибла при пожаре страсбургской библиотеки во время войны 1870 года; рукопись Хильдегарды, хранившаяся под № 1 в библиотеке Висбадена, пропала во время войны 1940 года. За прогресс в области вооружений в XIX и XX вв. было дорого заплачено многими утратами в научной сфере…

5

Sainte Hildegarde, une medicine tombee du ciel, tome 1, La Prevantion; tome 2, Les Remedes; Editions Saint-Paul, Paris, Fribourg, 1991 et 1992.

6

Лекарственное растение, называемое также аристолохией (aristolochia). Насчитывает более 480 видов. — Прим. ред.

7

Лекарственное растение (marrubium). — Прим. ред.

8

Лекарственное растение (betonica officinalis). — Прим. ред.

9

Т.е. к Сыну.

10

Имеется в виду возникновение францисканского и доминиканского орденов.

Content

Режин Перну
Хильдегарда Бингенская

Введение Хильдегарда Бингенская — «тевтонская сивилла» и учитель для нашего времени

Глава I Мир в 1098 году

Глава II Откровение Хильдегарде о ее пути

Глава III «Scivias»

Глава IV Жизнь в Бингемском монастыре

Глава V Император и монахиня

Глава VI Вселенная и человек в видениях Хильдегарды

Глава VII Премудрость природы

Глава VIII Путешествия и наставления

Глава IX Последние сражения. Духовная музыка

Иллюстрации

Примечания