Роман Романович фон Раупах

Лик умирающего (Facies Hippocratica)

Воспоминания члена Чрезвычайной Следственной Комиссии 1917 года

Когда вызвавшая во Франции бурю негодования книга Чарльза Дарвина докладывалась в Парижской Академии, один из академиков заметил: «Такую пасквильную книгу мог написать только самый отъявленный негодяй, но неприятнее всего то, что все что он в ней написал — совершенная правда».

Из старой Парижской газеты

© Международная Ассоциация «Русская Культура», 2007

© Российская Национальная Библиотека, 2007

© С. А. Маньков, вступ. статья, комментарии, 2007

© Д. Д. Ивашинцов, указанные фотографии, 2007

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Роман Романович фон Раупах (1870–1943)

20 ноября по ст. с (2 декабря по н. с.) 1870 г. в Санкт-Петербурге в семье коллежского ассесора Роберта-Рихарда Карловича фон Раупаха и его супруги Елизаветы-Антонии, урожденной Мейер, родился сын, нареченный при крещении в столичной Евангелическо-лютеранской церкви Святой Екатерины именами — Александр-Роберт-Карл-Рихард фон Раупах.

Такое количество имен было вполне типично для проживавших в России католиков и протестантов, но создавало вполне объяснимые трудности в бытовых ситуациях и путаницу при официальном делопроизводстве. Одно и тоже лицо могло упоминаться в документах под двумя, а то и под тремя различными именами и даже отчествами. Как правило, в таких случаях потомки иностранцев, в большинстве случаев немцы или поляки, использовали одно из тех имен, которые получали при крещении, а при поступлении на службу многие из них старались русифицировать их.

Вот и фон Раупах в различные периоды своей жизни фигурировал в документах под именами — Роман Романович либо Александр Робертович (что встречалось намного реже, но было наиболее почетно, поскольку имя Александр он носил в честь своего Августейшего восприемника (т. е. крестного) — Государя Императора Александра II).

Представители рода Раупах (Raupach) происходили из померанского города Штральзунд и были хорошо известны в Дании, Силезии, Пруссии и т. д. Многие из европейских Раупахов являлись пасторами, композиторами, музыкантами, учеными, аптекарями и предпринимателями. В России члены этой фамилии появились в XVIII веке. Наиболее известными из них стали: второй капельмейстер и «композитор балетной музыки» Придворного оркестра в Санкт-Петербурге Герман Фридрих Раупах (1728–1778), а также драматург, заведующий кафедрой всеобщей истории в Санкт-Петербургском Императорском университете, профессор Эрнст-Вениамин-Соломон Раупах (1784–1852)[1].

Кузен последних, уроженец Штральзунда, сын органиста Карл-Георг Раупах (1755–1800) в двадцатилетнем возрасте переселился в Российскую Империю. Пожив некоторое время в Риге, затем он осел в Эстляндской губернии, где служил помощником фармацевта, а позже аптекарем в Ревеле и Гапсале.

От брака с Маргаритой-Доротеей Рунберг (1764–1805), Карл-Георг имел несколько детей, один из которых, Карл-Эдуард Раупах (1794–1882), получил теологическое и филологическое образование в Дерптском университете. 5 февраля 1820 г. Карл-Эдуард вступил на службу при университете лектором итальянского языка в чине X класса. 2 декабря 1821 г. назначен был также лектором немецкого языка. 19 августа 1825 г. был произведен в титулярные советники. 30 мая 1829 г. за труды в образовании воспитанников профессорского института Высочайше награжден Государем Императором Николаем I бриллиантовым перстнем с вензелем Его Императорского Величества, а за «дальнейшее участие в образовании означенных воспитанников» 18 марта 1833 г. пожалован Императорским и Царским орденом Св. Станислава 3-й степени. 22 августа 1838 г. получил знак отличия за беспорочную XV-летнюю службу. 30 марта 1840 г. произведен в коллежские ассесоры, а 12 октября 1842 г. в надворные советники. Указанные классные чины по Табелю о рангах того времени предоставили Карлу-Эдуарду Раупаху право на потомственное дворянское достоинство, а также право использовать традиционный германский благородный предикат «фон». 22 августа 1843 г. он был награжден знаком отличия за XX-летнюю беспорочную службу.

От двух браков надворный советник Карл-Эдуард фон Раупах оставил обширное потомство. Его третий сын, Роберт-Рихард-Карл-Эдуард (или Роман Карлович) фон Раупах (01.06.1835–21.06.1900) первоначально избрал военную карьеру, более десяти лет прослужив в Санкт-Петербургском гренадерском Короля Прусского Фридриха-Вильгельма III полку. Дослужившись до чина штабс-капитана, в 1864 году Роман Карлович фон Раупах перешел на гражданскую службу, сделавшись почтовым чиновником в Санкт-Петербурге. В этом качестве он достиг чина статского советника. Именно в его семье в 1870 г. родился автор данной книги — Роман Романович фон Раупах.

Воспитанный в русской среде, чистокровный немец — Роман Романович любил шутя повторять, что «приобретя все русские недостатки, он не приобрел русских достоинств».

Для единственного сына в семье родители избрали военный путь и уже в юном возрасте Роман Романович, был определен во II Кадетский корпус, а затем 31 августа 1890 г. во Второе военное (пехотное) Константиновское училище, из которого 4 августа 1892 г. он был выпущен офицером в 66-й пехотный Бутырский полк 17-й пехотной дивизии.

Сформированный в 1796 г. и расквартированный на территории Польши Бутырский полк, имел боевые отличия в Наполеоновских войнах и во время Крымской (Восточной) войны. Служба в нем проходила у Р. Р. фон Раупаха размерено, он хорошо характеризовался начальством, не имел взысканий и в срок производился в офицерские чины, дослужившись к 1900 г. до штабс-капитана.

Но молодому офицеру хотелось большего; штабс-капитан фон Раупах решил проявить свои способности, сделав юридическую карьеру. С этой целью он поступил в одно из самых элитных и престижных военно-учебных заведений Империи — Александровскую Военно-юридическую академию в Санкт-Петербурге.

По положению 1891 г., в Военно-юридическую академию принимались ежегодно не более 15 штатных слушателей, поэтому конкурс был довольно большой. Тем не менее фон Раупах сумел поступить в Академию и на всю жизнь оставил самые теплые воспоминания о 3-х годах, проведенных в ней. Юридические науки, как общие, так и специальные, хорошо соотносились со складом его ума, а врожденный дар слова и неплохая начитанность, развились на практических занятиях, готовивших слушателей к будущим судебным баталиям. Ограниченный набор имел большие преимущества, поскольку позволял преподавателям знать каждого слушателя в аудитории и помогать проявиться их индивидуальным способностям. В Академии в то время преподавал цвет столичной профессуры, особенно фон Раупах любил лекции известного историка профессора Сергея Федоровича Платонова (1860–1933). В 1900 г. совместно со своим однокашником поручиком И. А. Блиновым, Роман фон Раупах издает «Лекции по русской истории профессора С. Ф. Платонова…»[2].

В 1901 г. произведенный в чин капитана Р. Р. фон Раупах был выпущен из Александровской Военно-Юридической Академии, которую окончил по 1 разряду. Выпускникам академии давалась льгота, после завершения учебы им предоставлялся годовой отпуск, после чего, зачисленные состоять по Военно-судному ведомству, они направлялись кандидатами на занятия военно-судебных должностей в один из Военно-окружных судов.

С 15 июня 1902 г. капитан фон Раупах стал кандидатом при Кавказском Военно-окружном суде в Тифлисе. С этого момента он влился в особую, очень узкую касту в Русской Императорской Армии — военных юристов, которых отличал глубокий профессионализм и знание дела; умение отстаивать свою правоту и убеждения, даже перед вышестоящими начальниками; приверженность традициям и относительная независимость. Все эти качества делали русский военный суд уважаемым органом даже со стороны либеральной и социалистической оппозиции.

В Кавказском Военно-окружном суде на кандидата была возложена роль военного защитника, которую он исполнял несколько лет подряд, вплоть до своей аттестации в феврале 1906 г. после чего получил назначение на должность помощника Военного прокурора того же суда и превратился из судебного защитника в обвинителя на судебных разбирательствах. Данный порядок существовал в военно-судебных учреждениях Российской Империи, чтобы дать возможность военному юристу пройти все должности судебного ведомства (кандидат (защитник), следователь, помощник прокурора и прокурор (обвинитель), судья) и лучше понять специфику каждого из них.

В мае 1906 г. Р. Р. фон Раупах получил производство в чин подполковника и перевод на должность помощника Военного прокурора Виленского Военно-окружного суда. Этот перевод совпал с революционными беспорядками в Прибалтике, а все дела о государственных преступлениях рассматривали именно военно-окружные суды. Раупаху приходилось часто выезжать из Вильно в Митаву и Ригу, где проходили сессии суда. Здесь в 1907 г. Роман Романович был обвинителем на сенсационном процессе о чинах пограничной стражи, свидетелем на котором выступал известный в последствии всей России жандармский ротмистр С. Мясоедов и на громком суде над братьями Иосельсонами, будучи уверенным в невиновности которых, ему пришлось вступить в острый спор с Военным судьей генералом Кошелевым и генерал-губернатором Прибалтийского края бароном Меллер-Закомельским.

Честная и принципиальная позиция, повлекшая конфликт с начальством, чуть было не стоил подполковнику фон Раупаху карьеры, но 21 августа 1908 г. он был переведен на должность судебного следователя Санкт-Петербургского Военно-окружного суда и даже награжден орденом Св. Анны 3-й степени. Служба в столице всегда считалось очень престижной, но Роман Романович фон Раупах радовался этому ещё и потому, что в Петербурге проживала вся его родня — мать, сестры и семейство супруги Эмилии Карловны, урожденной фон Мейер (1876–1960). Здесь же, в столице Российской Империи, родились его дочери: Нина (1906–1997) и Ирина (1908–2010).

В этот период по службе Раупаху приходилось соприкасаться с большим количеством дел о терроризме. Так на одном из них (деле эсера А. Трауберга), он познакомился с известным адвокатом А. Керенским, которому впоследствии будет суждено сыграть важную роль в его дальнейшей судьбе.

В 1910 г. он получает очередной чин полковника, а в следующем году переводится в Гельсингфорс, где также продолжает служить в должности военного следователя. В Великом Княжестве Финляндском не было отдельного Военно-окружного суда, так что Роман Романович числился при Петербургском суде, в то же самое время, отсутствие начальства давало большую самостоятельность и возможность самому принимать важные решения по ведению следствия.

Но данная ситуация вовсе не расхолодила Раупаха, добросовестно исполнявшего свои служебные обязанности, что было оценено начальством и в 1913 г. он стал помощником прокурора Петербургского Военно-окружного Суда (Военным прокурором Гельсингфорса, по должности) и кавалером ордена Св. Станислава 2-й степени.

С началом Первой мировой войны, продолжая числиться в своей должности, полковник фон Раупах отправился в составе 22-го Армейского корпуса на фронт в Восточной Пруссии и в Карпатах в качестве военного прокурора. Должность эта на войне была совершенно бесполезной, поскольку все дела о воинских преступлениях рассматривались военно-полевыми судами, где защиту и обвинения осуществляли гражданские юристы, поэтому Роман Романович, чтобы заняться хоть каким-нибудь делом увлекся фотографией. Он часто выезжал на позиции, где в роли фотографа-любителя снимал боевые действия, укрепления, окопы, быт солдат и другие проявления войны. Постепенно у него накопилась большое собрание авторских фотоматериалов, часть из которых опубликовано в данном издании.

Пригодился талант фотографа и в разведывательных целях; так к примеру, за удачно проведенную разведку у горы Козюва, полковник фон Раупах был пожалован орденом Св. Анны 2 класса. Впоследствии он также был удостоен ордена Св. Владимира 4-й и 3-й степеней.

Все же вскоре начальству Роман Романовича удалось признать бесполезность его пребывания на фронте, и он был отправлен обратно в Гельсингфорс. Дальнейшая служебная карьера фон Раупаха, как и большинства из трех сотен чинов его ведомства, могла быть вполне предсказуемой; через некоторое время он стал бы судьей в одном из военно-окружных судов и вышел бы в отставку в чине генерала. Но в его судьбу вмешались события бурной российской истории.

Грянувшая в феврале-марте 1917 г. революция закончилась паданием самодержавного строя и приходом к власти в России Временного правительства. Как и всякая революция, она смела с политической арены деятелей прежнего режима и возвела на её подмостки новых героев, которым в той или иной степени была уготована своя роль, повлиявшая на ход российской истории. Уготована она была и полковнику фон Раупаху, действия которого в ноябре 1917 г. в значительной мере определили последующие исторические события.

В результате февральских революционных событий к власти в Петрограде пришли представители оппозиционных партий и групп, десятилетиями до этого обличавшие «ужасы царизма» и «преступления прежней власти». Дабы в моральном и политическом смыслах подтвердить правоту той лавины обвинений и разоблачений, которые оппозиция в изобилии обрушивала на государственных, придворных и военных деятелей Императорской России в предыдущие годы со стариц своих печатных органов и Думской трибуны, 4 марта 1917 г. Временное правительство решает учредить следственный орган, получивший название «Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющего и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного и морского ведомств». Целью данной структуры было расследовать деятельность высших должностных лиц Императорской России и обнаружить в ней преступный характер.

Инициатором и духовным вдохновителем создания Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) был будущий глава Временного правительства Российской республики, а в то время министр юстиции в первом составе Временного правительства — Александр Федорович Керенский.

Председателем ЧСК был назначен известный адвокат Н. К. Муравьев. Керенский полностью сформировал состав новой комиссии, включив в него прокуроров и следователей судебных палат и военно-судебного ведомства, общественных и политических деятелей. Он же среди прочих пригласил в неё полковника фон Раупаха, которого знал как честного и принципиального человека.

Начав работу в ЧСК, Роман Романович практически сразу убедился в том, что ее деятельность носит политически окрещенный, заказной и ангажированный характер. Большинство обвинений было предъявлено подследственным по совершенно надуманным поводам, основанным зачастую на газетных «утках» и городских сплетнях, которые рассыпались при первой же объективной их проверке. Комиссия возбуждала следствие не на основании противоправности действий того или иного лица, а искала в его действиях признаки преступления только лишь на том основании, что это лицо занимало, какой-либо пост при «царском преступном режиме» и честно исполняло свой служебный долг.

Одним из проявлений того фарса, в который превратилась следственная деятельность ЧСК, стало «вопиющее» по мнению Р. Р. фон Раупаха «дело бывшего военного министра, генерала Сухомлинова» (см. подробный юридический анализ во Второй главе книги).

Февральские проповедники «свободы и законности», приверженцы гуманистических идей «свободы, равенства и братства», допустили самый большой в истории российского судопроизводства произвол, из одного лишь желания политической мести, чем предопределили порождение ещё большего произвола, основанного на принципах «пролетарской законности» и «революционной целесообразности».

Позже вспоминая свою службу в ЧСК, фон Раупах считал её «непроизводительной» и даже бессмысленной. Утопая в большом количестве бумаг, как и большинство коллег, он не имел возможности никак влиять на принятие решений, поскольку не входил в состав президиума ЧСК.

По прошествии шести месяцев работы в ЧСК, полковнику фон Раупаху было поручено состоять членом, а затем заместителем председателя другой следственной комиссии — «Чрезвычайной комиссии для расследования дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и соучастниках его».

Генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918) был, как никто другой, обласкан Февральской революцией. Присягнув революционной власти, Корнилов стал ее ревностным последователем. Вручая Георгиевские кресты «за гражданский подвиг» революционным солдатам, убивавшим в дни беспорядков своих верных присяге офицеров, лично арестовывая Государыню Императрицу Александру Федоровну в Царском Селе и делая публичные заявления о том, что «Романовы вернутся на престол, только через мой труп», генерал заслужил исключительное доверие новой власти. Именно ему Временное правительство сразу после установления своего режима доверило возглавить неспокойный Петроградский военный округ, затем поручило важный для продолжения войны пост Главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта и, наконец, 18 июля 1917 г. сделало его Верховным Главнокомандующим Русской армии.

Душа царского боевого генерала, принявшая революцию, тем не менее, не могла принять развал и разложение армии. Воцарившееся в стране двоевластие — Временного Правительства и Петроградского Совета, сознательно или бессознательно совершало действия, приводившие к уничтожению русской армии. Одни хотели очистить армию от «монархического наследия» и реформировать на новых «демократических началах»; другие, видя в армии традиционный и консервативный институт, делали все для того, чтобы «армия не уничтожила революцию».

Армию наводнили солдатские советы, обсуждавшие любое приказание командования, решавшие идти или не идти в бой, наступать или отступать. Офицерский корпус подвергался публичному унижению, обыденным делом были покушения и расправы с офицерами, волнения солдатской массы и прочие беспорядки.

Подобные эксперименты опасны для военной структуры в любое время, но они были просто погибельны, если учесть то обстоятельство, что армия вела войну.

Кроме того, установившаяся в России демократия принесла ещё большую нестабильность, чем даже та, которая наблюдалась в последние месяцы царского режима. Всю страну охватили всевозможные забастовки, стачки, локауты. Многочисленные собрания и митинги выносили сотни резолюций, требований, воззваний. Расцвели сепаратистские и центробежные тенденции на окраинах Российской Империи. Инфляция, дефицит, спекуляция и дороговизна парализовали экономику. Всё это приводило к усилению леворадикальных партий, и прежде большевицкой.

Создавшемуся в стране положению решил воспротивиться Верховный Главнокомандующий генерал Корнилов. Выступая 12 августа 1917 г. в Москве на Государственном совещании, генерал прямо заявил, что причиной развала армии стали «законодательные меры принятые после Февраля» и что «для спасения Родины» необходимо принять ряд жестких мер по ликвидации радикальных революционных организаций, упразднении советов, милитаризации страны, запрету забастовок, введении смертной казни на фронте и в тылу, учреждению военной цензуры и др. Временному правительству было предложено ввести военно-республиканскую диктатуру и передать всю полноту власти новому органу — Совету народной обороны. В состав Совета должны были войти: генерал Л. Г. Корнилов (председатель), А. Ф. Керенский (товарищ председателя), генерал М. В. Алексеев, вице-адмирал А. В. Колчак, Б. В. Савинков и М. М. Филоненко. План генерала Корнилова получил широкую поддержку со стороны военных и общественно-политических кругов (прежде всего кадетов).

Временное правительство не оспаривала полезности тех мер, о которых требовал генерал Корнилов, но не делало никаких шагов для проведения этих мер в жизнь. Для их воплощения и воспрепятствования прихода к власти большевиков требовалось военное выступление, центром подготовки которого стала Ставка Верховного главнокомандующего в Могилеве.

23 августа приехавший в Ставку, управляющий Военным министерством Борис Савинков, в сопровождении шурина Керенского полковника Барановского, сообщил Корнилову, что основанный на его предложениях законопроект одобрен А. Ф. Керенским (данный факт в последствии настойчиво опровергался последним). Но правительство опасалось, что введение требований Корнилова вызовет выступление большевиков, ожидавшееся в Петрограде, а возможно и всего Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Чтобы воспрепятствовать этому Савинков предложил послать в Петроград в конце августа в распоряжение правительства 3-й кавалерийский корпус и объявить город на военном положении.

25 июля Савинков покинул Ставку Корнилова и на следующий день генерал телеграфировал ему о том, что 3-й кавалерийский корпус (преобразованный в Петроградскую особую армию), под командованием генерал-лейтенанта А. Крымова, прибудет в окрестности Петрограда вечером 28 августа, и просил объявить 29 августа город на осадном положении. В случае выступления большевиков генерал Крымов должен был занять город, разоружить ненадежный Петроградский гарнизон и разогнать советы.

«План по принятию мер к наведению порядка на фронте и в тылу» мог легко осуществиться, если бы ни два фактора: чрезвычайная боязнь Керенского потерять личную власть и странное поведение депутата Государственной Думы В. Н. Львова.

Сразу по возвращении из Ставки, Савинков дважды предлагал Керенскому подписать проект, но Министр-председатель почему-то отказался.

Но еще накануне описываемых событий к А. Ф. Керенскому явился бывший Обер-прокурор Святейшего Синода В. Н. Львов с предложением от некой «влиятельной группы» предпринять меры по усилению правительства. Керенский ответил Львову, что готов рассмотреть его предложения. По последующим показаниям Керенского, этим их разговор ограничился, но 23 августа вернувшийся в Москву Львов заявил депутатам А. Ф. Аладьину и И. А. Добрынскому, что Министр-председатель уполномочил его вести переговоры со Ставкой по созданию нового правительства и выработки программы приемлемой для армии и населения.

Сразу после отъезда Савинкова из Ставки туда прибыл Львов и был принят генералом Корниловым. Здесь Львов назвавшись представителем Керенского, предложил Корнилову диктаторские полномочия, на условиях включения в его правительство Керенского и Савинкова. Корнилов, абсолютно уверенный в полномочиях Львова, ответил согласием стать диктатором, для достижения порядка в стране. На случай беспорядков генерал просил Львова передать просьбу, чтобы Керенский и Савинков приехали в Ставку, так как опасался за их безопасность.

26 августа, Львов явился к Керенскому в Зимний Дворец и заявил, что власть должна сегодня же перейти к Верховному Главнокомандующему, Временное правительство должно сложить полномочия, а сам Керенский и Савинков явиться в Ставку. Все свои предложения Львов записал на бумаге и передал Керенскому.

Керенский счел слова Львова «ультиматумом Корнилова», и для того, чтобы прояснить ситуацию решил связаться с Корниловым по телефону, в отсутствие Львова. Телефонный разговор Керенский вел с Корниловым от своего имени и имени отсутствовавшего Львова. В нем Министр-председатель спросил, подтверждает ли Корнилов правоту слов Львова, и генерал, не зная то, о чем говорил Львов, подтвердил его слова и просьбу о приезде в Ставку.

После этого Керенский пригласил Львова в Библиотеку Николая II, где начальник милиции полковник С. А. Балавинский арестовал депутата.

На заседании Кабинета Керенский заявил об отстранении Верховного Главнокомандующего, поскольку тот намерен свергнуть правительство. В знак солидарности с Корниловым министры-кадеты подали в отставку. Одновременно Керенский послал телеграмму Корнилову с приказанием сдать должность генералу А. С. Лукомскому и явиться в Петроград.

27 августа во всех газетах появилось сообщение Керенского № 4163, в котором он говорил об «ультиматуме» переданном ему представителем Верховного Главнокомандующего Львовым; обвинял генерала Корнилова в попытке воспользоваться тяжелым положением в стране и установить личную диктатуру; требовал от Корнилова сдать пост Верховного Главнокомандующего генералу В. Н. Клембовскому; объявлял Петроград и Петроградский уезд на военном положении и призывал принять все меры «для спасения Родины, свободы и республиканского строя».

Для противодействия «мятежному» генералу А. Ф. Керенский обратился к левым политическим силам с призывом защиты от военной диктатуры и сделал непоправимую ошибку: пошёл на вооружение рабочих.

Вслед за сообщением Керенского Петроградский совет обратился к войскам и советам с призывом не подчиняться приказам «мятежников и предателей» Корнилова и Лукомского.

Тем временем, получив телеграмму от Керенского с требованием сдать должность генералу Лукомскому и явиться в Петроград, Корнилов не поверил в ее подлинность и решил, что это провокация, поскольку в телефонном разговоре Керенский обещал приехать в Ставку и тем самым поддержать Корнилова. Все попытки получить подтверждение из Петрограда оказались тщетными, поскольку перестал работать телеграф.

Наконец, в ночь на 28 августа Корнилов получил сообщение Керенского и был ошеломлен. Немедленно было выпущено «Воззвание к русским людям», в котором сообщение № 4163 называлось «ложью и провокацией», а также подчеркивалось что «Временное правительство под давлением большевицкого большинства Советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба… убивает армию и потрясает страну внутри» и далее: «Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины… Я, генерал Корнилов, — сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ — путём победы над врагом — до Учредительного Собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой государственной жизни». Одновременно было обнародовано обращение к железнодорожникам, где требовалось «безусловное выполнения» распоряжений о перевозке войск генерала Крымова в Петроград и предупреждалось, что в случае неисполнения будут введены беспощадные карательные меры.

Выступление генерала Корнилова поддержали Главнокомандующий Юго-Западного фронта генерал-лейтенант А. И. Деникин, генералы И. Г. Эрдели и Е. Ф. Эльснер. Главнокомандующий Северным фронтом генерал В. Н. Клембовский подал в отставку.

На борьбу с «корниловщиной» в 3-й кавалерийской корпус генерала Крымова были посланы агитаторы от Петросовета и Временного правительства, которые своей демагогической агитацией разложили корпус настолько, что 29 августа он не мог продолжать двигаться дальше на Петроград. Тоже произошло и с верной Корнилову Кавказской Туземной дивизией.

29 августа Керенский объявил себя Верховным Главнокомандующим, а генерала Алексеева начальником своего штаба.

30 августа генерал Самарин прибыл в Лугу, где поставил Крымова в известность о происходящих событиях и передал приказ Министра-председателя явиться в Петроград. На следующий день было официально объявлено о подавлении «мятежа», а 2 сентября генерал Корнилов был арестован в Могилеве.

Так из-за нерешительности и амбиций Керенского, авантюризма Львова и деятельности других деятелей Февральской революции провалилась последняя попытка не пустить к власти большевиков.

Созданной Временным правительством 28 августа 1917 г. «Чрезвычайной комиссии для расследования дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и соучастниках его» было поручено расследовать все детали непростого и запутанного «дела Корнилова». Председателем комиссии был назначен военно-морской прокурор И. С. Шабловский, в прошлом известный адвокат. В состав комиссии были включены: военные юристы, полковники Н. П. Украинцев и Р. Р. фон Раупах, гражданский судебный следователь Н. А. Колоколов.

Керенский и поддерживающие его социалисты были уверены, что комиссия должна установить существование некой тайной организации, которая способствовала «заговору Корнилова» и хотела если не вернуть монархию, то установить военную диктатуру, но практически сразу стало ясно, что речь идет всего лишь о «трагическом недоразумении», в которое по политическим соображениям уже никто не хотел поверить.

31 августа, услышав объяснения генерала Крымова, И. Шабловский отпустил его, предварительно не усмотрев в его действиях попытки «мятежа». Но на следующий день, генерал Крымов не явился на допрос, так как под воздействиями острых переживаний покончил с собой той же ночью.

2 сентября члены комиссии прибыли в Могилев. Корнилов к этому времени содержался в тюрьме города Быхов, а поддержавшие его Деникин и члены его штаба в Бердичеве и Житомире.

Первое, что было необходимо сделать, это объединить всех подследственных в одном месте. Поэтому «Деникинская группа», содержавшаяся в Бердичеве, должна была быть доставлена в Быхов, но вызванный с Юго-Западного фронта комиссар Н. И. Иорданский отказался сделать это, ссылаясь на крайнее возбуждение солдат. Также он сообщил, что в Бердичеве намечено создать военно-революционный трибунал, который должен решить дело в 24 часа.

Прибывший 5 сентября в Ставку Керенский требовал от комиссии скорейшего решения по делу Корнилова и передачи обвинительного заключения в военно-революционный суд, но комиссия решительно воспротивилась этому, заявив, что не может установить все обстоятельства по делу в кротчайший срок и что дело «Деникинской группы», не может рассматриваться в отрыве от дела «Корниловской».

Керенский отказался одобрить заключение комиссии и вызвал в Ставку комиссара Иорданского, вместе с которым приехали прокурор Юго-Западного фронта генерал С. А. Батог и представитель солдатского комитета Дашинский. Когда все они собрались в вагоне комиссии, у ее членов отпало всякое сомнение, что суд в Бердичеве вынесет смертный приговор, который повлечет за собой столь же быстрое решение участи «Быховских узников». Так Дашинский заявил тоном, не терпящим возражения, что «проволочка в деле Деникина, хоты бы два дня, может вызвать такие события, исход которых трудно представить».

Председатель и члены Комиссии, отстаивали свою точку зрения. Они привели аргументы, о том, что военно-революционному суду могут быть подведомственны лишь дела не требующие предварительного следствия, к каковым «дело Корнилова» отнесено быть не может, поскольку была учреждена Чрезвычайной следственная комиссии. Кроме того, дело Корнилова должен рассматривать гражданский, а не военный суд, поскольку генералом Корниловым не было совершено воинских преступлений.

Хотя данные доводы были самоочевидны и юридически верны, тем не менее, они привели истеричного Керенского в ярость, и он демонстративно покинул вагон с криком: «Я назначал следователей, а не защитников генерала Корнилова, теперь я исправлю сделанную ошибку».

Очевидно, что Керенский стремился как можно скорее покончить с «делом Корнилова», чтобы замести следы и скрыть свою первоначальную причастность к организации «военного заговора». Для Министра-председателя было выгодно чтобы российская общественность, а также его союзники из Петросовета верили в то, что Корнилов хотел «погубить завоевания революции», тогда как Керенский во время этому помешал. Любое сомнение в этой официальной версии были политически нежелательным для главы правительства Российской республики.

Комиссия же состоявшая из честных юристов хотела разобраться в вопросе и докопаться до истины. Ситуация была напряжена до крайности, поскольку каждый день у стен Бердичевской тюрьмы, где содержался генерал Деникин собиралась солдатская толпа, требовавшая расправиться с ним. Необходимо было немедленно действовать, чтобы в Бердичеве и Быхове не произошло «суда Линча» и комиссия могла довести свое независимое расследование до конца.

Выход нашел член комиссии полковник Роман Романович фон Раупах. Когда Корнилов первый раз допрашивался Украинцевым и фон Раупахом, то сказал, что телеграмма от Керенского с требованием сдать должность генералу Лукомскому и явиться в Петроград бесследно исчезла. Она была очень важна, ведь если она была подписана Керенским, как военным министром, то дальнейшие действия Корнилова не могли расцениваться, как военный мятеж, поскольку военный министр был не в праве отстранять от должности Верховного Главнокомандующего. Если же Керенский подписал телеграмму, как глава Временного правительства, то ему необходимо было представить решение Правительства об отрешении Корнилова от должности, но оно-то было датировано 30 августа, а это означало, что происходившие до этого действия, а именно приказ войскам продвигаться на Петроград, также не могли считаться незаконными, а тем более квалифицироваться как мятеж.

Понимая это, кто-то выкрал телеграмму Керенского из Ставки и штаба Северного фронта, но научил Корнилова осторожности. Поэтому перед арестом, генерал передал ленту-запись своего разговора с Керенским, одному из иностранных военных агентов, находящихся при Ставке, который в свою очередь передал ленту Чрезвычайной следственной комиссии.

Ознакомившись с лентой, фон Раупах разработал план выхода из того противодействия, которое нагнеталось Керенским, а именно: опубликовать содержание телефонного разговора Корнилова и Керенского, чтобы вызвать интерес в обществе к «делу Корнилова», который бы заставил Керенского отказаться от планов закончить дело расправой, и дал бы возможность комиссии продолжить следствие.

Для осуществления плана фон Раупах, не посоветовавшись с другими членами комиссии, изложил его в частной беседе генералу М. Алексееву, которым план был полностью одобрен. Собственноручно переписав содержимое ленты, генерал с благодарностью вернул ее фон Раупаху.

Через два дня в газете «Утро России» в полном виде было опубликовано содержимое телефонных переговоров Керенского с Корниловым.

План Роман Романовича удался блестяще. Публикация столь важного документа произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Газеты самых разных политических направлений требовали тщательного расследования и выяснения всех обстоятельств дела. Теперь уже было невозможно ограничить роль Чрезвычайной следственной комиссии и автоматически отпала возможность быстрого решения дела, путем проведения военно-революционного суда.

8 сентября Чрезвычайная комиссия под охраной кадет Киевского корпуса прибыла в Бердичев. Но не прошло и нескольких минут после посещения членами комиссии, как в камеру к арестованным ворвались вооруженные солдаты, арестовали всех членов комиссии, посадили на автомобиль и под стражей увезли, но вскоре отпустили.

На следующий день, И. Шабловскому и Н. Украинцеву удалось добиться от Бердичевского Совета отсрочить на неделю передачу дела военно-революционному суду, до получения отзыва от Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

После недолгих переговоров Петросовет согласился с тем, что дело по обеим группам должно расследоваться совместно и приказал перевести членов «Деникинской группы» из Бердичев в Быхов, что и было исполнено.

Ситуация двоевластия и конкуренции Петросовета и Временного правительства оказалась как нельзя кстати для Шабловского, Украинцева и фон Раупаха, сумевших спасти участников «корниловского мятежа» от скорой и неминуемой расправы толпы, а также освободиться от давления со стороны Керенского, поскольку Петросовет очень заинтересовался установлением всех обстоятельств дела и даже включил в состав Комиссии членов своего ЦИК В. Н. Крохмаля и М. И. Либера, которые должны были контролировать следствие.

Чрезвычайная комиссия, произведя тщательное расследование, допросив подследственных и свидетелей, рассмотрев все доступные документы, смогла найти только два обстоятельства, которые могли бы с натяжкой объяснить подготовкой к активному военному выступлению.

Во-первых, в Ставке находился Главный комитет Союза офицеров армии и флота, который предлагал Корнилову отдать приказ штабам всех армий, представить Союзу списки всех офицеров, известных своими большевицкими симпатиями, но когда управляющий Военным министерством Б. Савинков узнал об этом, то уговорил Верховного Главнокомандующего отказаться от данного распоряжения.

Во-вторых, 25 августа вместо проведения занятия по английскому способу метания бомб со съехавшимися для этого офицерами, была проведена беседа, на которой их предупредили, что в ближайшие дни в Петрограде может произойти выступление большевиков, для подавления которого направлен 3-й кавалерийский корпус.

Если эти два обстоятельства с грехом пополам можно было рассматривать, как попытки к восстанию, то демократические группы, работавшие на местах, не выявили ни одного факта подготовки к мятежу. Один только Керенский настойчиво продолжал держаться обратного мнения, он-то и был вызван на заседание Комиссии 8 октября в качестве свидетеля.

На допросе Керенский продолжал озвучивать официальную версию о «военном мятеже с целью погубить завоевания революции» и резко реагировал на все попытки следователей задать неприятные для него вопросы, которые он всячески старался обходить либо просто отказывался отвечать на них. Членам комиссии постоянно приходилось повторять и переформулировать вопросы, чтобы получить на них хоть сколько-нибудь внятный ответ Министра-председателя. Это приводило Керенского в ярость и в конце концов вызвало у него истерический выпад. Керенский кричал, что комиссия не ценит возможности допрашивать главу правительство, о чем раньше нельзя было мечтать, и что члены комиссии пытаются сделать из него обвиняемого.

После этого выпада со стороны Керенского, председатель комиссии И. С. Шабловский был вынужден поспешно прекратить заседание и тем самым оставить многие заготовленные вопросы невыясненными.

Неизвестно, чем бы закончилось расследование Чрезвычайной комиссии, к каким окончательным выводам пришли бы ее члены по завершении своей деятельности, как бы на них отреагировали Керенский, Корнилов, Петросовет да и вся российская общественность, если бы в ночь с 25 на 26 октября 1917 г. в Петрограде к власти не пришли большевики.

Председатель Чрезвычайной комиссии И. С. Шабловский, ранее производивший следствие по делу об июльском восстании большевиков, поспешил скрыться, и обязанности Председателя комиссии перешли к полковнику Р. Р. фон Раупаху.

Большевики переименовали Комиссию из Чрезвычайной в Высшую и включили в её состав еще двух членов: матроса и фельдшера, которые оказались вполне приличными людьми и не мешали работе комиссии.

Утром 17 ноября в служебный кабинет председателя Высшей комиссии в Адмиралтействе вошел Генерального штаба капитан Г. Л. Чунихин, имевший небольшое место при Ставке Верховного Главнокомандующего. Он передал полковнику фон Раупаху собственноручную записку от генерала Л. Г. Корнилова, в которой тот писал, что все воинские начальники, сидящие в Быховской тюрьме, станут жертвами солдатских банд, возвращавшихся с фронта, если не будут немедленно освобождены.

В душе Роман Романович считал генерала Корнилова и сидевших вместе с ним офицеров, глубокими и преданными патриотами России, но он никак не мог законным способом освободить их. Кроме того, генерал Корнилов был заклятым врагом большевизма, и любое лицо причастное к его освобождению могло немедленно быть уничтожено новыми властителями страны.

Но что-нибудь надо было сделать… и Роман Романович, как и за два месяца до этого, нашел выход.

Попросив Чунихина зайти через два часа, полковник фон Раупах взял бланк председателя Комиссии и на пишущей машинке написал вымышленное решение о немедленном освобождении всех арестованных, ввиду внесения залога.

Роман Романович снабдил бумагу текущим номером и печатью Высшей следственной комиссии и передал ее, без своей подписи, капитану Чунихину.

Ночью 19 ноября 1917 г. в Быховской тюрьме появился посланник временно исполняющего должность Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенанта Н. Н. Духонина, Генерального штаба полковник П. А. Кусонский и передал коменданту подполковнику Эрхардту бумагу с поддельной подписью председателя Высшей следственной комиссии немедленно освободить арестованных. Комендант усомнился в подлинности бумаги и хотел по телефону выйти на связь со Ставкой, но провода оказались испорчены.

Весть о получении приказа об освобождении быстро распространилась по городу и дошла до верных Корнилову Текинцев, несших его охрану. Более четырехсот всадников требовали исполнить приказ. Опасаясь беспорядков, полковник Эрхардт велел выпустить генералов Корнилова, Романовского, Деникина, Лукомского, Эрдели и других[3].

Выйдя из тюрьмы, Корнилов принял командование над Текинцами и во главе отряда всадников отправился на юг России, где вскоре начал сопротивление большевизму.

Так один скромный человек, полковник Р. Р. фон Раупах, смог повлиять на течение жизни целого государства и его имя навсегда останется в истории России. Недооценить поступок совершенный Р. Р. фон Раупахом в ноябре 1917 г. очень сложно, ведь вместе с генералом Л. Г. Корниловым из заключения смогли бежать генералы Марков, Деникин, Ванновский, Лукомский, Эрдели, Романовский и другие, все они составили костяк русского офицерства, поднявшего над Россией знамя Белой борьбы. Дальнейшие события русской истории, так или иначе связанные с Гражданской войной и вооруженным противостоянием большевизму, были бы невозможны без руководства и влияния этих личностей, отстаивавших право на существование другой — несоветской России.

Побег Корнилова произошел как нельзя в срок, поскольку 20 ноября в Ставку прибыл новый большевицкий Главковерх, прапорщик Н. В. Крыленко. Он арестовал причастного к побегу генерала Духонина, который понимал, что за освобождение генералов из Быховской тюрьмы его не помилуют, даже говорил: «Я знаю, что меня арестуют и, может быть, расстреляют. Но эта смерть солдатская».

Но генерал ошибался, рассчитывая на простую казнь. На следующий день толпа, узнавшая о побеге «быховцев», окружила вагон Крыленко, в котором под арестом содержался Духонин, и потребовала выдать «предателя». Крыленко до конца пытался отстоять генерала, сперва ему это даже удалось. Выйдя к матросам, он сказал: «Генерала я вам не отдам, если хотите, берите его погоны», — и швырнул их в толпу. Погоны разорвали в клочья, люди немного успокоились, но спустя полчаса, недовольные, вновь вернулись. На этот раз их никто не смог остановить. Крыленко и его охрана из моряков «Авроры» были обезоружены и связаны. Духонина убили, тело подняли на штыки. Еще несколько дней обезображенные останки генерала валялись на железнодорожной насыпи.

Обо всех этих событиях Р. Р. фон Раупах узнал из газет.

Сразу же после побега Корнилова, большевики начали выяснять его обстоятельства. 21 ноября большевицкий нарком юстиции П. И. Стучка показал полковнику фон Раупаху приказ с подписями Раупаха и Украинцева и спросил его, действительно ли комиссия вынесла такое решение. Полковник Раупах ответил отрицательно и сказал, что подписи подделаны, но при этом выразил мнение, что с юридической точки зрения комиссия не имела больше оснований держать Корнилова и других обвиняемых в тюрьме, так как они все обвинялись в восстании против той власти, которую свергли большевики, а значит и вина их потеряла всякий смыл.

Стучка знал Раупаха, в 1907 г. они встречались в Митаве на судебном процессе, где первый был адвокатом, а второй обвинителем, и поверил в его не причастность к делу. Если бы не это доверие со стороны Стучки, дальнейшую судьбу Романа Романовича было не сложно предугадать.

В декабре 1917 г. полковник фон Раупах получил возможность выехать в Финляндию, где некогда провел несколько лет своей службы, и где к тому времени проживала его жена с дочерьми.

Семья в этот период очень нуждалась. Роману Романовичу пришлось даже продать свои ордена как лом золота, чтобы прокормить семью. В основном расходы по содержанию семьи несла на себе супруга Эмилия Карловна фон Раупах, работавшая машинисткой, а затем иностранным корреспондентом.

В то время Финляндия переживала непростое время становления своей независимости, началась Гражданская война межу белыми и красными финнами, сопровождаемая германской интервенцией, в стране усилились антирусские националистические настроения.

В Гельсингфорсе и других городах Финляндии русским принадлежало несколько учебных заведений, в частности основанная в 1870 г. Александровская гимназия. Многие из них были заняты финской белой армией в 1918 г. под штабы и прочие военные учреждения. Чтобы вернуть данные здания русской общине Гельсингфорса понадобились консультации грамотного юриста, им стал Р. Р. фон Раупах.

С большими усилиям, не без уступок, фон Раупаху удалось отстоять право русской общины финской столицы иметь свои образовательные учреждения и владеть многими из тех архитектурных объектов, где они размещались исторически.

Роман Романович стал юрисконсультом русских гимназий в Гельсингфорсе, вошел в Училищный Совет Александровской гимназии и преподавал законоведение.

Русская община была очень бедна и никак не могла отблагодарить Роман Романовича за его самоотверженные усилия, в знак уважения и почтения перед его заслугами он был избран в Совет Общества «Русская Колония в Финляндии» и дважды с октябрь по декабрь 1918 г. и с 1920 по 1924 гг. занимал пост его председателя.

На этом посту ему очень часто приходилось представлять интересы русской диаспоры, члены которой имели совершенно различный статус (беженцы, граждане другого государства либо лица, без гражданства, финские граждане) перед финляндскими властями и иностранными консульствами.

Он был одним из организаторов и заведующим, такого не простого учреждения, как общежитие для беженцев при Обществе «Русская Колония в Финляндии». Он заботился об оказании помощи обездоленным людям, получении законного вида на жительства на территории Финляндии, своевременным снабжении пищей и всем необходимым.

Часто Роману Романовичу приходилось давать юридические консультации и разрешать непростые споры между членами русской колонии. Среди лиц, общавшихся с фон Раупахом в этот период, был выдающийся русский писатель А. И. Куприн (1870–1938).

В 1924 г. из-за постоянных дрязг в среде русской эмиграции Р. Р. фон Раупах был вынужден покинуть свой пост и посвятить освободившееся время написанию своих мемуаров, которыми занимался вплоть до своей кончины в Хельсинки 20 декабря 1943 г. Венцом этой деятельности стал выход в 1939 г. в Лейпцигском издательстве «Paul List Verlag» на немецком языке книги «Facies hippocratica», переводчиком которой выступил немецкий литератор Карло фон Кюгельген (1876–1945), бывший, как и фон Раупах, эмигрантом из России.

«Facies hippocratica», или «Лик умирающего» — не просто мемуары о жизни и деятельности отдельного человека, это попытка проанализировать свою судьбу в контексте пережитых событий, понять их истоки, вскрыть первопричины тех социальных болезней, которые зрели в организме русского общества и привели к 1917 году, с последовавшими за ним общественно-политическими явлениями, изменившими почти до неузнаваемости складывавшийся веками образ Российского государства, психологию и менталитет его населения.

В полном смысле слова это попытка, одного человека, заглянуть в «лицо умирающего больного», коим было Российское государство и общество, и понять, «диагностировать» те причины, которые приковали его к «смертному одру». Это публицистическая работа, содержащая в себе некоторые черты социально-психологического подхода, основанного на глубоком проникновении в социальные, культурные, поведенческие и иные особенности российского этноса.

Книга является продуктом своего времени, но выводы, к которым приходит автор без сомнения не утратили актуальности в наши дни.

С одной стороны, она продолжает традицию, начатую ещё в 1909 г. с выходом сборника статей о русской интеллигенции «Вехи». «Facies hippocratica» также содержит острую критику русской общественности, её нигилистических «традиций», идеологии и практических установок, таких как: непонимания реалий страны, идеализация народа и полное неприятия любого конструктивного диалога с властью.

С другой стороны, Раупах вскрывает и разбирает те ошибки и роковые просчеты, которые допускала власть начиная Русско-японскую и Первую Мировую войны, ведя недальновидную национальную и внешнюю политику и пестуя эфемерные идеи об «мессианстве и избранности» России.

Порой очень остро и нелицеприятно критикуя русскую действительность, фон Раупах остается немцем с русской душой, хорошо знавшим и любившим русскую культуру. Его патриотизм — это патриотизм честного человека, не ослепленного победами своей страны, а, напротив, глубоко сопереживающего ее поражениям и неудачам, трезво рассматривающего окружавшую его реальность и находящего смелость в роковые минуты говорить правду, какой бы горькой она не была.

В этом, точка зрения Раупаха схожа с взглядами П. Я. Чаадаева, говорившего, что: «Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать».

Взгляд Раупаха на Россию самобытен и потому интересен. Используя при работе над своей книгой множество источников, этот взгляд вмещает многие выводы, приводимые в них, но при этом и содержит собственные ни на кого не похожие суждения.

Пытаясь объективно, безэмоционально и правдиво рассмотреть все перипетии прошлого и настоящего России, автор не лишен влияния на собственное мировоззрение идеологических установок, современных и популярным в то время, когда была написана им его книги.

Он находится под большим впечатлением от работ советского невозвращенца С. В. Дмитриевского, что проявляется в идеализации роли большевизма в сохранении территориального единства России, особом взгляде на Гражданскую войну и отстаивании мысли о возможности перерождения Советской России, под руководством Сталина, в Россию национальную, имперскую и даже «народно-монархическую».

Но подобные воззрения, также как и симпатии к фашизму и национал-социализму, встречавшиеся у значительной части Русского Зарубежья, были вполне объяснимы, для человека жившего в межвоенный период и являлись своеобразной данью времени. Идеологии фашизма, нацизма и национал-большевизма были очень модными и популярными в Европе 30-х годов XX столетия и не имели еще того кровавого следа, который протянулся за ними впоследствии.

Книга «Facies hippocratica» не могла быть понята большинством современников Р. Р. фон Раупаха, поскольку затрагивала очень острые и личные для каждого его соотечественника моменты собственной биографии. Но в известном смысле, она может помочь нам, людям, вступившим в XXI век, лучше понять прошлое нашего Отечества и выработать свой взгляд на те явления, которые происходят в окружающем нас мире.

К сожалению, при жизни автора этот его замечательный труд не увидел свет на русском языке, хотя он пытался вести ни к чему не приведшие переговоры об издании с парижскими «Последними новостями» П. Н. Милюкова, а затем с редактором рижской газеты «Сегодня» М. С. Мальрудом, где в №№ 316–353 за период с 15 ноября по 22 декабря 1936 г. появился небольшой и изрядно сокращенный отрывок из книги, озаглавленный «Воспоминания бывшего военного прокурора». Также не успел Р. Р. фон Раупах написать запланированные воспоминания о «деле Корнилова». Тем не менее, данная работа не осталась не замеченной, на неё ссылались ряд русских зарубежных публицистов (в частности Г. М. Катков), также она была включена в список книг запрещенных к ввозу в Советский Союз.

Выход в свет, впервые на русском языке, книги Р. Р. фон Раупаха «Facies hippocratica» в 2007 г. тиражом 1500 экземпляров, вызвал большой читательский интерес и множество положительных откликов в научной сообществе. Газета «Книжное обозрение» включило «Facies hippocratica» в рейтинг лучших гуманитарных книг 2007 года.

Как и первое издание, новая публикация воспоминаний полковника Р. Р. фон Раупаха призвана вернуть России ещё одно потерянное имя.

С. А. МАНЬКОВ

Санкт-Петербург, 2019

Предисловие автора

Началом русской революции принято считать февральские дни 1917 года. Взгляд этот ошибочен. Распад нашей государственности начался с позорной японской войны и ужасов Цусимы. Февральские события только заключили его.

Возникшая в далекой Сибири, быстро подавленная в Великороссии, революция 1905 года в наших западных окраинах приняла такие размеры, которые потребовали более двух лет для ее ликвидации. Эта ликвидация, совершавшаяся в 1906–1907 годах, завершилась военными судами. В одном из таких судов, учрежденном в Латвии, я был военным прокурором, и, хотя никаких записей в то время не вел, все же сохранившиеся мои обвинительные речи с помощью памяти позволяют восстановить ряд моментов, объединяющих революции 1905 и 1917 годов в одно оригинальное целое.

Во время Великой войны служба на фронте в качестве военного юриста позволила мне ознакомиться с армией, ее бытом, условиями, деятельности и причинами, обратившими впоследствии наши войска в главный фактор разрушения государственности.

Наконец, назначение меня А. Керенским в состав Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию действий бывших царских министров и участие в качестве члена, а затем председателя в Чрезвычайной следственной комиссии по делу о мятеже генерала Корнилова, поставили меня в известную близость к некоторым событиям нашей государственной и общественной жизни, позволили непосредственно ознакомиться с личностью и деятельностью их руководителей.

Ставя себе задачей показать лик умирающей России, дать эскиз общественных, бытовых и исторических явлений, которые предшествовали катастрофе, ей содействовали и ее сопровождали, я попытаюсь нарисовать ланд-карту, по которой читатель мог бы проследить тот путь, который неизбежно должен был привести и действительно привел бывшую империю к распаду.

Был бы очень счастлив, если бы сумел это сделать так, чтобы высказываемые мною мысли и идеи сохранили бы во все время этого пути известную плавучесть и не опускались бы сразу на дно мозгового аппарата читателя.

Изложить необозримую картину русской катастрофы по личным наблюдениям и воспоминаниям нет, конечно, никакой возможности, и потому большая часть моей работы составлена по литературным источникам и прежде всего по газетам и журналам 1916-го и 1917-го годов, из которых я заимствую не только факты, но также часто образа, сравнения и суждения. Богатый материал также после военная мемуарная литература, воспоминания, очерки, дневники и статьи. Пользовался я и разного рода публицистическими и научными трудами, имевшими отношение к разрабатываемой мной теме. Указание в каждом отдельном случае источников, из которых почерпнуто множество приводимых данных до такой степени испещрило бы текст ссылками и примечаниями, что связное изложение его стало бы невозможным, а внимание читателя постоянно бы отвлекалось. Поэтому источники я буду указывать лишь в тех случаях, когда самая оценка сообщаемых данных определяется тем, откуда факт заимствован, или кем именно мысль высказана. Там же, где этого нет, перечисление источников в тексте я буду избегать и ограничусь приложением к книге библиографии, которой при составлении ее пользовался.

От первоначального намерения включить в этот труд главы о мятеже Верховного Главнокомандующего генерала Корнилова и тех событиях Февральской революции, которые с ним непосредственно связаны, пришлось отказаться, так как их изложение требует метода исследования, не соответствующего принятому в настоящей работе.

Обстоятельство это, впрочем, на полноте книги не отразится как потому, что Корниловское движение является лишь одним из эпизодов революции, так и оттого, что историю этого движения я предполагаю выпустить в ближайшем будущем отдельным изданием.

Руководствуясь Лассалем, советовавшим прежде всего уметь честно смотреть в глаза «тому, что есть», я постараюсь не упустить никаких и ничьих достоинств и отменить все заслуги, но скажу и всю правду и о пороках.

Ничто не обходится так дорого, как склонность к самооколпачиванию и самоублажению. Нелепый оптимизм кровью записывается жизнью на народном организме.

Я предвижу всю ту грязь, которою меня будут обличать люди, склонные святое чувство любви к отечеству обращать в животный инстинкт, в котором всякое понятие о правде и добре заменяется невежественным эгоизмом, презирающим все кроме себя. Этим людям я хочу вперед сказать, что гнев не всегда вытекает из ненависти. Основанием его часто бывает глубокая и сильная любовь.

Давно и справедливо сказано:

«Умный человек может любить свое отечество как безумец, но не как дурак».

1935 г.

Глава 1. При царском режиме

I. На Кавказе

Военная Академия. — Служба на Кавказе. — Генерал Окулич-Казарин. — Дело об изнасиловании. — Дело князя Церетели. — Военные суды и солдаты

Недавно путешествовавший по России американец сказал, что Харьковская народная лечебница произвела на него впечатление великолепного бриллиантового перстня на руке одетого в лохмотья человека.

Символизировать довоенную Россию одетым в лохмотья человеком было бы, конечно, несправедливым преувеличением, ошибочна так же и общераспространенная вера в ее сказочные богатства. Те сокровища, которыми владела Россия, были зарыты в недрах земли, покрывали отдаленные лесные пространства ее окраин, находились в текущих по малообитаемым губерниям могучих реках и хранились в недоступных водах Ледовитого океана. Все это были не богатства, все это были только возможности. Обладавший ими народ был беден.

Адам Смит^1 определяет благосостояние народа количеством находящегося в его обращении металла. У русского мужика оно состояло из медного пятака в кармане и медного креста на шее. Печать этой бедности лежала на всех учреждениях страны: на ее чиновниках, военных, администрации и всей вообще государственной жизни. Бедность была одна из причин того, что в России многое было второсортным, недоделанным и потому отсталым.

Но склонность к перстням, не соответствовавшим костюму, была и у дореволюционной России. Занимая 1/6 часть всей суши и являясь поэтому скорее страной света, чем государством, Россия 60 лет тому назад имела только шесть университетов^2. Эта бедность не удержала, однако, Императора Александра Второго от учреждения специальной, несуществовавшей ни в одной другой стране Военно-Юридической Академии^3. Дарованный Царем народу новый Суд должна была получить и армия.

Курс наук в Юридической Академии был установлен соответствующий программе юридических факультетов университетов с добавлением к ней военных законодательств, как отечественных, так и иностранных государств. Поступлению предшествовал конкурсный экзамен, на который в мое время являлось человек 80 офицеров, а принималось 15. С самого своего возникновения Академия была поставлена в исключительно привилегированное положение. Украшавшие ее стены портреты свидетельствовали, что в ней читали свои лекции многие из творцов русского права. Она занимала прекрасное помещение в лучшей части Петербурга^4, имела образцовую библиотеку, обслуживалась светилами петербургской профессуры и обеспечивала своих слушателей не только всеми научными пособиями, но еще и повышенным окладом содержания.

Все это обходилось в такую сумму, на которую с успехом можно было бы содержать в провинции несколько юридических факультетов с сотнями слушателей, и все это, в конечном результате, давало государству ежегодно 12–15 юридически образованных офицеров.

Во что обходился стране каждый такой офицер?

При более чем скромном бюджете Министерства Народного Просвещения академия была, конечно, несоответствующим костюму перстнем, но те, кому посчастливилось получить от нее свой духовный хлеб, всегда будут вспоминать с чувством величайшей благодарности и эту свою «alma mater» и ее державного основателя.

Строгий конкурсный экзамен, являвшийся естественным отбором одинаковых умственных сил, профессора, знавшие каждого слушателя своей маленькой аудитории и направлявшие его индивидуальные способности, наконец, совместная работа десятка офицеров в течение нескольких лет — все это создавало традиции и позволяло изучаемой науке права выковывать свои принципы законности гораздо глубже, чем в университетах, где сотни слушателей часто видели в дипломе лишь фундамент для постройки будущего служебного здания.

Созданные этими традициями взаимная поддержка и стойкость в убеждениях и были причиной того недоверия, с которым власть относилась к Военно-окружным Судам^5, упорно отказывавшимся служить видам и намерениям правительства.

Вот почему закон о военно-полевой юрисдикции воспрещал назначать в состав военно-полевых судов^6 военных юристов, а обследование создававшихся во время войны^7 бесчисленных дел о «предателях» неизменно поручалось следователям^8 и прокурорам гражданских а не военных судов: таких прославленных специалистов по этого рода делам как следователи Кочубинский и Матвеев и прокурор Жижин, среди военных юристов не было и быть не могло. Те политические дела, которые после революционного 1905 года передавались военно-окружным судам, имевшим право применять смертную казнь, рассматривались с таким строгим соблюдением закона, которое делало их приговоры неуязвимыми даже для либеральной печати и выступавших в военном суде гражданских адвокатов.

* * *

Награжденный за окончание академии чином капитана^9, я начал свою юридическую службу на Кавказе и по принятому порядку в течение 5 лет нес там обязанности военного защитника^10. Относился я к ним с большим интересом, прилежно готовился к каждому делу и скоро приобрел многочисленную клиентуру. Этому содействовало еще и то, что защитникам строго воспрещалось принятие какого-либо гонорара, подсудимый же имел право избирать себе того из них, который казался ему наиболее желательным. Все защитники находились в ведении и подчинении у своего естественного противника — военного прокурора. По-видимому, не только его генеральский чин, но и важнейшее право аттестации открывали полную возможность давать выступлениям своих подчиненных на суде желательное для него направление. Но свобода действия этих подчиненных как «стороны» ревниво охранялась традицией и всякие разговоры и споры по делам вне залы заседания считались бестактностью. Моим начальником был генерал Окулич-Казарин^11, поляк, принявший православие. Прекрасный человек он, как ревностный неофит, относился ко мне — лютеранину с некоторой нетерпимостью и, владея хуже меня словом, часто обращал судебные прения в бурные схватки. В таких случаях оба мы выходили из залы заседания с красными лицами, но на этом все и кончалось.

Обвинителем на суде выступал обыкновенно помощник прокурора. Сам генерал появлялся за прокурорской кафедрой только в тех случаях, когда процесс был сенсационным или скамью подсудимых занимало лицо с высоким чином. За 5 лет службы в роли защитника я многому научился у своего начальника и впоследствии всегда с благодарностью вспоминал его руководство в моем судебном воспитании. Случилось так, что иметь самого генерала своим противником мне пришлось в первое же выступление. Слушавшееся тогда дело шло при закрытых дверях. Публики не было, но судейских чинов, пользовавшихся правом присутствовать на всех делах, было довольно много.

Торжественная обстановка Суда. Все в мундирах. По приказанию Председателя вооруженный конвой вводит трех солдат. Они становятся за моей спиной. Это три молодых парня с самыми обыкновенными глуповатыми солдатскими лицами. Обвиняются они в изнасиловании. Пострадавшая — совсем молоденькая ученица женской гимназии. В праздничный день вместе с таким же молодым, как и она сама, учеником, они отправились в загородную прогулку. Под вечер при возвращении в город на одной узкой горной тропе из кустов внезапно выскочили три солдата, связали кушаком мальчику руки и сбросили его под откос. Обезумевшей от испуга девушке они без труда заткнули рот и совершили свое гнусное преступление. Мальчик, сломавший себе при падении руку и ключицу, пробовал ползком добраться до тропинки, но напряжение и нестерпимая боль часто лишали его сознания, а кричать он не решался, боясь, что солдаты его разыщут и убьют. Только ночью, когда вблизи его стали выть шакалы, он решился звать на помощь и подоспевшие пастухи спасли и его, и его несчастную подругу.

Свидетелей кроме пастухов на суде не было, и допрос сводился к показаниям потерпевших.

С тех пор прошло уже более тридцати лет. Но показания эти произвели на меня такое потрясающее впечатление, что память сохранила картину суда до мельчайших подробностей. Я помню, как этот полуребенок в коричневом платьице с черным передником заливался слезами, отвечая на допросе об обстоятельствах преступления, как девушка звала свою мать, поручала ей сказать Суду, о чем естественная стыдливость мешала говорить ей самой, как с ужасом она глядела на своих обидчиков, из которых опознала только одного, того, который на суде все время плакал. Ее несколько раз уводили, приводили обратно и опять уводили. Защищать негодяев, причинивших такие страдания, представлялось мне недостойным порядочного человека, и когда, после речи прокурора председатель предоставил слово мне, я встал и сказал: «Прошу суд поступить по справедливости».

— Вы больше ничего не имеете сказать? — спросил меня председатель.

Я ответил отрицательно, и суд удалился на совещания. Через несколько минут он вынес приговор. Все трое были приговорены к многолетним каторжным работам.

Я был вполне удовлетворен и приговором и своим выступлением, но начальство посмотрело на дело иначе. На следующий день в кабинете прокурора я выслушал следующее наставление: «Очень печально, — сказал прокурор, — что в Академии Вас, по-видимому, не ознакомили с сущностью того учреждения, служить которому Вы себя предназначили. Приходится восполнить этот пробел мне. Видите ли, уголовный суд слагается из трех элементов: обвинителей, защитника и судей. Функции каждого из них строго определены законом. Обвинитель — прокурор — обязан представить суду все данные, устанавливающие виновность подсудимого и характеризующие преступную сторону его личности. Защитник подвергает оценке представленные прокурором улики и извлекает из дела все, что с какой-либо стороны может облегчить вину подсудимого. Таких преступников, в пользу которых нельзя было бы привести ни одного довода, не существует. Наконец, судьи, выслушав стороны, выносят свое решение. Вы просили суд о справедливости, но своим отказом от защиты отняли у него одну из возможностей ее осуществить. Римляне говорили: „Audiatur et altera pars“12. Вверившие Вам свою судьбу подсудимые говорить не умеют, и оставленные Вами они оказались в самую тяжелую минуту совершенно беззащитными».

Сделанной ошибки я уже больше не повторял и необходимое душевное равновесие достигал тем, что никогда не добивался сознания своего клиента и избегал расспрашивать его о таких обстоятельствах, которые делали бы для меня его виновность бесспорной.

Уже при окончании моего пятилетнего стажа в суд поступило сенсационное дело князя Церетели, обвинявшегося в оскорблении действием своего начальника. Несчастие свалилось на голову молодого офицера совершенно неожиданно и грозило ему лишением всех прав и ссылкой в каторжные работы.

В жаркий весенний день стоявший в лагере полк, в котором служил князь Церетели, встречал товарищеским обедом офицеров другого полка. Распорядителем обеда был капитан, в роте которого Церетели служил офицером. Когда обед уже близился к концу, к Церетели подошел его вестовой (казенная прислуга) и сообщил, что в лагерь приехала его жена, ожидает его в палатке и просит прислать ей бутылку вина. В офицерском буфете вина уже не было, и Церетели, взяв стоящую на столе недопитую бутылку, передал ее вестовому. Распорядитель, капитан, сделал ему замечание, а на объяснение Церетели, что вино он послал своей жене, грубо заметил, что стоящие на столе угощения предназначены не для жен, а для гостей. Обиженный Церетели ответил неуместной насмешкой, за которую капитан громко назвал его дураком. Церетели встал из-за стола и, подойдя к капитану, ударил его по лицу.

При такого рода столкновениях обычно искусственно создавалась такая обстановка, которая позволяла независимо от служебных отношений передавать дела на рассмотрение товарищеского суда общества офицеров. Решением суда в данном случае была бы дуэль, но капитан нашел для себя более удобным другой исход. Он донес о случившемся официальным рапортом и потребовал предания своего подчиненного военному суду по обвинению в тягчайшем нарушении военной дисциплины.

За несколько дней до судебного разбирательства ко мне, как защитнику Церетели, приехал командир полка и, изложив все обстоятельства дела, между прочим сказал, что за день до инцидента он словесно приказал Церетели временно замещать одного из ротных командиров. Офицер этот воспользовался двумя праздничными днями и по его просьбе командир приказал о начале его отпуска и назначении Церетели заместителем формально объявить в приказе после праздников, т. е. двумя днями позже его фактического отъезда. Выходило так, что в момент оскорбления Церетели уже в роте капитана не состоял, а потому и удар нанесен был не начальнику, а равному с ним офицеру. Само собой разумеется, что я поспешил использовать это в высшей степени ценное показание, и предложил командиру явиться в судебное заседание, тут же составил и вручил листок с вопросами, которые буду предлагать ему на суде и ответами, которые он должен будет делать. Командир был георгиевский кавалер, но человек уже старый и не особенно толковый. Чтобы придать его показаниям необходимую ясность и бесспорность, надо было предусмотреть вопросы прокурора и его к ним подготовить.

Фактическая обстановка происшествия подтвердилась на суде, конечно, полностью. То, что повод к оскорблению дан был самим капитаном, являлось лишь уменьшающим вину обстоятельством, но прочности обвинения оно не нарушало, а потому мой начальник — прокурор вел дело с величественным спокойствием и с подчеркнутой объективностью беспристрастного обвинителя.

Когда все свидетели уже были допрошены, я указал на присутствовавшего в зале заседания старшего начальника обвиняемого и попросил его выслушать. Полковник хорошо выучил составленный мною ему вопросный лист и закончил свое показание признанием, что задержка в формальном объявлении данного им Церетели нового служебного назначения произошла по его вине, но что обстоятельство это, делая его самого виновным в служебном упущении, ни в малейшей степени не лишало силы его словесного приказания. Занесенное в протокол, это ясно и твердо сформулированное показание сразу лишило обвинителя всякой почвы.

Прокурор попросил суд о перерыве и вызвал меня в свой служебный кабинет. Он так волновался, что не мог говорить и некоторое время мы безмолвно смотрели друг на друга. «Все эти показания есть Ваша симфония, — сказал он, — Ступайте, но помните, что аттестую Вас я».

Когда несколько минут спустя заседание возобновилось, я сделал суду следующее заявление: «Только что во время перерыва представитель обвинительной власти потребовал меня в свой кабинет, и тоном, в котором я имею основания усмотреть угрозу, сказал, что все показания полковника — моя симфония и что аттестация моя зависит от него. Усматривая в этом поступке прокурора давление на себя как на защитника и считая, что этим нарушается требуемое законом равноправие сторон — я прошу о занесении этого моего заявления в протокол».

Прервав заседание, Председатель убеждал меня отказаться от этого требования, создававшего небывалый скандал, но я заявил, что соблюдение интересов клиента составляет мой служебный долг и что в случае обвинения Церетели, я непременно использую происшедший инцидент, как основание для кассации приговора.

Закон предоставлял прокурору очень ценное право отказываться от обвинения. Мой начальник тогда этим правом воспользоваться не пожелал, и этим дал возможность сказать сокрушительную для него защитительную речь.

Церетели суд оправдал, но данная мне прокурором аттестация была превосходной.

Это было последнее выступление с моим кавказским начальником, скоро после того отошедшим в вечность. Как и первое, оно окончилось назиданием, тогда за бездействие, теперь за превышение своего служебного долга. Но исполнить мудрый и справедливый совет его и не вносить в судебные дела своих личных убеждений и чувств мне не удавалось никогда, и эта особенность моего душевного склада стала впоследствии причиной многих пережитых мною мучительных сомнений и душевных тревог.

* * *

Хотя деятельность военных судов и регламентировалась общим судебным правом, но особенность военной среды с ее строгими иерархическим началом, и то доминирующие значение, какое имела в армии дисциплина, вызвали необходимость значительного ограничения тех либеральных начал, которыми был проникнут заимствованный из Франции русский процессуальный закон.

Может быть, я пристрастен, но по моим наблюдениям эти ограничения делали военный суд более соответствующим условиям русской деятельности, чем суд гражданский.

В заседании военного суда было три юриста: председатель, прокурор и защитник. Обязанности присяжных заседателей исполнялись назначенными по очереди строевыми офицерами. Известное образование позволяло им неизмеримо лучше разбираться в судебных делах, чем на это были способны присяжные заседатели гражданских судов. Набираемые из обывателей, часто малограмотные, а иногда и совсем темные люди эти в большинстве случаев создавали в полном смысле слова суд «улицы». В центрах и в больших городах эта улица шла на поводу у адвоката с хорошо подвешенным языком. В провинции, где таких адвокатов не было, ее вел за собой одетый в мундир прокурор.

По мне, либеральный военный суд не соответствовал культурному уровню той солдатской массы, для обслуживания которой он был предназначен. Костюм был хорош, но неподходящий. Правосознание солдата было настолько низко, что он часто бессилен был видеть в своих поступках то преступление, которое усматривал в нем закон. Солдат не верил в справедливость оценки его деяний и определенно считал обвинительный приговор не заслуженным наказанием, а произволом всесильного начальства. Неграмотные мужики из волжских степей или уральских лесов не понимали, например, как мог суд назвать грабежом и посадить на несколько лет в тюрьму только за то, что на глазах базарной торговки они открыто похитили один из продававшихся ею арбузов. Солдат презрительно смеялся над судом, усмотревшим нарушение в том, что он символически оскорбил своего начальника, встретившись с ним в бане. «Какой же он начальник, когда он голый. Всякий ведь знает, что голые люди все равны».

Мне вспоминается новобранец, который исполняя обязанности ночного дежурного и имея при себе в качестве должностного лица пояс со штыком, украл у одного из спящих товарищей сапоги. Наличие штыка обращало простую кражу в вооруженную, которая наказывалась несколькими годами арестантских отделений. Как я ни старался намеками объяснить моему клиенту роковое значение штыка, подсказывая что, может быть, он ночью ходил в уборную и оставил там свой пояс со штыком, тот упорно утверждал, что все время был одет по форме и придавал этому обстоятельству первенствующее значение. Открыто посоветовать ему солгать я, конечно, не мог, потому рекомендовал на суде побольше молчать. Суд признал обвинение недоказанным. Когда председатель, прочитав приговор, объяснил подсудимому, что он оправдан, тот низко поклонился и подойдя к судейскому столу, на котором в качестве вещественного доказательства (corpus delicti), лежали уворованные им сапоги, взял их и направился к выходу. Никакими усилиями нельзя было объяснить, что оправдательный приговор суда не означает признание за ним права воровать товарищеские сапоги. Понятие недоказанности деяния было ему недоступно, он слушал, бесполезно моргал глазами, не желая отдавать сапог.

Другой раз ко мне пришел солдат, обвинявшийся в краже висевшего во дворе белья. Кража это была третьей, а потому и влекла за собой несколько лет арестантских отделений. Так как факт кражи солдат не отрицал, то я посоветовал ему чистосердечно в ней сознаться, пообещав просить о смягчении наказания. Этот совет несказанно его удивил. Он ответил, что сознаваться на суде может разве что только самый глупый человек. Не изменил он своего мнения и после моего предупреждения, что запирательство повлечет применение высшей меры наказания. Дело слушалось третьим или четвертым. Прокурор уже утомившийся и к тому же плохо знакомый с делом, сказал трафаретную обвинительную речь. Я воспользовался этой поверхностью и заявил, что утверждать невиновность моего клиента не могу, возможно, кража была им совершена, но для обвинительного приговора нужны не предположения, а доказательства, каковых, однако прокурор не представил. По этой причине подсудимый вправе рассчитывать, что суд примет к нему то основное правило уголовного правосудия, в силу которого всякое сомнение должно истолковываться в пользу, а не во вред обвиняемого.

Солдат был оправдан, и отозвав меня в сторону сказал: «Сами понимаете, что я человек бедный и ничем поблагодарить Вас не могу, но, — прибавил он шепотом, — добуду, так принесу».

Это полное непонимание свойств совершаемого деяния, а потому и несоответствие тяжести наказания сознанию виновности приводило многих начальников к стремлению скрывать преступления своих подчиненных и прибегать к отеческому воздействию, то есть по-простому к кулачной расправе. Сторонники «педагогического горчичника» ссылались на то, что такого рода воздействие очень часто исправляет провинившегося и позволяет ему по окончании службы возвратиться домой без особых порочных наклонностей. Между тем долговременное пребывание среди обитателей тюрьмы неизменно обращает попадающие туда даже здоровые натуры в профессиональных преступников.

Я всегда был большим врагом побоев. Мне думалось, что побои унижают человека, что они убивают в нем те чувства чести и собственного достоинства, которые составляют высшие духовные качества людей и потому вернее всего охраняют их нравственность и порядочность.

Недавно один инженер, рассказывая о своей службе в Африке, писал, что самым тяжелым в его положении является необходимость ежедневно присутствовать при телесном наказании туземцев, но, говорит он, тут приходится выбирать одно из двух: или розги, или расстрел. Другие средства бессильны.

Кто из нас был прав: сторонники ли педагогического горчичника, или я со своим воспитанием чувства чести, требовавшем тюремного заключения?

II. В Вильно

Революция 1905 года и военно-окружные суды. — Дело чинов Виленской пограничной стражи. — Председатель генерал Булычевцев. — Жандармский ротмистр Мясоедов и провокация. — Латышская революция 1905 года. Ее ликвидация военно-окружными судами. — Председатели: генерал барон Остен-Сакен и генерал Кошелев. — Дело братьев Иоссельсонов, их казнь и моя высылка из края. — Покушение на генерала Кошелева. — Генерал-губернатор барон Меллер-Закомельский. — Дело об убийстве супругов Россицких. — Перевод мой в Петербург

В петербургском военно-окружном суде должности замещались обыкновенно по протекции. Интересам службы такой порядок не вредил, так как персональные качества служащих нашего миниатюрного ведомства были более-менее одинаковы, да и петербургский суд отличался от других разве только тем, что независимая деятельность его в значительной степени стеснялась влиянием разного рода сосредоточенных в столице высоких властей. Но после революции 1905 года в военные суды стали передавать политические дела, защитниками по которым часто выступали самые блестящие из петербургских адвокатов. Для состязания с ним понадобился обвинитель, обладавший некоторым даром слова. Это качество, отмеченное в моей аттестации от кавказского прокурора, и было причиной сделанного мне предложения занять в Петербурге должность помощника военного прокурора с тем, чтобы до открытия вакансии я нес ту же обязанность в Виленском суде^13.

Это было временем ликвидации революционного 1905-го года. Если бы кто-нибудь взял на себя труд перечитать газеты и журналы времени нашей первой революции, он нашел бы в них тот же клич «долой», которым общественные деятели, думские ораторы и передовые мыслители насыщали обывательскую массу накануне грозных событий 1917 года. Как в первую, так и во вторую революцию лейтмотивом всей периодической прессы была злоба и ненависть к правительству и всем органам власти вообще. Ужас Цусимы и позор проигранной войны^14 требовали искупления грехов. Но грехи эти лежали вовсе не на одном Царе с его министрами и чиновниками. Всякое правительство есть исторический факт являющийся продуктом общественного творчества, и царское правительство было только головой, мозгами того общественного тыла, которое называлось русской буржуазией. Этот мозг питался ее жизненными соками и омывался ее кровью. Массовый интеллигент-обыватель, составляющий тот слой русского населения, которым определяется весь характер государственной жизни страны, не обладал элементарными качествами гражданина. Он не знал чувства патриотизма, не был способен к жертвенности, и только личные выгоды и интересы вызывали у него энергию и пробуждали деятельность. Он был ужасающе беспринципен. Конечно, далеко не все бездельничали, брали взятки и потрафляли^15 начальству, но терпели таких людей решительно все. Все мы жали им руки и никто не чуждался их общества. И неправда, что причиной этого попустительства были прославленное русское добродушие и незлобивость. Причина его лежала в общей беспринципности, в отсутствии нравственной брезгливости. Это было то качество, которое так красочно оценивал Гоголь: «и только что они избили его (Ноздрева) чубуками и задали такую трепку его густым бакенбардам, что из двух осталась только одна, как к столу, за которым они сели продолжать игру, подошел тот же Ноздрев и, что удивительнее всего — и они как будто ничего, и он ничего»16.

Сплоченная общим чувством ненависти и злобы, эта общественность стала действовать сообща, но деятельность ее во время обеих революций была только разрушительной. Обывательская масса эта не была оплодотворена никакой идеей, ей были чужд тот возвышающий душу энтузиазм, без которого общественное созидание и творчество немыслимы.

Но те водители общественной мысли, которые видели в Цусиме^17 и Мукдене^18 не народный позор, а открывавшуюся возможность к захвату политических свобод, не были способны выковать из обывателя гражданина, научить его честно служить и создать в нем любовь к той родине, разгрому которой они сочувствовали.

Брошенный им впоследствии министром Столыпиным упрек в том, что им нужна не Великая Россия, а великие потрясения, справедлив^19.

Надежды на японские победы оправдались. Студенты прекратили занятия наукой, профессора, открыто им сочувствовавшие, объявили себя бессильными противиться обращению высших учебных заведений в места политических сходок, рабочие устроили забастовки во всех фабричных районах. Остановились на всей территории государства железные дороги, в городах прекратилось освещение, бездействовал телефон. Образовалось множество союзов адвокатов, инженеров, профессоров, земских деятелей и других, выносивших свои оппозиционные резолюции, а богатые промышленники стали снабжать эти организации деньгами.

И все это творилось в наивной уверенности, что на другой же день после дарования конституции деревенские бабы пошлют своих неграмотных детей в школы, бездельники станут ревностно служить, взяточники обратятся в честных людей, рабочие прекратят пьянствовать, и вся жизнь станет прекрасной. А главное, все это достигалось без долгой, мелочной и скупой работы перевоспитания. Один нажим на рулевое колесо — и вся столетиями сложившаяся русская действительность вдруг оказалась перевернутой. Свобода 1905-го года, несомненно привела бы Россию к событиям, наступившим 12 лет спустя, если бы умнейший из государственных деятелей, граф Витте^20 не сумел их задержать. Революция была подавлена, но парламент Россия все-таки получила. И как только это случилось, так общее единство, построенное на чувстве ненависти к власти, быстро распалось и сменилось многочисленными партиями с их разнообразными, часто фантастическими программами, борьбой за свои узкие партийные интересы и ненависть к своим политическим противникам. В остальном все осталось по прежнему: та же беспочвенность, те же ссоры и дрязги, беспринципность и бездейственность. Когда 10 лет спустя великая мировая трагедия потребовала от нашей общественности качеств зрелого гражданина, она этого испытания не выдержала и еще раз доказала свою неспособность к государственному водительству.

С этого момента гибель ее стала неизбежной и участь, постигшая французское феодальное дворянство, предрешенной. Оправдались мудрые слова Моммзена^21: «историческая судьба есть историческая справедливость».

А под этим тонким, как паутина слоем такой общественности лежала многомиллионная народная толща с культурой времен крещения Руси Владимиром Святым^22. Почти поголовно безграмотная, непроницаемо невежественная, она столетиями жила в состоянии гнетущей тьмы и безвыходной нищеты и став двигателем мировых событий, прежде всего проявила все те качества голодного волка, которые выработала в ней история в своем вековом течении.

Само собой разумеется, что все эти оценки и соображения пришли мне в голову только теперь, когда, оглядываясь на пройденный путь, легко разбивать его на главы и находить для каждой из них свою формулу. Но при подъеме на жизненную гору все мы в гораздо большей степени являемся продуктами своего времени, чем при спуске в долину забвения. Поэтому 30 лет тому назад мысли и чувства моих современников оказывали большое влияние на мое отношение к тем борцам за свободу, которым мне приходилось обвинять.

Просматривая теперь сохранившиеся у меня многочисленные обвинительные акты и наброски моих речей по политическим делам, я в революционной деятельности того времени ничего кроме граничившего с глупостью дилетантизма не вижу. Тогда я этого не замечал вовсе. Но как тогда, так и впоследствии, больше всего меня поражала отсутствие у многих революционных деятелей элементарной идейности. И удивительнее всего, что предателями были вовсе не отъявленные негодяи, а люди обычной нравственности, но сознание гнусности именно предательства было просто-напросто вне их духовного мира. В нем его не было.

Если бы мне предложили найти для политических процессов того времени общую формулу, я бы ее выразил так: каждая группа политической организации в десять членов слагается из двух предателей, двух растратчиков, трех дураков и только трех идейных работников. В то время, однако, не только в моих глазах, но и в представлении судей, окраску политическому делу давали не многочисленные негодяи, но малочисленные идейные люди. Будучи преданными и проданными, они неизменно вызывали к себе благожелательное сочувствие.

Относительно либеральные тенденции военных судов и склонность их к оправдательным приговорам при отсутствии несомненных доказательств вины скоро стали одной из причин, побудивших политическую полицию прибегать к действиям, получившим название провокации. С несомненностью убедился я в этом только один раз.

Виновником ее был ротмистр жандармской политической полиции Мясоедов. Провокация, совершенная им по указанию департамента полиции, восемь лет спустя послужила исходным пунктом для обвинения, приведшего его к виселице.

В 1907-м году мне было поручено ведение в Виленском военно-окружном суде дела о нескольких солдатах пограничной стражи, обвинявшихся в пропуске контрабанды. В июле месяце днем офицер, объезжавший в необычное время линию сторожевых постов, задержал человека переходившего границу с двумя небольшими тюками. Вместе с контрабандистом офицер отправился на ближайшую заставу и, войдя в караульное помещение, к удивлению своему застал там всех часовых ближайшего района. Они пьянствовали с угашавшим их водкой унтер-офицером жандармской политической полиции. Испуганный контрабандист тут же указал на жандарма, заявив, что по его поручению он ходил в Германию, получил там имевшиеся при нем тюки и перенес их через границу. Желая проверить это сознание, офицер вскрыл тюки и остолбенел: в них оказалась революционная литература. Тут были брошюры о том, как пользоваться ручными гранатами, наставления для революционной пропаганды в войсках, порнографическая карикатура на Государя и т. п.

Расследование установило, что как принятие революционной литературы в Германии, так и перенос ее через границу организовал жандармский ротмистр Мясоедов, унтер-офицеру же было поручено только отвлечь часовых с границы, чтобы дать возможность посланному беспрепятственно ее перейти. С помощью водки устроить это оказалось не трудно и все дело несомненно прошло бы благополучно, если бы не объезд офицера, которого нельзя было предвидеть, потому что тюки с литературой проносились днем, когда деятельность контрабандистов невозможна, а потому и не бывает объездов начальства.

Председательствовал по этому делу генерал Булычевцев^23. Добрый и безупречно честный, человек этот принадлежал к тому типу русских людей, которых французы характеризуют выражением «ame slave»24. Эти люди, если они либералы, то требуют свободы собраний вплоть до права устраивать митинги на железнодорожном полотне, если они любят, то уж всех до клопа включительно, и если они справедливы, то способны воспретить употребление нафталина, губящего массу ни в чем не повинной моли. Идеалист и мечтатель он в высшей степени страдал тем недугом, который так порицал во мне мой кавказский прокурор, и который заключался во внесении своего субъективного отношения, своих личных чувств и убеждений в судебные дела. Среди нас, сослуживцев, генерал пользовался репутацией рыцаря без страха и упрека, а в судебном мире он приобрел известность тем, что добиваясь по одному делу оправдательного приговора, продержал не соглашавшихся с ним судей в совещательной комнате тридцать часов без еды и сна. Измученные судьи вынесли желательный приговор, но подали затем жалобу, справедливо обвиняя председателя в насилии над их совестью. Генерал оправдался ссылкой на статью закона, обязывавшую председателей по возможности склонять судей к единогласному решению, и продолжал занимать столь мало соответствовавшее его духовному облику кресло военного судьи. Мясоедов знал репутацию генерала и, вероятно, для обеспечения себе большей свободы в разговоре с ним, явился давать свое свидетельское показание не в офицерском мундире, а в статском платье. Обвинительного акта по этому делу в моем архиве не сохранилось. Касавшийся исключительно виновности солдат, он никакого интереса не представлял, ценности же его как содержавшего все даты события я в то время, конечно, предвидеть не мог. В набросках моей обвинительной речи, сделанных во время обеденного перерыва судебного заседания, показание Мясоедова намечено лишь в общих чертах, и для связного его изложения многое приходится пополнять по памяти. Излагая это показание теперь, 27 лет спустя после его дачи, я умышленной неправды не допущу и потому за верность общего смысла ручаюсь, но в деталях и частностях могут быть, конечно, ошибки и неточности.

Дело слушалось при закрытых дверях, но зал заседания был переполнен. Присутствовал почти весь состав гражданского и военного судов, все начальство обвиняемых солдат и многие чины администрации, в числе их и командующий войсками Виленского округа генерал Ренненкампф^25. Из очевидцев этого суда многие, конечно, еще живы и, если эти записки попадут когда-либо им в руки. Они дополнят их тем, что время успело изгладить из моей памяти, и исправить невольно допущенные мною ошибки.

Общее впечатление, произведенное на меня Мясоедовым, вполне совпадает с тем, которое он произвел на капитана Б., показание которого о последних днях жизни Мясоедова читатель найдет в дальнейшем. Роль Мясоедова в Виленском процессе была очень трудной. Сохранить в ней не только спокойствие, но и еще некоторое достоинство мог только человек умный. Хорошо воспитанный и очень бывалый, мысли свои он выражал свободно, и отлично умел тоном и манерой произношения придавать своим словам желательный оттенок.

— Расскажите, свидетель, все, что Вам известно по делу, — обратился к нему председатель.

— О служебном проступке солдат-пограничников, — ответил Мясоедов, — мне известно только то, что уже показал суду подчиненный мне унтер-офицер. Добавить к этому показанию я ничего не могу. Если суд интересуется какими-либо другими сведениями, то прошу предлагать вопросы.

— Вы подтверждаете заявления Вашего подчиненного, что перенос через границу нелегальной литературы был организован Вами?

— Да.

— Доложите суду, с какой целью это делалось.

— Цель эта составляет служебную тайну, и я мог бы потому на ваш вопрос не отвечать, но в данном случае в интересах и правосудия и нас, чинов политической полиции, я считаю целесообразным эту тайну нарушить, и потому на вопрос отвечу: нелегальная литература доставлялась из-за границы для изобличения революционеров. Практика судов, — продолжал Мясоедов, слегка повернув голову в сторону всех сидевших в зале судейских, — показала, что обвинительные приговоры политическим преступникам выносятся только тогда, когда они изобличаются прямыми уликами. Но революционеры, обыкновенно, бомб при себе не носят, нелегальных листовок открыто на улице не раздают и очень тщательно уничтожают все, что может служить вещественным доказательством их преступной деятельности. В громадном количестве случаев виновность их устанавливается только косвенными уликами. Я, конечно, допускаю, что одна косвенная улика может быть объяснена случайностью, но совокупность многих косвенных улик случайностью быть не может. Сведения свои политическая полиция получает через секретных агентов, то есть лиц одновременно обслуживающих и департамент полиции и свою революционную организацию. Хотя предложения этого рода услуг во много раз превышает спрос на них, но, — с насмешкой сказал Мясоедов, — закон политической экономии о спросе и предложении к нашему делу, по-видимому, неприменим. Оплата этих сотрудников обходится государству все же в огромную сумму, но помимо денег сколько времени, энергии и тревог за собственную жизнь приходится затрачивать чинам политической полиции только для того, что бы после оправдательного приговора и обычно следующей за ним административной высылкой в другой район, оправданный революционер завел бы там всю эту сказку сначала. Тут необходимо одно из двух: либо судьи должны судить не по формальным признакам, а по здравому смыслу, либо мы должны изменить свои методы расследования. Первое не в нашей власти, остается второе. В тех случаях, когда преступная политическая деятельность была несомненной, — это слово Мясоедов подчеркнул, — а добыть прямые улики против ее виновника было невозможно, мы поручали нашим сотрудникам эти улики создавать. Обыкновенно это делается путем передачи для прочтения или просто для временного хранения некоторых из тех брошюр, доставка которых из-за границы была возложена на меня. У получившего такие брошюры внезапно проводился обыск, и тогда в протоколе его они означались в качестве вещественного доказательства. Я совершенно уверен, что к людям невинным этот метод не применялся просто потому, что в этом не было смысла, избавил же нас он от многих неуловимых нарушителей государственного порядка, и о том, что он теперь раскрыт, я бы сожалел, если бы не надежда, что разъясненная мой тайна изменит отношение судов к политическим преступникам, а нас избавит от необходимости прибегать к приемам, которые мы и сами считаем маложелательными.

— Вы сказали, — заметил председатель, — что нелегальная литература вручалась Вашими секретными агентами с предложениями ознакомиться с ней или принять ее на сохранение.

В таких случаях принимавший знал, что он берет. Но бывали ли случаи, когда без его ведома брошюры, обучавшие обращению с бомбами, незаметно для намеченного лица клались в карман его пальто или подбрасывались во время обыска в ящик его письменного стола?

— Возможно, бывали и такие случаи.

— Этим почтенным делом Вы занимались по распоряжению департамента полиции?

— Ответить на этот вопрос мог бы лучше всего сам департамент полиции, что же касается «почтенности», то ведь и деятельность судов, оправдывающих заведомых нарушителей государственного порядка, едва ли можно считать вполне безупречной.

— Вы свободны, — сказал председатель.

Мясоедов поклонился и вышел из залы.

Совещание суда продолжалось более четырех часов. Солдаты были признаны виновными в небрежном исполнении своих обязанностей и приговорены к семидневному аресту. Вместе с тем, пользуясь своим правом непосредственного обращения к Государю, суд составил ходатайство на Высочайшее имя о полном освобождении солдат от всякого наказания. Мотивировал он это тем, что проступок был умышленно вызван и использован жандармскими властями, деятельность которых иллюстрировалась Мясоедовскими признаниями. Просьба о помиловании была использована таким образом, как способ ознакомить Николая II^26 с преступными приемами политической полиции.

Жест был красивый и мужественный, но практически совершенно бесцельный.

Прежде всего, несомненная вина солдат никакого помилования не заслуживала, но самым легкомысленным был, конечно, расчет на то, что Государь внесет в дело свое личное отношение. Характер Государя в то время был уже хорошо известен, и можно было безошибочно предвидеть, что исход ходатайства будет определен не им, а министром внутренних дел^27, в непосредственном ведении которого находился департамент полиции. Как и следовало ожидать, ходатайство это Государю доложено не было, так как Главный военный суд отменил полностью все решение Виленского суда.

Второй суд, в другом составе присутствия, Мясоедова не допрашивал вовсе и, ограничившись расследованием проступка солдат, назначил им вместо семидневного двухнедельный арест.

В конце 1907 года на прусской границе было арестовано несколько лиц, в автомобиле которых оказались взрывчатые вещества. Задержанных предали Виленскому военно-окружному суду по обвинению в принадлежности к преступному сообществу, поставившему себе целью насильственное ниспровержение существующего государственного строя.

По просьбе одного из обвиняемых, суд вызвал в качестве свидетеля ротмистра Мясоедова, который в своих показаниях высказал предположение, что найденные в автомобиле снаряды были во время обыска подброшены туда одним из агентов жандармского ротмистра Пономарева^28. Предположение это он обосновывал тем, что в период деятельности Пономарева на прусской границе, возвращаясь однажды из немецкого местечка Эпокунен, он нашел в своем собственном автомобиле такие же снаряды и нелегальную литературу.

Месяц спустя после дачи этого показания по требованию департамента полиции Мясоедов был уволен со службы^29.

* * *

Возникшая в Сибири и прошедшая по России революционная волна 1905 года разлилась с особенной силой по нашим западным окраинам — Польше и Прибалтийскому краю. Население последнего состояло из низшего класса — крестьян латышей и высшего — немцев дворян. Нет никакого сомнения, что своей относительно высокой культурой край обязан был исключительно немецкой части населения, но немцы во многих отношениях жили средневековыми традициями и по отношению к аборигенам края держали себя как завоеватели. В немецких руках находилось все местное управление, они облагали латышей повинностями, назначали пасторов, им одним принадлежало право охоты. Классовое расслоение в крае сложилось необыкновенно четко, и болезненно самолюбивые латыши оказались благоприятной почвой для агитационного посева.

Начавшись отдельными террористическими актами, революционное движение к осени 1905 года приняло форму революционного мятежа против немецкого дворянства. В результате оказались разгромленными 573 помещичьих имения. Достояния нескольких дворянских поколений, накопленные веками, богатые древние замки, хозяйственные усовершенствования, хорошие библиотеки, картинные галереи и всякого рода коллекции, все это грабилось и обращалось в дым. Множество помещиков было убито с чрезвычайной жестокостью. Те, которым удалось сохранить жизнь, бежали из своих усадеб и скрывались в городах и лесах. Посланная правительством карательная экспедиция к концу 1905 года восстание подавила, но судебная ликвидация его продолжалась более двух лет. Производилась она двумя сессиями Виленского военно-окружного суда, из которых одна заседала в Риге, а другая — в Митаве.

Летом 1907-го года я был командирован для исполнения обязанностей прокурора в Митавский суд.

Председателем его назначили генерала барона Остен-Сакена. На первом же заседании суда, слушавшем дело о разгроме немецкого дворянского поместья, все 30 обвиняемых заявили, что считают бесполезным давать какие-либо объяснения такому суду, в котором и председатель и прокурор немецкие дворяне.

Встретившись 10 лет спустя с одним из моих судебных противников адвокатом, латышом Стучкой^30, я убедился, что памяти пристрастного обвинителя по себе в Митавском суде я не оставил.

Случилась эта встреча в 1917 году, когда я исполнял обязанности председателя следственной комиссии по делу о мятеже Верховного Главнокомандующего генерала Корнилова^31, а адвокат Стучка занимал высокую должность большевицкого комиссара юстиции.

Беседовать мне с ним пришлось по весьма скользкому для меня вопросу о побеге из Быховской тюрьмы генерала Корнилова, Деникина и других^32. Объяснениям моим Стучка едва ли поверил и во всяком случае не должен был им поверить, но он выслушав меня сказал: «Мы с вами и теперь такие же противники, какими были в заседании Митавского суда, но доверие к Вам то же, что было и тогда».

Могу почти с уверенностью сказать, что если бы этого «доверия» мне Стучка тогда не оказал, то едва ли я бы имел теперь возможность писать эти строки.

За четыре с лишним месяца пребывания в Митаве я провел более двадцати латышских дел с несколькими сотнями обвиняемых. Ни по одному из них не было вынесено смертного приговора. Случилось это потому, что мы оба с председателем держались того мнения, что мятеж с его насилием и злодействами должен быть подавлен теми же способами, как это делается на войне, то есть решительно без всякой сентиментальности. После наступления нормального порядка вступает в действие и нормальный закон. Ни мести, ни произволу не должно быть места. Массовая казнь людей за преступления, совершенные ими два года тому назад, — бессмысленная и вредная жестокость.

Председатель барон Остен-Сакен^33 был добросовестнейшим из всех судей, с которыми мне приходилось когда-либо выступать. Письменные расследования отдельных эпизодов латышской революции состояли обыкновенно из целой серии томов, и ни адвокатура, ни я ни изучали эти фолианты с такой добросовестностью, как председатель. Достаточно было одному из десятков свидетелей отступить на суде от показания, данного на предварительном следствии, как председатель тотчас обращал на это внимание и, отыскивал без труда соответствующий том, прочитывал требуемое место. Он мог дать любую справку и мне, и адвокату, каждому из многочисленных обвиняемых, что при множестве дел было осуществимо только ценою полного отказа от всякой личной жизни. Погружаясь в события очередного дела, анализируя показания каждого свидетеля и обвиняемого, сопоставляя эти показания и учитывая малейшие оттенки вины, барон при изучении каждого дела клал перед собой лист белой бумаги с заранее выработанными заголовками. На первом значились евангельские слова: «Мерой полною, утрясенною», на втором: «Мерой полною», и т. д. до последнего с заголовком «Оправданные». По мере знакомства с делом обвиняемые перекочевывали у него из одной рубрики в другую, а когда такое размещение их по степени наказания было закончено, тогда в каждой рубрике они размещались уже по мере его. Все это делалось задолго до слушания дела, тщательно взвешивалось, вынашивалось, и потому создавало такие прочные убеждения, что никакие новые данные судебного разбирательства их уже поколебать не могли. Устраненная из дела живая жизнь неизбежно приводила к тому, что римляне характеризовали изречением: «summum jus — summa injuria» (много суда — много неправосудия).

Но совершенство людям не свойственно, и если судившиеся у барона латыши могли его в чем либо обвинять, то, во всяком случае не в пристрастии, а разве только в слишком однобоком беспристрастии.

В рижской сессии председательствовал генерал Кошелев^34. Это был человек совсем другого склада, принадлежавший к той разновидности русских людей, которые носят в своей душе одновременно и идеалы Мадонны и идеалы Содома. Генерал был маленького роста и сразу бросался в глаза своей подвижностью, неопрятной одеждой и высокими сильно стоптанными каблуками. Лицо его с маленькими близорукими глазами и брезгливой улыбкой, открывавшей ряд непломбированных зубов, производило неприятное впечатление. Иное лицо ведь что жилище: сразу видно, что внутри и сыро, и холодно. Денежно безукоризненно честный, он в порыве бескорыстия способен был отдать нуждающемуся всю свою наличность. Я лично убедился, что, желая выручить из большой неприятности почти постороннего ему человека, он обегал чужие пороги, просил, унижался и не останавливался ни перед какими трудностями, пока не достиг желаемого. А на другой день он сам обо всем этом забывал и чуждался и стыдился всякой благодарности. Карьерные стремления были ему совершенно чужды, в угоду начальству он никогда ничего не делал, и среди людей, окружавших всесильного генерал-губернатора Меллера, это был, вероятно, единственный человек, державший себя с импонирующей независимостью. Но все это благородство было написано на «tabula rasa»35, на белом листе безсубстанционального человека. Анархист до мозга костей, Кошелев не знал другого импульса, кроме собственного желания, и при полном отсутствии задерживающих центров, не останавливался для удовлетворения этого желания ни перед какою подлостью. В таких случаях он решительно ничего не стыдился и проделывал свои мерзости с вызывающим цинизмом.

Он ненавидел всех инородцев: поляков, немцев, латышей и в особенности евреев. Если по делу выступал адвокат еврей, то оскорбительный для него инцидент был неизбежен. Увидав однажды на суде в числе защитников младшего брата одного известного петербургского адвоката-еврея, Кошелев, обернувшись к одному из судей, громко заметил: «Как странно, такой молодой, а уже жид». В другой раз он посоветовал еврею-адвокату держать себя поскромнее и не воображать, что он двоюродный брат Иисуса Христа.

О цинизме Кошелева рассказывали невероятные вещи. Передавали, будто встретившись на вокзале с защитником приговоренных им к смерти латышей, он подозвал этого адвоката к буфетной стойке и предложил ему выпить за благополучный переход его клиентов по ту сторону добра и зла. Приписывали ему так же такие обращения к городским властям с просьбой назвать его именем то кладбище, на котором хоронили казненных им людей. Все это, вероятно, были анекдоты, но характер их определял личность. В Риге его знали все, и все ненавидели. Кошелев это хорошо понимал и, тем не менее, он никогда не позволял агентам полиции себя охранять, и каждое утро его можно было видеть в парке, сидящим на скамейке и спокойно читающим газету.

В нашем ведомстве он был «bete noire»36, но добраться до его неправосудных приговоров было трудно. Генерал-губернатор пользовался своим правом и не пропускал в Главный военный суд кассационных жалоб и протестов, а это делало его неуязвимым. Приезжая в Ригу с докладами к генерал-губернатору, я старательно избегал всяких встреч с этим распущенным человеком. Кошелев это знал и, говоря обо мне, язвительно называл меня «господин „zierlich manirlich, ganz accurate“» (манерный).

Однако столкнуться с ним мне все-таки пришлось. Случилось это по делу, которое сохранилось в моей памяти как самое несправедливое из всех многочисленных дел моей судебной практики.

В 1906 году в городе Митаве выстрелом из револьвера был убит учитель гимназии Петров. На боковой улице, по которой убитый учитель возвращался домой, в момент убийства никого не было, и только какой-то лавочник, услышав выстрел и посмотрев в окно, увидел пробежавшего мимо него мальчика в гимназической фуражке. Выскочив на улицу и заметив лежавшего на тротуаре человека, лавочник догадался, что пробежавший мимо гимназист совершил убийство, и бросился его догонять, но тот перескочил через забор какого-то сада и бесследно скрылся. Убийство было загадочным. Политические мотивы отпадали, так как убитый учитель принадлежал к числу самых обыкновенных обывателей маленького провинциального городка, политическими делами не занимался, ни к каким партиям не принадлежал и вел скромную уединенную жизнь. Как педагог он требовал, правда, знаний и порядка, но делал это не в большей степени, чем другие его коллеги, и поводов к ненависти никому из своих учеников не давал.

Тщательное расследование никаких результатов не дало. Дело продолжало оставаться загадкой, и только несколько месяцев спустя, когда эта взволновавшая весь город драма стала уже забываться, родители ученика Миттельгофа узнали от своего сына, что он вместе со своим одноклассником евреем Иоссельсоном увлекается чтением революционной литературы. Занимались они этим делом на чердаке гимназии, куда выходили во время перерывов классных занятий и где Иоссельсон хранил добытые им революционные листки и брошюры.

Мальчик оказался настолько насыщен агитационной пропагандой, что заявил родителям о своем намерении вместе с Иоссельсоном оставить школу, поступить в боевую организацию и принять активное участие в борьбе с царскими насильниками. Испуганные родители передали слышанное от сына директору гимназии, тот следователю, — и мальчика посадили в тюрьму, где на допросе он чистосердечно во всем раскаялся, указал место, где на чердаке хранилась революционная литература, и рассказал, что Иоссельсон сознался ему в убийстве Петрова. По рассказу Миттельгофа Иоссельсон к убитому учителю относился хорошо и никаких причин его убивать не имел, но та боевая организация, к которой принадлежал обучавшийся в Рижском политехникуме его старший брат студент, признала Петрова вредным реакционером и приговорила к смерти. Во исполнение этого решения он учителя и убил.

Братьев Иоссельсон, конечно, немедленно арестовали и посадили в Митавскую тюрьму. Допрашивали их бесчисленное количество раз, добиваясь сознания, но оба они упорно стояли на объяснениях, данных ими при задержании. Студент Иоссельсон отрицал свою принадлежность к какой бы то ни было политической организации и утверждал, что весь рассказ его брата Миттельгофу — чистейшая фантазия. По его словам, Петров политикой никогда не занимался, и потому никто не мог считать его ни революционером, ни реакционером. По окончании гимназии личных отношений к убитому учителю у него не было никаких, а когда он в ней учился, то имел у Петрова настолько хорошую отметку что мог поступить в Рижский политехникум.

Гимназист Иоссельсон не отрицал правильности сообщенного Миттельгофом, но говорил, что, увлеченный агитационными листками, он всю эту историю выдумал, желая украсить себя ореолом героя-террориста.

Оба они были преданы военному суду по обвинению в политическом убийстве, и так как смертная казнь применялась ко всем лицам, достигшим семнадцатилетнего возраста, а в момент преступления младшему Иоссельсону было семнадцать лет и два месяца, старшему же девятнадцать лет, то им обоим угрожал смертный приговор.

Дело это в первый раз слушалось в Митавском суде еще в то время, когда в нем председательствовал генерал Кошелев. Свидетель Миттельгоф на суде свое показание подтвердил и, так как никаких других улик против Иоссельсона не было, то опрос немногих свидетелей, дававших несущественные показания, быстро близился к концу. Одним из последних допрашивался ученик гимназии Фридлендер. Дав свое показание, он направился к входной двери, но вдруг неожиданно вернулся и, подойдя к судейскому столу, сказал: «Петрова убил не Иоссельсон, его убил я».

Тут же он объяснил, что причиной убийства были дурные отметки, которые ему ставил Петров и за которые родители его строго наказывали. Он подробно рассказал, у кого украл револьвер, сообщил, в каком месте бросил его в реку, начертил путь, по которому бежал после убийства, указал свинарню, в которую скрылся во время преследования его лавочником, и дал целый ряд других подробностей преступления.

По требованию прокурора заседание было прервано, и дело направлено к новому расследованию. Впоследствии прокурор полковник Чивадзе^37 рассказывал, что сознание Фридлендера привело Кошелева в бешенство. Как не достигшего 17-и летнего возраста, его нельзя было повесить, и Кошелев утверждал, что потому-то Иоссельсоны за деньги и склонили его взять вину на себя. При этом генерал открыто заявлял, что Иоссельсоны от него не уйдут и что он их все равно повесит.

В период второго расследования Кошелев был переведен в Ригу, а заключение по делу пришлось давать мне.

Сознание Фридлендера подтвердилось полностью: был установлен факт кражи револьвера, лавочник в точности подтвердил путь бегства, свинарня действительно оказалась местом, где убийца мог укрыться. К этим фактам прибавилось еще одно обстоятельство. Петров был женат на неинтеллигентной женщине, с которой, по ее собственным словам, он о гимназических делах никогда не говорил. Узнав о сознании Фридлендера, эта женщина явилась к следователю и сообщила, что за два, три дня до убийства к ним на квартиру приходил еврей-гимназист и о чем-то с ее мужем спорил. Такое явление было необыкновенным, и, расспрашивая о нем мужа, она узнала, что приходивший мальчик просил поставить ему переходную отметку и грозил самоубийством. «Но, — сказал Петров, — он меня так преследует, что раньше чем застрелить себя, наверное, убьет меня самого».

Если принять во внимание то заражающее влияние, которое оказывали на молодежь массовые террористические акты 1905–1906 годов, то представляется вполне вероятным, что столь мало значительное обстоятельство, как непереводная отметка, могло послужить поводом к убийству. Во всяком случае, при сознании Фридлендера, совпадавшим со всей обстановкой убийства, и при отсутствии каких-либо данных, изобличавших братьев Иоссельсонов, кроме разговоров на чердаке гимназии, единственно правильным было предание суду Фридлендера и прекращения дела в отношении Иоссельсонов. Такое заключение я и представил генерал-губернатору Меллер-Закомельскому. Он вернул его мне с резолюцией «не согласен».

По завету моего кавказского прокурора, мне следовало воспользоваться правом всякого прокурора отказываться от ведения дела в направлении, не соответствовавшем его внутреннему убеждению. Но завету этому я не последовал. Казнь двух юношей была слишком вопиющей нелепостью, и я боялся, что лицо, которое будет прислано меня заменить, отнесется к делу формально и не захочет вступить в пререкание с генерал-губернатором, требовавшим предания суду всех трех обвиняемых. Поэтому я сконструировал обвинение так, что убийство было задумано и организовано совместно братьями Иоссельсонами и Фридлендером, но осуществлено было только последним. Соучастники, не бывшие на месте преступления, наказывались на одну степень ниже тех, которые его совершили, и посему Иоссельсоны подвергнуты смертной казни быть не могли. Им грозила бессрочная каторга, но жизнь была бы спасена.

Мой расчет, что докладывавший генерал-губернатору гражданский прокурор не станет углубляться в конструкцию обвинительного пункта, оказался правильным, и подписанный генералом Меллером приказ о предании военному суду имел точную редакцию моего обвинения.

Радость успеха была, однако, преждевременной. Прочитав приказ, Кошелев, конечно, сразу понял смысл сделанного мною хода. Он явился к генералу Меллеру и заявил, что я его обманул. Вызванный прокурор-докладчик, перечитав доложенный им обвинительный вывод, согласился, что возможность повесить Иоссельсонов им исключается. Отменить собственный приказ Меллер не захотел, и тогда Кошелев предложил ему изъять ему все дело из Митавского суда и передать в Рижский. Со свойственным ему цинизмом он при этом не отрицал, что хотя суд и не вправе признать Иоссельсонов виновными в более тяжком преступление, чем то, в котором они обвиняются, но повешены они все-таки будут, а ответственность за это он берет лично на себя.

Прокурором в Рижском суде был полковник Хабалов^38. В Латвии, вероятно еще и теперь живы сотни людей, спасенные им от кошелевской виселицы и с благодарностью вспоминающие этого мужественного человека.

После удаления Хабалова из Прибалтийского края генерал-губернатор Меллер вместе с Кошелевым преследовали его доносами, не стесняясь намекать в них на большие суммы, которыми по слухам оплачивалась его стойкость. Даже Государю Меллер докладывал о вредной деятельности Хабалова, но по рассказу присутствовавшего при этом военного министра Редигера^39 Николай II, молча выслушав доклад, перевел разговор на другую тему.

За день до заседания я приехал в Ригу, чтобы ознакомить Хабалова с подробностями дела. Защитниками выступали: петербургский адвокат Зарудный^40 и рижский Шабловский^41. Первый из них впоследствии при Временном Правительстве стал министром юстиции, второй — главным военно-морским прокурором. Их рекомендации я обязан назначением Членом Чрезвычайной комиссии по делу о мятеже генерала Корнилова.

Основываясь на моем обвинительном акте, Хабалов подчеркнул в своей речи, что перейти меру предъявленного обвинения суд права не имеет. Защита просила о полном оправдании Иоссельсонов.

Совещание суда длилось не более 20-и минут. Эта быстрота, свидетельствовавшая о заранее заготовленном решении, и усвоенная Кошелевым манера читать свои смертные приговоры, сразу позволили предугадать исход дела.

Генерал снял свое пенсне, достал носовой платок, протер им стекла и мягким голосом стал читать. Перед заключительной фразой он сделал небольшую паузу и прочитал: «…признал виновными и приговорил к смертной казни через расстреляние».

Старший Иоссельсон выслушал приговор спокойно, с младшим сделался обморок.

Тотчас были посланы две телеграммы: Хабаловым — Главному военному прокурору о том, что суд перешел меру обвинения, и защитниками — вдовствующей Императрице Марии Федоровне^42, с просьбой содействовать, чтобы генерал-губернатором были пропущены подаваемые по делу кассационная жалоба и прокурорский протест. Вдовствующая Государыня, всегда сочувственно отзывавшаяся на обращенные к ней ходатайства, на другой же день Меллеру телеграфировала; но тот, предвидя это, с утра уехал за город, приказав расстрелять Иоссельсонов ночью, до его возвращения. На другой день, вернувшись в Ригу и найдя просьбу Императрицы, он ответил, что, к сожалению, о желании ее ему стало известно уже после приведения приговора в исполнение.

Расстрел происходил ранним ноябрьским утром. Когда спавших в одной камере братьев разбудили и младший стал одеваться, старший отнял у него одежду и, взяв под руку, повел на тюремный двор. От беседы с раввином он отказался. «Когда убивают разбойники, — сказал он, — то можно умереть и без покаяния». Убит он был сразу, младший же, раненый в нижнюю часть живота, упал и стал кричать, пока командовавший солдатами офицер не вложил ему дула револьвера в ухо и не застрелил.

Из бесчисленных описаний уличных сцен русской революции в моей памяти четко сохранился один рассказ очевидца революционных дней в Одессе.

У витрины книжного магазина четыре матроса рассматривали олеографические картинки. Тут же на тротуаре, в нескольких шагах от них какая-то старушка продавала прохожим яблоки. Один из матросов сказал по ее адресу какую-то пошлость, а другой снял с плеча винтовку, зарядил ее и, прицелившись, убил старуху наповал. Через минуту на тротуаре лежал труп с беспомощно раскинутыми руками; голова и рассыпанные яблоки в луже крови. «Потрясающей, — писал очевидец, — была не столько жестокость поступка, сколько его нелепость».

Совершенные генералом Кошелевым судебные убийства были такой же чудовищной нелепостью, и русский обыватель жестоко заплатил впоследствии за пролитую им в Латвии кровь. Судьи латыши Петерс^43 и Лацис^44 действовали по приемам, которым их научил русский генерал.

Год спустя, когда Кошелев, закончив свою деятельность в Риге, уже собирался ее покинуть, к нему на улице подошел ученик Митавской гимназии и, выстрелив в упор в генерала, тут же застрелился сам. Пуля пробила Кошелеву щеки и, поранив язык, навсегда лишила его речи.

Уроженец Прибалтийского края, барон Меллер-Закомельский^45 был желателен немецкому дворянству, пока в крае была смута, которую он усмирял не только оружием, но и розгами. Произвол его в денежном отношении был менее желателен, а потому с наступлением спокойствия немецкое дворянство через своих представителей при дворе потребовало его удаления. Меллер был отозван и назначен членом Государственного совета.

Впоследствии, когда в Чрезвычайной следственной комиссии^46 мне пришлось познакомиться с Архивом министра юстиции Щегловитова^47, я, между прочим, нашел в нем переписку о возбуждении против Меллера уголовного преследования. Исхлопотав Высочайшее разрешение на продажу одного майоратного имения, барон по секретному соглашению с перекупщиком показал в купчей крепости продажную сумму на 210,000 рублей менее им действительно полученной, и эту сумму не внес в неприкосновенный майоратный капитал, а присвоил ее себе. Узнав об этом, правопреемники барона возбудили уголовное дело, и члену Государственного совета барону Меллер-Закомельскому было предъявлено обвинение в мошенничестве и утайке крепостных пошлин.

Министр юстиции Щегловитов в докладе Государю предлагал ввиду заслуг Меллера уголовное преследование против него прекратить, с тем, однако, чтобы он внес утаенные 210,000 рублей майоратный капитал и уплатил крепостные пошлины. Указывалось в этом докладе так же на несоответствие поступка Меллера высокому званию Члена Государственного Совета.

Государь с министром не согласился и приказал все дело прекратить без всяких условий и последствий.

Создавшиеся делом Иоссельсонов отношения с генерал-губернатором делали мое дальнейшее пребывание в Балтийском крае невозможным, но мер к изменению положения вещей мне принимать не пришлось, так как на другой день после казни обвиняемых я получил предписание выехать из пределов края с первым отходящим поездом.

Военный суд пользовался правом независимости и генерал-губернатору не подчинялся. Данное мне предписание было поэтому незаконным, а способ, которым предлагалось это осуществить, кроме того и неприличным.

Я одел мундир и поехал к Меллеру во дворец. Служебный прием уже окончился, и я просил принять меня в экстренном порядке. Ушедший с докладом дежурный чиновник скоро вернулся и сообщил что генерал-губернатор отдыхает, и будить его он не решается.

«А Вы слышали, полковник^48, — сказал он, — что недавно один священник приходил жаловаться, так его высекли. Ведь в известном возрасте и положении легче бывает молча снести такого рода неприятность, чем разгласить ее жалобой».

Я, конечно, не допускал и мысли, что чиновник получил поручение напомнить мне о постигшей священника «неприятности». Но на всякий случай все же счел более целесообразным губернаторского сна не тревожить и из вотчины его выехать безотлагательно.

Высылкой из края, конечно, Кошелев и Меллер не ограничились. Первый из них написал Главному военному прокурору^49, а второй — министрам военному и внутренних дел, что принятая в отношении меня экстренная мера вызывалась тем сочувствием адвокатуре, которое я неизменно проявлял и благодаря которому дела оставались без обвинителя, что «совершенно не допустимо в суде, предназначенном содействовать высшей власти в усмирении революции».

Такая аттестация ставила перевод мой в Петербург под вопрос, а между тем там уже находилась и устроилась моя семья^50.

Как это часто бывает, решающим фактором стала простая случайность.

В городе Вильно были зверски зарезаны всем известный и очень уважаемый судья Россицкий^51 и его жена.

Рано утром, когда прислуга ушла на базар, а жена судьи, встав с постели, направлялась в кухню, на нее набросился их слуга Авдошко и ударом ножа в область сердца убил ее наповал. Россицкий, разбуженный падением тела, выскочил из кровати и, безоружный, стал отбиваться от слуги, наносившего ему удары ножом. На крики отца прибежала его пятилетняя дочь Ванда и, хватая Авдошко за руки, стала просить его не бить ее папу. Он оттолкнул ее, и борьба продолжалась, пока ослабевший от потери крови судья не упал, и Авдошко не перерезал ему сонную артерию. Взломав затем все ящики и перерыв весь гардероб убитого, он связал все, что было в квартире ценного в узел, и ушел, но до того запер девочку Ванду в комнате, где лежал труп ее отца, а ключи от этой комнаты и выходной двери квартиры взял с собой.

Вернувшейся с базара кухарке Ванда, конечно, рассказала, кто убил ее отца, и через два дня Авдошко был задержан и предан военному суду^52.

Дело было сенсационное, тем более что защиту Авдошко взял на себя известный и очень даровитый адвокат Тарховской^53, защищавший впоследствии военного министра Сухомлинова. В конце своей обвинительной речи, указывая на него, я сказал: «Мой талантливый противник сейчас будет стараться облегчить участь подсудимого. Убитых им Россицких никто из гроба не поднимет, и я один здесь говорю от их имени. На мне одном лежит обязанность защищать перед Вами, господа судьи, их священное право на осуждение убийцы. Они умерли с выражением невыразимого ужаса на лицах, застывший отблеск которого сохранился на показанных Вам фотографических снимках их трупов. Когда Вы удалитесь в совещательную комнату, взгляните там еще раз на эти фотографии и помните, что это дело рук подсудимого. Вот за это-то деяние именем закона и правосудия я привлекаю его теперь к расплате перед Вашим справедливым судом».

После минутного молчания вся публика поднялась, и в зале раздался гром аплодисментов. Я невольно взглянул на Авдошко. Он вскочил с своей скамьи и закрыл лицо руками. А рукоплескания в зале продолжались, и совершенно растерявшийся председатель прекратил их только после громкого замечания адвоката Тарховского, что здесь суд, а не театр. Все происшедшее было так неожиданно, что вся кровь бросилась мне в голову, и мне мучительно стыдно стало за тот пафос речи, который вызвал эту жестокую овацию. Опять внесены были в дело те личные чувства, которые так осуждал мой бывший кавказский начальник.

На другой день я просил командующего войсками генерала фон Ренненкампфа заменить Авдошко смертную казнь каторжными работами. Мне казалось, что, несмотря на всю жестокость преступления, он все же имел некоторое право на снисходительность. Это право я видел в той доле человечности, которая не позволила ему убить девочку Ванду. Авдошко понимал, конечно, что, сохраняя ей жизнь, он оставляет свидетельницу, которая неминуемо его погубит, и все-таки он ребенка пожалел. Ренненкампф остался неумолим, и Авдошко был повешен.

Случай с аплодисментами попал, конечно в печать, и кто-то из оппозиционных ораторов Государственной Думы^54, говоря о смертных казнях, иллюстрировал их развращающее влияние той овацией, которою приветствовалась моя обвинительная речь в Виленском суде. Заявление это сыграло для меня роль рекламы. Меллеровский инцидент был забыт, и в начале 1908-го года меня перевели в Петербург^55.

III. В Петербург

Дело Альберта Трауберга («Карла»). — Провокатор Евно Азеф. — «Кровавое воскресенье». — Суд над Азефом в Париже и над директором департамента полиции Лопухиным в Петербурге. — Убийство полк. Карпова. — Убийство премьер-министра П. Столыпина. — Предатель Масокин. — Пререкания с министром внутренних дел Макаровым. — Генерал Газенкампф. — Казнь Трауберга и Масокина. — Дело баронессы Спенглер. — Побег освобожденных подсудимых. — Мой перевод в Финляндию

По своим политическим убеждениям я всегда был поклонником разумного и честного либерализма в духе английского тори^56 и в своем представлении делил людей на сторонников порядка и сторонников беспорядка. К первым я поносил всех, обладавших здравым смыслом, отличавших осуществимое от неосуществимого и умевших понимать, что в политической жизни приходится заключать браки не только по любви, но иногда и по расчету. Людьми беспорядка были как те, которые отказывались считаться с неизбежностью жизненных явлений, так и тех, которые насыщались и жили отвлеченными теориями, органически не переносили никакой определенной системы и в душе ненавидели всякую власть до полицейского городового включительно. К этой группе людей принадлежала и вся наша средне-интеллигентская буржуазия. Ее аморфная масса склонялась к умеренному беспорядку, который в конце концов должен был привести и действительно привел к торжеству беспорядка полного.

Людей порядка было мало. Людей беспорядка много, и так как мне приходилось обвинять только левых представителей последнего, а их правые противники неизменно требовали «нажима на закон», обвинений «с запросом», то очень скоро и в Петербурге создалось то «сочувствие адвокатуре», на которое жаловался Кошелев и которое здесь через полгода привело к новой перемене в моем служебном положении.

Решающее значение в этом отношении имели два политических процесса: дело Трауберга и дело баронессы Спенглер.

Латышский полуинтеллигент Альберт Трауберг (по кличке «Карл»)57 стоял во главе северного летучего отряда партии социалистов-революционеров и в 1906–1907 годах организовал в Петербурге целый ряд политических убийств высших должностных лиц. Фактически исполнители этих террористических актов судились в отдельности, но разыскать и арестовать самого «Карла» и разгромить его организацию удалось лишь после предательства одного из членов ее — Масокина^58. В летучем боевом отряде Масокин был на роли исполнителя, и потому все участвовавшие в процессе «Карла» лица недоумевали, каким образом он мог дать полиции такие указания, которыми не только детально освещались все уже совершенные убийства, но и раскрывались планы, тех террористических актов, которые только еще задумывались и могли быть потому известными лишь единичным лицам.

Следственным властям и прокуратуре политическая полиция представляла предательство Масокина как единственный источник, из которого она почерпнула все данные для обвинения, и только в 1917 году, работая в Чрезвычайной следственной комиссии, я узнал, что все сообщенные Масокином сведения были вложены ему в уста департаментом полиции, обещавшим ему за это предательство не только денежное вознаграждение, но и полное помилование.

Действительным предателем «Карла» и его летучего отряда был член Центрального Комитета партии социалистов-революционеров и руководитель ее боевой организации инженер Евно Азеф. В его ведении находилась все действовавшие в России террористические отряды, он давал им задания, разрабатывал планы отдельных убийств и сам назначал лиц, которыми эти убийства должны были выполняться. В то же самое время Азеф состоял на службе у департамента полиции^59 и сообщал начальнику петербургского охранного отделения^60, генералу Герасимову^61, время и место им же задуманных и разработанных покушений. Чтобы скрыть от партии свою провокаторскую деятельность, Азеф допускал приведение ею в исполнение некоторых из организованных им террористических актов. В таких случаях он обычно уезжал за границу, оправдываясь перед департаментом полиции, что акт совершен в его отсутствие и без его ведома.

Успешное осуществление убийств министра Плеве^62 и Великого Князя Сергея^63 исключало, конечно, для революционной организации всякою возможность подозревать их творца и руководителя Азефа в предательстве, а он в это время задумывал и разрабатывал новые планы покушений: на Государя, на Великого Князя Николая Николаевича^64 и других высших должностных лиц, и предавая полиции исполнителей этих планов, подвергал сотни безоглядно доверявшим ему людей тягчайшим уголовным наказаниям до эшафота включительно.

Евно Азеф^65 происходил из бедной еврейской семьи и свои услуги в качестве осведомителя предложил полиции, будучи еще юношей-студентом. Провокаторская деятельность его продолжалась более 15-и лет, и потому все высшие руководители политического розыска его хорошо знали, но в расцвете своей деятельности он сносился только с начальником петербургского охранного отделения, генералом Герасимовым, который в свою очередь регулярно докладывал о всем ему сообщенном премьер-министру Столыпину^66 и вместе с ним контролировал его сведения и намечал направление, в котором они должны были быть использованы. При этом, зная что Азеф состоит в боевой революционной организации, Столыпин производил по его данным аресты и ликвидации с таким расчетом, чтобы они не вызвали подозрений против Азефа и не пошатнули его положения в партии.

Первое покушение на Государя азефовская боевая организация приурочила к его поездке в Ревель в 1907 году на свидание с английским королем^67. Азеф выдал тогда политической полиции план покушения, но, боясь за себя, поставил условием, что бы никаких арестов произведено не было. Генерал Герасимов согласился, и покушение предотвратили неожиданной переменой царского маршрута. Провал этого покушения, объясненный случайностью, вскоре был компенсирован Азефом, блестяще организовавшим вывоз из Туркестана экспроприированных там его партией 300 000 рублей. Это была огромная заслуга, позволявшая оживить и расширить партийную боевую деятельность, требовавшую очень больших затрат.

Азеф, который сообщил генералу Герасимову об этой операции, хвастливо утверждал, что большая часть этих денег будет передана ему, Азефу. Рассказывая впоследствии об этом эпизоде, Герасимов заметил: «Ведь я же знал, что значительная часть этих денег все равно останется у нас в хозяйстве, — поступит в распоряжение нашего человека». При таком отношении Герасимова полный успех в сложном и опасном деле вывоза похищенных денег является, конечно, понятным.

Сделав крупный подарок революционерам, Азеф счел себя обязанным оказать не менее ценную услугу и департаменту полиции, и 20-го февраля 1908 года выслал девять человек, вооруженных бомбами и револьверами, для убийства Великого Князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова. Всех девятерых арестовали и семерых из них впоследствии повесили (событие это послужило темой для знаменитого рассказа Л. Андреева «Семь повешенных»)68.

Этот провал и в особенности непонятный обстоятельства ликвидации отряда «Карла» создали в партии убеждение, что в Центральном Комитете ее не все благополучно.

Больше чем за два года до этой последней неудачи из разных мест стали распространяться сведения о связи Азефа с департаментом полиции. Источником этих слухов партия считала полицию, происки которой, по ее мнению, были направлены к тому, чтобы скомпрометировать самого талантливого из партийных организаторов. Сам Азеф, конечно, негодовал, а близорукие жертвы его предательства искренно сочувствовали этому негодованию, утешали его и выражали неизменную готовность оказывать всяческую поддержку.

Азефу пришлось вести себя с большой осторожностью. Будучи сам главой боевой организации, он существенные сведения о ней департаменту полиции давать перестал, а что бы укрепить веру в свою непогрешимость, стал с беспощадной жестокостью устранять своих конкурентов по предательству.

Одним из таких устраненных оказался прославившийся на весь мир священник Гапон^69.

В воскресенье 9-го января 1905 года более 10 000 петербургских рабочих с женами и детьми шли по улицам Петербурга к Зимнему дворцу, чтобы поведать царю свои нужды и просить его заступничества.

Толпу эту вел с крестом в руках Георгий Гапон. Манифестанты были уверены, что увидят самого Царя, передадут ему петицию и спокойно удалятся. Царь знал о готовившемся движении и даже имел копию петиции.

Когда утром толпа подошла к Зимнему дворцу, расставленные там воинские части отказались пропустить ее на Дворцовую площадь.

Масса не поверила и местами стала прорывать воинские кордоны. Войска открыли огонь и, когда толпа разбежалась, на площади оказалось более 200 убитых^70.

Событие это, ставшее началом русской революции, произвело огромное впечатление не только в России, но и за границей. Гапон стал народным героем, о нем писали газеты всего мира и во всех магазинах продавались его фотографические карточки.

В то время министром внутренних дел был П. Дурново^71. Обладая научным багажом штурманского офицера, этот «самородок» настолько выделялся среди тогдашнего чиновничества своими блестящими способностями и незаурядным умом, что еще в царствование Александра III достиг высокого поста директора департамента полиции. Но, «что бы поступать умно, одного ума мало» заметил как-то Достоевский, и эту верную и глубокую мысль П. Дурново подтвердил полностью.

Пользуясь расположением известной в Петербурге светской дамы и заподозрив ее в близости к послу одной из иностранных держав, Дурново поручил своему агенту, служившему у посла прислугой, вскрыть и обыскать его письменный стол. Два найденных в нем собственноручных письма своей возлюбленной взбешенный директор департамента бросил ей в лицо, а легкомысленная красавица повторила тот же жест в отношении посла.

В жизни преследуются и караются не пороки, а неумение их скрыть.

Случай с послом стал известен Александру III, и на поданной ему жалобе о нарушении прав экстерриториальности, Царь положил хорошо понятную всем резолюцию: «Немедленно убрать эту свинью»72.

Словом можно ударить больнее, чем кулаком.

Имя П. Дурново в течение всей его жизни произносилось не иначе, как с саркастической ссылкой на царскую резолюцию. Служебной его карьере она повредила много меньше, прервав ее только на десять лет, и при Николае II после убийства Великого Князя Сергея и министра Плеве опального чиновника вновь призвали на службу, поручив ему ликвидировать революционный террор.

Разыскать и уничтожить неуловимый боевой отряд социалистов-революционеров без содействия лица, в этот отряд входившего и пользовавшегося в партии крупным авторитетом, оказалось невозможным. Использовать для этой цели Азефа не удалось и тогда кто-то вспомнил о Гапоне.

Мысль предложить ему роль предателя представлялась осуществимой потому, что бывший священник, проживавший в то время в Монте-Карло, вел там очень рассеянный образ жизни и проводил время в обществе кафешантанных звезд, которых щедро угощал в самых дорогих ресторанах.

Посланному в Монте-Карло известному петербургскому авантюристу Манасевичу-Мануйлову без особого труда удалось склонить Гапона к сотрудничеству с департаментом полиции, и он вернулся в Россию.

За 100 000 рублей Гапон предложил Дурново выдать всю боевую организацию. Дурново, находя сумму чрезвычайной, предложил 25 000 и кроме того потребовал гарантию в исполнении самого обязательства, каковою считал привлечение уже самим Гапоном в качестве секретного сотрудника еще кого-либо из влиятельных членов центрального комитета партии.

Как революционер Гапон всегда был дилетантом, в политических программах не разбирался, техники революционного дела не знал вовсе и был совершенно убежден, что талантливый и умелый вождь ни в каких политических программах и партиях вообще не нуждается и может сделать революцию в один день.

Эта ребяческая наивность и была причиной того, что даже в дни рассвета его славы, Гапона не посвящали в партийные дела, а когда в Монте-Карло он стал таскаться по ресторанам и открыто продавать свои подписи на фотографических карточках, то быстро исчезло доверие и уважение к нему как к человеку.

Имя все равно что платье, одни его носят, другие таскают. Люди, торгующие своими автографами, принадлежат к последним, и потому среди членов боевой организации нашелся только один человек, сохранивший к герою «Кровавого воскресенья» доверие и даже восторженное обожание. Этим человеком был тот самый инженер Рутенберг^73, который в воскресенье 9/22 января шел с ним рядом и который после стрельбы на Дворцовой площади затащил его в ближайший двор и там своими карманными ножницами остриг ему волосы и бороду. Уничтожив эти обязательные атрибуты православного священника и надев ему на голову чью-то рабочую фуражку, Рутенберг тем самым спас Гапону жизнь, сделав священника неузнаваемым для разыскивавших его полицейских.

Вот этому-то Рутенбергу Гапон и предложил сотрудничать вместе с ним в качестве секретного агента петербургского охранного отделения.

Ошеломленный Рутенберг, не отказывая в своем согласии, категорического ответа однако не дал, и предложил еще раз встретиться и обсудить вопрос.

В людях и их психологии Гапон по-видимому разбирался плохо и не учел, что для положительного ответа существует только одно слово — да, и что все остальные слова придуманы людьми для ответов отрицательных.

Прощаясь тогда с Рутенбергом, Гапон был вполне убежден в его согласии и потому просил о времени и месте предстоящей встречи его известить как можно скорее.

Эту просьбу Рутенберг исполнил и созвав центральный комитет партии, сообщил ему о сделанном Гапоном предложении. Присутствовавший на этом заседании Азеф категорически потребовал, чтобы «с этой гадиной было немедленно покончено» и Ц. К. это предложение принял.

Для исполнения этого решения Рутенберг нанял в пригородном местечке «Озерки» отдаленную дачу и ссылаясь на необходимость конспирации предложил Гапону туда приехать.

Чтобы подслушать их разговор, в соседней комнате поместились несколько из преданных Гапону рабочих.

Беседа началась с указания Рутенберга на незначительность предложенной Дурново суммы. За 25 000 сказал он нам предлагается пожертвовать нашим ближайшим друзьями, ведь всех их предлагается подвести под виселицу. Гапон возражал, что 25 000 деньги хорошие и что кроме того, многим можно потом устроить побег, а если кое-кто и погибнет, то ведь «когда лес рубят, то щепки летят».

— Ну а чтобы ты сделал, — спросил Рутенберг, — если бы я не дал своего согласия и сообщил весь наш разговор партийным товарищам.

Гапон ответил, что он начисто от всего отрекся бы и Рутенбергу никто бы не поверил.

Тогда Рутенберг встал и открыв дверь в соседнюю комнату, впустил находившихся там рабочих.

Со смертным ужасом на лице Гапон стал уверять их, что все слышанное ими неправда и что единственной целью его было испытать Рутенберга. «Товарищи, — молил он, — вспомните то воскресенье, когда я бесстрашно шел впереди вас, простите меня». Но его никто не слушал. Ему связали руки, накинули на шею петлю и вздернули на вбитом в стену крючке.

Когда наступила смерть, рассказывает Рутенберг, он перерезывая веревку на шее Гапона вспомнил, что год назад этими карманными ножницами он остриг ему волосы и бороду и тем спас жизнь.

Царь был человек набожный, но хроническая болезнь воли помешала ему отвергнуть услуги негодяя, который, сохраняя личину хранителя заветов Евангелия, в то же время за Иудины сребренники совершал величайшую из человеческих подлостей.

Но закон зла неумолим: «Рукою беспристрастной, — говорит шекспировский Макбет, — подносит он нам чашу с нашим ядом». 13 лет спустя другой священник предал самого Царя.

Дочь лейб-медика Боткина^74, Татьяна Мельник^75, в своих воспоминаниях о Царской семье, рассказывает, что в первые месяцы пребывания ее в Тобольске организация побега не представляла никакого затруднения. В то время охрану нес отряд, состоявший преимущественно из унтер-офицеров старой гвардии и взвода стрелков Императорской фамилии^76, командир которой поручик Малышев^77 гарантировал успешность побега. Благоприятствовало ему и географическое положение Тобольска, связанного водным и санным путями с Благовещенском и Обдорском, где всегда стояли норвежские пароходы.

Побег не удался, пишет Т. Мельник, главным образом вследствие предательства духовника Государя, священника Алексея Васильева^78. Пользуясь неограниченным доверием религиозных Царя и Императрицы, доверявших своему духовному отцу даже пересылку писем. Васильев служил связующим звеном между узниками и приезжими в Тобольск для организации побега членами монархических организаций. В тоже время он, совместно с другим предателем, поручиком Соловьевым^79, устроил ловушку, в которую попадали все доверчивые спасатели Царя. Получаемые таким путем сведения немедленно сообщались в Петербург.

Из относительно большой суммы денег, врученных Васильеву для передачи царской семье, как оказалось впоследствии, до них дошло не более одной четверти. Все остальное оказалось в руках духовного отца и поручика Соловьева в качестве Иудиных сребренников.

Когда после неудавшегося покушения на Великого Князя Николая Николаевича розыском провокатора занялся редактор журнала «Былое» В. Бурцев^80, то излюбленная поговорка Азефа «не первый снег на голову» сразу утратила для него свою убедительность. Он заявил генералу Герасимову, что хочет отойти от активного участия в партийных делах и навсегда уехать заграницу. После 15 лет работы и под угрозой сгущавшейся опасности, Герасимов нашел эту просьбу законной, и в июне 1908 года Азеф навсегда из России уехал.

Азеф был давно женат и имел детей^81. Все знали его за примерного мужа, чадолюбивого и заботливого отца, но этот человек обманывал не только революционеров и правительство, но и свою семью. Это был прирожденный предатель, предатель во всех сферах жизни, и предавал он так, что никому и в голову не приходило, что он был не тем, чем казался. Из Петербурга Азеф тогда уехал не один, а взял с собою довольно известную в то время кафешантанную певицу, на которую, как оказалось впоследствии, тратил огромные суммы из партийной кассы, и с которой сохранял отношения и после переезда его семьи в Париж.

Спокойной и привольной жизни теперь мешали только непрекращавшиеся розыски Бурцева. Этот Дамоклов меч надо было устранить во чтобы то ни стало, и Азеф задумал новый план убийства Царя. Удавшееся «дело Николая II» навсегда обезопасило бы его от всяких изобличений.

В шотландском городе Глазго на верфях Виккерса строился русский крейсер «Рюрик», и социалистам-революционерам удалось включить в состав посланного туда будущего экипажа своих членов. Распропагандировав команду, они подыскали двух добровольцев, согласившихся убить Царя при осмотре им корабля после прибытия его в Россию. Этими добровольцами были матросы Авдеев и Каптелович.

Такой смотр действительно состоялся, и Авдееву случайно пришлось даже подать Царю бокал с шампанским. Но он его не убил — не хватило смелости^82.

В это время неутомимый в поисках Бурцев встретился за границей в поезде с бывшим директором департамента полиции действительным тайным советником Лопухиным^83. О том, что встреча была заранее подготовлена, Лопухин не знал, и Бурцев, начав свой разговор с посторонних вопросов, незаметно перевел его на убийство Великого Князя Сергея и министра Плеве. Не называя Азефа по имени, он рассказал, что план этих убийств и руководство в осуществлении их принадлежали члену боевой организации, состоявшему в то же время агентом департамента полиции.

Рассказ Бурцева произвел на Лопухина ошеломляющее впечатление. Он, конечно, не подозревал, что Азеф, отправляя одной рукой своих товарищей революционеров на виселицу, другой рукой направлял бомбы, растерзавшие Великого Князя и министра Плеве. Под умелым напором Бурцева, Лопухин назвал ему имя инженера Евно Азефа и впоследствии подтвердил это в Лондоне перед двумя членами центрального комитета партии социалистов-революционеров.

Результатом этих встреч были два суда: в Петербурге над Лопухиным и в Париже над Азефом^84.

Суд сенаторов усмотрел в лондонской встрече Лопухина и сообщении им членам центрального комитета сведений об Азефе не более и не менее как доказательство принадлежности самого действительного тайного советника Лопухина к партии социалистов-революционеров, и за это приговорил его к каторжным работам.

«После этого приговора, — пишет граф Витте в своих воспоминаниях, — премьер-министр Столыпин приказал выдать председателю суда сенатору Варварину^85 из секретного фонда пять тысяч рублей».

Парижским судьям посчастливилось меньше. Когда члены центрального комитета партии, явившись на квартиру Азефа, сообщили ему о собранных Бурцевым уликах, он стал путаться в ответах и давал противоречивые объяснения, но скоро, овладел собою и, обратив эту растерянность в пользу, заявил, что тяжесть обвинения лишают его возможности собраться с мыслями. Чтобы привести их в порядок и подготовить объяснения, он просил предоставить ему суточный срок.

Обаяние и авторитет Азефа были так велики, что судьи, несмотря на имевшиеся у них совершенно несомненные против него улики, все же поверили в возможность их оправдания и просьбу его уважили.

Оставшись один, Азеф спешно уложил чемоданы и из-за спущенной шторы долго следил за всеми прохожими, боясь, что удалившиеся судьи поджидают его на улице. Только в половине четвертого ночи, убедившись что простодушные члены центрального комитета разошлись по домам, он простился с детьми и покинул квартиру.

Жена проводила его до вокзала, уверенная, что он едет в Вену, чтобы собрать там необходимые для своей реабилитации документы. В действительности он ехал в провинциальный германский городок, где в то время проживала у своей матери его подруга из кафешантана. В гостях у нее он пробыл недолго, и получив от генерала Герасимова несколько подложных паспортов, отправился путешествовать. Они побывали в Италии, Греции, в Египте, а когда наступило жаркое лето, объездили Швецию, Норвегию и Данию. По возвращению в Германию, в лучшей части Берлина была нанята большая квартира, куплена дорогая обстановка, и Азеф, записавшийся биржевым маклером, стал заниматься ценными бумагами. Своей сожительнице он тогда говорил, что денег у него на их век хватит, и ни в чем себе не отказывал. Конец этой прекрасной жизни наступил только на второй год войны. Какой-то немец, знавший Азефа по его прежней революционной деятельности, встретился с ним в кафе и сообщил об этом полиции. Последовал арест и как ни старался Азеф доказать немцам, что он не только никогда не был революционером, но наоборот служил секретным агентом в департаменте полиции, его продержали в тюрьме до заключения перемирия с Россией.

В письмах своих из тюрьмы, рисуя себя глубоко верующим и умудренным жизненным опытом человеком, Азеф наставляет бывшую кафешантанную звезду: «Не презирай людей, не ненавидь их, не высмеивай их чрезмерно, — жалей их». Или: «После молитвы я обычно радостен и чувствую себя хорошо и сильным душою. Даже страдания порой укрепляют меня. Да, и в страданиях бывает счастье, — близость к Богу. В наше тревожное, торопливое время человек обычно забывает то лучшее, что в нем заключено, и лишь страдания дают ему блаженство, заставляя с лучшей стороны взглянуть на себя и покорно приблизиться к Богу».

Но это смирение и резиньяция были лишь обычным азефовским лицемерием, угрызений совести он не испытывал никаких. «Меня постигли несчастие, — писал он, — величайшее несчастие, которое может постигнуть невиновного человека, и которое можно сравнить только с несчастием Дрейфуса^86».

Два года пребывание в тюрьме подорвали здоровье Азефа и через несколько месяцев после выхода из нее он умер от болезни почек.

Шансонетная певица похоронила его на кладбище в Вильмерсдорфе. Биограф «великого провокатора» Б. Николаевский^87 рассказывает, что посетил вместе с нею его могилу. «Могила не заброшена, обнесена железной оградой, — цветы, кусты шиповника в цвету, две маленькие туйи, видна заботливая рука. Госпожа N не забыла Азефа, о нем она вспоминает с большой любовью и, по ее словам, часто ходит на могилу. Но на последней нет никакой надписи, — только кладбищенский паспорт: дощечка с номером места 446. Госпожа N сознательно решила не делать никакой надписи: „знаете, здесь так много русских, часто ходят и сюда. Вот видите рядом, тоже русские лежат. Кто-нибудь прочтет, вспомнит старое, может выйти неприятность. Лучше не надо“».

* * *

Удар, нанесенный партии разоблачением Азефа, был огромный. Принцип взаимного доверия, объединявший партию, оказался подорванным. Один из членов ее центрального комитета, террорист Б. Савинков^88, решил создать новую боевую организацию и составил ее ядро из двенадцати человек, среди которых не было ни одного, не побывавшего за свои убеждения в тюрьме, ссылке или каторге. Скоро ему пришлось убедиться, что трое из этих «вернейших людей» состояли на службе у департамента полиции.

Кто-то из работавших в партии по следственным делам сказал тогда приобретшую популярность фразу: «Каждый член революционной партии — потенциальный провокатор».

В подобной обстановке та чистая вера и тот душевный подъем, которые необходимы каждому идущему на верную смерть, конечно были уже невозможны, и с изменой Азефа революционный террор прекратился. Его сменил террор агентов правительства.

Содержавшийся в одной из провинциальных тюрем член боевой организации Петров^89, желая избегнуть каторжных работ, предложил генералу Герасимову заменить разоблаченного Азефа. Предложение было принято. С помощью полиции Петров получил возможность бежать из тюрьмы и выехать за границу. Там, однако, он изменил решение, рассказал партийным товарищам о сношениях с полицией и в доказательство искренности этого поступка, предложил использовать себя для совершения какого-либо террористического акта.

Ему предложили убить начальника охранного отделения генерала Герасимова.

В качестве помощников при осуществлении этой задачи, а также для наблюдения за поведением самого Петрова вместе с ним в Петербург выехали члены боевой организации террористы Бартольд и Луканов^90.

В это время генерал Герасимов, которому в связи с разоблачением Азефа пришлось оставить должность Начальника охранного отделения, проживал в Петербурге, но так как по установленному им заранее порядку адрес его частной квартиры сохранялся в тайне, то Петров не имея возможности его узнать оставил в охранном отделении письмо на имя генерала, в котором, извещая о своем возвращении в Петербург, просил о личной встрече.

Опытный и осторожный Герасимов Петрову в этой просьбе отказал, однако, хотя новое служебное положение генерала и исключало всякое касательство к делам политического розыска, он все же поинтересовался спросить назначенного на его место полковника Карпова, давно ли Петров вернулся в Петербург и какую ведет работу. Как пишет генерал Герасимов в своих мемуарах, определенного ответа на вопросы не последовало и разговор закончился признанием полковника Карпова^91, что новое начальство категорически запретило ему вести с генералом Герасимовым какие-либо беседы о Петрове.

Неудавшаяся попытка убить Герасимова при личном свидании привела Петрова и его спутников Бартольда и Луканова к мысли заманить его в ловушку при содействии охранного отделения. С этой целью Петров сказал полковнику Карпову, что будто бы он добился свидания с генералом Герасимовым и что тот крайне обижен тем, что на обещанный ему пост товарища министра внутренних дел назначили не его, а генерала Курлова^92, предложил Петрову убить Курлова.

Справедливость этого заявления, которому и Курлов, и Карпов поверили, Петров просил позволения доказать и предложил Карпову заманить Герасимова на конспиративную квартиру с тем, чтобы генерал Курлов, директор департамента полиции Виссарионов^93 и сам Карпов подслушали тот разговор, который он, Петров, будет вести с Герасимовым.

Для осуществления плана Петрова на одной из отдаленных улиц Петербурга наняли небольшую квартиру и одну из ее комнат оборудовали так, чтобы находящиеся в ней слышали все происходившее в соседней. Другие две комнаты были хорошо и уютно обставлены самим полковником Карповым. Привозя по вечерам закуски и выпивку, он вместе с Петровым пользовался этими комнатами в течение всего времени оборудования квартиры для ночных развлечений.

19 декабря 1909 года, накануне того дня, который был окончательно определен для вовлечения генерала Герасимова в ловушку, к Петрову, переселившемуся в оконченную оборудованием квартиру, приехали террористы Бартольд и Луканов. Выслав Петрова на улицу для оповещения их сигналом в случае неожиданного приезда полковника Карпова, Бартольд из окна следил за Петровым, а Луканов спешно устанавливал под стоявшим у дивана круглым столом привезенную с собой адскую машину, проводники от которой он под ковром провел в переднюю. Во время предстоявшей на другой день вечером беседы с генералом Герасимовым, Петров должен был под каким-нибудь предлогом выйти в переднюю, сомкнуть там провода и убить взрывом не только Герасимова, но и подслушивавших в соседней комнате генерала Курлова, Виссарионова и Карпова. Выйдя после взрыва на улицу, он спасался на ожидавшем его там извозчике, кучером на котором был переодетый Бартольд.

Того же 19 декабря вечером, когда все приготовления были уже закончены, и Петров разделся, чтобы лечь спать, он услыхал в передней кашель полковника Карпова. Смертельно испугавшись, чтобы тот в темноте не задел замыкателя и не сомкнул проводов, Петров выскочил в нижнем белье и увидел Карпова, который, показывая пакет с закусками и вином, сказал, что решил использовать квартиру еще в последний раз и попросил Петрова сходить за проживающими в том же доме подругами.

Затем полковник вынул из шкафа посуду и, развязав принесенный пакет, стал устанавливать закуски на том самом круглом столе, под которым Луканов днем поставил адскую машину.

Понимая, что кто-нибудь из посетителей, угощаясь за круглым столом, неминуемо обнаружит стоявший под столом большой предмет, Петров решил воспользоваться данным ему Карповым поручением привести девиц и, выйдя для его исполнения из квартиры, скрыться бегством. Однако, пока он одевался положение неожиданно ухудшилось тем, что Карпов, найдя скатерть недостаточно чистой, пожелал ее сменить. Так как снять скатерть, не обнаружив проведенных от адской машины электрических проводов было невозможно, то Петров оказался в положении, из которого не было другого выхода, как немедленно выскочить в переднюю, сомкнуть там провода и убив Карпова, самому скрыться. Там он и сделал, но когда после взрыва он вышел на улицу, то ожидавший полковника Карпова недалеко от дома извозчик, кучером на котором был переодетый агент охранного отделения, немедленно обратил внимание на человека шедшего в зимнюю стужу без пальто и шапки.

Пользуясь, тем, что Петров, имевший искусственную ногу, не мог бежать, переодетый извозчик поехал за ним и, приказав ближайшему городовому его задержать, сам по телефону вызвал полицию.

Весь вышеизложенный ход событий со времени возвращения Петрова в Петербург и до убийства полковника Карпова заимствован из показания Петрова, данного им военному суду и занесенного в протокол судебного заседания. В какой мере это показание соответствовало действительности, сказать трудно, так как в нем есть много неясностей. Ни проверено, ни, как говорят, разработано, оно не было, и все расследование производилось так молниеносно, что даже сам генерал Герасимов ни на следствии, ни на суде допрошен не был. Как видно из его недавно вышедшей книги, он на другой день после взрыва получил предписание выехать в Сибирь (Иркутск) для расследования какого-то совершенно незначительного недоразумения между служащими Иркутского охранного отделения.

Осужденного Петрова поторопились повесить, и уже после его устранения составили особую Комиссию, получившую поручение расследовать это в высшей степени загадочное дело и решить судьбу генерала Герасимова.

Хотя оговор Петровым генерала Герасимова был совершенно голословным, и решительно никаких подтверждающих его данных добыто не было, тем не менее, результатом расследования было постановление Комиссии о предании Герасимова военному суду. Постановление это, однако, в исполнение приведено не было.

От участи директора департамента Лопухина Герасимова спасли личное расположение министра Столыпина и боязнь нового скандального процесса.

* * *

Летом 1911 года в Киеве во время одного из антрактов торжественного спектакля, на котором присутствовал Государь, из партера вышел одетый во фрак молодой человек, и, направляясь к стоявшему у рампы министру председателю П. Столыпину, на ходу произвел в него несколько выстрелов. Раненый министр покачнулся и упал.

Началась невероятная суматоха, пользуясь которой убийца постарался скрыться, но сосед его по креслу, какой-то молодой офицер, узнал его в толпе и задержал у самого выхода из театра^94.

Террорист оказался молодым киевским евреем Багровым^95, состоявшим на секретной службе у департамента полиции и получившим пропуск в театр от чинов политической охраны. Говорили, что когда Багрова вели на казнь, он, несмотря на завязанный рот, успел крикнуть, что его вешают те самые люди, которые послали на убийство.

Что организовано это дело было департаментом полиции, оказалось бесспорным, но кто именно был высшим инициатором его, следствие не выяснило.

Революционные организации, во всяком случае, никакого отношения к нему не имели, о чем и объявили в особой изданной ими по этому поводу листовке.

Убийство Столыпина нагляднее чем когда-либо показало, что в условиях русской действительности путь от Капитолия к Тарпейской скале недалек.

Система, при которой власть, пользуясь Гапонами, Азефами и Петровыми, обратила провокацию в метод борьбы со своими противниками, привела к такому разложению, при котором в самом правительстве никто уже никому не доверял.

Инерцию, в силу которой оно еще продолжало держаться, нарушила наступившая война.

* * *

Среди революционных деятелей, которых мне пришлось обвинять, Альберт Трауберг («Карл»), несомненно, занимал незаурядное место. Члены его летучего боевого отряда называли его «Строитель Сольмес», и не только преклонялись перед его блестящим организаторским талантом, безукоризненной честностью и строгой до аскетизма жизнью, но искренне и глубоко любили его как человека.

В одном из отобранных у него при обыске писем казненная за покушение на военного министра Зинаида Клапина, отправляясь на этот террористический акт, писала: «Я так привыкла муштровать свою душу и сдерживать свои чувства, что по временам она совсем стала терять свою чувствительность, и вот, Вы, милый, ласковый, согрели ее немножко, дали мне настроение, при котором я смогла написать матери… Вы, „строитель“, должны перешагнуть всех нас и отдать себя последним. Чтобы пережить многих и чувствовать себя „строителем“, нужны нечеловеческие силы. Они есть у Вас, эти могучие силы, которые воспитываются великим страданием и глубокими переживаниями души. Эти силы побуждают идти, не останавливаясь ни перед чем, шагая через трупы близких людей. Вам придется перешагнуть через Альвину, этот нежный горный цветок Эдельвейс. На Ваши плечи ляжет тяжелый гнет, — как бы я хотела тогда быть с Вами, „строитель“».

Другой из корреспондентов советует: «Если Вы сами поедете в город, мы можем Вас потерять. Да лучше всех нас бы повесили, чем допустить это. Вы умеете столько давать душе другого».

Кроме предателя Масокина, сидевшего на суде отдельно от других, все обвиняемые производили впечатление одной сплоченной и дружной семьи, которую Трауберг опекал с заботливостью любящего отца или старшего брата. Своей собственной участью он совершенно не интересовался, ничего не опровергал, ни в чем себя не оправдывал и со своего места подымался только тогда, когда вопрос касался виновности других, и то лишь в тех случаях, если кому-либо приписывалось то, чего он не совершал. Интеллектуальный убийца многих людей, в том числе и популярного в гвардейских сферах генерала Мина^96, Трауберг сумел внушить судившим его гвардейским полковникам такое уважение к себе, что они верили каждому его слову. Присутствуя при их разговорах вне судебной залы, я могу удостоверить, что многие из обвиняемых смягчением своей участи были обязаны Траубергу в гораздо большей степени, чем своим талантливым адвокатам.

Председательствовал по делу военный судья, старый генерал Никифоров^97, человек неплохой, но только очень уж бесхитростный, понимавший все жизненные явления только с точки зрения традиции «доброго старого времени». Он ненавидел всякое новаторство, а революционное в особенности.

В одно из заседаний кто-то из адвокатов передал обвиняемым несколько живых цветов. Заметив их в руках сидевших за решеткой подсудимых, Никифоров вызвал наблюдавшего за порядком офицера-коменданта и, сделав ему в крайне резкой форме публичный выговор, приказал немедленно все цветы отобрать. На другой день кто-то уже из публики, пользуясь перерывом заседания, подошел к решетке и незаметно положил на место, где обыкновенно сидел Трауберг, две красные гвоздики. Ввели обвиняемых, следом за ними вошли в залу судьи, и Трауберг, взяв лежавшие на его месте гвоздики, растерянно недоумевал, что ему с ними сделать? Скандал был неизбежен, но к общему изумлению, его не последовало. Никифоров посмотрел на Трауберга, погладил свою седую бороду и, ничего не сказав, открыл заседание. Так Трауберг и просидел весь этот день с гвоздиками в руке.

Через несколько лет после суда один мой знакомый, не имевший никакого отношения к этому делу, со слов родственника присутствовавшего при казни Трауберга и Масокина на Лисьем Носу, рассказывал, что увидев виселицу, Масокин вдруг потерял душевное спокойствие, стал убиваться и зарыдал как ребенок. Трауберг подошел к нему, обнял, прижал его голову к своей груди и всеми силами старался облегчить душевные страдания своего предателя.

По обстоятельствам дела смертная казнь могла быть применена только к Траубергу и Масокину. К первому, как организатору целого убийства, а ко второму, как покушавшемуся на жизнь министра юстиции Щегловитова, во время похорон убитого начальника тюремного управления Максимовского^98. Все остальные обвиняемые по закону подлежали ответственности лишь за принадлежность к боевой организации партии социалистов-революционеров.

Из показаний Масокина между прочим стало известно, что молодая девушка Рогозинникова^99 получившая от Трауберга поручение убить начальника тюремного управления Максимовского, должна была в случае удачи выбросить из окна его служебного кабинета револьвер. По этому знаку сидевшие в садике против этого окна сигнальщики оповещали по телефону словами: «Билеты проданы» группу террористов, которые, зная, что к месту происшествия поедет градоначальник, выходили на путь его следования и убивали его бомбами. Рогозинникова Максимовского застрелила, но брошенный ею без достаточной силы револьвер разбил только одно стекло двойной рамы окна, и ожидавшие в саду, не получив условленного сигнала, решили, что убийство не удалось. Они телефонировали: «Билеты не проданы», и террористы, оставив свои посты, уехали в Финляндию.

Вот по поводу этих сигнальщиков и возникли пререкания с министром внутренних дел Макаровым^100. Он квалифицировал их действия как соучастие в покушении на убийство градоначальника, наказуемое смертною казнью. Я считал это их деяние по закону вовсе ненаказуемым и находил возможным обвинять их лишь в принадлежности к боевой организации. Юридически я был прав, и мой начальник, прокурор генерал Корейво^101, разделяя мою точку зрения, предложил ее министру Макарову. В ответе он услышал приблизительно тоже, что говорил на виленском процессе Мясоедов: «Мы, сказал министр, затрачиваем массу труда и денег на изъятие революционных элементов, а Вы занимаетесь тонкими юридическими анализами». Получалось, как в одном из рассказов Горбунова^102: «Я тебе говорю, а ты меня законом тычешь».

Выход из положения нашел тогда генерал Корейво, предложивший мне изложить в своей речи лишь фактические обстоятельства дела, а квалификацию, то есть указание статей закона, которыми изложенные мною деяния предусматривались, он брал на себя.

В день, когда начались прения сторон, генерал приехал в суд, сел рядом со мной, и после моей речи сказал: «Деяния подсудимых, изложенные моим помощником, предусмотрены такими-то статьями закона». В числе их была статья о покушении, и сигнальщиков приговорили к смерти.

В то время приговоры Петербургского окружного суда конфирмовались помощником Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича генералом Газенкампфом^103. Снимая с плеч Великого Князя нежелательную для него обязанность, — утверждение смертных приговоров, — Газенкампф поставил, однако, непременным условием полную свою независимость и, пользуясь ею, не отягчал своей совести такими казнями, которые, в силу тяжести совершенных преступлений, не являлись бы неизбежными. Вероятно поэтому на этого человека, не признававшего никаких охран и ежедневно совершавшего прогулку от Царскосельского вокзала к месту службы, никогда не было произведено ни одного покушения.

Друг детства и большой приятель матери моей жены^104, Газенкампф часто навещал ее семью и охотно принимал и нас — молодое поколение у себя в Царском селе.

Как известно, годы только из очень немногих людей делают мудрецов, огромное большинство они обращают просто в старикашек. К Газенкампфу они были милостивы: мудрецом его, правда, не сделали, но большой здравый смысл сохранили, и убедить старика разумными и справедливыми доводами не представляло большого труда.

Когда на другой день после приговора я навестил его в Царском селе, там уже имелось письмо министра Макарова с просьбой помиловать Масокина. Но просьбу эту о смягчении участи предателя генерал не уважил и подписал смертный приговор ему и Траубергу. Сигнальщикам казнь была заменена.

Одним из защитников по делу Трауберга был молодой адвокат А. Ф. Керенский^105. Я его тогда знал совсем мало. А после этого процесса не встречался с ним вовсе, и потому был очень поражен, когда десять лет спустя, став министром, он вспомнил обо мне и назначил в состав Чрезвычайной Следственной Комиссии по делам о бывших министрах. Назначение это, совершенно не соответствовавшее моему скромному служебному положению, свидетельствовало о высокой оценке им моей прокурорской деятельности по делу «Карла», и за нее я до сих пор сохраняю к Керенскому чувство самой искренней благодарности, и не перестаю сожалеть, что неумолимая жизнь впоследствии потребовала от меня таких поступков, про которые он в своей книге «Дело Корнилова» пишет: «К сожалению, я только слишком поздно узнал, кто был их источником».

* * *

После дела Трауберга нашелся сослуживец, который поспешил разъяснить департаменту полиции, что смягчение генералом Газенкампфом назначенной сигнальщикам смертной казни и отказ его помиловать предателя Масокина находились в связи с моей точкой зрения на эти вопросы.

Уход из Петербургского суда стал неизбежным. Поводом к нему послужило дело баронессы Спенглер^106.

Революционное сообщество, судившееся под этим названием, отличалось от десятков других того же рода дел только аристократичностью своего состава. В числе соучастников были офицеры, баронесса и сын помощника Варшавского генерал-губернатора Утгоф^107.

Выданные очередным предателем, все члены сообщества были задержаны и посажены в тюрьму, а родственники их стали осаждать меня просьбами о замене для заключенных досудебного ареста денежным залогом. Особенно домогалась этого мать Утгофа, имевшая, благодаря служебному положению своего мужа, возможность склонить военного министра Сухомлинова посодействовать освобождению ее сына. Принципиально против удовлетворения желания министра, переданного мне военным прокурором, я ничего не имел, но указал, что освобождение Утгофа неминуемо повлечет за собой необходимость удовлетворения той же просьбы со стороны остальных обвиняемых, получавших теперь возможность обосновать свое ходатайство весьма убедительной ссылкой на ту же льготу, данною одному из главных виновников. Так оно, конечно, и случилось и всех соучастников, внесших залог в пять тысяч рублей, я из тюрьмы выпустил.

Помню, что с каждым из них я имел беседу приблизительно следующего содержания: «Мы с Вами можем держаться различных политических убеждений, но понятие чести у всех порядочных людей одинаковы. Выпуская Вас из тюрьмы, я беру всю ответственность за это лично на себя и могу это сделать только при условии, если Вы мне дадите слово, что предоставляемой свободой не воспользуетесь и на суд явитесь». Все они утверждали, что хорошо понимают ту служебную ответственность, которую я на себя беру, очень ценят оказываемое им доверие и ни при каких обстоятельствах им не злоупотребят. Не прошло и недели, как департамент полиции сообщил, что все они скрылись. Остался только один Утгоф, но и тот, конечно, потому, что был в достаточной степени забронирован служебным положением своего отца.

Обвинять его и тех соучастников, которые за невозможностью внести залог, продолжали оставаться в тюрьме — мне не пришлось, так как ко времени рассмотрения этого дела я уже был переведен в Финляндию, но во время революции, встретив Утгофа при случайном посещении дома военного министра, я напомнил ему о поступке его единомышленников. Он рассмеялся, цинично заметив, что при обсуждении побега вопрос о нарушении данного мне слова даже не поднимался. «Последствия, которые этот побег мог иметь для Вас, нам были совершенно безразличны».

Макаров оказался правым: «юридический анализ» и прочие «отвлеченности» были, конечно, большой наивностью. Тогда сознавать это было очень огорчительно, теперь, по прошествии двадцати семи лет, воспоминание об этих беспочвенных сектантах неизменно соединяется у меня с чувством величайшей им признательности. Вызванный их вероломством перевод мой в Финляндию стал счастливейшим событием моей жизни^108.

Прекрасная страна! Историческая судьба избавила ее от тех катастроф и грандиозных катаклизмов, которые красною нитью проходят через всю историю ее великой соседки. Самоотверженно защищаясь от налетавшей временами политической непогоды, маленький народ этот за сто лет своего полусамостоятельного существования сумел не только усвоить всю мировую цивилизацию, но и создать собственную высокую культуру.

Построить заводы, залить страну электричеством, использовать ее водопады, возвести многоэтажные дома, обогатиться автомобилями и аэропланами, — все это цивилизация, и все это можно сделать в один десяток лет. Культуру в десяток лет не создашь. Культура — это идейные ценности, это идейный фундамент народа, это тот прекрасный цветок, которого не вырастешь без долгого и тщательного удобрения почвы. Культура — это любовь к своей родине, способность к жертвам за нее, культура — это чистые нравы, прочная семья, сила общественного мнения. И глазами, полными зависти, смотришь на эту счастливую страну, где нет обывателей, а есть граждане, где заведомым негодяям не пожимают руки, где преклоняются перед своими героями и чтят их память, где ценят свою историю и не разрушают памятников, хорошо понимая, что у кого нет нити вчерашнего дня, у того нет и не может быть и дня завтрашнего.

И теперь, когда дни моей жизни уже вечереют, я не имею другого желания, как встретить неизбежную ночь среди народа, которому я обязан самыми лучшими и счастливыми годами своей жизни.

Глава 2. В Чрезвычайной следственной Комиссии

I. Генеральские Дела

Генерал фон Ренненкампф. — Ликвидация землевладения немецких колонистов. — Встреча с В. Лениным. — Дело провокатора Малиновского. — Военный министр генерал Сухомлинов и авиация. — Дело Дмитрия Рубинштейна о предательстве. — Обвинения Государя и Императрицы в измене. — Уход из комиссии

Среди всех грехов, совершаемых людьми, говорил Дон-Кихот, величайший — это неблагодарность. Если герой Сервантеса прав, утверждая, что ад населен только неблагодарными, то грешная душа А. Ф. Керенского томиться там не будет. При тысячи своих недостатков Керенский, по крайней мере в первую половины своей деятельности, несомненно, был романтиком русской революции, горел мечтою о счастье своей Родины, верил в возможность ей его дать, и с благодарностью вспомнил всех, кто по его пониманию осуществлению этой мечты способствовал.

Лично А. Ф. Керенскому я не только никогда никаких услуг не оказывал, но и встречался с ним исключительно на больших политических процессах в военном суде, в которых выступал прокурором, а он адвокатом. Требовалось не только сознание пользы дела, но еще и большое мужество, чтобы в мартовские дни 1917-го года военного обвинителя по такому популярному в революционных сферах делу как процесс «Карла» назначить в состав Чрезвычайной следственной Комиссии^1, имевшей к тому же задачей расследование действий министров и высших должностных лиц царского правительства.

Вызванный по его распоряжению в комиссию, я был встречен ее председателем адвокатом Муравьевым^2 с некоторым недоумением. «Комиссия, — сказал он мне, — предполагает расследовать только гражданские дела. Военные преступления ее не интересуют. Но так как Керенский нашел необходимым включить в ее состав военного юриста, то я и предлагаю Вам принять в свое ведение все дела о генералах». Таких дел в то время в комиссии было только одно — о кавалерийском генерале фон Ренненкампфе^3.

Фамилия генерала фон Ренненкампфа стало известной русскому обществу со времени боксерского движения в Китае^4, когда с несколькими эскадронами он брал целые китайские города. Во время Японской войны боевая деятельность Ренненкампфа ничем отмечена не была, и начавшееся после этой войны быстрое повышение его по службе обуславливалось не ею, а успешным подавлением сибирской революции в 1905 году.

Отправляясь в начале Великой войны в восточную Пруссию в качестве командующего армией, Ренненкампф напомнил о себе прогремевшей на всю Россию публичной клятвой — дать отсечь себе руку, если он не возьмет Берлин.

Клятвы этой он не сдержал ни в отношении Берлина, ни в отношении руки.

С немцами Ренненкампф воевал так позорно, что в первые же месяцы войны он был отстранен от командования армией. Неотрубленную руку использовал в направлении, которое привело к возникновению против него обвинений в вывозе из восточной Пруссии принадлежавшего неприятельским подданным имущества и в скупке со спекулятивной целью земель немецких колонистов в Крыму.

Оба эти обвинения сами по себе никакого интереса не представляют, но общественные нравы, при которых неотрубленная рука Ренненкампфа могла найти себе достойное для себя применение, — неинтересными быть не могут. Они покажут читателю, что внешние формы и внутреннее содержание народных революций создаются не кучкой интриганов, а точнейшим образом соответствуют понятиям, традициям и быту общества, вырабатываемым всем его историческим прошлым.

Не потому в конце 1917 года начались в России захват земли и чужой собственности, что Ленин выкинул свой знаменитый лозунг «грабь награбленное», а наоборот, он вынужден был выкинуть этот лозунг оттого, что он наилучшим образом совпадал с глубоко внедрившимся в массах взглядом на чужую собственность и на отношение к ней.

Живший в семнадцатом веке историк царя Алексея^5 — Котошихин^6 пишет: «Русские люди никаких наказаний не страшатся и руки свои ко взятию скоро припущают».

Этот общественный недуг и создал у нас данные о порядках и общественных условиях, еще задолго до Ленина допускавших руки «ко взятию», я заимствую из приложенных к делу Ренненкампфа книги профессора Петровской сельскохозяйственной академии К. Линдемана: «Законы 2-го февраля и 13 декабря 1915-го года» и статьи профессора В. Мякотина, эту книгу комментирующую^7.

За четыре года до войны в эпоху самого буйного рассвета воинствующего национализма, Столыпин внес в Государственную Думу закон об ограничении немецких колонистов в правах владения и пользования принадлежащими им землями. Закон этот, не принятый Думою в 1910-м году, два года спустя был внесен вторично, но и тогда правительство вынуждено было взять его обратно.

2-го февраля 1915-го года, т. е. полгода спустя после возникновения войны, Совет министров принял закон, устанавливавший 150-верстный приграничный и приморский пояс, в который входили все наши юго-западные губернии, Прибалтийский край, Финляндия, Крым и Закавказье. В пределах этого пояса русские подданные немецкого происхождения должны были в десятимесячный срок ликвидировать свою земельную собственность с тем, чтобы в случае неисполнения этого требования, земли их продавались с аукциона. Закон этот распространялся только на крестьян и таких лиц, которые «по быту своему от крестьян не отличаются». От действия его освобождались: дворяне и купцы, лица немецкого происхождения, принявшие православие, и те семьи, один из членов которых участвовал в войне в звании офицера или добровольца.

Так как установленный этим законом период ликвидации отодвигал возможность обращения земель колонистов в торговый оборот на десятимесячный срок, то скоро после его издания в административном порядке был принят ряд мер к сокращению этого срока и даже фактическому его упразднению. Уже в мае 1915 года Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич предписал «немедленно приостановить все сделки по продаже земель немецких колонистов в частные руки и отменить совершенные уже продажи евреям». В силу этого распоряжения 100 000 колонистов были безотлагательно высланы из юго-западных губерний, и потому личного участия в продаже своих земель принимать не могли. Для остальных же первенствующее место среди покупателей занял Крестьянский Банк^8. Скупая земли в три-четыре раза ниже их рыночной стоимости, банк прежде всего удерживал из вырученной суммы выданные им под эти земли ссуды и, так как размеры последних определялись рыночной ценой земли, то владельцы тех земель, которые были заложены, часто не только ничего не получали, но еще и оставались должниками банка. В тех же случаях, когда собственнику причиталась какая-либо сумма, она выдавалась ему не деньгами, а особыми свидетельствами Крестьянского Банка, подлежавшими оплате лишь через 25 лет и дававшими до истечения этого срока только право на получение 4,5 % годовых. Свидетельства эти были именные и владельцы не имели права ни расплачиваться ими, ни завещать, ни вообще кому-либо передавать.

В тех же целях ускорения ликвидации, провинциальным отделениям Государственного Банка^9 было предложено не выдавать колонистам никаких ссуд под хлеб, а земельным банкам — не присуждать никаких льгот по заложенным им землям. Благодаря последней мере многие лица, находившиеся на театре военных действий, лишились своих земель за невозможностью внести проценты по ссудам.

Открывавшиеся благодаря всем этим мерам возможность крайне выгодно приобретать у Крестьянского Банка образцовые во всех отношениях хозяйства в плодороднейших губерниях и благодатном Крыму вызвала, конечно, массовую скупку и бешеную спекуляцию ими.

«L’appetit vient en mangeant»10, — говорят французы, и 13-го декабря 1916 года Совет министров принял новый закон, по которому ликвидация земель немецких колонистов уже не ограничивалась только 150-верстным пограничным поясом, а распространялась на всю территорию тех губерний, которые какою-либо своею частью в эту полосу входили. По этому закону все русские подданные крестьяне немецкого происхождения обязывались продать свои земли на всей территории Финляндии, Петербургской губернии, Прибалтийского края, Кавказа и даже Приамурского генерал-губернаторства.

Стараясь содействовать борьбе начальства с «немецким засильем», губернские власти стали включать в составляемые ими ликвидационные списки уже не только немецких колонистов, но и всех вообще крестьян лютеранского вероисповедания с иностранными фамилиями. Включенным предлагалось либо доказать «бесспорно» свое ненемецкое происхождение, либо лишиться своих земель, если такого рода доказательство к сроку не будет представлено. В Крыму, где на земли было особенно много охотников, в ликвидационные списки были включены все колонисты-меннониты^11. Они представили «бесспорные доказательства» своего голландского происхождения, но специально назначенная для расследования этого вопроса комиссия сенатора Стишинского^12 признала, что голландцы — это те же немцы, и на этом основании жалобу меннонитов отклонила.

Если верить сведениям профессора Линдемана, основанным на официальной записке главноуправляющего земледелием^13, то общая площадь подлежащих отчуждению земель доходила до трех миллионов шестисот тысяч десятин, число же крестьян, эту землю обрабатывавших, превышало пятьсот тысяч человек.

Более ста лет тому назад русское правительство в целях содействовать созданию в России образцовых хозяйств, вызвало из Германии немецких крестьян, поселило их в плодородных губерниях и наделило землей. И вот, когда после упорных трудов целого ряда поколений эти наделы стали лучшими крестьянскими хозяйствами в России, достигли высокого благосостояния и выделили из себя около 2000 новых поселений, тогда под лицемерным предлогом опасности немецкого засилья земли эти отбирались и притом не только у тех, кто сидел на них, но и у тех, которые в это время умирали на полях сражений. Жестокость этого чудовищного беззакония увеличилась еще тем, что лишенные своих дедовских гнезд люди уходили из них нищими, ибо выдававшиеся им именные свидетельства Крестьянского Банка, подлежавшие оплате лишь через 25 лет, не являлись капиталом, который мог бы быть пущен в оборот для начатия какой-либо новой хозяйственной деятельности.

Сотни тысяч крестьян с женами и детьми потоком потянулись к восточным окраинам России и в Среднюю Азию. Из зажиточных тружеников они были обращены в толпу голодных, обременявших собой общественную благотворительность людей.

Мотивы, послужившие основанием к изданию вышеприведенных законов 1915 года в них означены не были. Смысл их можно усмотреть только в признании вредным и опасным самого факта владения землей русскими подданными немецкого происхождения. Такое заключение однако оставляло без разрешения целый ряд недоуменных вопросов. Если даже считать опасным пребывание немцев-колонистов в приграничной полосе, то есть вблизи родственного им по крови неприятеля, то в чем заключалась опасность их пребывания в приморских местностях? Почему в городах, входивших в пограничные и приморские полосы русские немцы могли владеть недвижимостью, а вне городов такое владение являлось опасным? Почему земельные собственники из немцев-крестьян вредны, а их соседи из немцев-дворян не вредны? Почему семья, один из членов которой находился на театре военных действий в звании офицера или добровольца, под действие закона ликвидации не подпадала, а у семьи, пославшей сына на войну в качестве солдата, земля отбиралась?

Искать ответы на эти вопросы в правительственных органах печати и у официальных комментаторов бесцельно, — их там не было. Зато объяснений, во имя чего ликвидация немецкого землевладения была предпринята, имеется несколько. «Поселившиеся в России и принявшие русское подданство немцы, — писали национальные органы, — не только остались чуждыми Россию, но и явились почти поголовно изменниками по отношению к ней, добиваясь в войне победы не России, а Германии. Именно поэтому они и должны быть лишены права владеть землей».

Утверждение это, конечно, являлось ложью и притом самой беззастенчивой, ибо по счастливой случайности среди бесчисленных дел полевых судов о шпионаже не было, кажется, ни одного, обвиняемые по которому были бы русские немцы.

Но если бы предательство русских немцев и было действительной причиной упомянутых законов, то почему же законы эти были направлены только против немцев-крестьян и не распространялись на немцев-дворян и купцов?

Из других объяснений правительственной печати чаще всего встречалась ссылка на назревшую необходимость освободиться наконец от немецкого засилья и защитить русского крестьянина от конкуренции. Таким образом, по утверждению официальных комментаторов предпринятой меры, сотни тысяч одних крестьян тружеников обращались в нищих в интересах других, таких же как и они, крестьян тружеников. Явная несостоятельность этого толкования вполне подтверждается не только самым способом ликвидации немецких земель, почти исключавшим возможность приобретение их русским крестьянином, но еще и тем, что самые крупные земельные площади, находившиеся во владении немецких дворян, закону о ликвидации не подлежат вовсе.

Если иметь ввиду, что вопрос о ликвидации немецкого землевладения возник впервые в 1910 году, а проведен был лишь в 1915, что за это время состав правительства менялся много раз, что несмотря на смену лиц и настроений он неизменно оставался очередным и всегда решался в одном и том же направлении, — то следует придти к заключению, что цель закона о ликвидации ничего общего ни с опасностью немецкого засилья, ни с интересами русского крестьянина не имела.

Понимание истинной цели этого закона надо искать не в демагогических толкованиях его творцов, а в чековых книжках лиц, его использовавших. Люди, стоявшие у власти, менялись, но аппетиты тех общественных групп, которые захватом корейских лесных концессий уже раз втянули страну в войну с Японией^14, аппетиты эти оставались все теми же. Теми же стали потому и последствия их вожделений. И все это совершалось при всеобщем молчании. Безмолвствовала и печать.

Во время моей единственной беседы с генералом фон Ренненкампфом он в свое оправдание представил список лиц, от которых и которым перепродавал свои Крымские приобретения. Этот список проверен мною не был, а потому оглашать те фамилии, которые сохранила моя память, я не считаю себя вправе.

Среди этих фамилий была одна, носитель которой опознал среди привезенных в Берлин большевиками и продававшихся там с аукциона вещей предметы, ему принадлежавшие.

Оглашенное в эмигрантской печати, обстоятельство это вызвало целый ряд негодующих статей, называвших большевиков разбойниками, устроителей аукциона — их соучастниками, а покупателей — скупщиками краденого.

Большевики возражали. Реквизицию художественных предметов, говорили они, мы считаем тем более законной, что побуждаем весь народ приносить жертвы, неизмеримо более тяжелые, чем утрата художественного фарфора. Право на такие действия мы видим в побуждениях, ради которых они нами предпринимаются. Тут нет выгод личного характера: на вырученные деньги никто не покупает себе поместий, не строит великолепных вилл на Крымском побережье, не создает огромных капиталов в банках и не пьянствует в кабаках парижского Монмартра. Все, чего народ лишается, все возвращается ему обратно такими ценностями и сооружениями, которые сторицей вознаградят будущие поколения за все переносимые сейчас лишения. Обвинять нас в грабеже — это то же, что обвинять Александра Македонского^15 за страдания его солдат в персидских безводных пустынях, и забывать в то же время, что именно этим страданием Греция обязана великолепным веком Перикла^16. Это не грабеж, а государственная точка зрения.

Такое воззрение можно, конечно, оспаривать, а потому гнев и ненависть владельца художественного фарфора понятны, но позволительно спросить, признавал ли он сам право на такие чувства со стороны тех людей, дедовское наследство которых он скупал в свою личную пользу на Крымских аукционах?

* * *

Чем окончилось дело Ренненкампфа — я не знаю, так как в самом начале его расследования я получил другое поручение и временно занятие в следственной комиссии прекратил.

В Зимнем дворце, где работала Чрезвычайная Следственная Комиссия, о моем существовании, конечно, скоро забыли, и когда через две недели я вошел в свой служебный кабинет, то к великому изумлению увидел сидевшего около моего письменного стола В. Ленина^17. Его допрашивал судебный следователь Александров^18 по делу о провокаторе Малиновском^19. Будучи одним из сотрудников Ленина, Малиновский в тоже время состоял на тайной службе в политической полиции.

Хотя уголовное прошлое этого человека, присужденного за ряд краж к наказаниям, соединенным с лишением прав, исключало всякую возможность избрания его членом Государственной Думы, левым московским избирателям все же удалось вручить ему депутатский мандат. Тайное содействие чинов политической полиции, благодаря которому это стало возможным, так же как и уголовное прошлое Малиновского, ни Ленину, ни избирателям его, конечно, известно не было.

Осмотром Чрезвычайной Следственной Комиссией захваченных в департаменте полиции документов установлено, что революционные речи Малиновского составлялись ему директором департамента полиции Белецким^20, и он же определял те политические моменты, когда они произносились. Создавая этими речами Малиновского очевидную для всех необходимость самой энергичной борьбы с политическим течением, представителем которого он являлся, Белецкий затем блестяще проявлял требуемую такой борьбой энергию, а прозорливость свою доказывал раскрытием заговоров и арестов лиц, предательски выданных ему тем же Малиновским.

В тоже время находившийся в Швейцарии В. Ленин радовался смелости своего сотрудника, сумевшего пройти в Государственную Думу и с трибуны ее революционировавшего страну речами неслыханной дерзости.

К моему приходу допрос Ленина уже закончился, и я, к сожалению, не слышал его объяснений. Держал себя Ленин просто, без всякого позерства. Воспользовавшись временной отлучкой из комнаты следователя, я в шутливой форме попросил Ленина пристыдить солдат, торгующих казенными сапогами на улице у самого входа в Комиссию. Он указал на стоявших во дворе дворца, вероятно у царской кухни, двух поваров и, пожав плечами, заметил: «Царские обеды бывали превосходны, но спросите Вы этих мастеров, можно ли их опрятно приготовить? В перчатках ведь рябчика не изжаришь».

С сидевшей в той же комнате своей женой^21 Ленин меня не познакомил.

* * *

Полученное мною при вступление в Чрезвычайную Следственную Комиссию поручение от ее председателя — ведать делами о генералах — было выполнено мною мало успешно.

С делом генерала Ренненкампфа пришлось расстаться еще в период изучения его материалов, существо второго дела о генерал-адъютанте Н. Иванове было такого рода, что исключало не только необходимость, но и саму возможность судебного вмешательства. Третье же и последнее генеральское дело о военном министре Сухомлинове привело меня к выводам, комиссию не интересовавшим, и потому оставленными ею без использования.

Деятельность генерала Сухомлинова^22 как главного виновника того голода в снарядах и оружии, которым болела армия, обследовалась комиссией сенатора Кузьмина^23 под непосредственным наблюдением обер-прокурора сенатора Носовича^24.

Умолчание о тех конкретных данных, которыми обусловливались предъявленное генералу Сухомлинову обвинение не только в служебных упущениях, но и в шпионаже, всеми принималось как естественное соблюдение следственной тайны. Обоснованность обвинения считалась, однако, бесспорной уже потому, что оно исходило от сенаторов, то есть лиц высшего государственного судебного органа, действовавших к тому же под наблюдением обер-прокурора. Этот авторитет комиссии позволил печати без различия направлений оперировать предательством Сухомлинова в такой степени, которая сделала самое имя его нарицательным.

С таким именно взглядом на личность военного министра и его служебную деятельность я приступил к ознакомлением с десятками томов разного рода дел и переписок, на обложках которых значилась этикетка «Авиация». В них надо было найти ответ на вопрос: «Имелись ли и какие именно упущения в деле организации наших воздушных сил и снабжения армии аэропланами?». Задача эта была не легкая и совершенно необычная, так как всякая следственная власть приступает к своей деятельности лишь при наличии признаков уголовно-наказуемого деяния и уже, исходя из преступного факта, ищет его виновника. Здесь наоборот: по эвентуальному виновнику^25 надо было отыскать преступный факт.

Составив сводку всему, что сделано Сухомлиновым за четыре с половиной года пребывания на министерском посту и определив через технических, финансовых и торгово-промышленных экспертов, что могло бы быть им сделано за это время, я рассчитывал таким путем найти искомый результат его деятельности и не сомневался, что он выразится отрицательной, а не положительной величиной. Ценность такого упрощенного метода исследования была, конечно, весьма относительной, но это обстоятельство меня мало смущало, так как из прочитанного в комиссии обер-прокурором Носовичем обвинительного акта, я знал, что Сухомлинову ставят в вину такого рода деяния, при которых какие бы то ни было упущения в области авиации утрачивали всякое значение.

Но и в намеченных пределах мне закончить работу не удалось. Председатель Муравьев настоятельно торопил с докладом, и я смог включить в него только перечень мероприятий военного министерства и иллюстрировать их той борьбой, которая велась с министром финансов Коковцевым^26 по поводу их осуществления. Хотя таким образом то, что могло быть сделано министром, осталось неосуществленным, но актив Сухомлинова оказался настолько значительным, что о преступном бездействии власти не могло быть и речи.

Усвоив в самом начале доклада намеченные мною выводы, председатель, прервав меня, предложил доклад сократить. Я категорически отказался это сделать, сложил бумаги и просил назначить другое более подходящее для комиссии время. Проходили дни, недели; ни председатель комиссии, ни ее президиум моим докладом не интересовались. Это обстоятельство и навело впервые на мысль, что творцы и руководители Сухомлиновского процесса интересуется вовсе не правосудием, а какими-то другими соображениями, ничего общего с ним не имевшим. Что это предчувствие меня не обмануло, читатель убедиться из подробного изложения Сухомлиновского процесса, но до того, чтобы уже покончить с воспоминаниями о Чрезвычайной Следственной Комиссии — еще несколько слов о последних днях моего пребывания в ней.

Незаслушанный доклад лишил, конечно, дальнейшую работу по Сухомлиновской авиации всякого смысла и, оставшись без определенного дела, я в служебные часы фланировал^27 по коридорам Зимнего Дворца, присутствовал в качестве любителя при допросах другими следователями, помогал прикомандированным к комиссии студентам разбираться в эпистолярном архиве балерины Кшесинской^28 и исполнял особые поручения о допросах отдельных лиц, преимущественно военного звания.

Таких поручений было довольно много, и я не припоминаю теперь, кем и по какому поводу мне были переданы два тома расследований генерала Батюшина^29, с предложением спросить жандармского полковника по содержанию некоторых изложенных в этих томах обстоятельств. Другие части этого расследования остались мне неизвестными, но все дело окончилось благополучно, а потому полнота и всесторонность освещения в данном случае особого значения не имеют. Занимательна его анекдотическая сторона.

В Петербурге жил и пользовался большой популярностью оборотистый банкир и спекулянт, Дмитрий Рубинштейн^30. В кутящих кругах веселящийся молодежи и внезапно разбогатевших «nouveaux riches»31 его знали решительно все и фамильярно именовали «Митькой».

В 1916-м году Рубинштейн был внезапно арестован и во избежание вмешательства его богатых, а иногда и знатных приятелей, отвезен в Псков и там посажен в тюрьму. Этой неожиданной неприятностью, облетевшей Петербург с быстротою молнии, он был по-видимому, обязан своему собутыльнику, сообщившему военным властям следующее сенсационное известие: во время войны артиллерийский капитан Кутевой изобрел новую пулю^30, обладающую какими-то особенными баллистическими свойствами. Получив путем подкупа образец этой пули, Рубинштейн обделал ее в золотую оправу и, привесив в качестве брелока к своей часовой цепочки, беспрепятственно перевез в Стокгольм. Там пуля была продана германскому агенту, а несколько недель спустя ее стали извлекать из ран наших солдат.

К этому доносу, ставшему краеугольным камнем обвинения Рубинштейна в предательстве, было затем пристегнуто другое, еще более фантастическое. В расследовании генерала Батюшина имелась карта полесских железных дорог, вдоль которых цветным карандашом были отмечены огромные лесные площади, будто бы купленные Рубинштейном через подставных лиц, еще до войны. В этих лесах по указанию германского генеральского штаба Рубинштейном были проведены дороги, направляющиеся либо к водным переправам, либо к узловым станциям железных дорог. Этой, сделанной еще будто бы до войны, предварительной работой и объяснялся быстрый и успешный захват немцами всей губернии.

Казалось, одного здравого смысла было совершенно достаточно для понимания, что если по извлеченным у наших раненых пулям представлялось возможным определить, что неприятель стреляет образцом Кутевого, то какая же надобность была немцам покупать у Рубинштейна тот «брелок», который мы сами посылали им в несметном количестве и притом совершенно бесплатно? Если сведения о скупке Рубинштейном до войны целых земельных площадей оказывалось невозможным проверить ввиду захвата всей этой местности немцами, то спрашивается, на чем же эти сведения основывались? И несмотря на такие до очевидности простые соображения для расследования этих анекдотов была составлена целая комиссия с генералом Батюшиным во главе. Комиссия эта проработала почти год и собрала обвинительный материал в несколько томов.

Военно-полевому суду Рубинштейн предан быть не мог, передаче же дела общему суду должно было предшествовать формальное предварительное следствие, производство которого лежало на судебных властях Петербургского округа.

Прокурором петербургской судебной палаты был в то время сенатор С. Завадский^32. Передавая свои впечатления по делу Рубинштейна, он между прочим рассказывает и о беседах с генералом Батюшиным. Беседы эти очевидно привели генерала к убеждению, что предварительное следствие, произведенное под наблюдением такого прокурора-законника, желательных для высшего командования результатов дать не может. Было потому испрошено особое Высочайшее повеление, которым вопреки законам все дело передавалось не имевшим к нему решительно никакого отношения: судебному следователю Варшавского окружного суда Матвееву^33 и прокурору того же суда Жижину^34. От вызванных в Петербург специалистов по делам «о предателях» Рубинштейна спасла революция.

После восьмимесячного тюремного заключения он был освобожден, а его место в тюрьме занял генерал Батюшин и свидетель, мною допрошенный, давал показания о его служебных подлогах. Встречая Рубинштейна в коридорах Зимнего Дворца, я все собирался с ним познакомиться, чтобы подробно расспросить обо всех обстоятельствах дела, но в одно из своих посещений канцелярии он держал себя так непринужденно, что от осуществления этого намерения пришлось отказаться.

Таким же скверным анекдотом звучит и дело некоего Пеца. Будучи прекрасным ездоком, Пец давал уроки верховой езды артистке Лерма, за которой в то время усиленно ухаживал известный авантюрист Манасевич-Мануйлов^35, имевший большие связи при дворе и в высшем петербургском обществе.

Молодой берейтор не дремал, и хорошенькая артистка скоро стала радовать его успехами уже не только в качестве наездницы, но еще и в другой области, для стареющего сатира Манасевича уже вовсе нежелательной. Рассказывая о своих переживаниях министру внутренних дел Хвостову^37, Манасевич рыдал в его кабинете как ребенок и умолял министра избавить его от опасного конкурента. Хвостов согласился, обязав Манасевича за эту услугу впредь служить полностью его интересам. Молодой Пец был арестован политической полицией, и комиссия генерала Батюшина возбудила против него дело по обвинению в сбыте лошадей в Германию путем транспортирования их через Швецию.

Исчерпав все средства к освобождению сына, отец Пеца по совету адвоката, не выждав результатов расследования генерала Батюшина, возбудил от имени сына судебное дело по обвинению Манасевича-Мануйлова в клевете. Возможность скандального процесса побудила Хвостова спешно ликвидировать дело, и Пец был освобожден, однако, под категорическим условием прекратить свои поездки в Финляндию, где у Лерма была собственная дача.

Избавившись от конкурента, Манасевич поставленного ему Хвостовым условия, конечно, не исполнил, и вместе с кружком митрополита Питирима^38, действовавшим через Распутина, способствовал назначению на пост премьера не его, Хвостова, а Штюрмера.

* * *

Возникал в Чрезвычайной Следственной комиссии так же вопрос о предании суду покойного Императора и Императрицы^39. Я лично никакого касательства к нему не имел и об этих намерениях сообщаю по изданным воспоминаниям товарища председателя комиссии сенатора Завадского, ее, к общему огорчению, очень скоро оставившего. По его рассказу, председатель комиссии адвокат Муравьев считал правдоподобными все сплетни о намерении Царя открыть фронт немцам и допускал возможность сообщения Царицей Вильгельму^40 сведений о движении русских войск.

Сноситься с Германией Императрица могла только по датскому кабелю. При расследовании, однако, оказалось, что кабель этот перерезали сами немцы, а когда он был нами исправлен, то испортили его вторично. Так как по перерезанному кабелю ничего не переговоришь, и кроме того, немцы не перерезали бы кабеля, если бы он оказывал такую важную службу, то вздорность этого предположения стала слишком очевидной. Однако, пишет сенатор Завадский, кабелем дело не ограничилось. В одной из газет появился ряд телеграмм за подписью «Алиса» с зашифрованными местами отправления и назначения. Содержание этих телеграмм, указывавших на измену Государыни, побудило Муравьева немедленно возбудить предварительное следствие. Опытный и честный следователь без труда, конечно, установил грубейшую подделку. Оказалось, что сотрудник газеты за коробку конфет уговорил телеграфистку доставить ему какой-нибудь из ряда вон выходящий сенсационный материал. Девица сфабриковала телеграммы, но на допросе у следователя растерялась и созналась в подделке. Подделка была очевидной еще и потому, что номера телеграмм не соответствовали номерам того почтового отделения, из которого они отправлялись и еще более тем, что зашифровать места отправления и назначения вообще невозможно. Несмотря, однако, на это, когда барышня взяла впоследствии свое сознание назад, Муравьев сделал попытку снова возбудить это дело.

В конце августа я был назначен членом Чрезвычайной Следственной Комиссии по делу о Верховном Главнокомандующем генерале Корнилове и из комиссии по делам министров вышел.

Оглядываясь умственным взором на почти полугодовое пребывание в здании Зимнего Дворца, я должен признать свою деятельность там бесполезной. В президиум комиссии я не входил, и потому говорить о ее работе так сказать en block^41 не могу. Знаю только, что как я, так и другие мои сослуживцы, тонули в бумажных морях разного рода ведомств, разыскивая в них преступления, совершенные их прежними руководителями. А руководители ожидали результатов этих поисков в каменных мешках Петропавловской крепости, куда их заключили пришедшие к власти проповедники «законности и свободы». Большевики отбросили лицемерие холопствующих сенаторов, и уже без всяких судов и следственных комиссий попросту этих стариков расстреляли.

Кратковременный товарищ председателя, сенатор Завадский в своих воспоминаниях огорченно замечает: «Я успел убедиться, что неуважением к суду грешат у нас в России не только правые, но не меньше их и левые (я не говорю об исключениях, насчитывавшихся, пожалуй, только десятками), те и другие видят в суде не суперарбитра, а port-voix^42».

Живой иллюстрацией этого впечатления, высказанного, впрочем, в очень мягкой форме, является совершенно беспримерное в судебных анналах дело военного министра Сухомлинова.

II. Процессы о предательстве

Наши военные неудачи и дела об измене. — Дело поручика Чекалина. — Обвинения военного министра Сухомлинова в бездействии власти, подкомиссия сенатора Постникова. — Жандармский полковник Мясоедов, его служба у военного министра Сухомлинова. — Обвинение депутата Гучкова и уход Мясоедова в отставку. — Военно-полевой суд над Мясоедовым в 1915 году, его казнь. — Дело о преступном сообществе полковника Иванова и других. — Обвинение генерала Сухомлинова в предательстве, суд над ним. — Оценка приговора

Причин наших неудач в европейской войне было, конечно, много, но главнейшими из них все же следует считать бездарность высшего командного состава и культурную отсталость страны.

После гибели армии Самсонова^42 под Танненбергом и Сиверса^43 в Восточной Пруссии, последовавших в первое полугодие войны, когда войска наши были в превосходном состоянии, численностью во много раз превосходили неприятеля и не испытывали еще недостатка в оружии и снарядах, — виновность руководителей стала очевидной и для неспециалистов. Ошеломленному обществу, наивно поверившему хвастливому обещанию фон Ренненкампфа позволить отрубить себе руку, если Берлин не будет им взят до Рождества, приходилось давать объяснения. Они были найдены в деятельности «предателей», и процессы об измене волной стали разливаться из Ставки после каждой крупной военной неудачи. Затем эта своеобразная эпидемия временно стихала и вновь вспыхивала при следующей катастрофе.

От клеветы этой не был застрахован никто, даже такие люди высшего света, как графиня Клейнмихель^44 и безупречный гвардейский офицер, бывший наш агент в Германии граф Ностиц^45. Дошло до того, что лидер конституционно-демократической партии профессор Милюков^46 в речи, произнесенной 1-го ноября 1916 года в Государственной Думе, совершенно недвусмысленно намекнул на государственное предательство со стороны Императрицы Александры Федоровны. Искусственно создавалось общее убеждение, что высший командный состав с Великим Князем Николаем Николаевичем и его начальником штаба генералом Янушкевичем^47 во главе не могли быть ответственными за неудачи, когда их окружала измена и предательство. Таких лиц, как следователи Матвеев, Кочубинский, прокурор Жижин, жандармский полковник Заварницкий и ротмистр Фиотин, которые ради повышения по службе или получения вне очереди ордена создавали дела, оканчивавшиеся для их жертв виселицей и только в редких случаях каторгой, — было множество. Злоупотребления военно-полевыми судами, эти дела рассматривавшими, было такое, что Временное Правительство оказалось вынужденным законом 13 июня 1917 года предоставить право всем осужденным ими лицам и их родственникам просить о пересмотре этих дел.

Вопрос о неподготовленности армии был сложнее. Причины его лежали в общей системе, в экономике страны и ее отсталости.

Действительными виновниками были потому те, которые, зная эти причины, втянули страну в войну. Но искупительная жертва должна была быть найдена и здесь, и ею стал военный министр Сухомлинов. Что выбор пал именно на него, было, конечно, естественно, так как для не разбиравшейся в сложности явлений массы, военного министра легче всего было сделать единственным виновником всех грехов, но выбор оказался особенно подходящим еще и потому, что сам Сухомлинов еще до войны насытил общественную почву большим к себе недоброжелательством. Причина такого к нему отношения заключалась в нашумевшем бракоразводном процессе, который старый генерал затеял, чтобы жениться на молоденькой жене некоего Бутовича^48.

По условиям того времени расторжение брака допускалось лишь по четырем поводам, из которых практическое значение имел лишь один — доказанное прелюбодеяние. Для признания «доказанности» консисторский суд требовал показания очевидцев. Отсюда неизбежные во всех бракоразводных делах лжесвидетели, а в тех случаях, когда одна их сторон на развод не соглашалась, старания специалистов по этого рода делам провоцировать прелюбодеяние.

По-видимому, подобного рода меры принимались и в отношении Бутовича, по крайней мере, печать того времени постоянно сообщала сенсационные известия о травле его высокопоставленным и безответственным министром.

На то, что эти обвинения были не без основания, указывало много обстоятельств, и, между прочим, расторжение брака Бутовича в порядке Высочайшего повеления, незаконно испрошенного министром юстиции Щегловитым. Подобного рода дела были в быту довоенной России, и потому особого негодования ни в ком не вызывали, но либеральная печать и общественность, неизменно стоявшая в оппозиции всякой власти вообще, широко использовала этот случай, чтобы сделать имя Сухомлинова одиозным.

Тучи над его головой, начавшие собираться уже в первое полугодие войны, сгущались с каждой уступкой немцам нашей территории. В 1915 году имя его как виновника этих неудач, вызванных недостатком оружия и снаряжения, стало повторяться уже с такой настойчивостью, что в июне 1915-го года Царь, вопреки своему желанию, Сухомлинова с поста военного министра уволил.

Вынужденный после оставления службы освободить казенное помещение, Сухомлинов переехал в предложенную ему квартиру художника Валентини^49. Предложение это исходило от сожительницы Валентини, русской немки, которая как дальняя родственница жены Сухомлинова, хотела предоставлением своей квартиры облегчить им возможность исподволь и не спеша подыскать себе подходящее помещение. Самого Валентини в Петербурге не было, как германский подданный он с объявлением войны из России уехал. Квартира пустовала, и Сухомлинов предложением воспользовался.

Художник Валентини за многие годы пребывания в России совершенно обрусел. Сожительница его жила в Петербурге с детства. Никогда и ни у кого это гражданское супружество никаких подозрений не вызывало.

Когда в 1916-м году создавался процесс об измене военного министра, Валентини и его сожительница были заподозрены в шпионаже, а переезд на их квартиру Сухомлинова стал истолковываться как его причастность к нему. Нелепость подобного предположения должна была быть очевидной всякому здравомыслящему человеку. Военный министр-шпион, имея полную возможность вести себя скромно и прятать свои связи с соучастниками, открыто поселяется в квартире германского шпиона, чем, не содействуя ни в каком отношении шпионажу, он без всякой надобности подвергает свою организацию риску быть обнаруженным. Вероятно, это соображение и полная невозможность найти хоть какие-нибудь обличавшие Валентини и его сожительницу данные, и помешали включить этот эпизод в обвинительный акт, но он передавался из уст в уста и всегда с категорическим утверждением бесспорности преступного факта, использовать который препятствовала лишь невозможность добыть прямые улики.

В апреле 1916-го года, т. е. более полугода спустя после того, как Сухомлинов переехал на собственную квартиру, у него был внезапно произведен обыск. Он не дал, конечно, никаких результатов, но бывший военный министр был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Туда же впоследствии была посажена и его жена.

Когда по Высочайшему повелению состоялось назначение особой комиссии для расследования причин недостатка боевого снаряжения, главный военный прокурор генерал Макаренко^50 вызвал меня в Петербург и сообщил приблизительно следующее: «Председателем комиссии по делу генерала Сухомлинова назначен восьмидесятидвухлетний генерал Петров^51.

Вступая в девятый десяток жизни люди часто проявляют признаки детства, но особенность детей этого рода заключается в том, что „вундеркиндов“ среди них не бывает никогда.

Поэтому, и так как Сухомлиновское дело, несомненно, станет предметом судебного разбирательства, то в состав следственной комиссии желательно включить лицо военно-судебного ведомства, знакомое с военными порядками и знающее военные законы. Прося меня добиться назначения такого лица, генерал Сухомлинов указал на Вас, как на желательного для него кандидата».

Вспоминаю этот разговор потому, что единственная беседа моя с военным министром Сухомлиновым сопровождалась не злобными, правда, но все же язвительными с его стороны насмешками по поводу сделанного мною тогда в его служебном кабинете доклада. Три года спустя то, над чем смеялся Сухомлиновминистр, побудило Сухомлинова-обвиняемого искать моего участия в расследование собственного дела.

Решаясь рассказать об этом совершенно необычном вызове военного следователя в служебный кабинет военного министра, я надеюсь, что вводный эпизод этот не отвлечет внимания читателя от основной темы и не нарушит последовательность в ее изложении.

* * *

В конце июня 1913-го года находившийся в лагере под городом Вильманстрандом командир армейского корпуса^52 получил писанное на машинке анонимное письмо. В письме этом сообщалось, что по приложенной к нему квитанции в камере для хранения ручного багажа в Гельсингфорсе будет пакет, содержащий секретные мобилизационные дела и несколько сот секретных карт. До сих пор, писал автор, такого рода секретные документы по их использовании возвращались в те части, из которых получались. На этот же раз соблюдение такого рода порядка оказалось невозможным, ввиду экстренного вызова в Берлин. Поэтому часть секретных документов, которые, как использованные, не нужны, возвращается, другая, сфотографировать которую не было времени, изъята из дела, а одно мобилизационное дело увозится в Берлин полностью. Далее сообщалось, что разведка и получение секретных мобилизационных дел из военных учреждений настолько хорошо организована, что все попытки к раскрытию и искоренению этой деятельности будут совершенно бесполезны.

Письмо имело бланк: «Отдел тайной разведки германского генерального большого штаба», и подпись: «Агент германского генерального большого штаба N».

По приложенной квитанции из камеры для хранения ручного багажа действительно были выданы два пакета, состоявшие из целого ряда мобилизационных дел, документов и множества секретных карт.

Случай этот произвел в Петербурге огромный переполох. По приказанию командующего войсками Великого Князя Николая Николаевича и военного министра Сухомлинова расследование этого дела было поручено не военному следователю, а особому контрразведочному отделению, состоявшему из чинов жандармской политической полиции и находившемуся в ведении и подчинении военного министра. Результаты произведенного этим отделением расследования были изложены в особом постановлении и в общих чертах сводились к следующему вымыслу:

«В 1913-м году в город Гельсингфорс будто бы приехал и поступил там на службу конторщиком поручик гвардейского Императора Вильгельма полка Ганс фон Бенке. Офицер этот будто бы специально поселился в Финляндии в целях шпионажа, вошел в сношение с целым рядом проживающих в Гельсингфорсе лиц, в том числе и корреспондентов „Нового Времени“53 Гриневским, оказавшимся евреем Иоселем Гинсбургом. При участии этого Гинсбурга поручик Бенке завязал сношения с нижними чинами гарнизона, одним из которых, уволенным в запас армии писарем Веселовым и было совершено похищение документов из мобилизационного шкафа одного из финляндских стрелковых полков. Похищенные дела и документы, связанные в один пакет и завернутые в желтую бумагу, поручик Бенке 10-го мая 1913 года около 11-и часов утра сдал на отходивший в Германию пароход.

Содержание этого секретного материала оказалось, однако, настолько важным, что германский генеральный штаб потребовал немедленного выезда в Германию самого Бенке, для дачи необходимых объяснений. Вынужденный спешно выехать в Германию 21-го мая, Бенке поручил Гинсбургу возвратить документы обычным порядком, но Гинсбург поручения этого не исполнил и стал распорядителем полученных секретных материалов, использовав их как орудие мести в отношении некоторых офицеров-антисемитов. С этой целью он приказал своему сотруднику писарю Веселову переписать на машинке составленное им анонимное письмо, сдал мобилизационные дела в камеру для хранения ручного багажа и, приложив квитанцию к анонимному письму, отослать последнее командиру корпуса. Так как вслед за Бенке из Финляндии уехал и еврей Гинсбург, а писарь Веселов был уже в запасе, то германскую шпионскую организацию в Финляндии в настоящее время следует считать ликвидированной».

Это расследование, состоявшее из собранных в объемистом томе показаний разного рода агентов и наблюдателей, было передано мне для привлечения к ответственности офицера, заведовавшего мобилизационной частью, по обвинению в небрежном хранении вверенных ему секретных дел.

При осмотре полученных из камеры ручного багажа документов оказалось, что на многих из них имелись сделанные цветным карандашом отметки, вопросительные и восклицательные знаки. Страницы, заключавшие самые секретные документы были грубо вырваны, на некоторых документах отмечались сокращенные названия тех частей, которым они принадлежали, например: 2. F. S. R. (2-й финл. стрелк. полк). Часто попадалась отметка «Voll» (полно).

Эти грубо вырванные страницы, кричащие отметки цветным карандашом, которые не могли незамеченными, что исключало для шпиона получение новых, безграмотно написанное слово «Vol» (слово пишется через два «l»), отметки 2 F. S. R. и 3 F. S. R., написанные, по-видимому, лицом, к немецкому языку непривычным, ибо одни буквы были латинские, другие готические, русская буква «т», прибавленная к одному арифметическому подсчету (тысяч), — все эти данные приводили к заключению, что похищение документов было совершено не агентом германской разведки, и что оно не имело целью передачи секретов нашей мобилизации иностранной державе.

Вывод этот подтверждался и самим фактом присылки командиру корпуса анонимного письма. Такой поступок со стороны германского шпиона был бы просто нелепостью. Предположению же, что это письмо составил и поручил переписать писарю Веселову посредник шпиона, еврей Гинсбург, противоречило то, что письмо было отправлено 30 июня 1913-го года, то есть через три месяца после увольнения этого писаря в запас армии. И письмо, и бьющие в глаза отметки на документах, и вырванные страницы — все это определенно указывало на стремление произвести эффект, обратить особое внимание, то есть на действия, для шпиона совершенно нецелесообразные.

В созданной фантазией разведочного отделения картине одно указание представлялось, однако, заслуживающим внимания. Это было утверждение, что мотивом к посылке письма была месть. Действительно, если похититель не имел ввиду передачи секретных документов иностранной державе, то какие же побуждения могли им руководить, кроме желания причинить кому-то неприятность? Так как лицом, ответственным в первую голову, являлся заведовавший похищенными документами поручик Тимофеев, то расследование дела я и начал с выяснения его отношений со своими сослуживцами. Взаимоотношения офицеров в полку всем, конечно, хорошо известны, а потому узнав без труда, что у поручика Тимофеева имеется два недоброжелателя, я их обоих прикомандировал к себе, поручив помогать при разборке и проверке мобилизационных дел. Очень скоро один из них, Чекалин, стал себя обнаруживать. Я заметил, что он разыскивает и старается занести в протокол не только упущения Тимофеева, но и такие мелочи, которые никакого значения не имеют и с легкостью могли бы быть тут же исправлены. Моя снисходительность в таких случаях вызывала с его стороны стремление ее обойти. Для этого он прибегал к самым разнообразным мерам и делал это с таким отсутствием выдержки, что личная его заинтересованность в деле становилась несомненной.

В конце октября командир корпуса получил второе письмо. Также как и первое, оно было анонимное, но писалось уже от имени писарей полка. Они прямо указывали на поручика Тимофеева, как на виновника похищения и продажи немцам документов. Категорически требуя немедленного его ареста, они угрожали в противном случае огласить дело в газетах и Государственной Думе.

На то, что автором обоих анонимных писем было одно и тоже лицо, указывало не только сходство стилей, но совершенно одинаковые орфографические ошибки. Передачу мне этого письма я умышленно скрыл и стал ожидать дальнейших с его стороны действий.

Расчет этот оказался правильным, и в ноябре Чекалин принес в канцелярию полка номер газеты «Новое Время», в котором сообщалось, что финляндцы с помощью офицера-предателя, выкрали планы наших мобилизаций, и отправив снятые с них копии в Берлин, вернули дела в полк. При этом отмечалось, что виновник этих возмутительных дел гуляет на свободе.

К сожалению, офицер, получавший из камеры багажа пакет, не отметил дня выдачи квитанции. Пришлось пересмотреть целые мешки со всеми квитанциями, выданными за май и июнь месяцы. Огромная работа эта, к счастью, увенчалась успехом, и день сдачи пакета был определен. Это было 27-го мая 1913-го года. В этот день из всех офицеров полка, находившегося в лагерях, в Гельсингфорсе был только Чекалин. При помощи фотографической экспертизы шрифта были найдены машины, на которых писались первое и второе анонимные письма. При этом оказалось, что машиной со шрифтом первого письма Чекалин пользовался за несколько дней до его сдачи на почту, а на второй он писал вечером накануне того дня, когда командир корпуса получил второе анонимное письмо. Каллиграфическая экспертиза цифр в похищенных документах признала полное сходство их с почерком Чекалина. Ко всему этому добавилось еще одно обстоятельство: ссылаясь на свои труды по проверке со мной мобилизационной части, Чекалин дважды просил командира полка назначить его заведующим ею.

Убеждение в виновности Чекалина слагалось определенное, но улики были косвенные. Необходимо было добыть конкретные данные. Поведение Чекалина давало все основания рассчитывать, что при некоторой моей выдержке они будут найдены. Между тем из Петербурга поступали одно за другим требования поспешить с заключением следствия, так как Государь уже два раза спрашивал военного министра о его результатах.

Специально командированный по распоряжению генерала Сухомлинова военный юрист, ознакомившись с делом, дружески советовал не вдаваться в поиски виновника, так как военный министр, во всяком случае, имеет в виду закончить дело в дисциплинарном порядке.

Скоро после отъезда ревизора я уже получил прямое приказание представить следствие в недельный срок.

Передо мной стояла таким образом альтернатива: либо отпустить Чекалина безнаказанным, либо добыть во чтобы-то ни стало необходимые улики. В те несколько дней, которые оставались в моем распоряжении, дать их мог только обыск квартиры Чекалина. Такое действие было, конечно, законным, но с точки зрения обычного права оно считалось в отношении офицера недопустимым, а потому при безрезультатности грозило большими неприятностями. Решиться на него меня склонила не только полная уверенность в виновности Чекалина, но и еще одно соображение. В числе похищенных и невозвращенных документов была, между прочим, сводка замечаний и наставлений специальной комиссии, ревизовавшей мобилизационные части в полках. Так как Чекалин стремился занять должность заведующего этой частью, то естественно, явилось предположение, что эту сводку, как совершенно ему необходимую, он не уничтожил. Ее-то я и рассчитывал найти в его квартире. Когда я сообщил ему о необходимости обыска, он так растерялся, что вышел на улицу без фуражки.

В одной из двух комнат его небольшой квартиры стоял книжный шкаф. Чекалин сам вынимал и подавал хранившиеся в нем бумаги, я их читал, а присутствовавший офицер складывал просмотренные мною бумаги в сторону. Когда все хранившееся в шкафу, было просмотрено, офицер на несколько минут отлучился и, вернувшись, заметил среди отложенных в сторону бумаг невиданный им конверт. В нем оказалось 8 похищенных документов, в том числе и сводка. При дальнейшем обыске в письменном столе и в коробке под эполетами было найдено еще 6 документов.

Чекалин судился дважды. Первый суд признал его виновным и приговорил к арестантским отделениям^54. Приговор этот был отменен, но второй суд вынес ему то же наказание. Он его не отбыл, так как в первый день революции, вместе со всеми другими уголовными арестантами, был из тюрьмы выпущен. Пользуясь тем, что все судебные дела, в том числе и его, уличная толпа сожгла, Чекалин подал на меня жалобу, обвиняя в подлогах и, конечно, в шпионаже. Он не рассчитал только, что я сохранил копии всех важнейших протоколов, которыми его виновность и могла быть полностью установлена. Эти копии и спасли меня от возможных неприятностей.

В солнечный октябрьский день 1914-го года, проходя после боя в качестве фотографа-любителя по опушке Августовского леса Сувалкской губернии, я увидел лежавший среди убитых труп офицера. Покрытое запекшейся кровью лицо его мне показалось знакомым. Я нагнулся и узнал в нем поручика Тимофеева, бывшего врага Чекалина. Он лежал с раскинутыми руками и открытым ртом. Какой ничтожной показалась мне в этом грозном безмолвии смерти вся пережитая им человеческая суета.

С результатами произведенного обыска я приехал в Петербург за два дня до истечения поставленного мне семидневного срока. Главный военный прокурор, не имея возможности ознакомиться со всеми обстоятельствами дела, предложил мне присутствовать на приеме его военным министром.

Излагал я свой доклад в форме рассказа и генерал Сухомлинов слушал его с напряженным вниманием, но когда занимательность сюжета была исчерпана, а герой его оказался мною арестованным, генерал язвительно заметил, что прозорливость Шерлока Холмса качество, конечно, очень ценное, но едва ли та мальчишеская выходка, к которой она была мною применена, оправдывала потерю золотого времени, несомненно вредно отразившуюся на движении других следственных дел.

Причину такого по меньшей мере странного взгляда военного министра главный военный прокурор объяснял необходимостью передокладывать все это дело Государю, считавшему поручика Ганса фон Бенке действительным, а не вымышленным шпионом, но самым неприятным была, конечно, перспектива неизбежного обнаружения перед Государем всей необузданности фантазии состоявшего в ведении военного министра конрразведочного отделения.

* * *

Огромная работа по изучению материалов, касавшихся вопросов снабжения армии боевыми припасами и снаряжением, делала для меня предложение войти в состав специальной комиссии мало заманчивым, но согласие свое я все же дал.

Назначение это, однако, не состоялось, между прочим и потому, что весьма скоро против Сухомлинова было возбуждено формальное следствие, которое велось первоклассными юристами: сенатором Кузьминым и обер-прокурором сената сенатором Носовичем.

Во время моих посещений заседаний суда по этому делу в сентябре 1917-го года результаты сенаторского расследования лежали на судейском столе и представляли собой груду, состоявшую не менее чем из 30 или 40 объемистых томов. Передать их содержание даже в самых общих чертах представляется потому совершенно невозможным.

Мне думается, впрочем, что в этом нет и надобности, так как совершенно очевидно, что вина Сухомлинова, как она изложена приговором суда, не могла быть приписана единичному лицу.

Сухомлинов обвинен в том, что не наблюдал лично и не руководил деятельностью артиллерийского управления, а также не принял мер к увеличению низкой производительности нашей частной промышленности, последствием чего явился недостаток огнестрельных припасов, повлекший за собой понижение боевой способности армии.

Наше снабжение боевыми припасами было не на высоте требований, которые предъявила всемирная война, но в этом отношении русская армия оказалась в том же положении, как и другие. Никто не рассчитывал на возможность длительной войны, и ни одна армия не была в силах покрыть неисчислимые ее потребности. Русская армия была обеспечена снарядами всего на 6 месяцев и оказалась в худшем положении, чем армии иностранцев не вследствие нерадивости одного лица, а потому прежде всего, что обрабатывающая промышленность наша была настолько слаба, что даже при полной ее мобилизации она не могла дать и четверти того количества снарядов, которое требовала ставка (полтора миллиона в месяц). К этому присоединились еще недостаток квалифицированных рабочих, малая провозоспособность железных дорог, плохая организация в распределении и доставке боевых припасов и поражение в самом начале войны двух армий, стоившее нам тысяч орудий и сотни тысяч снарядов и ружей.

К своей огромной обрабатывающей промышленности Германия очень скоро присоединила не только заводы Бельгии, но и всего нашего Привислянского края. Только благодаря этому немцы оказались способными выработать то баснословное количество снарядов, которое требовала от них война. Но если немцы сами признали, что после 43-лет подготовки война все же застала их недостаточно готовыми, то как могло единичное лицо, стоявшее у русской военной власти лишь четыре с половиной года, быть единственным виновником того, что являлось последствием общего состояния страны, ее экономической отсталости и недавно пережитого разгрома Японией ее вооруженных сил? Такой знаток по вопросам снабжения как генерал Лукомский^55 пишет в своих воспоминаниях, что министром Сухомлиновым в течение четырех с половиной лет, однако, сделано было столько, сколько не было сделано за все предыдущие 25 лет. Большего и не могло быть сделано, потому что большие суммы не могли быть отпускаемы русской казной.

Легко было предвидеть, что Сухомлинов без труда расшифрует на суде такие общие места, как: «допустил», «оставил без внимания», «не принял мер» и т. п. И покажет ту действительность, которая за ними скрывалась. Да и, кроме того, кто поверил бы, что весь беспримерный позор наших поражений создал человек, вся вина которого заключалась лишь в том, что он «оставил без личного руководства» и «не принял мер». Для использования Сухомлинова в качестве громоотвода общественного негодования этого было недостаточно, необходимо было сделать преступной самую его личность, найти такую его вину, которая вызывала бы всеобщее презрение и ненависть к нему.

Это было достигнуто клеветой и обвинением в предательстве Родины.

С целью успешного выполнения первой из этих задач из следственной комиссии была выделена особая подкомиссия сенатора Постникова^56, собиравшая всю ту грязь и инсинуации, которые охотно приносила ей улица.

В эту подкомиссию стекались и «пикантные» подробности бракоразводного процесса жены Сухомлинова, и басня о его миллионах, и донос известного всему Петербургу авантюриста князя Андроникова^57 о севрской люстре, будто бы проданной военным министром французскому заводу Шнейдер-Крезо^58 за баснословные деньги, и обвинения жены Сухомлинова в покупке огромной стоимости меха, хотя в действительности была куплена муфта в несколько десятков рублей.

Среди собранных сенатором Постниковым материалов имелись сведения о безумных, не по средствам, тратах, показания об огромной сумме, переданной военному министру при посредстве его жены, обратившей его в главного агента немцев, и еще целые залежи других нелепостей самого бульварного происхождения. Что все это собиралось единственно в целях демагогии, видно из приговора суда, в котором нет ни одного пункта, созданного из материалов подкомиссии сенатора Постникова. Из множества лиц, доставлявших ей свои сенсационные инсинуации, на заседание суда явился только один — авантюрист Андроников. Но и этот пришел не добровольно, а был приведен под конвоем. Смущенным голосом он заявил, что никакими конкретными данными, подтверждающими его донос, он не обладает.

Жену Сухомлинова оправдали, но удельный вес тех сведений, которые подкомиссия собирала, ее и не интересовал. Ее задача заключалась в том, что бы обработать соответствующим образом общественное мнение, и она правильно учла, что самым лучшим средством для этой цели является клевета. Против формулированного обвинения можно возражать, приводить доказательства, апеллировать к здравому смыслу; парализовать клевету, да еще такую, которая исходит из следственной комиссии, распространяется печатью, поддерживается парламентом и передается из уст в уста, — совершенно невозможно. Давно и справедливо говорится: «calomniez, calomniez, il en restera toujours quelque chose»59.

В искусственно заряженной клеветой общественной атмосфере успех обвинений в предательстве был заранее обеспечен. Доказательства и улики стали излишни. В них никто не нуждался и ими никто не интересовался.

* * *

Позволяя себе подробно изложить все обстоятельства дела о государственной измене Сухомлинова, я исхожу из соображения, что читатель не только пожелает узнать справедливость и возможность предъявленного покойному министру обвинения, но что ему интересно будет так же ознакомиться с той чудовищной беспринципностью, которую проявили творцы и руководители этого процесса.

Обвинение Сухомлинова в измене было органически связано с двумя приговорами военно-полевых судов:

I) По делу о жандармском полковнике Мясоедове и II) По делу об артиллерийском полковнике Иванове и других.

В конце декабря 1914-го года, ввиду подготовлявшейся операции против австрийской крепости Перемышль, началась переброска в Галицию войск с тех наших фронтов, которые высшее командование признало вышедшими из сферы немецких нападений. К числу таковых была отнесена и та небольшая часть восточной Пруссии, которая еще оставалась в нашем владении и на которую наступление немецкими военными не ожидалось по той простой причине, что если у немцев не хватило сил очистить ее до сих пор, то в будущем эти силы будут с каждым днем уменьшатся, а следовательно, уменьшатся будет и возможность их наступления. Это логически правильно построенное рассуждение ходом событий, однако, не подтвердилось.

Дав нам возможность спокойно увести значительную часть войск, и зная слабую провозоспособность наших железных дорог, исключавшую возможность быстрой их переброски, немцы в середине января 1915 года начали операцию, имевшую конечной целью полное очищение своей территории. Операция эта им удалась благодаря целому ряду наших ошибок, так как, несмотря на увод из восточной Пруссии большого количества войск, все же численный перевес оставался на нашей стороне. В результате немецкого наступления 20-ый корпус был уничтожен, а остальные части 10-й армии приведены в совершенное расстройство.

Гибель целой армии, сопровождавшаяся неисчислимыми материальными потерями, произвела ошеломляющее впечатление. Понеслось проклятое слово «измена», и по всей стране поползли самые нелепые легенды о шпионах и предателях. Десятой армией командовал генерал Сиверс, начальником его штаба был генерал барон Будберг. Обоих немедленно устранили от должностей, и, судя по характеру оценки их боевой деятельности, все ожидали предания их военно-полевому суду по обвинению в измене.

Но затем наступила заминка, о Сиверсе и Будберге все замолчали, а в конце марта 1915-го года в газетах появилась заметка, что заведующий контрразведкой при штабе 10-й армии подполковник Мясоедов^60 повешен за шпионство и мародерство. Одинаковая редакция этой заметки во всех газетах, исходившей, очевидно, из одного и того же официального источника, сразу обращала внимание своей загадочной лаконичностью. Отсутствие указания на какие-либо конкретные действия было тем более странно, что шпионом оказалось лицо, служебные обязанности которого заключались в борьбе со шпионажем. Еще удивительнее представлялось одновременное обвинение этого лица и в мародерстве, то есть грабеже на театре военных действий. Жандармский полковник, служащий при штабе армии и занимающийся шпионажем и мародерством, казался явлением просто невероятным, но в моей памяти хорошо сохранилась роль Мясоедова в Виленском процессе о чинах пограничной стражи. Роль эта определенно относила его к людям, умеющим греть у жизненного костра обе руки. В ее аспекте невероятное становилось возможным.

Законом 13-го июня 1917-го года Временное Правительство предоставило всем осужденным военно-полевыми судами или их родственникам просить о пересмотре их дел. Срок для подачи таких прошений был установлен месячный и истекал 13-го июля. По Мясоедовскому делу такое прошение поступило к военному прокурору за несколько дней до истечения срока. Случилось это потому, что родственники его проживали вне Петербурга и о своем праве узнали только от защитников генерала Сухомлинова.

Дело Мясоедова, как приобщенное к следствию о бывшем военном министре, находилось в распоряжении обер-прокурора Сената Носовича, и затребовавшему его военному прокурору оно было дано на условии безотлагательного возвращения ввиду опасения, что пересмотр этого дела военно-окружным судом задержал бы уже законченное к слушанию на 14-е августа дело генерала Сухомлинова.

Насколько вспоминаю, дело Мясоедова состояло: 1) из 3–4 томов разного рода переписок, 2) небольшого судебного следствия и 3) приговора и протокола военно-полевого суда.

Ознакомившись с этими материалами во время кратковременного нахождения их в канцелярии военного прокурора, передаю в существенных чертах ту печальную Одиссею, которая для героя ее началась с процесса в Вильно и окончилась виселицей в Варшаве.

После поданного в 1907-м году ходатайства Виленского суда на высочайшее имя с изложением в нем известного уже читателям показания Мясоедова, командир корпуса жандармов сообщал дежурному генералу генерального штаба, «что подполковника Мясоедова представляется необходимым переместить с занимаемой им должности на другое место после нескольких неосторожных показаний его на суде в Вильно, которые послужили революционной печати предлогом для нападений на правительство и корпус жандармов».

Удаленный из управления жандармской политической полиции и зачисленный в состав тех жандармских чинов, которые несут только обязанности общей полиции на железнодорожных станциях, Мясоедов обосновался на пограничной с Германией станции Вержболово. Такая деградация, однако, департамент полиции не удовлетворила, и очень скоро один из секретных агентов департамента полиции некто Герц, обвинил Мясоедова в «неблагонадежности» по части сношений с германским генеральным штабом.

Главным основанием такого подозрения признавалось то, что Император Вильгельм, приезжая на охоту в свое имение Роминтен, находившееся вблизи станции Вержболово, приглашал Мясоедова к обеду и часто делал ему ценные подарки.

Наивность предложения, что германский Император может расплачиваться за шпионаж серебряными портсигарами и портретами с собственноручной подписью, была настолько очевидной, что ведавшее делами контрразведки главное управление генерального штаба оставило этот донос без последствий, но негласную разведку по этому поводу все же произвело. Как и следовало ожидать, ничего подтверждающего донос Герца ею добыто не было, но допрошенные таможенные чины между прочим показали, что Мясоедов действительно злоупотреблял своим служебным положением, однако делал он это в области, ничего общего с шпионажем не имеющей. Пользуясь своей властью, как начальника станционной полиции, он освобождал от таможенного досмотра багаж высокопоставленных лиц и их супруг. В числе последних была между прочим и жена военного министра Сухомлинова, ежегодно ездившая за границу и привозившая оттуда все прелести парижского творчества по туалетной части. По этому поводу против Мясоедова, впрочем, не только не возникло какое-либо «дело», но наоборот, незаконные услуги высокопоставленным контрабандистам, надо думать, и помогли ему выйти из ведения департамента полиции, учреждения хорошо известного своей традицией беспощадно преследовать всех нарушителей его служебных тайн. Едва ли можно сомневаться, что именно протекцией жены Сухомлинова Мясоедов обязан был состоявшимся в сентябре 1911 года назначением его в распоряжение военного министра, поручившего ему организацию в армии политической разведки. Давая Мясоедову такое назначение, Сухомлинов, однако, одной рекомендацией своей жены не удовлетворился. Он запросил и получил отзыв от командира корпуса жандармов и целого ряда других должностных лиц, аттестовавших Мясоедова как прекрасного работника и выдающегося офицера.

Переехав в Петербург для самостоятельного заведования особым органом, Мясоедов торжествовал, но не дремал и департамент полиции. По-видимому один из его секретных агентов довел до сведения либерального депутата Государственной Думы А. Гучкова^61, специально ведавшего делами армии, об учреждении в ней военным министром специального органа политического сыска с немецким шпионом во главе. Гучков поместил соответствующую статью в газету «Новое Время». Мясоедов ответил на нее вызовом на дуэль. Подхваченное печатью, дело получило такую широкую огласку, что правительство вынуждено было поручить расследование его главному военному прокурору.

Одновременно со стороны общества тем же занялась консультация петербургских присяжных поверенных.

Расследование главного военного прокурора установило полную несостоятельность обвинения. В консультации же присяжных поверенных сам А. Гучков публично признал, что положительных данных, подтверждающих обвинение Мясоедова в шпионаже, у него не имеется. Хотя реабилитация Мясоедова была таким образом полная, но поднятый вокруг его имени шум принял такие размеры, что оставаться на службе он не мог, и в апреле 1912-го года был уволен в запас армии. У Сухомлинова Мясоедов, таким образом, служил с сентября 1911-го года по апрель 1912-го года, то есть 7 месяцев.

Когда летом 1914-го года возникла война, Мясоедов обратился к военному министру с просьбой посодействовать его поступлению на службу. Сухомлинов никаких рекомендаций ему не дал и частным письмом ответил, что против его поступления на службу ничего не имеет и что прошение об этом ему надлежит подать в установленном порядке.

Со времени Гучковских разоблачений прошло несколько лет, окончились они для Мясоедова благоприятно и все же сделанные им в начале войны попытки получить службу при каком-нибудь штабе армии потерпели неудачу. «На всякий случай» считалось благоразумным иметь офицера «без прошлого». Вероятно, такой же уклончивый ответ последовал бы на его просьбу и со стороны штаба 10-й армии, если бы она не оперировала в Восточной Пруссии. Район этот, быт его населения, хорошо известные Мясоедову, как служившему на пограничной станции Вержболово, побудили командующего армией, генерала Сиверса, принять его на службу и поручить заведование контрразведкой, то есть посылкой к неприятелю наших шпионов.

Как показали последующие события, генерал Сиверс спас этим самого себя, и своего начальника штаба от грозившего им после разгрома армии военно-полевого суда. Виновником этого разгрома был сделан Мясоедов.

Данные, которыми оперировали изобличавшие его лица, были собраны в небольшом томе следственного производства, сводились в сущности к одному событию.

В 1915 году, недели через две после разгрома 10-й армии и гибели 20-го корпуса к начальнику главного штаба явился молодой человек и отрекомендовавшись Кулаковским^62, сообщил, что он офицер 23-го Низовского полка, почти полностью уничтоженного в сражении под Танненбергом. Лишенный вследствие контузии сознания, он был подобран немцами и помещен в такой лагерь, в котором не было не одного русского. Не зная никакого языка кроме родного, он в течение месяца был обречен на безмолвие, так как с французскими и английскими пленными мог объясняться только знаками. Единственным утешением в этом положение ему служили редкие приезды в лагерь одного офицера германского генерального штаба, хорошо знавшего русский язык и беседовавшего с Кулаковским об его родине.

В один из таких приездов офицер этот предложил ему вернуться в Россию и стать там агентом немецкой разведки. Задачи ему ставили большие, но и гонорар обещался соответствующий. Кулаковскому поручалось: организовать покушение на жизнь Верховного Главнокомандующего Николая Николаевича, уничтожить переправы через Вислу, и сообщать о подготавливающихся операциях путем сбора сведений о перебросках войсковых частей и о местах их сосредоточений.

Давая такие трудные задания, германский офицер сообщил Кулаковскому, что при осуществлении их он должен руководствоваться указаниями жандармского полковника Мясоедова, который, находясь в связи с военным министром Сухомлиновым, обладает всеми необходимыми для сношения с немцами средствами.

Кулаковский указал, что Мясоедова совершенно не знает, и что потому едва ли сможет отыскать его. В этом нет никакой надобности, ответил офицер, Мясоедов будет уведомлен о своем новом сотруднике и, пользуясь содействием военного министра, сам его разыщет.

На предложение возвратиться в Россию, открывающее еще возможность оказать родине огромную услугу разоблачением ее предателей, Кулаковский согласился и, получив от немцев подложный паспорт и тысячу шведских крон, выехал в Стокгольм. Подложный паспорт он тут же передал начальнику главного штаба, денег же предоставить не мог, так как большую их часть истратил на расходы по дороге и во время двухнедельного пребывания своего в Стокгольме.

Судебные власти допрашивали Кулаковского дважды. При первом допросе он полностью подтвердил вышесказанный свой доклад начальнику Главного штаба, вторично он был опрошен следователем, по-видимому, не имеющего определенного задания и добивавшимся правдивого показания. Ему он сознался, что поручение организовать убийство Великого Князя ему не давали, а придумал его он сам, с целью побудить начальника Главного штаба обратить на свой доклад особое внимание.

Непостижимым в его докладе являлось однако не одно только это поручение, но и все поведение немцев. Действительно, каким образом немецкая контрразведка могла рассчитывать, что строевой офицер в чине поручика, круг деятельности которого не выходил и не мог выходить за пределы собственного полка, был бы в состоянии получать секретнейшие сведения о перегруппировке войск и местах их сосредоточения? Сколько самого непростительного легкомыслия надо было иметь, давая поручение молодому офицеру организовать и осуществить такое сложное дело, как уничтожение переправ через водную артерию самого важного из всех театров военных действий? Мыслимо ли предположить, что специалисту по контрразведке, если только этот германский офицер обладает простым здравым смыслом, не пришло в голову простое соображение, что выгоды от разоблачения русскими властями роли Мясоедова и военного министра были намного реальнее немецкого гонорара, обещанного за услуги явно неосуществимые. Допустимо ли предположение, что германская контрразведка выдала совершенно незнакомому ей русскому офицеру такого ценного своего сотрудника, как полковник Мясоедов, заведующий русской контрразведкой? Чем, наконец, кроме празднословия, можно объяснить ненужное обнаружение связи с самим военным министром?

Все эти вытекавшие из заявления Кулаковского, вопросы вызывали такое недоумение, которое ставило под сомнение сам факт пребывания его в германском плену, тем более что и ссылка на службу в таком полку, из состава которого в России не было ни одного человека, невольно наводило на мысль о стремлении обеспечить себя невозможностью разоблачения.

В следственном деле не было однако никаких указаний ни на осмотр списков личного состава Низовского полка, ни на проверку следования Кулаковского из Германии в Швецию, ни на опрос тех лиц, с которыми он встречался в Стокгольме, и тех гостиниц, в которых он останавливался в течение двухнедельного там пребывания.

Совершенно невероятно было, конечно, чтобы Кулаковский после сделанного им признания занялся бы осуществлением данного ему немцами поручения. Тем не менее пребывание его в Петербурге было признано опасным. Его немедленно выслали в одну из наших центральных губерний (кажется Ярославскую), где он и потонул в такой прочной неизвестности, что ко времени суда в Варшаве не мог быть разыскан, и смертный приговор Мясоедову был вынесен на основании вышеприведенных письменных показаний Кулаковского.

Доложенное военному министру Сухомлинову заявление Кулаковского было по его распоряжению немедленно сообщено в штаб Верховного Главнокомандующего для доклада Великому Князю. Ставка затребовала из Петербурга всю переписку о службе Мясоедова и откомандировала его в крепость Ковно, где поручила организовать контрразведку. Для наблюдения за ним самим был назначен секретный агент политической полиции, прикомандированный в качестве секретаря.

В тоже время начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Янушкевич писал военному министру Сухомлинову: «Дело Мясоедова будет, вероятно, ликвидировано окончательно в отношение его самого не сегодня-завтра, это необходимо, ввиду полной измены, для успокоения общественного мнения».

* * *

В 1927 году, то есть более 8-и лет спустя после казни Мясоедова в печати появилась статья очевидца суда над ним, капитана Генерального штаба Б.63 (Назвать фамилию капитана Б. полностью я не считаю себя в праве, так как сам автор в своей статье «Дело Мясоедова» не нашел возможным это сделать, точно указав, однако, в ней место службы и должность, которую он занимал в момент описываемого им события). То убеждение в предрешенности дела, которое создавалось характером всего обвинительного материала, подтвердилось вполне и впечатлением очевидца. В этом отношении его заметка ничего кроме волнующих подробностей не дает. Но капитан Б. не предполал, конечно, что рассказ его о «позорном» деле Мясоедова поможет совершенно неопровержимо установить, что виселица для генерала Сухомлинова строилась по тем же приемам и с той же добросовестностью, с какой она воздвигалась для Мясоедова.

Сухомлинова спасло не правосудие, а счастливая случайность, благодаря которой дело его слушалось в краткий момент фактической отмены в России смертной казни.

В начале февраля 1915-го года приехавший в крепость Ковно капитан Генерального штаба Б. получил приглашение на обед к одному из офицеров штаба. На этом обеде он познакомился с жандармским полковником Мясоедовым, недавно назначенным в Ковно для организации там контрразведки, то есть посылки в неприятельский район наших шпионов. Мясоедов был мужчина высокого роста, безукоризненно одетый, с приятным выражением лица и производил впечатление неглуповатого и вполне светского человека. Быстро завладев разговором, он весело рассказывал не только об успехах разведок, но и о своих будуарных победах.

18-го февраля, когда капитан Б. и начальник отряда полковник А^64 собирались выехать на позицию, к помещению штаба, находившегося в селе Дембово-Буда, подъехал автомобиль, из которого вышел Мясоедов. Спросив капитана Б. и начальника отряда, что именно им желательно выяснить в расположении противника и узнав, что они собираются ехать на позицию, Мясоедов попросил разрешения поехать с ними. При выходе из штаба, капитан Б. заметил у Мясоедовского автомобиля чиновника, который во все время их беседы оставался на шоссе и в комнату не входил.

Усевшись в свой автомобиль, капитан Б. и начальник отряда уехали, не ожидая Мясоедова, который почему-то задержался и которого они встретили на шоссе, после того как, осмотрев правую половину позиции, направлялись к ее левой половине. Когда после осмотра интересовавшей их части позиции они вышли на шоссе, к ним подошел Мясоедов и стал их расспрашивать так, как спрашивает человек, никогда не видевший окопов: где немцы, видны ли они, где их артиллерия, почему они не стреляют, где наша артиллерия, почему солдаты так открыто ходят около окопов и т. п.

Удовлетворив его любопытство, все вернулись к своим автомобилям и Мясоедов, не заезжая в штаб, уехал в Ковно.

В тот же день, 18-го февраля, он был арестован и из крепости увезен. Арестовавшие его жандармы тогда утверждали, что сношения его с немцами доказаны, почему его умышленно откомандировали в Ковно, а для того, чтобы выяснить, через кого эти отношения ведутся, приставили к нему под видом личного секретаря чиновника департамента полиции. При аресте Мясоедов не только не оказал ожидавшегося сопротивления, но совершенно спокойно заметил, что все это очевидное недоразумение, и что оно, конечно, скоро разъясниться.

17-го марта капитан Б. получил приказание немедленно выехать в Варшаву, где явиться к судебному следователю Матвееву. Приехав туда на другой день, он узнал от Матвеева, что допрошен быть не может, так как дело Мясоедова уже рассматривается военно-полевым судом, заседающим в цитадели.

В ожидании своего вызова в зало заседания капитан Б. стал прислушиваться к разговорам, находившихся в комнате лиц.

Говорил прапорщик, в петлице которого висел не соответствующий его чину орден Владимира 4-й степени.

— Чего же Вы хотите, господа, чтобы он носил в кармане удостоверение в том, что он действительно состоит в германской службе? Нет, такие дела открыто не делаются. Поверьте моему опыту, а его у меня достаточно, что в этом деле имеются все признаки шпионства. Я хорошо его изучил и удостоверяю, что дело беспроигрышно.

— Да, но для суда, хотя и военно-полевого, — возразил артиллерийский капитан, — все-таки требуются конкретные улики, а Вы сами только что заявили, что их нет.

Дальнейшему продолжению спора помешал вошедший в комнату жандармский подполковник, оказавшийся бывшим однополчанином капитана Б. От него Б. узнал, что прапорщик с орденом Владимира — судебный следователь, состоящий при штабе Верховного Главнокомандующего и ведущий специально дела по шпионажу.

Главного свидетеля, поручика Кулаковского, оговорившего Мясоедова, на суде не было, и вообще свидетелей было только два: капитан Б. и тот чиновник особых поручений, который сопровождал Мясоедова в качестве «секретаря».

Разговаривая с этим «секретарем», капитан Б., между прочим, спросил его, установлено ли, с кем Мясоедов вел сношения в Ковно. «Секретарь» ответил, что не установлено, и что там он ни с кем, кроме официальных лиц не встречался.

— Какие же против него имеются улики?

— Против него, собственно, нет ни одной улики.

— Значит, его оправдают?

— А вот увидим, это дело суда.

Возбуждение дела при таких условиях показалось капитану Б. столь невероятным, что он не поверил «секретарю» и принял его ответ за желание избавиться от дальнейших расспросов.

Заседание суда тянулось долго, и когда, наконец, капитан Б. был вызван в зал, то он увидел следующую картину:

«В большом совершенно пустом зале стоял стол, покрытый зеленым сукном, на котором стояло зеркало и лежали какие-то книги и бумаги. За столом сидели три полковника — члены суда. Из них двое были генерального штаба, третий — в штабной форме. Сбоку, за другим маленьким столиком сидел молодой офицер, поручик, секретарь суда. На другом конце стола, несколько в стороне, сидел генерал, тогдашний комендант Варшавы, не принимавший участия в суде и присутствовавший в качестве зрителя.

Ни прокурора, ни защитника не было.

Против судейского стола стоял ряд желтых венских стульев. На крайнем из них сидел офицер в шинели с защитными погонами, в котором я немедленно узнал Мясоедова.

Он мало изменился с тех пор, как я его видел в последний раз в Дембовой Буде. Лицо его было совершенно бледно, сидел он как-то вытянувшись, держа руки и ноги как в строю. Он не шевелясь, пристально смотрел на судей.

Кроме этих лиц в зале никого не было. Зало было не топлено, и все сидели в шинелях.

После обычных вопросов об имени и звании и приведении к присяге, после которой священник тотчас же удалялся из зала, председатель суда сказал мне: „Расскажите, капитан, все, что Вы знаете по делу о предательстве подполковника Мясоедова“.

Я ответил, что по делу о предательстве ничего не знаю, так как видел Мясоедова до суда всего лишь два раза и о предъявленных ему обвинениях узнал только после его ареста.

— Расскажите все, что Вы знаете, — как-то особенно твердо и отчетливо выговаривая слова и бросая взор в сторону Мясоедова, сказал председатель.

Я сказал несколько слов о первой встрече с подсудимым за обедом и перешел к описанию приезда Мясоедова в ДембовуБуду. Рассказывая этот эпизод, уже улетучившийся из моей памяти, я сделал невольную ошибку. Я сказал, что Мясоедов ранее нас уехал на позицию, и приехавши туда, мы застали его у окопов.

Когда я кончил эту фразу, Мясоедов встал и попросил разрешения председателя, сделать мне заявление. Получив его, он ровным и спокойным голосом с едва заметным волнением сказал: „Капитан Б., вероятно, забыл, что не я, а именно он с полковником А. уехали первыми на позицию. Когда мы вышли из дома штаба на шоссе, чтобы сесть в свои автомобили, то капитан Б. и полковник А. немедленно уехали, а мой автомобиль никак не могли завести и я уехал минут 10 спустя“. Сказав это, он сел.

Эти слова совершенно воскресили в моей памяти картину нашего отъезда.

— Совершенно верно, — сказал я, — я ошибся: подполковник Мясоедов приехал не раньше, а позже нас и мы его увидели на шоссе у окопов, когда уже вернулись с правого фланга участка позиции и должны были пересечь шоссе, чтобы направиться на левый ее фланг.

— Ну, это не важно, — сказал председатель.

Я рассказал все, что помнил об этом посещении, добавив, что расспросы Мясоедова произвели на меня и на полковника А. впечатление любопытства человека, никогда не бывавшего на позициях.

— Ну, это не так, — перебил меня председатель, — Неужели Вам не показались странными такие подробные расспросы о позиции офицера, не имеющего к ней никакого отношения, и, напротив, имеющего совершенно другую задачу.

Я повторил, что ни мне, ни полковнику А. тогда это не показалось подозрительным.

Около 8-и часов вечера дежурный офицер вызвал всех в зало заседания, чтобы выслушать приговор суда. Большой зал был тускло освещен одной лампой. Члены суда стояли у своих мест за столом. Мясоедов на этот раз стоял у стола, недалеко от входной двери, за ним небольшой группой стояли свидетели, а за ними несколько жандармских унтер-офицеров и дежурный жандармский ротмистр. Председатель суда начал громко читать приговор.

С тех пор прошло 8 лет, но содержание приговора настолько резко врезалось мне в память, что я могу теперь припомнить его, не дословно, конечно, и совершенно точно перечислить все пункты, упоминаемые в приговоре, ручаясь за верный смысл их».

Обвинение состояло из 3-х пунктов: по пункту 1 Мясоедов был признан виновным в том, что на театре военных действий, пользуясь своей службой в штабе армии и, следовательно, возможностью получать самые достоверные сведения о состоянии наших войск, он вошел в сношение с противником и передал ему эти сведения. За это деяние, на основании соответствующих статей военных законов, суд приговорил его к смертной казни через повешение.

2-ой пункт гласил, что, состоя на службе в действующей армии, занимавшей неприятельскую территорию, Мясоедов похитил в частном доме какие-то вещи, что было подведено под статью грабежа на театре военных действий и влекло за собой смертную казнь.

В пункте 3 было сказано, что явившись 18-го февраля на позицию у селения Дембово-Буда, подсудимый расспрашивал у офицеров штаба о расположении войск с целью сообщить эти сведения неприятелю.

За эти три преступления Мясоедов был приговорен к смертной казни через повешение.

«Во время чтения приговора, — пишет капитан Б., — Мясоедов стоял на вытяжку, не шевелясь, только мертвенная бледность лица выдавала его тяжелые переживания.

Когда председатель прочел последние слова приговора: „к смертной казни через повешение“, Мясоедов покачнулся и как-то бессильно прислонился к стене, а правою рукою закрыл лицо. Что-то вроде вздоха вырвалось у него.

— Позвольте послать телеграмму Государю Императору… Я хочу проститься с матерью, — воскликнул он. При этом ноги его подкосились и он стал опускаться на пол.

— Вахмистр, что, рубаха приготовлена? — услышал я голос сзади себя. Оглянувшись, я увидел, что эти слова были произнесены дежурным ротмистром, наклонившимся к жандармскому вахмистру».

Приехав на другой день в крепость Ковно, капитан Б. узнал, что Мясоедов был повешен в ту же ночь, через два часа после приговора^65. «Я понял, почему ротмистр хлопотал тогда о рубашке».

«Я не юрист, — пишет капитан Б., — и не знаю, быть может, приговоры и должны писаться именно так, но меня, человека постороннего, эта туманная редакция привела в недоумение. Пункт первый (о предательстве) был составлен в слишком туманных выражениях, не указывалось ни одного факта, ни одного случая передачи сведений противнику, ни одна дата, — все содержание заключалось в нескольких словах, приведенных мною, за точный смысл которых ручаюсь».

Не менее удивительным показалось свидетелю и обвинение по пункту 2, в мародерстве. Во время войны, да еще на неприятельской территории, оставленной жителями, ничьи войска не церемонятся с частной собственностью и берут все, что им нужно. По этому пункту можно было бы казнить всех офицеров и солдат, входивших в пределы Германии и Австрии. Но помимо того, если уже имелось против Мясоедова доказанное обвинение в государственной измене, влекущее за собой смертную казнь, то какая же надобность была в такой анекдотической натяжке, как взятие каких-то ничтожных вещиц, найденных у Мясоедова при обыске.

3-й пункт слышанного капитаном Б, приговора представлялся ему уже совершенно непонятным. По этому пункту никто, кроме него показаний не давал, но те рассеянные вопросы, которые предлагал ему Мясоедов, не могли бы дать немцам никакого представления ни о наших силах, ни о их расположении.

«Под такое обвинение можно было бы с успехом подвести любого офицера русской армии, явившегося на чужой участок и задававшего, вероятно, такие же вопросы».

«Позорное» дело Мясоедова произвело на свидетеля «впечатление грубейшей подделки, имевшей целью найти козла отпущения в несчастном разгроме 10-й армии и гибели 20-го корпуса».

* * *

Излагая две группы того обвинительного материала по делу Мясоедова, с которым я ознакомился летом 1917-го года, я умышленно отложил оценку третьей группы, т. е. самого приговора того военно-полевого суда, который судил его в Варшаве. Сделано это было с целью облегчить читателю возможность более наглядного сопоставления того, что я читал в 1917 году, с тем, что капитан Б. слышал на суде в Варшаве в 1915 году.

В том приговоре Варшавского военно-полевого суда, который я читал и который был приобщен к делу Сухомлинова в качестве вещественного доказательства, имелось не три, а четыре пункта.

По пункту 1 Мясоедов признавался невиновным в том, что, состоя на службе при штабе 10-ой армии и имея потому возможность получать сведения о состоянии наших войск, он вошел в сношение с противником и передал ему сведения, касавшиеся 20-го армейского корпуса.

По пункту 2 он признавался виновным в том, что будучи назначен в крепость Ковно для агентурной разведки, собирал сведения о расположении наших частей с целью сообщения их неприятелю.

По пункту 3 он признавался виновным в том, что в период времени с 1907-го по 1912-й годы собирал и сообщал иностранному государству, сведения, подлежавшие хранению в тайне в видах внешней безопасности государства.

По пункту 4 он признавался виновным в том, что похитил из охотничьего домика Императора Вильгельма, находившегося на занятой нашими войсками неприятельской территории, две гравюры.

Так как по первому пункту Мясоедов был оправдан, а по второму и третьему пунктам приговорен к смертной казни быть не мог, ибо деяние изложенное в пункте втором, являлось только покушением, а заключавшееся в пункте третьем учинено было не в военное, а в мирное время, то оказывалось, что смертный приговор Варшавским судом вынесен Мясоедову за деяние, изложенном в пункте четвертом, то есть за присвоение двух гравюр.

Сопоставление этого приговора с тем, который слышал капитан Б. приводит к заключению, что приговоров было два: один подлинный, слышанный капитаном Б. на суде в 1915-ом году и признававший Мясоедова виновным в предательстве на театре военных действий, и другой, подложный, приложенный к следственному делу о Сухомлинове и признававший Мясоедова в предательстве невиновным.

Кроме того, во втором приговоре оказалось включенным новое обвинение в шпионаже (пункт 3) которого, как это видно из показания капитана Б., в приговоре Варшавского полевого суда не было вовсе.

Для чего понадобилось включение пункта 3, читатель узнает из дальнейшего, что же касается пункта 1, то тут возможны, конечно, лишь догадки.

Наиболее вероятной из них представляется опасение, что в силу закона от 13-го июня 1917-го года, дело Мясоедова будет пересмотрено военно-окружным судом, и, так как в подлинном приговоре пункт 1 о предательстве излагался в виде общей характеристики действий Мясоедова, без конкретных указаний на поступки, из которых эти действия слагались, то отмена такого приговора являлась совершенно несомненной.

Наоборот, при оправдании по пункту о предательстве, всякая возможность отмены приговора Варшавского военно-полевого суда отпадала, так как назначение им Мясоедову смертной казни за мародерство, при наличии сознания в этом деянии, являлось юридически правильным^66.

Желание во чтобы то ни стало сохранить силу судебного решения за Варшавским приговором, совершенно необходимом творцам и руководителям Сухомлиновского процесса, для сконструирования обвинения в «предательстве» военного министра и было, по-видимому, причиной того, что Мясоедов, признанный виновным в предательстве в 1915-ом году, в 1917-м в этом деянии оказался оправданным.

Действительность показала, впрочем, что опасения творцов и руководителей были напрасны. Петербургский военный прокурор не возражал против утверждения, что пересмотр Мясоедовского дела военно-окружным судом задержит уже назначенное к слушанию дело Сухомлинова. Чем он руководствовался, сказать трудно, так как пересмотр письменного дела Мясоедова не мог потребовать более одного-двух часов времени. Прошение же об этом пересмотре поступило до 13-го июля, т. е. более чем за месяц до 14-го августа, когда должно было начаться слушанием дело Сухомлинова.

* * *

Другим основанием к обвинению Сухомлинова в измене был приговор военно-полевого суда в городе Бердичеве по делу о преступном сообществе, поставившем себе целью способствовать Германии и Австрии в их враждебных против России действиях.

О том, что кроме Мясоедовского будет еще использовано и это дело, мне летом 1917 года известно не было, и я с ним не познакомился, поэтому сущность его передаю по данным обвинительного приговора, кассационной на него жалобы и объяснений самого Сухомлинова в его книге «Воспоминания»67.

Упомянутое общество состояло из австрийского подданного Альтшиллера, артиллерийского полковника Иванова, его жены, еврея Веллера, Василия Думбадзе, Анны Гошкевич, писаря главного артиллерийского управления Милюкова и др^68.

Австрийский подданный Альтшиллер военно-полевым судом не судился, так как одновременно с объявлением войны уехал в Австрию.

Военно-полевой суд, слушавший дело уже после увольнения Сухомлинова, приговорил обвиняемых к разным срокам каторги и поселения.

После нашей карпатской катастрофы, повлекшей за собой очищение почти всей Галиции, начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Янушкевич писал военному министру, генералу Сухомлинову: «Сейчас узел событий на Карпатах надо успеть предупредить. Очень опасаюсь, что и там есть свой Мясоедов. Так это чувствуется, что волосы дыбом становятся. Неужели Русь так опустилась? Впрочем, Бог даст, справимся и с изменниками, хотя роль даже заглазного палача и не особенно приятна, но тут не до того».

По принятому порядку дела о шпионаже военным юристам не поручались. Отсутствием этого рода доверия можно было только гордиться, так как имена таких специалистов по шпионским делам, как гражданский следователь Матвеев и Варшавский прокурор Жижин, пользовались такого рода известностью, в которой для честного служебного следователя было мало заманчивого. К числу этого рода специалистов принадлежал и прапорщик Кочубинский, сумевший создать целое сообщество людей, друг друга не видевших.

Как связал их Кочубинский в одно целое, и какие обвинения им предъявил — я не знаю, так как приговора военно-полевого суда не читал, но ссылки на него в Сухомлиновском приговоре показывают, что обвинения сообщникам предъявлялись в еще более туманных формах, чем то, которое так смутило свидетеля в Мясоедовском деле капитана Б.

Судя по тому, что ни единой смертной казни по этому делу вынесено не было, а обе женщины оправданы, надо думать, что творчество прапорщика Кочубинского было мало убедительным даже для суда, состав которого уже достаточно характеризуется замечанием Сухомлинова, что «не найдя „подходящего“ председателя, назначили таковым лицо, не имевшее по закону на это право, для чего не постеснялись испросить особое Высочайшее повеление».

По поводу приговора этого суда главнокомандующий западным фронтом юго-западным фронтом, честнейший генерал Алексеев^69 23-го февраля 1916 года писал начальнику штаба Великого Князя Николая Николаевича, генералу Янушкевичу: «Я не могу не придти к выводу, что между изложенным в приговоре и постановлением заключаются непримиримые противоречия: суд, признавая подсудимых виновными в тягчайшем преступлении, в шпионстве в военное время, в текущую войну, в пользу неприятеля, — в тоже время указывает, что деятельность названных лиц являлась полезной в период настоящей войны, а в отношении полковника Иванова — даже усиленно полезной. Такое исключительное противоречие в таких важных документах как приговор суда, я могу объяснить только тем, что полевой суд не смог разобраться во всех деталях дела и справиться с возложенной на него задачей, о чем неопровержимо и свидетельствует противоречие приговора и постановления».

Один из осужденных Бердичевским судом, Веллер, успел ранее других подать военному прокурору прошение о пересмотре его дела, и приговор военно-полевого суда в отношении его был отменен.

* * *

Приступая теперь к изложению того, как были использованы приговоры Варшавского и Бердичевского полевых судов, я прошу читателя снисходительно извинить мне те длинноты и подробности, которые могут показаться ему излишними и утомительными. В своей книге «Воспоминания» генерал Сухомлинов высказывает надежду, что найдется русский юрист, который честной оценкой всех обстоятельств дела восстановит его поруганную честь и опозоренное имя. Осуществить эту надежду без воспроизведения обвинительного материала в точности, как он изложен в приговоре суда сенаторов и кассационной жалобе, и без юридического анализа этих документов — невозможно. Творец обвинительных пунктов жив, находиться в эмиграции и конечно воспользуется всякой вольной редакцией, хотя бы и самой добросовестной, для своей реабилитации. Надо пользоваться потому неопровержимыми данными и передавать документы не своими, а их собственными словами.

Приговор Сената излагает предательство Сухомлинова в следующих пунктах:

Пункт 4 устанавливает, что генерал Сухомлинов «состоя в должности военного министра, в период времени с сентября 1911 до середины апреля 1912 года по соглашению с другими лицами, сообщал командированному в его, военного министра, распоряжение полковнику Мясоедову, заведомо для него состоявшему агентом Германии (курсив мой), такого рода вверенные ему, Сухомлинову, по занимаемой им должности, сведения, которые заведомо для него долженствовали в видах внешней безопасности России, сохраняться в тайнах от иностранного государства, а именно о результатах наблюдения контрразведывательного отделения главного управления генерального штаба за иностранными шпионами и о революционном движении в нашей армии».

Не надо быть юристом, чтобы понять невозможность обвинять кого-либо в краже без указания на то, когда, где и что именно было украдено. Такой же несообразностью является и обвинение Сухомлинова в выдаче им секретных сведений без конкретных указаний, где, когда и какие именно сведения он выдавал. Такое голословное обвинение открывало бы возможность в любой момент посадить на скамью подсудимых кого угодно и по обвинению в чем угодно. Но помимо того, приведенный пункт приговора считает основанием обвинения Сухомлинова в измене его участие со шпионом Мясоедовым. Не будь Мясоедов шпионом, не мог бы и Сухомлинов быть его соучастником. Поэтому обвинителям и было необходимо установить, что Мясоедов признан виновным в шпионаже, то есть том, что уже во время службы у военного министра Сухомлинова в 1911–1912 годах он состоял агентом германской разведки. Этот факт легче всего было бы обосновать, конечно, данными, опубликованными Гучковым в 1911 году, но это оказалось невозможным. Мясоедов был реабилитирован не только расследованием главного военного прокурора, он и публичным заявлением самого Гучкова. Оставалось одно — использовать приговор Варшавского военного суда.

При знакомстве летом 1917-го года с делом Мясоедова и этим приговором, мысль о подлоге у меня, конечно, не возникала, а потому с этой стороны я дела не изучал. В записках моих кратко отмечено, что по делу председательствовал Генерального штаба полковник Лукирский^70. Фамилии и подписи других судей меня тогда не интересовали. Несомненно, однако, что вписание в Варшавский приговор целого пункта и переделка другого не могли бы быть мною не замечены. Между тем, как видно из категорического показания очевидца суда, капитана Б., в приговоре, им слышанном и объявленном Мясоедову, пункта о шпионах в 1907–1912 годах не было вовсе. Его, конечно, и не могло в нем быть, по той простой причине, что заседавший в Варшаве в 1915 году военно-полевой суд не имел ни средств, ни возможности входить в оценку деятельности и поступков Мясоедова, совершенных им много лет тому назад в Петербурге во время службы в военном министерстве. При таких условиях нельзя не придти к заключению, что подлинный приговор варшавского военно-полевого суда был изъят из дела и замен другим, специально приспособленным для обоснования предательств Сухомлинова.

Как видит читатель, «ловкость рук» применялась у нас еще до замены сенаторских мундиров кожаными куртками.

По пункту 6 Сухомлинов обвинен «в том, что, состоя в должности военного министра, после объявления Германией войны России 29-го июля 1914-го года в письме, составленном им и врученном подполковнику Сергею Мясоедову, заведомо для него, Сухомлинова, состоявшему агентом Германии (курсив мой) удостоверение отсутствия с его, военного министра стороны препятствий к определению Мясоедова на действительную службу и тем оказал содействие к вступлению последнего в действующую армию и продолжению указанной его, Мясоедова, преступной изменнической деятельности, осуществленной им затем посредством собирания сведений о расположении наших войсковых частей, каковыми действиям он, Сухомлинов, заведомо благоприятствовал Германии в ее военных против России операциях».

Расследование деятельности Мясоедова за семь месяцев службы его у военного министра Сухомлинова, произведенное главным военным прокурором и консультацией присяжных поверенных окончились для него вполне благоприятно. За истекшие после этого два года Мясоедов, находясь все время под наблюдением, также ни в чем предосудительном замечен не был. Поэтому, когда с объявлением войны он обратился к военному министру с просьбой не препятствовать его поступлению на службу, то Сухомлинов считал себя обязанным ответить ему частным письмом следующего содержания:

«На письмо Ваше от 29-го сего июля уведомляю, что против Вашего поступления на военную службу я лично ничего не имею. Вам же о поступлении на службу надлежит подать прошение в установленном порядке».

Служивший в штабе 6-ой армии, куда Мясоедов первоначально обратился с ходатайством о принятии его на службу подполковник Защук^71 удостоверил, что именно это частное письмо генерала Сухомлинова Мясоедов тогда и предъявил.

Совершенно очевидно, что такое содействие поступлению Мясоедова на службу могло быть поставлено Сухомлинову в вину единственно при условии, что оно оказывалось лицу, заведомо для военного министра состоявшему агентом Германии. Все соображения, касавшиеся не только известности Сухомлинову этого факта, но и самого его существования, уже приведены мной при оценке пункта четвертого, а потому повторять их излишне. Небезынтересно, однако, указать, что последствием частного письма Сухомлинова пункт шестой считает данную им Мясоедову возможность осуществить свою преступную деятельность «посредством собирания для неприятеля сведений о расположении наших войсковых частей», то есть посредством той поездки 18-го февраля, на позиции Дембово-Буда, о которой единственный свидетель ее, капитан Б., пишет, что «сведения, приобретенные Мясоедовым своими рассеянными вопросами, не дали бы немцам никакого представления о нашем расположении и силах».

В пункте 5 Сухомлинов обвинялся «в том, что, состоя в должности военного министра, он в период времени с 11-го марта 1909-го года по конец марта 1914-го года, по соглашению с другими лицами, сообщал австро-венгерскому подданному А. Альтшиллеру заведомо для него, Сухомлинова, состоявшему агентом Австро-Венгрии, такого рода сведений, которые заведомо для него долженствовали в видах внешней безопасности России храниться в тайне от иностранного государства, а именно о содержании доклада бывшему Императору по поводу мероприятий военного ведомства в области военной обороны России».

Этот пункт основан на приговоре военно-полевого суда в Бердичеве, признавшего виновным в шпионаже целое сообщество, состоявшее из полковника Иванова, В. Думбадзе, Анны Гошкевич, писаря Милюкова и других лиц. Виновность Сухомлинова здесь обосновывается соучастием его с Альтшиллером, который, однако, ввиду выезда из России, военно-полевым судом в Бердичеве вовсе не судился, и виновность которого в шпионаже основывалась потому единственно на том, что он был австро-венгерским подданным и, подобно другим иностранцам, при объявлении войны из России выехал. Никаких других данных кроме факта знакомства с Альтшиллером, относившегося к тому времени, когда Сухомлинов еще был Киевским генерал-губернатором, ни в обвинительном акте, ни в приговоре не приводятся, и тем не менее составитель обвинительного акта обер-прокурор сенатор Носович, на основании этих данных утверждал: «что военный министр состоял деятельным членом преступного сообщества и, будучи по должности источником наиболее важных военных тайн, являлся центральной фигурой этого сообщества, связующим звеном между деятелями с одной стороны германского, с другой — австрийского шпионажа».

«Обращаясь просто к здравому смыслу судей, — пишет генерал Сухомлинов, — спрашивается, зачем „источнику военных тайн“ могло понадобиться целое сообщество в таком прямо до смешного составе, с какой-то Анной Гошкевич и писарем Милюковым. „Тайны“ у меня в руках, а я собираю какую-то совершенно невероятную компанию для собирания этих же тайн и подвергаю такое страшное дело без всякой надобности риску».

Обвинение в пункте 7 заключается «в том, что, состоя в должности военного министра, в августе 1914-го года в интересах находившихся в войне с Россией держав, передал не принадлежащим к военному ведомству лицам, а именно Н. Гошкевичу и В. Думбадзе составленный в канцелярии военного министерства (курсив мой) перечень важнейших мероприятий военного ведомства с 1909 года по 20-е февраля 1914-го года, в каковом перечне содержались заведомо для него, Сухомлинова, долженствующие сохраняться в тайне сведения о предназначенных для боевой обороны России вооруженных ее силах, а именно: мероприятия по устройству и комплектованию армии, по мобилизации войск и подготовке к военным операциям, по вооружению войск, изготовлению и заказам новых образцов материальной части, а так же по снабжению войск имуществом и техническими средствами».

Это обвинение основывалось на том, что включенный следователем прапорщиком Кочубинским в члены преступного сообщества В. Думбадзе предпринял издание биографий выдающихся членов общества «Война и мир»72. Не будучи знаком с Сухомлиновым, он через знавшего последнего Н. Гошкевича просил дать ему материал для составления биографии Сухомлинова и его деятельности. Сухомлинов приказал составить в канцелярии военного министерства перечень проведенных им за бытность военным министром мероприятий и собственноручно подписав его в числе других материалов, касавшихся его биографии, передал Гошкевичу.

«Если бы судьи сенаторы потрудились сравнить мой сухой перечень с подробным обзором вооруженных сил европейских государств генерала фон Бернгарди^73: „Германия и ближайшая война“, они, вероятно, постыдились бы обнаружить перед иностранцами свое невежество».

Но забавнее всего в этом пункте это утверждение, что мыслим такой военный министр, который, совершая предательство путем передачи находящейся в войне с Россией державе секретных сведений, приказал бы эти сведения составить в канцелярии военного министра и собственноручно подписал бы их. А между тем, по словам генерала Сухомлинова, обер-прокурор сената Носович на суде придавал именно этому документу громадное значение, и утверждал, что его одного достаточно для обвинения, ибо, прибавил он, «сам военный министр собственноручно подписал и выдал этот документ Думбадзе, который мог служить последнему пропуском куда угодно».

Приобщение к делу чего-либо в качестве вещественного доказательства (corpus delecti) всегда имеет единственной целью предоставить суду возможность ознакомиться с этой основной уликой путем личного ее осмотра. Дела Варшавского и Бердичевского полевых судов были приобщены к Сухомлиновском следствию в качестве вещественных доказательств, но в ознакомлении с ними присяжным заседателям было отказано. Судьи сенаторы нашли, что приговоры эти, как вошедшие в законную силу, переоценке не подлежат.

Человек, вышедший из бедной семьи маленького провинциального чиновника, служивший трем Государям, исключительно благодаря собственному труду и заслугам последовательно занимавший должности: командующего войсками, генерал-губернатора, начальника генерального штаба и достигший уже к концу седьмого десятка своей жизни звания генерал-адъютанта и высшего поста военной иерархии — военного министра, — был признан сообщником каких-то Анны Гошкевич и писаря Милюкова и обвинен в предательстве своей Родины.

Во все времена идеей всякого суда считалось правосудие. Правительство большевиков признало это буржуазным предрассудком и открыто потребовало от своего суда не правосудия, а целесообразности. Но еще до большевиков тоже сделало либеральное правительство Керенского, и даже много хуже, ибо учиняя расправу, оно лицемерно прикрыло ее Фемидой с классической повязкой на глазах.

«Совесть, — писал как-то один публицист, — у нас тоже, что твердый знак. Прежде его ставили на конце слов, потом выбросили, но как тогда, так и потом слова произносились одинаково. Головы остались те же, переменился только головной убор».

* * *

Много русских людей, искавших на чужбине временное убежище, нашли там вечный покой. На Берлинских кладбищах среди бесчисленных могил русских писателей, военных и государственных деятелей, есть две могилы русских предателей. В одной из них лежит величайший провокатор Евно Азеф. Имени его на могиле нет; из боязни осквернения она отмечена только номером. На могиле другого предателя стоит деревянный крест с надписью «генерал Сухомлинов».

Если читатель увидит когда-нибудь эту могилу, пусть он поклонится праху покоящегося в ней человека и мысленно снимет наложенное на него бесстыдными людьми клеймо самого позорного из всех мыслимых обвинений: клеймо предателя своей родины.

Глава 3. Война

I. Константинополь и Проливы

Австрийский ультиматум. — Предсказания германского историка Дельбрюка и русского министра Дурново. — Причины Европейской войны. — Доклад министра иностранных дел Сазонова. — Причины вступления России в Европейскую войну. — Панславизм и три мировые задачи России

28-го июня 1914-го года Сараево был убит наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд^1. Убийцей оказался австрийский поданный, но боснийское его происхождение дало повод усмотреть в деле соучастие сербских властей и австрийское предательство, а затем и печать начала самую бесстыдную политическую агитацию, и несмотря на установленную судебным и административным расследованиями полную необоснованность их обвинений, Сербии был предъявлен ультиматум, исполнение требований которого граничило с отречением от национальной независимости.

Весь характер поведения Австро-Венгрии давал основание думать, что она действовала в силу заранее обдуманного и одобренного Германией плана.

Умерший несколько лет назад выдающийся германский историк Дельбрюк^2 еще в 1907-м году предсказал ту военную констелляцию^3, которая сложилась к августу 1914-го года. Другой человек, очень умный, правда, но не занимавшийся никакими научными исследованиями и обладавший научным багажом штурманского офицера, бывший министр внутренних дел П. Дурново, незадолго до войны предоставил докладную записку^4, в которой оценкой экономических и политических взаимоотношений европейских держав, доказывал совершенную неизбежность их вооруженного столкновения и дал такую схему, которую события 1914 года подтвердили полностью. «Когда читаешь эту „Записку“, — пишет известный историк-беллетрист М. Алданов^5, — то порою кажется, что имеешь дело с апокрифом». Алданову представляется совершено непонятным, каким образом полицейский чиновник «мог так поразительно точно и уверенно предсказать события гигантского исторического масштаба».

К числу популярных книг о великой войне, написанных после ее окончания, несомненно относятся переведенные на все европейские языки работы Эмиля Людвига (Emil Ludwig, «Juli 14»)6 и Фишера (Fischer, «9 age»).

С необыкновенной убедительностью рассказывает Людвиг, как люди 1914 года вели борьбу за свои планы, приводили их в исполнение, решали судьбу управляемых ими народов и как от всех их вожделений, надежд и полных горделивого величия слов остались лишь груды мусора и обломков. «Ложь, легкомыслие, страсть и трусость тридцати дипломатов, властелинов и генералов, обратили миллионы мирно настроенных людей на четыре года в убийц, разбойников и поджигателей. Ни один народ не сделал прочных приобретений, но все потеряли то, что может быть восстановлено лишь в течение многих десятилетий».

Прав ли Людвиг? Действительно ли мировую катастрофу создали преступность и легкомыслие тридцати дипломатов?

Как и Людвиг, Фишер считает, документально установленным, что граф Бертхольд^7 не останавливался перед ложью и грубыми подлогами, чтобы втянуть Австрию и ее союзницу Германию в войну. Но задолго до 1914 года уже существовал детально разработанный генералом Конрадом^8 план, без наличия которого проявленная графом Бертхольдом деятельность была бы немыслимой. План этот продиктовало генералу Конраду не преступное легкомыслие, а реальная жизнь, угроза быстро надвигавшегося распада двуединой Дунайской империи.

Включение Сербии в состав Земель Франца Иосифа^9 и превращение его монархии из двуединой в триединою становилось жизненной необходимостью, единственным средством парализовать возможное действие центробежных сил.

Косвенно признает это и сам Людвиг, приводящий поразительное пророчество Бисмарка^10: «С момента, когда Вена убедится, что мост между Германией и Россией разрушен, Германии грозит опасность попасть в зависимость от Австрии и рисковать своей кровью и имуществом ради ее балканской политики».

В отношение Германии дело заключалось в необычайном росте ее экономического влияния не только на европейских рынках, но и далеко за их пределами.

Одержанные Германией поразительные успехи в Индии, на дальнем Востоке, на обоих континентах Америки и в Австралии, затрагивали не только интересы Англии, но тревожили и других германских соседей, не обладавших немецкой предприимчивостью и энергией. Кроме того, одно экономическое владычество Германию не удовлетворяло, она стремилась к мировой гегемонии и становилась потому опасной для Европы, не как европейская, а как мировая держава.

Разразившееся в 1914 году гроза могла бы, конечно, миновать, как миновала она в 1909 году при захвате Австрией Боснии и Герцеговины, но важны ведь не повод, а причины, и эти причины были настолько серьезны, что все генеральные штабы имели разработанные планы этой войны, все к ней готовились и все знали, что она неизбежна.

Оценивая группировку держав в ожидавшейся войне, Дельбрюк считал, что русская дипломатия будет придерживаться вооруженного нейтралитета, который в решительную минуту борьбы положит на чашку весов, и тем самым воспрепятствует упрочению германского влияния в Босфоре и Дарданеллах. Такое поведение России могло бы неожиданно спутать все карты Германии, и потому Дельбрюк предпочитал видеть ее с самого начала войны, не выжидающей зрительницей, а участвующей стороной.

Срок для исполнения Сербией представленного ей 23-го июля ультиматума был определен в 48 часов, и просьба министра иностранных дел Сазонова^11 о его продлении была отклонена без объяснения причин. Не получила эта просьба поддержки и в Берлине.

25-го июля, пишет военный министр, генерал Сухомлинов, в Царском Селе был созван экстренный Совет министров под председательством Государя. Не проявляя никакого волнения, Государь приветствовал всех общим поклоном, сел за стол и без всякого вступления предложил Сазонову слово.

Изложив вызванный убийством в Сараево австро-сербский конфликт, Сазонов всю вину возлагал на австрийское правительство. Он говорил в резкой форме о насилии против младшего брата, и указал, что все усилия дипломатическим путем уладить конфликт оказались бесплодными, настаивал на необходимости противопоставить непомерным требованиям Австрии военную демонстрацию, которая покажет австрийским дипломатам их место. Царь согласился с доводами Сазонова, признал предлагаемую меру целесообразной, и совет министров постановил мобилизовать 13 армейских корпусов, предназначенных для действия против Австрии.

30-го июля немецкий посол, в форме «дружественного предупреждения» сообщил Сазонову, что объявление частичной мобилизации южных округов^12 повлечет за собой объявление мобилизации и в Германии, но, предупредил он, это будет означать войну (das wurde aber einen Kried bedeuten).

В ночь на 30-ое июля Государь вызвал к телефону военного министра Сухомлинова, и прочитав ему телеграмму Императора Вильгельма с просьбой прекратить мобилизацию южных корпусов^13, спросил, нельзя ли временно приостановить частичную мобилизацию? Военный министр ответил, что мобилизация не такой механизм, который как коляску, можно по желанию приостанавливать, а потом опять двигать вперед, и, если Государю угодно будет ее приостановить, то для восстановления потребуется много времени. Распоряжение о прекращении частичной мобилизации не последовало^14.

Днем 30-го июля начальник генерального штаба сообщил Сазонову, что в Германии объявлено особого рода военное положение (Kriegsgefahrzustaud), которое, не являясь мобилизацией, создает однако положение, значительно ускоряющее ее проведение. Поэтому объявление у нас не общей мобилизации, а только частичной мобилизации одних южных округов создает опасность проиграть войну раньше чем успеем обнажить свой меч. К этому генерал Янушкевич добавил, что если бы общая мобилизация задержалась долее суток, то она оказалась бы бесполезной, и что в таком случае он снимает с себя ответственность за последствия.

Этот разговор побудил министра Сазонова по телефону испросить Высочайшую аудиенцию и в три часа дня, доложив Государю обстановку, министр закончил свой доклад указанием, что войны нам не избежать, и что центральные державы требуют от нас капитуляции «которую Россия никогда бы не простила Государю и которая покрыла бы срамом имя русского народа». Государь ответил: «Вы правы. Нам ничего другого не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику штаба мое приказание о мобилизации».

Когда Сазонов там же во дворце протелефонировал об этом генералу Янушкевичу, тот сообщил ему, что у него не работает телефон. Смысл этой фразы, говорит Сазонов, мне был понятен. Будущий начальник штаба Верховного Главнокомандующего опасался получить по телефону отмену приказания об объявлении мобилизации. Его опасения были, однако неосновательными и отмены не последовало ни по телефону, ни иным путем. «Государь победил в своей душе угнетавшее его колебание, и решение его стало бесповоротным».

Всеобщая мобилизация была объявлена днем 31-го июля, а в полночь германский посол вручил Сазонову ультиматум о демобилизации наших войск в двадцатичасовой срок. Требование это было отклонено, и 1-го августа в семь часов вечера германский посол передал Сазонову ноту с объявлением войны^15. В Берлине, пишет Сазонов, твердого убеждения в решимости России воевать за свой престиж на Балканах не было.

Политическая ошибка русского правительства, объявившего мобилизацию, была использована Германией для вовлечения России в войну. Берлин, очевидно, разделял точку зрения Дельбрюка и предпочел с самого начала видеть Россию своим противником, чем предоставить ей возможность выбора подходящего момента для своего вмешательства. В том, что такое вмешательство несомненно последует, в Берлине не сомневались и удивительной склонности русского человека исключать из всех представившихся возможностей те именно, которые просты и наиболее естественны, там не знали и ее не учитывали.

Каковы же были мотивы, побудившие русскую дипломатию дать желательный немцам повод к вовлечению России в войну? Экономическое владычество, к которому стремилась Германия, и которое привело к европейской войне, по убеждению Сазонова, Россию непосредственно не затрагивало. Наши интересы, пишет он, сводились к овладению собственным рынком и проникновению русских товаров на ближний восток.

Причины нашего вступления в мировую войну лежат в другой плоскости.

После объединения германских государств в одну империю, в России создалось движение, ставившее себе целью такое же объединение всех славянских народов под эгидой России. Движение это, получившее название «панславизма», было не народным, а чисто литературным и объединяло лишь некоторые круги русской интеллигенции. Но в Дунайской монархии и на Балканах это движение охватило очень широкие круги славянского населения. При этом однако о «всеславянском союзе» там не было и речи, и каждое государство преследовало только свои частные, эгоистические интересы.

В Петербурге дело сложилось иначе. Тут образовалось так называемая Игнатьевская школа^16 министров иностранных дел, из которой вышли министры Извольский^17 и Сазонов. Их воззрения на задачи России, как объединительницы всех славян, поддерживали Великие князья Петр^18 и Николай Николаевичи, женатые на родных сестрах, дочерях князя Черногорского^19. Эти Великие князья совместно с Извольским, а затем и Сазоновым, и убедили Государя, что задача его царствования заключается в установлении гегемонии России над Балканскими славянами. Для каждого русского, пишет Сазонов в своих «Воспоминаниях», господство над проливами служило и будет служить предметом горячих надежд и желаний. «В 1914-м году русский народ не утратил еще сознания своего национального существования, и это сознание неотразимо ощущал в области внешней политики. Необходимость приступить к разрешению вопроса о проливах выступала на первый план с такой силой, с такой обязательной очевидностью, с какой она никогда не представлялась ни одному государственному деятелю времен Екатерины^20 или Николая I^21. Я давно сознавал, что процесс исторического развития русского государства не мог завершиться иначе, как установлением нашего господства над Босфором и Дарданеллами». «Положение России, — пишет министр, — отличалось от положения остальных европейских государств тем, что они не были призваны к исторической роли, которую Россия играет со времени воцарения Романовых, и которая проявилась не только в создании великой империи, но и в выполнении такой громадной культурной задачи, как освобождение и призвание Балканских народов к свободной политической жизни… Нападение центральных держав в 1914-м году поставило Россию в необходимость выйти из роли наблюдателя и поставило вопрос о проливах, иными словами о нашей безопасности на Черном море, на очередь вопросов, требовавших скорейшего разрешения».

И так, причины побудившие министра Сазонова склонить Царя к активному участию в Европейской войне сводилось к трем мировым задачам России: овладению проливами, объединению славянства и поддержке престижа ее на Балканах путем заступничества за младшего брата — Сербию.

Что взгляды Сазонова разделялись людьми его круга, видно из замечания генерала Лукомского в его воспоминаниях: «Россия не могла изменить своей традиционной политики и предать маленькую Сербию». — «Поводы», — пишет генерал Деникин в «Очерках смуты», — «были чужды какой-либо агрессивности или заинтересованности с нашей стороны, вызывались искренним сочувствием к слабым угнетенным, находились в полном соответствии с традиционной ролью России».

Среди всех стоявших у власти людей только три человека имело мужество открыто высказаться против войны. Этими людьми были: Григорий Распутин, опальный сановник граф Витте и наш посол в Северной Америке барон Розен^22. Граф Витте с самого начала войны утверждал, что Россия будет первой из тех, кто попадет под колесо истории. До последних дней своей жизни он не переставал призывать к немедленному, во что бы то ни стало, прекращению войны. Барон Розен, в своей мало распространенной брошюре, ссылаясь на опыт японской войны, доказывал полную невозможность воевать с Германией и утверждал, что только немедленное заключение с нею мира может избавить Россию от неизбежной гибели.

Для русского народа война была и осталась чуждой и ненужной, и на стороне Царя оказались лишь промышленники, чиновники и то высшее военное начальство, телефоны которых портились, когда этого требовали их личные честолюбивые замыслы.

Преждевременной была война и для армии. В 1909-м году, то есть за 5 лет до Европейской войны, когда под председательством Государя состоялось совещание по поводу аннексии Боснии и Герцеговины, тогдашнему военному министру, генералу Редигеру был поставлен вопрос: «Готовы ли мы к активной деятельности?» Он ответил на него отрицательно. Министр юстиции Щегловитов предложил другой вопрос: «Способны ли наши вооруженные силы оградить страну от вторжения в ее пределы». Редигер категорически ответил, что «наши вооруженные силы совершенно не боеспособны». Из его объяснений, вызвавших тогда общий испуг, оказалось, что японская война совершенно истощила нашу материальную часть. Что же касается военной части, то демобилизация и внезапное сокращение сроков^23 службы расстроило ее кадры.

Нашу полную неподготовленность к войне сам Сазонов считал неоспоримым фактом, и безрассудство воевать было настолько очевидно для всех, что в 1913-м году, то есть всего за год до войны В. Ленин писал Горькому^24: «Война России с Австрией была бы очень полезной для революции штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иосиф и Николаша доставили бы нам это удовольствие». А величавый в своей силе Столыпин не раз говорил Сазонову, что «для успеха русской революции необходима война. Без нее она бессильна».

И не смотря на все это, мечты о Константинополе и проливах, фантастический бред о призвании России к объединению славянства и политический сентиментализм оказались сильнее всех доводов разума, и фантазер министр, вместе с не обладавшим самостоятельным умом монархом, при молчаливом одобрении всего их окружения, пошли на разгром своей собственной страны и втянули ее в военную авантюру, стоившую миллионов жизней и приведшую государство к неслыханной катастрофе. И все это произошло в какие-нибудь полчаса, как будто дело касалось увеселительной прогулки.

Ноябрьские дни 1920-го года. На улицах Константинополя всюду слышна русская речь и толпами бродят по ним русские генералы, офицеры, моряки и солдаты. В Босфоре целая армада русских военных судов с красующимся на них Андреевским флагом и доносящимся по вечерам пением православных молитв. Что это? Осуществление сновидения Сазонова? Нет, это не победители, воздвигающие крестов на Св. Софии, не хозяева Константинополя, и не владетели проливов. Это спасшиеся остатки великой когда-то армии, обломки разгромленной русской государственности и толпы жалких, не имевших чужого приюта эмигрантов.

Мечта — прекраснейшая Дульцинея, действительность — безобразная Альдонса^25.

II. Кровавый экзамен

Армия, ее достоинства и недостатки. — Пополнение. — Высший командный состав. — Значение экономики и культуры страны в современной войне. — Отношение к войне общественности западных государств. — Русская общественность и война

Министр Сазонов в своих «Воспоминаниях» пишет: «В России всем, кто не подкапывал под ее устои, жилось хорошо и привольно». Но в старой России не подкапываться под устои значило предоставлять отечественным океанам волноваться, попечительному начальству строить какие ему угодно устои, а обывателю — жить по мудрой пословице «моя хата с краю, ничего не знаю». И вся Русская общественность, следуя правилу Сазонова, жила «хорошо и привольно».

Но среди мутного потока узкого эгоизма и погони за личным счастьем, в котором плыли все люди того поколения, и за который мы все без исключения ответственны, был островок, где материализм и нажива не царствовали, во всяком случае, не единственно. Этим островком была русская армия. В армии все-таки говорили об отечестве другим языком, чем в приказах губернаторов и исправников. В армии понимали и ценили красоту подвига и жертвы и не считали умным только того, кто лучше других защищал и продвигал свое собственное «я». И оттого-то эта армия в лице своего офицерства и оказалась тем единственным элементом нашей общественности, который, исполняя свой долг, сопротивлялся распаду русской государственности и в защиту ее принес неисчислимые жертвы.

Строевым офицером в армии я служил очень недолго и в том счастливом возрасте, когда не слишком вглядываешься в свою и окружающую жизнь, и не останавливаешься на ее мелочах и часто неинтересных подробностях. Наблюдать потому и познакомиться с армией, с ее культурой, то есть бытом и ментальностью мне пришлось лишь в тяжелые годы Великой Войны. Участвовал я в ней в качестве военного юриста — органа, на войне совершенно бесполезного^26, ибо там, где всякое наказание освобождало виновника от смертельной опасности боя, оно являлось не наказанием, а побудительной причиной к совершению преступления. На фронте устрашающее значение имеет только смертная казнь, ибо только она одна обращает возможную утрату жизни в окопах в неизбежную ее потерю при расстреле.

Все преступления на войне сводились к грабежу и дезертирству путем членовредительства, и военные начальники, не обращаясь к военным юристам, боролись с этим явлением сами. Они посылали виновных в самые опасные места, и тем достигали известного устрашения.

Полная бездеятельность в течение целых месяцев стала настолько тягостной, что вооружившись фотографическим аппаратом, я добился от командира корпуса разрешения летать в качестве наблюдателя на воздушные разведки и посещать как доброволец наиболее интересные места боевой линии. Полная свобода в распоряжении собой и сознание возможности в любой момент покинуть окопы с их зловонием, холодом, голодом и жгучей тоской, позволили мне видеть и извлечь из современной войны ту небольшую долю романтики, которая в ней еще осталась. Конечно, таких эффектных кавалерийских атак со скачущим впереди полководцем, которые изображались на старых гравюрах, я не видал, одиннадцатидюймовые снаряды и удушливые газы вытеснили их совершенно. Но свободный от участия в бое, я смог зарегистрировать на фотографических пластинках столько мужества, отваги, и такую геройскую смерть, которые с несомненностью свидетельствуют, что никакие успехи военной техники никогда не устранят значение, силу и красоту личного подвига.

В начале войны мы обладали твердым, послушным и храбрым солдатом, в особенности в тех случаях, когда его вел за собой офицер. Была дисциплина, был порыв, и неправда, что наших солдат гнали в бой палками, плетью и пулеметами. Нет, было сознание долга, было единение между солдатом и офицером. Но безграмотный, темный, совершенно неспособный к самостоятельному мышлению русский солдат умел умирать, но побеждать он не умел. Только очень немногие из них, от природы смышленые, после нескольких месяцев сидения в окопах, научились воевать. Между тем противник наш воспитывался по системе, во главе которой поставлено сознательное отношение к делу и самостоятельное решение поставленной ему офицером задачи.

К этому органическому, так сказать, недостатку нашей армии прибавился другой, технический — снарядный голод. Уже через шесть месяцев после начала войны наша артиллерия стала экономить снаряды. К февралю 1915-го года гора Козюва, бывшая ключом нашей позиции на Карпатах, защищалась одной батареей, выпускавшей в лучшем случае 6–8 снарядов в день, и это в то время, когда немцы, беспрерывным огнем тяжелой артиллерии буквально сметали наши окопы. Патроны выдавались защитникам Козювы по счету, и подготовленные артиллерийским огнем ежедневные атаки неприятеля нашим солдатам приходилось отражать одними голыми штыками.

Во мне, неучастнике, и не подвергавшемся опасности наблюдателе, это зрелище шедших на убой безоружных людей вызывало такое негодование и такую жгучую ненависть к бесстыдным виновникам этой длившейся месяцами бойне, что я поражался, как солдаты тогда уже не взбунтовались, и как могли находить в себе силы терпеть это гнусное издевательство, и безропотно идти на собственную смерть.

В последующие годы, когда храбрейшие легли, ряды стали пополняться сырым, неподготовленным укомплектованием. На улицах и площадях тыловых городов можно было наблюдать, как отяжелевшие бородатые крестьяне обучались строю с палкой на плече, заменявшей в период обучения нехватавшие ружья. Это были не солдаты, а младенцы, и не мудрено, что в грозные моменты боя у них не оказывалось необходимого мужества. Распухшая от этих элементов армия быстро стала терять свою боеспособность и обратилась в толпу вооруженных людей, не только неспособных к подвигу и борьбе, но лишенных самых примитивных чувств патриотизма и отечества, и руководимых единственно животным инстинктом самосохранения. Эта толпа шла воевать потому, что власть ей это приказала, и она не смела ее ослушаться, но когда вместе с властью пало и внешнее насилие, тогда других стимулов к продолжению войны не было, и сознав прежде всего, что теперь никто не смеет заставить их воевать, вооруженный народ, в лице миллионов солдат, побежал с фронта.

Обоснованная оценка боевых способностей нашего высшего командного состава выходит за пределы моей компетентности, но в творчестве военных операций и их проведения бездарность руководителей была настолько очевидной, что ее видел и не вооруженный специальными знаниями наблюдатель. Успехи у нас были только там, где они обуславливались качествами солдата и младшего командного состава — упорных в обороне и мужественных в открытых полевых наступлениях. Все более или менее крупные маневренные операции неизменно оканчивались полным провалом. Таковы создавшая славу Гинденбургу^27 операция под Танненбергом^28, позорный маневр генерала фон Ренненкампфа, нелепое форсирование Карпат, весеннее наступление 1916-го года и еще много других. Удалялись начальники дивизий, командиры корпусов, командующие и главнокомандующие армиями, но положение вещей оставалась неизменным: одно позорное поражение сменялось другим, еще более позорным.

А между тем, спрос на победы и трофеи был огромный, и, так как материала для его удовлетворения не имелось, то очень скоро развелась склонность к дутым и ложным донесениям.

Прочтя отчет сражения в Августовском лесу, где после боя мне удалось сделать много снимков, я, показывая их командиру корпуса, барону Бринкену^29, сказал что число убитых немцев увеличено в отчете по крайней мере раз в двадцать. Он смеясь ответил: «А что их жалеть, ведь не свои, а неприятельские». И на основании такого рода донесений давались повышения, награды и создавались карьеры.

Нежелание знать правду было общее, и всякое указание военному начальству на нужды, потребности и лишения подчиненных ему частей, неизменно встречали самое отрицательное отношение. Никаких недочетов быть не могло.

Ключ наших позиций на Карпатах, гора Козюва, возвышалась над ущельем, по которому проходила прорезавшая горный хребет дорога. Один склон этой горы почти до ее вершины был занят нашими, противоположный немецкими окопами. Огонь неприятельской тяжелой артиллерии делал подъем на Козюву совершенно невозможным, ночью же настолько затруднялся гололедицей, что несшие котлы с жидкой пищей солдаты разливали ее и часто были вынуждены, сделав уже полпути, возвращаться обратно за новой. Носильщики доходили до полного изнеможения, а неевшие сутки солдаты, жадно бросаясь на часть еды, дошедшую благополучно, производили невероятную свалку, сопровождая ее самой отъявленной руганью, а иногда и побоищем. Кроме того, масса пищи пропадала и кашевары никогда не знали количества, в котором ее надо было заготавливать.

Немцы такого рода затруднения, конечно, не знали. На сапогах их солдат, убитых во время атак, имелось очень несложное железное приспособление, вполне устранявшее все муки гололедицы.

Вернувшись в штаб корпуса, я написал и передал барону Бринкену частную докладную записку, в которой между прочим указал на необходимость снабдить носильщиков пищи немецким приспособлением, образец которого я привез с собой.

Как раз в это время штаб представлял своих чинов к очередным наградам. Генерал Бринкен, потребовал уже подписанный им наградной список и, в присутствии адъютанта, вычеркнул в нем мою фамилию. Выразив, таким образом, свое неудовольствие моим вмешательством не в свое дело, он, две недели спустя, представил меня в особом порядке, и свою очередную награду я получил^30, но порядки на Козюве остались неизменными. Косность и страх называть вещи своими именами исключали всякою возможность устранения даже самых вопиющих недугов, и вместо действенного лечения их создалась пагубная склонность к самооколпачиванию. Сидели в грязной луже собственной бездарности, легкомыслия, полной бессистемности и лени, а себя и других уверяли, что все это вовсе не лужа, а прекрасное Вольтеровское кресло, и в этом самоублажении дошли до ребяческого утверждения, что немцы победили нас не в честном бою, а тем, что выдумали удушливые газы, а потом придумали еще и большевиков, которым продали Россию.

Командовавший во время войны последовательно дивизией, Корпусом и VII армией генерал Селивачев^31 в своем дневнике 18 марта 1917 года записывает, что интендант полковник Каминский, возвращаясь из Петербурга на фронт, ехал среди матросов Гвардейского Экипажа^32, которые рассказывали ему, что «на царской яхте „Штандарт“ они часто подглядывали в каюту Государыни Александры Федоровны, когда она была в объятиях то одного, то другого офицера, получавших за доставлявшееся ей удовольствие флигель-адъютантство или другие награды. Охотница до наслаждений Венеры она была большая». Приведя этот рассказ, генерал Селивачев уже от себя патетически восклицает: «И это в то время, когда всякий вход женщин на военный корабль воспрещен!»

В записи от 7-го марта он отмечает, что «одна из служивших в Царском Селе сестер милосердия слышала, будто бы из дворца был проведен кабель в Берлин, по которому Царица передавала Вильгельму буквально все наши военные тайны». «Стоит допустить, — замечает по этому поводу генерал Селивачев, — что это могло быть правдой, ведь какими жертвами платил народ за подобное предательство!!»

Не много ли страшнее подумать, какие жертвы должна была нести VII армия, руководимая начальником, способным верить подобным нелепостям.

* * *

Вероятно ни одна война не показала с такой убедительностью, что решающее значение в наше время имеет не столько армия, сколько экономика страны и ее культура. Военная наука учит, что напряжение военной мощи государства не может превосходить 10 % ее мужского населения. У нас за три года войны было мобилизовано более 12 миллионов человек, то есть почти 18 %.

Миллионы людей призывного возраста, бросив свои обычные занятия ушли на фронт. Другие миллионы, в качестве военнообязанных стали обслуживать обрабатывавшую промышленность, перестроившую свои станки для надобностей войны. Этих рабочих рук оказалось недостаточным, и на фабрики и заводы потянулись целые легионы стариков, женщин и детей. Выход массы людей из обычной колеи и оставление ими их налаженных хозяйств вызывали в стране полную экономическую разруху. Но даже эти тяжелые жертвы не давали возможности собственными средствами обеспечить армию вооружением и снаряжением. Это исключалось недостатком оборудования военных заводов, общим состоянием наших технических средств и отсутствием квалифицированных рабочих. Кроме того, у нас не было тяжелых орудий, а ружей и патронов к ним уже весной 1915-го года было не более одной трети необходимого количества. Отсталость страны, отсталость во всех отношениях, культурном, государственном, экономическом, уже с самого начала войны предрешала неизбежность поражения. Таков закон природы: все отсталое и слабое подлежит естественному отбору. Эту отсталость и полную неподготовленность сам министр Сазонов считал «неоспоримым фактом». «Мы знали, — пишет он, — что для приведения России в состояние боевой готовности надо было еще три или четыре года усиленной работы… От войны ни один здравомыслящий человек не мог ожидать для своей родины ничего кроме страшного бедствия, а может быть, и гибели».

Знали все это, конечно, не один Сазонов, но и все слушавшие 25-го июля 1914 года его речь. Но мистическая вера в мессианство России и другие не менее спорные и туманные ее задачи, побудили затеять кровавую и кошмарную драму, в результате которой не только не осуществили победоносного шествия славян на развалинах отжившего запада, но заплатили за свое необузданное фантазерство таким позором и унижением родины, исправление которых потребует тяжелых жертв целого ряда поколений.

* * *

Мировая война была кровавым экзаменом, к которому жизнь призвала народы почти всего мира. Это был экзамен не отдельных знаний, а общей зрелости, ибо на нем подверглись испытанию не только достижения цивилизации, острые зубы и сильные мышцы, — но и духовные силы нации — их культура. И этот экзамен показал, что государства жизнеспособны лишь до тех пор, пока они обладают не одними физическими, но и моральными силами для борьбы за свое существование.

В те времена, когда войны велись наемными войсками, народные массы в них не участвовали и даже не всегда о них знали. Но когда разного рода и вида ландскнехтов сменил «вооруженный народ», тогда стало неизбежным участие в борьбе и всего несражающегося населения. Война нашего времени требует жертв от всех граждан страны. Все они должны отдать свои силы, знания, время и материальные средства на нужды армии и правительства.

Про Европу у нас со смехом говорили, что она уснула и отжила, но кровавый экзамен показал, что в минуту национальной опасности у этих обветшалых народов сразу исчезли все племенные распри, стерлись все политические перегородки, и люди всех классов заговорили на одном языке.

Только общее единение спаяло Англию с ее колониями, только оно позволило бельгийцам и сербам пережить, не падая духом, разгром своей родины и гибель своих семей. Французы проявили тот же патриотический энтузиазм, который когда-то дал возможность Руже де Лиллю^33 создать свою великолепную Марсельезу и заставил прекрасную де Морикур продавать свое тело, чтобы затем отдать деньги народу. Их патриотическое воодушевление сразу выбросило из обихода национальной жизни всю политику, объединило все партии в одном министерстве народной обороны.

В свободолюбивой Англии грандиозный патриотический подъем выразился во введении всеобщей воинской повинности, до того совершенно англичанам не знакомой. Целые страницы английских газет того времени пестрят объявлениями о бесчисленных организациях, создававшихся по всей Англии и ее колониях, для удовлетворения разнообразных нужд армии. Не миллионы, а миллиарды, жертвовавшиеся там частными лицами, позволяли правительству не останавливаться ни перед какими тратами для обеспечения национального успеха. Участие населения в войне у народов Запада было общее.

У нас все сложилось совершенно иначе.

По справедливому замечанию генерала барона Будберга^34, русская общественность «охулиганила» русский народ, сделала из него шкурника, понимавшего только животные инстинкты и вожделения, и убила в нем все те высокие чувства, которые живут в бессознательных глубинах каждого даже первобытного человека.

У нас не только не было единения, но наоборот, политическая и междуведомственная рознь стали глубже, и никогда узкое честолюбие, эгоизм и оскорбленное тщеславие не проявлялись с такой силой, как во время войны. О жертвенности и самоограничении не было и речи. Всю буржуазию приходилось силой посылать на фронт, и не было никаких средств, бороться с ее дезертирством. Она служила сторожами и писарями, устраивалась в разного рода «работавших на оборону» комиссиях и организациях и пускалась на всякие ухищрения, лишь бы избавиться от лишений и опасностей фронта. Земский союз^35, о котором вся печать в пику правительству кричала, что это единственная организация, которая несет всю тяжесть снабжения армии, на самом деле был приютом для целой кучи маменькиных сынков, ловких людей, аферистов и всяких бездарностей мужского пола. «Журналист, — говорит писатель И. Наживин^36, — заведовал там закупкой скота, старый адвокат ведал кожевенным отделом, а барышни не знали, что такое припек и откуда он берется».

Война создала у нас одно, над всем доминировавшее стремление — жажду наживы. Дух материализма насмерть убил всякую идейность и не оставил ни одной искры того огня энтузиазма, без которого немыслим успех ни одного крупного народного движения.

Ужасное состояние государства после падения Риги и Эзеля не помешало, однако, железнодорожникам потребовать увеличения их содержания не более и не менее как на четыре миллиарда рублей в год, и сопроводить это требование ультиматумом с угрозою остановить транспорт на всей территории страны. А ведь это означало угрозу уморить голодом не только тыл, но и армию, оставив ее без хлеба, фуража, снарядов и пополнения.

Страшно было читать в английских газетах о той жесточайшей нужде, которую испытывали томившиеся в концентрационных лагерях русские военнопленные. Их французские и английские товарищи по несчастию с недоумением глядели на их заброшенность и унижение, когда мучимые нестерпимым голодом, они рылись в помойных ямах и отбросах. Пленные англичане и французы получали от своих сограждан по одной посылке в неделю, наши — одну в четыре, пять месяцев, и то не всегда.

Нельзя вести войны в таких уродливых, до нельзя обидных условиях, когда одна половина России, одетая в серые солдатские шинели, плохо обутая и полуголодная, годами сидела в сырых окопах, а другая праздно веселилась и благоденствовала в тылу, когда одни ежеминутно ожидали смерти, а другие предавались азартной наживе и удовлетворению своих страстей. Нельзя, ибо те, которые сидели в зловонных окопах, день и ночь думали о конце этого кошмара, а те, которые фланировали по улицам тыловых городов, веселились и кричали: «Война до победного конца». Нельзя, потому, что этот крик был чистейшим издевательством, грубым и бесстыдным лицемерием, ибо «патриоты», проявлявшие им свои чувства и стремления, самым бесстыдным образом уклонялись от всякой прикосновенности к войне и ее ужасам, и сидя в тылу наслаждались бездельем, а часто еще наживали и баснословные деньги на подрядах и поставках. Достаточно сказать, что когда поднялся вопрос о смене измученных и усталых фронтовых врачей тыловыми, то огромная Москва дала только двух врачей, пожелавших сменить своих измученных товарищей.

Фронт изнемогал — тыл был безразличен, фронт ходил босой — тыл торговал казенными солдатскими сапогами, фронт голодал — тыл не давал хлеба.

Все воззвания, программы, резолюции — все это была лишь блестящая поверхность русской жизни. В толще ее было полное равнодушие ко всему государственному, и ничего, кроме жажды наживы, там не было.

«Поговорите с рядовым русским крестьянином Костромской, Рязанской или какой угодно другой губернии, — пишет Ф. Сологуб^37 в одном из своих фельетонов „Тоска и страх“».

«— Немец-то ведь Ригу взял!

— Нам что, мы об Риге не слыхали, нам Рига ни к чему.

— Ну а коли к вам, в Кострому придет.

— Не придет.

— Ну а вдруг придет?

— Нам что, мы и с немцами будем жить, немец тоже деньги платит».

Разницы между своей и чужой государственностью народная масса просто не понимала, и от того в ней не было и не могло быть ни патриотизма, ни чувства национального достоинства. Но таким «непонимающим» был не один только темный и безграмотный крестьянин. Февральская революция показала, что в сущности, всей русской буржуазии ни до чего кроме личного благополучия никакого дела не было. Дикий и не вещественный эгоизм, непонимание общественной пользы и совершенное безразличие к национальной чести у этой общественности были те же, что и у Костромского крестьянина. Один словесный патриотизм остался у нас и после революции, и февральские дни ни у кого не вызывали сознания, что личное «я» должно растворяться в интересах коллективного, и что во имя последнего всякая личная жертва должна стать возможной и легкой. Отсюда безудержное стремление к наживе, а вместо жертвенности — погоня за удовольствиями и наслаждениями.

Живя только заботами о личном благополучии, дореволюционная Россия наивно верила в свое мессианство, в то, что самим Провидением предопределено ей сменить обветшалые германские и романские народы.

Действительность показала, что осуществление этой веры одними молебнами не достигается.

С кровавого экзамена Россия ушла опозоренной и в европейском оркестре заняла место — за турецким барабаном.

III. Воинственность

Борьба, как естественное состояние. — Поиски вечного мира. Книга Ремарка. — Женские ударные батальоны. — Воинственность и героизм русской женщины

За две с половиной тысячи лет до Гексли^38 и Дарвина^39 один из величайших философов античного мира Эфесский аристократ Гераклит Темный^40 впервые открыл закон, положенный в основание всего мироздания — это закон борьбы. На знаменитейшем из сохранившихся его фрагментов начертано: «Борьба есть правда мира, отец и царь всех вещей. Должно знать, что война есть общий закон, что справедливость есть раздор и что все возникает и уничтожается в силу раздора». Миролюбие Гомера^41, призывавшего богов и людей к прекращению раздоров, представляется Гераклиту величайшей опасностью, угрожающей разрушением и гибелью всему мирозданию, сотканному из борьбы различий. «Миром правит Зевс-Птолемос, бог борьбы, и его железный закон — всеобщей розни. Ценность бытия в вечной смене и беспрерывном потоке явлений».

Борьба есть естественное состояние всего живущего, и если в играх детей и животных она составляет только существенный элемент, то в жизни народов это главнейший двигатель всей их истории.

Изучение истории и военной науки, говорит наш талантливый военный писатель Ю. Галич^42, приводит к выводу, что на всем протяжение существования человечества не право, а меч являлся высшим арбитром, разрешавшим все тяжбы между народами. От седой древности, со времен вавилонского Гаммураби^43, этого покрытого пылью своей эпохи Карла Великого^44, от ассирийцев, финикиян, персидского Ксеркса^45, мидян и парфян, меч переходит в классический мир к великому Александру, к Карфагену^46, к Ганнибалу^47, к железным легионам Юлия Цезаря^48. От печенегов, скифов, вандалов и готов к гуннам Аттилы^49, к норманнам, тевтонам и франкам, к Ронсевалю^50, Роланду^51, Карлу Мартеллу^52. От походов рыцарства к сарацинам и маврам, к татарам Батыя^53 и монголам Тимура^54, к оттоманам, венграм и византийцам. От чешских дружин Яна Жижки^55 к кондотьерам Сфорца^56 и ландскнехтам Тилли^57 и Валленштейна^58, к Густаву Адольфу^59, к Евгению Савойскому^60, Оливеру Кромвелю^61, к Карлу XII^62, к Фридриху Великому^63, к русской Екатерине и к великому Наполеону^64.

А потом целое столетие гуманитарных наук, величайших открытий и грандиозной техники. Для чего? Для новой, величайшей, небывалой еще во всю историю человечества кровавой бойни. Меч, и только тяжелый железный меч, является верховным судьей и пока на Земле останутся хоть два живых человеческих существа, этому мечу будет принадлежать решающее значение. Это беспощадный закон, говорит писатель, вытекающий из принципа борьбы за существование, закон, неизменный для всего движущегося, закон, живущий в каждом органическом атоме природы.

Мир есть цирк гладиаторов, в котором наиболее сильный, ловкий и хитрый побеждает и выживает до следующей борьбы. Зрителю нет надобности, подобно Римскому цезарю, повертывать свой палец вниз, ибо побежденных никогда не щадят. Великая борьба эта происходит тысячу раз в минуту на всем протяжении земного шара, и будь наш слух тоньше, а зрение острее, нас незачем было бы пугать безумными воплями ада, его ужасами и страданиями.

Подобно стихийному бедствию, закон борьбы не подлежит укрощению, но несчастное людское сердце не хочет и не может с этим примириться, и истекающее кровью человечество не перестает беспомощно метаться в поисках «вечного мира», этой, по выражению Гейне^65, грезы богов. Напрасная надежда — природа непобедима.

В начале февраля 1931 года в Берлине на Лютцов штрассе у входных ворот Бах зала огромный плакат «fur Remarque gegen das Verbot» («За Ремарка против запрета»). Огромная толпа желающих войти в аудиторию запрудила всю улицу. Зал набит битком. На кафедру всходят десятки ораторов. Все они говорят об ужасах войны, о смерти, грязи, животных инстинктах. И все кончают словами: «Nie wieder Krieg» («Конец войне»). И когда поток посетителей вышел на улицу, тысячи ожидавших исхода собрания людей встретили его исступленными криками «Nie wieder Krieg» («Долой войну»).

Всякая книга характеризует не только того, кто ее написал, но и того, кто ее читает.

Книга «Im Westen nichts Neucs» («На западе без перемен»)66, как отражение духовной личности автора представляет мало интересного, но эта же книга приобретает огромное значение, если по ней судить о настроении коллективного читателя. Разошедшаяся в миллионах экземпляров, она создала в Германии такое широкое движение, которое с несомненностью свидетельствовало об утрате немцами их воинственности, той воинственности, которая одна позволяла им четыре года успешно бороться почти со всем миром.

«Природа, — пишет А. Хитлер^67, — никаких политических границ не знает… Все могущество человечества, создано только в непрестанной борьбе, прекращение которой привело бы его к гибели… Трусливым народам на земном шаре места нет, ибо сохранить свое существование без готовности к жертвам и героизму невозможно».

И если бы книга Ремарка не была сожжена не только на костре, но и в сердцах немецкого народа, он рано или поздно оказался бы стертым с жизненной арены, ибо чувство воинственности должно быть присуще народу в такой же степени, как чувство жажды или голода.

«Среди всего движущегося, — утверждает Шпенглер^68, — благородным является только хищник. Только он обладает тонким слухом, острым глазом, сообразительностью и мужеством. Все травоядное способно только к позорному бегству».

* * *

Воспитанное веками в покорности и смирении многомиллионное русское население стало народом без породы, без почина, «нацией, неспособной к сопротивлению». Русские геройски шли на смерть, но способности находить наслаждение в самом состоянии опасности и борьбы у них не было. Они не были воинственны и оттого то им были чужды те «неизъяснимые наслаждения», о которых Пушкин, этот великий знаток человеческой души, говорит:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь диких волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении чумы.

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслаждения.

Печальное сознание это могло бы привести в отчаяние, если бы минувшая война не показала изумительный, едва ли не единственный в истории войн пример воинственности и героизма русской женщины.

В скорбные майские дни 1917-го года, когда солдаты братались с неприятелем и с фронта шел безудержный поток дезертиров, среди русских женщин раздался призыв выступить на смену позорно бежавшим мужчинам. В Петербурге энергичная девушка М. Бочкарева^69 создала первый женский ударный батальон. Примеру этому скоро последовали Орел, Астрахань, Харьков и Москва, давшая в первый же день призыва до трех тысяч женщин добровольцев. Все это были совсем молодые девушки преимущественно из народа, но много героинь дала и буржуазия. У Инженерного замка и на других площадях Петербурга можно было ежедневно видеть, как эти русские валькирии с ружьем на плече обучались маршировке, перебежкам, прицелке и другим премудростям военного дела.

Шатавшиеся по городу праздные тыловые солдаты охотно развлекались этим необыкновенным зрелищем, и луща семечки, засыпали молодых героинь хулиганским зубоскальством.

Когда обучение окончилось, батальон послали на фронт, прикомандировав его к 525-му пехотному полку. Девушки скоро выучились читать карту, ориентироваться на местности, и с большим мужеством и сообразительностью исполняли все даваемые им поручения. Дисциплина в батальоне была полная, и подчинение боевым приказам беспрекословное.

8-го июля, получив приказание наступать, батальон безудержно ринулся на германские окопы, но во время наступления шедшие с ним солдаты 525-го полка внезапно повернули назад и, несмотря на отчаянные призывы женщин, оставили их в самую тяжелую минуту без поддержки. Батальон потерял в этом бою 30 убитыми, и 70 ранеными, 3 девушки пропали без вести. По отзывам начальствующих лиц поведение девушек в бою было выше всяких похвал, но солдаты, позорное предательство которых они смывали своей кровью, стали в такой степени издеваться над уцелевшими героинями, что вынудили М. Бочкареву добиться перевода батальона в другой корпус.

К сожалению, проникшие в печать сведения о деятельности женских батальонов очень скудны, да и то, что в ней можно по этому поводу отыскать, относится исключительно к батальону М. Бочкаревой, и что стало с другими женскими организациями совершенно неизвестно. Несомненно, впрочем, что участь их была горькая, по крайне мере генерал Лукомский в своих «Воспоминаниях» говорит, что вокруг помещений и бивуаков, занятых женскими воинскими частями, приходилось выставлять охрану, чтобы озверевшие солдаты не насиловали девушек.

В ночь на 7-е ноября/25 октября, когда к бежавшим с фронта «защитникам отечества» присоединился и сам Верховный Главнокомандующий, адвокат Керенский, а брошенное им правительство заперлось в Зимнем дворце, девушка-офицер привела туда ударную роту женского батальона, и слив ее с 200 юнкеров и казаков, выразила готовность защищать министров от требовавших их капитуляции большевиков. Ударниц разместили в нижнем этаже дворца, и потому им была поручена первая вылазка. Их немедленно обстреляли, но офицер вынула револьвер и скомандовав «шагом — марш», повела роту. Через короткое время арестованным во дворце министрам было доложено, что вылазка ударниц не удалась, и что почти все погибли.

Когда министр Пальчинский^70 сообщил юнкерам, что правительство приняло сдачу, и что юнкерам обеспечен свободный выход из дворца, один из защитников, прапорщик Синегуб^71, в поисках выхода заблудился в лабиринте комнат. Какой-то кадровый (прежней службы) солдат Павловского полка предложил его вывести среди нахлынувших солдат и матросов, сновавших по комнатам и галереям и срезавших плюш с диванов, прапорщик Синегуб вышел на улицу. Треск пулеметов и щелканье винтовок заставил его остановиться.

«— Расстреливают, — сказал сопровождавший меня солдат.

— Кого? — спрашиваю я.

— Ударниц — и помолчав немного, добавил, — ну и бабы бедовые! Одна полроты выдержала. Ребята натешились. А вот что отказывается или больная которая, — ту сволочь сейчас к стенке».

Позже тот же доблестный прапорщик видел, как в солдатской уборной какой-то солдат под дикий гогот других на глазах у всех насиловал раздетую догола женщину.

Всякая художественная литература — это полная и правдивая картина современного писателю общества. Отмечая характерные черты современников, художник-писатель соединяет их в фокус и создает тот собирательный образ, который называется типом. И вот вся богатейшая русская литература, начиная с гениального Пушкина и кончая современным Зощенко, не дала ни одного единственного положительного мужского типа. Русский мужчина олицетворяется в ней Фамусовым, Молчалиным, Чичиковым, Собакевичем, Ноздревым, Кречинским и в лучшем случае — безвольным Обломовым. Прочитайте все, что написано великими и малыми мастерами русского слова о мужчинах, и вы найдете только пошлость, взяточничество, казнокрадство, беспринципность, угодничество, празднословие и лень.

Неудивительно ли, что те же самые русские писатели дали бесчисленное множество положительных женских типов. Пушкинская Татьяна, Тургеневская Лиза и Елена, Гончаровская Вера, Катерина Островского, жены декабристов и столько, столько других образов недосягаемой душевной красоты.

Встречаясь в роли следователя и обвинителя в военном суде с русскими революционерами, я, за немногими исключениями, всегда находил в них то высокое мужество, которое воодушевляет идейного человека и дает ему силу идти на смерть за святыню своего глубокого и искреннего убеждения.

Одна девушка революционерка, насколько вспоминаю, Зинаида Коноплянникова^72 пришла в охранное отделение (здание политической полиции) с одетым на себя динамитным поясом. Пришла, чтобы взорвать это учреждение со словами библейского Самсона: «Да погибнет душа моя вместе с филистимлянами»73. Далеко до Коноплянниковой тем, которые, убивая Распутина, о собственной безопасности заботились много больше, чем об исполнении «патриотического долга».

На протяжении всего долгого пути человечества, «человечеством» был, собственно говоря, только мужчина. Он был воином и полководцем, он строил государство, он творец всех религий, он созидатель всех художественных и всех без исключений культурных ценностей. Он дал миру науку, философию, мораль и музыку.

Но Россия по чьему-то меткому наблюдению есть страна неограниченных возможностей. В России мужчина проявлял присущее его полу творчество не полетом вверх, как у других народов, а стремлением вниз. И только русская женщина показала, что могут быть и в России возможности возвышающиеся к звездам.

Погибшим на войне бесчисленным русским девушкам за подвиги, вероятно единственные в истории человечества, никто не сказал даже спасибо. Не сказал и, конечно, никогда не скажет, ибо и имена их давно забыты, и могилы никому не известны. Пусть же мне будет позволено мысленно возложить на эти могилы тот венок, который сплел и которым украсил наш великий писатель русскую девушку, эту лучшую надежду русского будущего. Вот он:

Порог

Сон

Я вижу громадное здание.

В передней стене узкая дверь раскрыта настежь; за дверью — угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка… Русская девушка.

Морозом дышит та неприглядная мгла; и вместе с леденящей струей выносится из глубины здания медлительный, глухой голос.

— О ты, что желаешь переступить этот порог, знаешь ли ты, что тебя ожидает?

— Знаю, — отвечает девушка.

— Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?

— Знаю.

— Отчуждение полное, одиночество?

— Знаю… Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.

— Не только от врагов — но и от родных, от друзей?

— Да… и от них.

— Хорошо. Ты готова на жертву?

— Да.

— На безымянную жертву? Ты погибнешь — и никто… никто не будет даже знать, чью память почтить!..

— Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления. Мне не нужно имени.

— Готова ли ты на преступление?

Девушка потупила голову…

— И на преступление готова.

Голос не тотчас возобновил свои вопросы.

— Знаешь ли ты, — заговорил он, наконец, — что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?

— Знаю и это. И все-таки я хочу войти.

— Войди!

Девушка перешагнула порог — и тяжелая завеса упала за нею.

— Дура! — проскрежетал кто-то сзади.

— Святая — пронеслось откуда-то в ответ.

(Стихотворение в прозе. И. Тургенев)74

Глава 4. Кризис власти

I. Накануне

Власть: Император, Императрица, Распутин, бюрократия. — Армия. — Общественность: придворные сферы, правые политические партии Государственной Думы, обыватель. — Речь Милюкова 1-го ноября. — Убийство Распутина. — Отсрочка заседания Думы

На третий год войны российский государственный корабль стал трещать и разваливаться.

Продовольственный, транспортный и топливный кризисы находились в то время, однако, еще в таком состоянии, которое позволяло объяснять их тяжелым, но неизбежным последствием войны. Обыватель, весьма мало склонный приносить жертвы на алтарь Отечества, все же понимал, что существующее положение вещей влечет за собой необходимость мириться с известными лишениями. Распространившееся в широких массах убеждение, что государственному кораблю грозит катастрофа, создавалось у него не потому, что он, обыватель, лично на себе чувствовал перебой в машине, а оттого, что среди командного состава корабля начался такой сумбур и такая неразбериха, что необходимость передать руль в чьи-то другие руки стала очевидной для всех.

Определенной, неуклонно проводимой политической программы у Императора Николая II не было никогда, но искреннее желание исполнить свою обязанность было.

Однако разобраться в самом понятии «обязанность» среди того множества всякого рода советников, которыми окружен Монарх, дано лишь умам сильным и самостоятельным. Таким умом покойный Император не обладал, а потому постоянно находился в положении гоголевского почтмейстера, которому если один голос нашептывал «не распечатывай», то другой твердил «распечатай».

В жизни ничто не раздается так щедро, как советы, в особенности теми, которым не приходится приводить их в исполнение.

Государь терпеливо выслушивал всех своих окружающих и с каждым из них соглашался, но так как для действия приходилось все же останавливаться на одном из выслушанных советов, то выбирался либо тот, который исходил от исполнителей испрашиваемых предначертаний, либо тот, который давался ближайшим окружением, либо, наконец, тот, который выслушивался последним и был потому свежее в памяти.

Император Николай II не был тем сувереном, который, как его прадед Николай I и отец Александр III^1, не могли ужиться с какими бы то ни было уступками. Наоборот, и славу, и ответственность управления он охотно уступал своим министрам и несомненно, самым добросовестным образом желал своим подданным возможного счастья и благополучия. Но этот мягкий и добродушный человек распоряжался всегда так, что эти распоряжения часто оставляли возможность усматривать в них не только отсутствие твердых принципов, но и подозревать его самого в лукавом умысле и неискренности. Покойного Государя постоянно обвиняли в том, что он не держит своего слова, что обещав сегодня одно, завтра делает совершенно другое и при том без всякого даже интереса к последствиям своего поступка.

В 1909 году, возвращаясь вместе с финляндским генерал-губернатором, генералом Бекманом^2 из служебной поездки, я слышал его подробный рассказ о той беседе, которую он имел с Государем. С чувством величайшего удовлетворения генерал передавал, что ему удалось, наконец, подробно ознакомить Государя с принятой им в отношении Финляндии линией поведения и с теми интригами, которые по этому поводу ведутся против него в Петербурге.

Государь внимательно слушал и весьма неодобрительно покачивал головой, когда вопрос касался требуемых Петербургом мер «ущемления» финляндцев. Когда в заключение генерал Бекман сказал, что он далек от бюрократии и что в Петербурге у него нет необходимой поддержки и протекции, Император, пожав ему руку, заметил: «Продолжайте Ваше дело, я буду Вашей протекцией. Надеюсь, Вам этого довольно?».

Две недели спустя генерал Бекман был уволен и заменен сторонником самой «ущемительной» политики генералом Зейном^3.

Приехав ко мне с прощальным визитом, генерал Бекман вспомнил о нашем разговоре в вагоне и с огорчением сказал: «Всякий Монарх есть первый джентльмен в своем государстве и, как таковой, он прежде всего должен уметь держать данное им слово. К сожалению, наш Государь этим качеством не обладает».

В том же упрекают Николая II многие лица, между прочим, и граф Витте в своих воспоминаниях. Этот же упрек находим мы в дневнике известного лидера правых В. М. Пуришкевича^4, что особенно знаменательно, так как Пуришкевич, несомненно, один из немногих людей, чисто и честно любивших покойного Царя.

3-го ноября 1916-го года, докладывая в Ставке Государю обстановку на румынском фронте, Пуришкевич остановился на деятельности адмирала М. М. Веселкина^5, занимавшего там крупный административный пост и проявившего недюжинный организационный талант и кипучую энергию. Качества эти были крайне ценными, так как Румыны накануне объявления ими войны^6 Германии и Австрии, продали последней, с огромным для себя барышом, решительно все, что имели как в смысле продовольствия, так и в смысле военного снабжения. Сделано это было в расчете, что все необходимое им должна дать Россия. В результате этой блестящей финансовой операции, в Румынии стало хоть шаром покати, и прибывшие туда русские войска оказались в безвыходном положении. Веселкин работал не покладая рук, днем и ночью, и принимал героические меры к снабжению наших армий всем необходимым, «а необходима была даже телефонная проволока для связи наших штабов, ибо подлецы румыны даже всю свою проволоку продали накануне вступления с нами в союз своим же будущим противникам».

Выслушав этот доклад, Государь сказал: «Да, да, я давно знаю Веселкина, это прекрасный, дельный администратор на своем месте, в особенности при данной обстановке, я очень его ценю и крайне им дорожу. Мне приятен Ваш отзыв о нем».

Это было третьего ноября, а седьмого ноября морской министр адмирал Григорович^7, встретив Пуришкевича в Государственной Думе, сообщил ему, что распоряжением Ставки Веселкин уволен «неведомо по каким проискам».

— Послушайте, — сказал Пуришкевич, — да ведь 3-го ноября Государь мне его хвалил.

— Да, — ответил Григорович, — это было 3-го, а сегодня у нас 7-е.

«Я вздохнул, пожал плечами, и мы расстались. Можно ли было надеяться на какой-либо „курс“ в России при наличности явлений, подобных этому».

Так думал о своем Государе человек, который на чей-то вопрос о его политических убеждениях ответил: «Правее меня — стена».

Причина описанных эпизодов лежала не в коварстве Царя, она лежала в ужасающем его безволии, в отсутствии у него всяких признаков твердости и последовательности.

Когда действия людей вытекают из их желаний, тогда, будучи заинтересованными в успехе этих действий, они принимают необходимые для достижения этого успеха меры. Но когда приходится поступать под влиянием чужих аргументов и под натиском чужой воли, тогда к последствиям этих вынужденных действий не только нет интереса, но наоборот, есть стремление отмахнуться от неприятного сознания своего поступка и уйти от всего, что о нем напоминает. Этой психологией и объясняется, что покойный Государь, удалив во время Распутинской эпопеи своих ближайших друзей, генералов Дрентельна^8 и Орлова^9, по слухам, совершенно не интересовался их дальнейшей участью.

Но само собой разумеется, что все эти соображения, имеющие значение при оценке личности Николая II, не принимались и не могли приниматься во внимание его современниками. Им он не сумел внушить доверия, они не видели в нем ни первого джентльмена, ни твердого в своих убеждениях правителя. Отсюда отсутствие того уважения, без которого немыслимы ни искренняя любовь, ни действительная преданность.

* * *

Для современника-обывателя личность покойной Императрицы, подобно истории мидян в старомодных учебниках, была «темна и непонятна».

Появившиеся после ее смерти многочисленные биографии, статьи и воспоминания в большинстве сходятся в одном: все они не лестны, но все считают Государыню человеком умным и волевым. Два тома ее писем к Государю этого впечатления не производят. Быть может, блестки ума и твердость воли остались незамеченными не по вине автора писем, но во мне эти два тома оставили только ощущение какой-то мистической атмосферы, которую создала покойная Государыня и которой она насыщала всех членов Царской семьи от Государя и до ребенка — Наследника включительно.

Один из персонажей рассказа Куприна «Мелюзга»10, между прочим говорит, что «русский мужик никогда не верит ничему, что просто и понятно. Но шепните ему только на ухо одно словечко: „Золотая грамота“ или „Антихрист“ или „Объявился“ — все равно, кто объявился, лишь бы это было нелепо и таинственно, и он тотчас же готов идти на любую смерть. Вы его увлечете в любую, самую смешную, самую отвратительную секту, и он пойдет за Вами. Это чудо.

Пусть нынче его же сосед Иван Евграфов вдруг откашляется и начнет говорить нараспев и в нос, зажмуря глаза: „и было мне, братья, сонное видение, что воплотится во мне древний змий — Илья пророк“, — и мужик сегодня же поклонится Ивану Евграфову как святителю или как обуянному демоном».

Как Купринский мужик, русская Императрица тоже начисто вытравила из обихода всякие признаки здравого смысла.

Россией стала управлять самолюбивая, властная женщина, которой несчастная ее подруга А. Вырубова^11 передавала получаемые ею и Распутиным со всех концов России «записочки».

Умственные качества людей, их таланты, порядочность, идейность утратили всякое значение. Руководители высших государственных учреждений просто делились на две группы: «не наши» и «наши». На долю «не наших» выпала трудная и неблагодарная задача доказывать правильность таблицы умножения. «Наши» стали на точку зрения теории относительности и дважды два — четыре заменили истерическим преклонением перед загадочным вещанием сибирского мужика.

В результате, всех подчинявшихся требованиям чудовищно безграмотных записок старца, всячески поощряли и продвигали, а всех, не исполнявших его ультиматумов, бесцеремонно изгоняли.

В Царскосельском дворце создался особый мир, отделенный от всего прочего мира непроходимой даже для родственников Царя стеной.

До тех пор, однако, пока Государь жил в Петербурге, он еще являлся тем фокусом, в котором государственная власть как-то централизовалась. Но когда, став Верховным Главнокомандующим, он уехал в Ставку, и управление Государством перешло к Александре Федоровне, тогда государственная власть распылилась и стала походить на сошедший с рельс и нелепо метавшийся из стороны в сторону железнодорожный вагон.

* * *

Третьим по степени влиятельности в государстве лицом был «старец» Григорий Распутин^12.

Временное правительство поручило обследование его значения и деятельности Чрезвычайной Следственной Комиссии, учрежденной для расследования действий министров и высших должностных лиц.

Для распутинского дела был создан особый отдел, получивший неофициальное название «отдела темных сил». Собранные руководителем этого отдела, очень талантливым судебным деятелем, Рудневым^13, материалы, заключали в себе журнал Петербургского охранного отделения, Камер-фурьерский журнал Царскосельского дворца, письма Премьер-министра Штюрмера^14 и министра внутренних дел Протопопова^15, авантюриста князя Андроникова, дочерей Государя, Императрицы, Великой Княгини Елизаветы Федоровны^16, самого Распутина и множество показаний разного рода лиц, начиная с занимавших высшие должности в государстве и кончая проститутками. Были ли эти первоисточники кем-либо разработаны — не знаю. Такого труда я в послереволюционной литературе не встречал.

Пользуясь тем, что в Зимним Дворце, где работала наша Чрезвычайная Следственная Комиссия, комнаты Руднева помещались рядом с моим служебным кабинетом, я, интересуясь занимавшим тогда всех распутинским вопросом, знакомился с систематизированными Рудневым материалами и часто присутствовал при допросах.

Того, что сохранилось от этих посещений в моей памяти и заметках, недостаточно, конечно, для обоснованных заключений, но то, что существующие в широкой публике по распутинскому вопросу воззрения не соответствуют действительности, — это я утверждаю с совершенной уверенностью.

Распутин появился в Петербурге лет за 6–7 до революции и приехал туда из Харьковской губернии, где в течение 3-х лет был на послушании у одного высшего духовного лица, известного всей России своей высокой нравственностью и безукоризненной чистотой жизни. Лицо это в то время отзывалось о Распутине как о человеке очень сильном, глубоко религиозном и способном на столь ценимые православной церковью аскетические подвиги. Не представляет никакого сомнения, что Григорий Распутин обладал исключительным даром подчинять людей своему влиянию, и этим, конечно, можно только объяснить ту популярность, которую он быстро приобрел в Петербурге и которая открыла ему доступ в известный и влиятельный религиозный салон графини Игнатьевой^17, а затем в дом баронессы Пистолькорс^18 и другие круги Петербургского beau-mond’a (высшего света).

В то время вся Царская семья находилась под гнетом обнаружившейся у Наследника гемофилии. Болезнь эта, заключавшаяся в чрезвычайной непрочности стенок артериальных сосудов и потому частых внутренних кровоизлияниях, не могущих быть остановленными, отличается той особенностью, что, минуя женщин, передается, однако, ими их мужскому потомству, которое почти всегда и гибнет от нее еще в молодом возрасте. Гемофилия была в роду Императрицы и ею передана сыну. Можно легко себе представить состояние матери, которая после четырех девочек родила, наконец, наследника, страдающего неизлечимою болезнью, заранее обрекавшую его на мучительные страдания и преждевременную смерть. Горестное событие это поглотило ее настолько, что решительно вся окружавшая ее жизнь стала представлять для нее лишь постольку интерес и значение, поскольку она имела отношение к жизни и здоровью ее сына.

Всем памятно, конечно, что Императрица, имевшая четырех дочерей, и уже терявшая надежду на мальчика, решила отправиться на богомолье в Саровскую обитель. То обстоятельство, что именно после этой поездки она родила мальчика, было приписано заступничеству Св. Серафима Саровского^19, и с этого времени лютеранка по рождению и воспитанию Александра Федоровна становится глубоко верующей дочерью православной церкви.

При первых признаках гемофилии Наследник был поставлен под особый медицинский надзор, осуществлявшийся самыми известными в России хирургами, вошедшими в сношение с самыми большими знаменитостями всего мира. Однако медицина оказалась бессильной в борьбе с болезнью. Все ухудшаясь, последняя ежеминутно угрожала возможностью трагического исхода. Мальчику достаточно было сделать неосторожное движение, как наступал разрыв какого-нибудь артериального сосуда, а невозможность остановить кровотечение вызывала опухоли, причинявшие ребенку чрезвычайные страдания. В такие минуты вся Царская семья жила одним страхом за жизнь Алексея и одной мыслью — облегчить его страдания. Потеряв всякую веру в науку и в силу земных средств, Императрица стала искать помощи у Бога. Религиозность ее дошла до фанатичности, и вот тогда-то, по совету одной из приближенных к ней фрейлин, был вызван Распутин, славившийся своей способностью особенно горячо и сильно молиться.

Многочисленными и вполне достоверными показаниями установлено, что Распутин умел влиять на Наследника так, что не только нестерпимые боли его прекращались, но и останавливалось кровотечение. Физиологи, конечно, дадут научное объяснение этому факту, как, например, объясняется же наукой таинственное искусство индийских факиров останавливать течение крови из ран, но в Царскосельском Дворце явление это толковалось так, как его объяснял сам Распутин, а именно силой и угодностью Богу его молитв. Что это так, видно из многочисленных телеграмм, посланных ему Государыней и писем к нему ее дочерей. Все они в сущности заключали в себе только одну повторявшуюся на разные лады просьбу: «помолитесь за Алексея, Ваши молитвы угодны Богу, Он услышит их».

Все рассказы и появлявшиеся в печати намеки на какие-то грязные отношения Распутина к Государыне и ее дочерям представляют сплошную и гнусную ложь. Из камер-фурьерских журналов, в которых записывалось каждое посещение Распутина, видно, что во время войны, например, он вызывался во дворец только тогда, когда Царь возвращался к семье, да и вообще установленная расследованием обстановка жизни Царской семьи не оставляла ни малейшего сомнения в нелепости и злонамеренности этих слухов. Эта заведомая лживость и упорство в распространяемой клевете и привели Руднева к убеждению в существовании какого-то определенного источника, из которого они исходили. Сложное расследование дела Распутина, к сожалению, не было окончено, частью вследствие ухода Руднева, вызванного разногласием со стоявшем во главе комиссии адвокатом Н. К. Муравьевым, частью вследствие насильственного прекращения октябрьским переворотом деятельности всей Следственной комиссии. Дать потому обоснованное заключение по этому делу было бы неосторожно, но некоторые более или менее вероятные предположения сделать все же возможно.

Большая часть скандальных историй о Распутине появилась прежде всего в газетах самых правых из политических партий того времени. Обстоятельство это представляет тем более странным, что попойки и кутежи, в которых участвовал Распутин, устраивались обыкновенно лицами либо принадлежавшими к этим партиям, либо весьма близкими к ним. В Московском ресторане «Эрмитаж» в то время ежедневно устраивались самые невероятные безобразия, но обыкновенно такого рода художества за стены ресторана не выносились и оставались известными небольшому кругу его посетителей и ресторанной прислуге. Когда, однако, кутящая компания завлекла туда Распутина и окружила его женщинами, в кабинет внезапно явилась полиция и составила протокол, ставший на другой день известным всей Москве.

Из записей в журналах охранного отделения видно, что Распутин, живший в Петербурге на Гороховой улице^20, был окружен сыщиками. Не только вся прислуга его, но дворник дома, швейцар и даже извозчики, стоявшие у подъезда его дома, были агентами полиции. В журнале имелись самые подробные сведения о всех посещавших Распутина лицах, времени их нахождения в его квартире и даже о его беседах с ними. В журнал этот занесено много лиц, носивших громкие фамилии и тем не менее не брезгавших ездить на поклон к сибирскому мужику в целях достижения своих стремлений. Он дает полную картину жизни и времяпрепровождения «старца». Жизнь его в доме была в общем, весьма скромная: ни попоек, ни оргий он у себя не устраивал, да и не мог устраивать, так как в одной квартире с ним помещались две его дочери — девушки^21. Случалось, однако, и притом нередко, что его увлекали в первоклассные петербургские рестораны, где он обыкновенно напивался и тогда развратничал. Все это проделывалось им в такой же мере и степени, как оно проделывалось множеством и других беспутных и распущенных людей. Ни в журналах охранного отделения, ни в показаниях многочисленных свидетелей не было однако, никаких фактических данных, подтверждающих упорно распространявшиеся слухи, о каких-то его сверхчеловеческих половых эксцессах. Он развратничал, как развратничали и другие, с тою только разницей, что эти другие были «господа» и наслаждались они потому аккуратно, по-господски, а он был «мужик» и обжирался по-мужицки, и притом не только яствами и винами, но и женским мясом.

Таким образом, фактических оснований для распространения слухов о невероятных эротических похождениях Распутина его поведение и жизнь не давали, а между тем такие сведения упорно распространялись.

Пропаганда распутинской распущенности велась часто самыми хитроумными способами. В делах следственной комиссии имелось несколько фотографических снимков, обыкновенно изображавших его в обществе пьянствующих мужиков и женщин. Вспоминаю, например, один снимок сделанный в день освящения лазарета при Царскосельском Феодоровском соборе^22. Фотография, снятая после ухода Высочайших особ, изображала большой стол, уставленный винами и фруктами, за которым кроме Распутина сидело много гостей. Тут же находился и хор балалаечников. При первом же взгляде на фотографию, кроме фигуры Распутина, бросалась в глаза фигура сидевшего в клобуке монаха, рука которого лежала на спинке стула его соседки — сестры милосердия и как бы обнимала ее. Получалось впечатление пьяной оргии, где гремит музыка и где высшее духовное лицо монашеского звания не стесняясь обнимает на глазах у всех хорошенькую сестрицу. Экспертиза однако установила, что часть этой карточки подложна, и что рука, лежавшая на спинке стула сестры милосердия, принадлежала вовсе не ее соседу архимандриту, а принадлежала стоящему сзади между стульями ктитору Феодоровского собора, полковнику Ломану^23, весьма близкому к возглавлявшемуся Пуришкевичем союзу Михаила Архангела^24. Фигура полковника Ломана оказалась заретушированной и превращенной в портьеру. Рука же его, лежавшая на плече сестры милосердия и как бы ее обнимавшая, умышленно оставлена.

Все эти данные, в связи с выступлениями Пуришкевича с разоблачениями Распутина в Государственной Думе и совершенным им же впоследствии убийством, приводили многих из допрошенных по делу лиц к убеждению, что Распутин и распространявшиеся о нем невероятные скабрезности были в руках возглавлявшейся Пуришкевичем организации средством к дискредитировании Императрицы в глазах широкой публики. Державшийся такого мнения лица между прочим указывали на то, что одновременно упорно распространялись слухи о сношениях покойной Александры Федоровны с Вильгельмом. В одном из писем к сестре Елизавете Федоровне Императрица, отвечая на ее просьбу добиться каким-нибудь образом отозвания их брата^25 с того фронта немецких войск, который боролся с Россией, сообщает ей, что с самого начала войны она никаких решительно сношений ни с кем из своих родных в Германии не имеет. Интересно, что лица, считавшие всю распутинскую эпопею грандиозной интригой, затеянной союзом Михаила Архангела с Пуришкевичем во главе против Царицы, дают этому следующее объяснение: монархическая организация Пуришкевича пользовалась огромным влиянием при дворе. Распутин к этой организации не принадлежал, и когда благоволение Императрицы подняло его на недосягаемую высоту, около него быстро образовалось своя группа людей, приобретшая через него власть и осуществлявшая ее помимо союза Михаила Архангела. Сделанные последним попытки к удалению Распутина остались без результата. Государыня, твердо верившая, что Распутин своими молитвами спасает ее сына, с непоколебимым упорством сопротивлялась всяким попыткам к его удалению. В таком положение только произвести дворцовый переворот, а это возможно было не иначе, как дискредитировав предварительно Царя и Царицу, в глазах широких масс, интимной близостью их с гнусным и развратным мужиком.

Превосходя здравым умом большинство стоявших у власти людей, Распутин много правильнее их оценивал события того времени. Зная хорошо психологию крестьянина, он прекрасно понимал всю нелепость попыток вызвать в нем энтузиазм «высокими идеями» и загадочными целями войны. Он знал, что мужик пойдет воевать только по принуждению и потому всеми силами протестовал против войны, а впоследствии — против призыва ополчения второго разряда.

Пророчески звучат слова Распутина, приводимые французским послом Палеологом^26 в его дневнике. «Россия, — сказал тогда Распутин, — вступила в войну против воли Господа. Горе тем, кто до сих пор этого не понял, но в ослеплении своем господа считают себя всеведущими и не хотят слышать голоса простого народа, пока суд Божий не разразиться как гром над их головами. Генералам и дипломатам нет никакого дела до гибели мужиков, и она не мешает им ни есть, ни пить, ни спать, ни богатеть. Горе им! Но кровь мужиков отомстит не только господам, но и Самому Царю, потому что он отец народа! Я вперед говорю, что гнев Божий будет ужасен!».

По сведениям Палеолога, пророческие слова эти были произнесены Распутиным в мае месяце 1915 года, то есть тогда, когда даже отделенная возможность революции еще никому в голову не приходила. Целый ряд лиц засвидетельствовал, что в последние месяцы жизни Распутин очень мучился предчувствием своей насильственной смерти. Говоря об этом многим лицам, он всегда замечал: «Погибну я, и вместе со мной погибнет и Россия».

Нравственный облик Распутина был, конечно, весьма непривлекателен. Это был пьяница и развратник, но если уж говорить об этих его отрицательных чертах, то из чувства справедливости нельзя не указать на то положительное, чем он обладал. Это положительное было его бескорыстие. В дни своего могущества он мог легко сколотить миллионы, а между тем, после его смерти не осталось ничего, и дочери его существовали исключительно денежной помощью, которую оказывали им прежние почитатели их отца.

Область влияния Распутина была огромна, и, что удивительнее всего, не вследствие его личного вмешательства в дела управления, которое, в сущности, ограничивалось назначением по его рекомендации нескольких лиц на высшие государственные должности, а оттого, что вокруг этого человека создалась борьба за власть, борьба, в которой борющиеся расценивались не по их способностям к призываемой деятельности, а исключительно по их отношениям к «старцу». Благодаря этому «большая политика» стала твориться такими господами, как специалист по тибетской медицине Бадмаев^27, ловкий журналист Манасевич-Мануйлов, князь Андроников, друживший не только с придворными и министрами, но и с их камердинерами, и прочими неразборчивыми людьми, умевшими пользоваться слабостями истерички-императрицы.

* * *

В кругах бюрократических наблюдалось совершенно исключительное и невиданное в истории явление.

За 1916-й год не было ни одного несмененного министра. Были министерства, в которых они сменялись по несколько раз. Председателей Совета министров было четверо^28, причем А. Ф. Трепов^29 занимал эту должность всего 46 дней и был побежден Протопоповым, который разоблачил его в предложении Распутину взятки за отказ от вмешательства в государственные дела.

Это отсутствие какого-либо курса, плана и определенной мысли приняло такой стихийный характер, что Пуришкевич метко определил его выражением «министерская чехарда», а кто-то другой усмотрел в нем подражание «походке пьяного — от стены к стене».

Один из Столыпинских министров, противополагая правительство боровшимся с ним общественным слоям, определил эти группы словами: «мы» и «они». К концу 1916-го года эта проведенная Кривошеиным^30 демаркационная линия стала стираться. Из разряда «мы» ушли такие столпы, как А. Макаров, А. Трепов, князь Шаховской^31, министр финансов Барк^32 и многие другие. За министрами стали брать отпуска их товарищи.

Осенью 1916-го года неожиданно для всех был назначен министром внутренних дел А. Д. Протопопов. Неожиданным это назначение явилось потому, что Государственная Дума того времени была уже центром оппозиции, а Протопопов состоял товарищем ее представителя и принадлежал к прогрессивному блоку.

Случилось это странное назначение при содействии специалиста по Тибетской медицине Бадмаева. Человек этот, лечивший петербургских обывателей бурятскими снадобьями, имел огромную практику среди наших чиновных и титульных обскурантов. Дурачить этих господ ему помогала не только его азиатская хитрость, но в значительной степени и страсть русского человека ко всякого рода чудесам.

В России всегда господствовал во всем своем величии принцип: «credo guia absurdum» (верю потому что нелепо).

Протопопов, обратившийся к Бадмаеву за медицинским советом, стал посещать его «кружок», познакомился там с Распутиным и Вырубовой и через них вошел в «мистический круг» Царской семьи.

Россия удивительная страна. Там всякий маньяк и мечтатель может производить беспрепятственно свои опыты и чем шире эти фантазии, чем они «планетарнее» и нелепее, тем больше в них веры. Став столь неожиданно для себя министром, Протопопов задумал целый ряд реформ, которые конечно должны были сразу спасти Россию. Все продовольственное дело не только страны, но и армии он решил передать в свое министерство внутренних дел. Земство и полиция подвергались коренной реформе. Разрешался еврейский вопрос, создавалась большая газета с одновременным участием в ней таких лиц, как Милюков, Горький, Меньшиков^33 и т. п.

Неопрятная голова этого человека напоминала винегрет из дешевой кухминистерской, в котором можно найти все от недоеденного вчерашним посетителем куска бифштекса и до усердной судомойки включительно.

Задуманные им легкомысленные мероприятия ни к чему не привели, конечно, и автор их, поручил дела свои товарищам, стал вместо управления министерством посещать Царское село, куда привозил разные «гороскопические вещи», добытые им от некоего Шарля Перрона. Этот гадатель убедил министра, что его планета Юпитер, и что жизненная судьба его решиться моментом прохождения ее под Сатурном.

Эти мистические настроения с одной стороны, и начинавшиеся травля Протопопова Государственной Думой и другими общественными организациями, с другой, и были причинами того, что он сохранил свой пост до последних минут самодержавного режима.

Если можно чем-нибудь отметить деятельность правительства в Протопоповский период, то разве только рядом неудачных мер по борьбе с исчезновением продуктов.

* * *

Уже с самого начала войны было очевидным, что культурный уровень нашей армии значительно ниже германского. Наш солдат умел умирать, но воевать не умел. Наш офицер мог командовать, но руководить не мог. Разница в этих качествах была столь значительной, что сразу же поставила нас в положение ребенка, борющегося со взрослым. Нет никакого сомнения, что именно она, эта разница, была причиною того, что нас «били, не давая вставать, и опять били». При всем том, однако, наша армия в первый период войны состояла из твердых, послушных и храбрых воинов. Идейного воодушевления в войсках не было. Не было того экстаза, тех горящих глаз, которые приходилось наблюдать в 1918 году в Гельсингфорсе у красных финляндцев во время их борьбы с белыми. Мы не горели теми порывами, той жаждой подвига и жертвы, которыми так прославился на весь мир японский солдат. Патриотизм как чувство у нас отсутствовал, но как долг он существовал, несомненно.

К 1916-му году храбрейшие полегли, и на их место стали прибывать сырые, от сохи взятые, бородатые дяди. В большинстве это были отяжелевшие темные мужики, которым все на свете кроме их собственной хаты и села было чуждо и не нужно. Обратить такой материал, в течение месячной подготовки, в солдата не мог бы, конечно, никто, а потому с укомплектованием частей в них стали быстро расти всякого рода нарушения дисциплины, бороться с которыми ввиду их массового характера оказалось невозможным по причинам уже чисто техническим. В 1916 году в тыловых частях впервые появились случаи насилия над командным составом, и притом не только со стороны отдельных солдат, но и частей. Армия заболела, и к 1917-му году болезнь эта стала безнадежной. Армию надо было считать потерянной и к борьбе негодной. К февралю 1917 года у меня, как военного следователя по Финляндии, было в производстве шесть дел, квалифицированных как явное восстание.

Начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев докладывал Царю, что «войска стали уже не те», а другой знаток армии, бывший главнокомандующий юго-западным фронтом генерал Н. Иванов^34 сказал, что весь состав офицеров и солдат переменился за время войны четыре — шесть раз и что потому определить, что представляют те части, которые прежде считались образцовыми, нет решительно никакой возможности. Катастрофичность войны вызвала усталость ею. Армия, что называется, «скисла», и настроение ее, становившееся с каждым днем все более и более оппозиционным, в общем верно характеризуется письмом, посланным Маклакову^35 и Милюкову 25-го января 1917-го года каким-то раненым «офицером русской армии». Считая, что Милюкову и Маклакову легко из кабинета предлагать войну «до победного конца» и что их самих надо послать в окопы, офицер находит необходимым «прекратить войну и заключить мир, пока нет ни победителей, ни побежденных». «Если, — пишет он, — мир не будет заключен в самом ближайшем будущем, то можно с уверенностью сказать, что будут беспорядки. Люди, призванные в войска, впадают в отчаяние не из малодушия или трусости, а потому, что никакой пользы от этой войны они не видят».

* * *

Императоры Николай I, Александр II и Александр III обладали такими чертами индивидуальности, которые делали их наглядными выразителями самодержавной власти. Слабый и безвольный Николай II воплощал в себе лишь уцелевшую форму, без выветрившегося содержания. И больная, страдающая отсутствием умственного равновесия женщина обратила его в свое безвольное оружие.

Государь и его семья жили в Царском Селе затворниками, приходившими в соприкосновение с внешним миром через круг придворных, который, как и всякая камарилья, в большинстве своем состояла из маленьких людей, боровшихся между собой на почве личных самолюбий и интриг. Большинство из них ненавидело Распутина, считая близость его к монарху придворным скандалом. Попытки открыть Государю и его супруге глаза на личность старца и те нелепые, иногда даже гнусные сплетни, которыми объяснялось влияние безграмотного сибирского мужика на назначения высших должностных лиц, делались Царю неоднократно. Упрямый Царь давал, однако, всем этим попыткам решительный отпор. Тогда одни, как адмирал Нилов покорно смирялись, другие, как генералы Дрентельн и Орлов, выходили из придворной среды и покидали столицу. Людей типа Дрентельна и Орлова были единицы, а типа адмирала Нилова^36 — сотни. А так как всякое явление характеризуется признаками не случайными, а общими, то положение в придворной сфере надо определять не как единоличное, а как многоликое распутинство.

Среди правых всегда было мало людей, искренно преданных идее самодержавия. Во время распутинской эпопеи эти организации измельчали, а сильнейшая из них, союз Михаила Архангела в лице Пуришкевича стал в открытую оппозицию, и, по-видимому, подготовлял почву для дворцового переворота.

В хаосе внутренней жизни единственной точкой опоры, к которой с надеждой обращались все взоры, была Государственная Дума. Еще недавно считавшаяся черносотенной, Дума с 1-го ноября приобрела доверие широких масс.

По данным охранного отделения (доклад генерала Глобачева^37) в самой Государственной Думе руководящее значение имели в то время не социалистические круги, а круги либеральной оппозиции. Объединяясь на лозунге «борьба за Думу», оппозиция эта, однако, резко расходилась в вопросе о конечной цели этой борьбы. Одна группа, примыкавшая к прогрессивному блоку^38 с Милюковым во главе, ставила задачей вынудить Царя передать Государственной Думе всю полноту власти и установить ответственное министерство из лиц, «доверием народа облеченных». Милюков и его единомышленники были совершенно убеждены, что «истинный парламентаризм по английскому образцу» сразу обратит Россию в «свободную страну» и создаст те необходимые условия, при которых «все образуется». Профессор истории, очевидно, упускал из виду, что недавнему еще крепостному рабу можно было, конечно, дать право законодательствовать и управлять, но что сделать из него в один день свободного гражданина было невозможно.

Вторая думская группа, с А. И. Гучковым во главе, смотрела более трезво на вещи. Умный Гучков хорошо понимал, что политический строй страны создается не профессорами, а историей, а потому лучшим выходом из положения ему представлялся не английский парламентаризм, а дворцовый переворот. При малолетнем Государе власть могла бы быть сосредоточена в руках сильных и волевых людей без ломки всего государственного строя.

Социал-демократические группы большевиков, объединенцев и интернационалистов-ликвидаторов, по данным генерала Глобачева, заняли выжидательную политику, считая, что создавшаяся обстановка логически должна привести страну к стихийной и даже анархической революции, «когда не будет ни времени, ни места для осуществления вожделений К. Д. (конституционно-демократической партии^39)».

Однако, когда и как это произойдет — ни одна из их политических групп не предугадывала, и в собранных Чрезвычайной Следственной Комиссией материалах не имеется никаких указаний на существование у какой-либо партии или отдельных лиц плана определенных действий или какой-либо организации, имевшей целью направить всеми ожидавшиеся чрезвычайные события по тому или другому руслу.

Рост дороговизны, исчезновение продуктов и неудачные меры борьбы с этими явлениями с каждым днем увеличивали и недовольство правительством, и поиски выхода из становившегося все более и более напряженным положения. Говорили о «Думской петиции», о тайной организации офицеров, готовящих «дворцовый переворот», прелюдией которого считали убийство Распутина. Обыватель, озлобленный повышением цен и все большим исчезновением с рынка продуктов первой необходимости, ругал самыми нецензурными выражениями все правительственные мероприятия. Озлобленность была такая, что самые прекраснодушные люди стали верить в спасительность политических убийств, а появившиеся как грибы после дождя, такие газеты как «ЛУЧ»40, «ЛЕТОПИСЬ»41, «ДЕНЬ»42, «РУССКАЯ ВОЛЯ»43 и другие, с крайне оппозиционными статьями, покупались нарасхват. На фабриках и заводах начались сходки и забастовки, которые, хотя и имели случайный, неорганизованный характер, тем не менее требовали иногда вмешательства полиции и сопровождались насильственными против нее действиями.

В ускорении процесса разрушения государства большую роль сыграли два события: речь П. Н. Милюкова в Государственной Думе 1-го ноября и убийство Распутина 17-го декабря.

Не знаю, нашелся ли бы в какой-нибудь другой стране безумец, который во время величайший войны, в роли ответственного политического деятеля, с парламентской кафедры бросил бы в страну по адрес ее правительства ужасное слово «измена». День первого ноября 1916, когда оно было произнесено, анналы русской революции не без основания считают началом.

Как от упавшего в воду камня, от этого слова стали расходиться круги, всколыхнувшие все без исключения слои русского общества. Отвратительное слово это сразу освободило массового обывателя от всякой нужды вникать во все сложные причины необычных и тягостных для него явлений момента. Не будучи подготовленной к вдумчивой оценке политических событий, человеческая пыль всегда предпочитает сложным формулам формулы простые. Поэтому всего охотнее она верит такому аргументу, который, являясь универсальным, открывает сразу все хранилища ее умственного багажа.

Немецкое происхождение непопулярной Государыни уже и раньше создавало соблазнительную мысль объяснять неудачи войны не собственными недочетами, а возможностью если не измены, то быть может нахождением в ее окружении лиц, близких к германскому генеральному штабу. Но когда популярный политический деятель, прославленный лидер конституционно-демократической партии, издатель влиятельной газеты и многолетний лидер русской интеллигенции, совершенно недвусмысленно намекнул на возможность со стороны Александры Федоровны государственного предательства, тогда стали беспомощно разводить руками уже не только одни легкомысленные люди, широкие массы пошли еще дальше и начали прославлять «геройство и мужество» Милюкова. Можно, конечно, сказать, что в то время над династией была уже начертана валтасарова надпись; но что же все-таки следует думать о враче, который к умирающему больному вместо требуемого его недугом ледяного мешка применил бы горячительные припарки? По отношению к покойной Государыне, это была самая безобразная клевета, ибо ни у одного народа и ни в какие времена не было и не могло быть Царицы, которая бы предала бы врагу то государство, в котором царствовал ее муж и должен был царствовать ее сын, тот безгранично любимый долгожданный мальчик, за будущность которого, искалеченную наследственным недугом, Александра Федоровна дрожала всеми фибрами своего существа.

Мотив есть сердце и грудная клетка всякого разумного человеческого действия. Поступки без мотива представляются нам нелепыми и бессмысленными. Каким же мотивом со стороны Государыни обосновывалось брошенное ей Милюковым обвинение в государственном предательстве? Немецкое происхождение? Но ведь все же знали, что Александра Федоровна менее всего была немкой. Еще ребенком ее увезли в Англию, там она воспитывалась, росла и там же оставалась до замужества. Знали так же все, что при дворе немецкий язык был в загоне, что Государыня избегала на нем говорить и что даже Царские дети владели им очень плохо.

Итак, с одной стороны Вильгельм с чуждой Германией, а с другой Россия, где прожито почти четверть века, где и должен царствовать ее сын.

Каким гнилым умом надо обладать, чтобы при этих условиях в нем могла зародиться нелепая мысль об измене?

Считаю себя совершенно некомпетентным в оценке научной и политической деятельности профессора П. Н. Милюкова. Но как рядовой обыватель я все же в праве искать ответы на вопрос: как мог этот человек быть в течение многих лет лидером всей нашей интеллигенции? Вопрос этот тем мучительнее, что ведь в мудрости поговорки «каков поп, таков и приход» — сомневаться не приходиться. Много лет подряд я следил за всеми крупными выступлениями Милюкова в Государственной Думе, читал его речи и статьи и всегда выносил впечатление, что в его голове собраны целые залежи всякого рода знаний, но то, что французы называют «justess de l’esprit», то есть здравый смысл, отсутствует в ней совершенно. От всякого выступления Милюкова, можно было ожидать каких угодно заключений, за исключением только тех, которые просто и естественно вытекали из сути дела. Он всегда открывал Америку, и я совершенно уверен, что если бы у этого человека зачесалось правое ухо, он непременно стал бы чесать его левой рукой. А между тем десятки напечатанных томов. Это, конечно, заслуга, но ведь, с другой стороны, не лишено основания сделанное кем-то наблюдение, что умный человек вовсе не тот, в голове у которого много мыслей, так же как великий полководец не тот, у которого много солдат.

* * *

Собранный членом Чрезвычайной Следственной Комиссии Рудневым материал по делу об убийстве Григория Распутина состоял из полицейского и следственного расследований, произведенных при участии и под непосредственном наблюдением высших судебных властей. Установленная этим расследованием картина убийства была очень обстоятельно разработана и, насколько помню, никакими новыми допросами и следственными действиями Руднев ее не дополнял, ограничившись лишь систематизацией собранного материала.

Уже после смерти организатора и главного участника убийства, депутата Государственной Думы В. М. Пуришкевича, умершего в Одессе в 1919 году от сыпного тифа^44, был издан его дневник с подробным описанием заговора и убийства. Записи Пуришкевича вполне согласуются с материалами Руднева и лишь дополняют их такими личными переживаниями, которые, не относясь к фактической стороне дела, могли быть скрыты участниками убийства от следственных властей. Этим дневником я и буду руководствоваться при изложении события 17-го декабря, несомненно оказавшего большое влияние на ускорение развития надвигавшейся на государство катастрофы.

19-го ноября 1916-го года В. М. Пуришкевич произнес в Государственной Думе речь, призывавшую министров, Думу и всех вообще честных людей вступить в борьбу с теми темными силами, под влиянием которых государством стали управлять недостойные люди, доведшие страну до такой разрухи, мириться с которой ни один честный человек не может. Не называя Распутина по имени, оратор предлагал всем объединиться и просить Царя избавить и себя и Россию от этой новой «казни египетской». Произнесенные с большим подъемом и несомненно искренняя речь эта произвела большое впечатление.

Несколько дней спустя к Пуришкевичу приехал молодой князь Юсупов^45 и в откровенной беседе высказал убеждение, что произнесенная речь не принесет никаких результатов. Государь не любит, когда давят на его волю, а потому значение Распутина не только не уменьшится, но, наоборот, окрепнет. На вопрос Пуришкевича, что же делать, князь загадочно улыбнулся и, пристально посмотрев ему в глаза, сказал: «устранить Распутина».

Осуществление этого предположения Юсупов брал на себя и на двух своих единомышленников, но, добавил он, «найдутся и еще, если бы нас четырех оказалось недостаточно». Этими двумя единомышленниками оказались: поручик лейб-гвардии Преображенского полка С.46 и Великий князь Дмитрий Павлович^47.

Юсупов, бывавший у Распутина, знал о его желании познакомиться с молодой и красивой графиней П., а потому было решено, под предлогом познакомить с этой хорошенькой женщиной, заманить Распутина в Юсуповский дворец на Мойке^48 и там отравить. Узнав от Юсупова, что яд (цианистый калий) он получил от депутата В. А. Маклакова, Пуришкевич решил предложить последнему принять активное участие в деле, но тот от этого уклонился, пообещав однако, «если что-нибудь выйдет не гладко, помочь юридическим советом и выступить защитником на суде». «Но вот о чем я Вас горячо прошу, — с живостью добавил Маклаков, — если дело удастся, не откажите немедленно послать мне срочную телеграмму в Москву, хотя бы такого содержания: „Когда приезжаете“. Я пойму, что Распутина уже не существует и что Россия может вздохнуть свободно». «Типичный кадет» (член конституционно-демократической партии) — справедливо замечает по этому поводу Пуришкевич. Желая исполнить «патриотический долг», соучастники не в меньшей степени хотели, чтобы это исполнение осталось для них безнаказанным, а потому весь план убийства определился теми мерами, которые саперы называют «самоокапыванием».

Распутин относился к Юсупову с полным доверием и обещал сделать из него большого государственного человека. Князь благодарил, любезно заметив, «что до нельзя польщен столь лестным мнением известного своей проницательностью Григория Ефимовича». Предложение познакомиться в его доме с графиней П., было принято с восторгом. «Вы видите, — сказал Юсупов своим соучастникам, — что при этом условии покончить с Распутиным не составит труда; вопрос лишь в том, каким способом от него избавиться, как обезопасить себя от слежки шпиков, дабы подозрение после смерти Распутина не пало на нас, и куда девать его труп».

Произведенной разведкой Юсупов установил, что Распутин охраняется весьма тщательно. Прежде всего, его секретарша фрейлина Головина^49 проводила у него на квартире почти круглые сутки. Затем сыщики. Таковые имелись от трех учреждений: Министерства Двора, Министерства Внутренних дел и, что удивительнее всего, от банков. Были сыщики и в составе Распутинской прислуги.

После продолжительного обсуждения было единогласно решено покончить с Распутиным только путем отравления, ибо местоположение дворца Юсуповых на Мойке как раз напротив полицейского участка, расположенного по другую сторону реки, исключало возможность стрельбы из револьвера. Участники опасались, что ее могут услышать в полицейском участке, хотя избранная местом убийства столовая молодого Юсупова помещалась в полуподвальном этаже дворца. Вместе с тем, стало очевидным, что четырех челочек недостаточно для удачного выполнения намеченной операции. Вмешивать в дело прислугу было нежелательно, обойтись без своего верного шофера так же невозможно. В качестве последнего Пуришкевич предложил взять хорошо справлявшегося с автомобилем старшего врача того санитарного поезда, которым Пуришкевич заведовал, доктора Лазаверта^50.

В управляемом Лазавертом автомобиле Юсупов должен был привезти Распутина во дворец и проведя в столовую, там отравить. Столовая помещалась в полуподвальном этаже и соединялась внутренней винтовой лестницей с гостиной князя, находившейся наверху. Там в тамбуре, у самого начала лестницы, предполагалось поставить большой граммофон, игра которого должна была внушить Распутину мысль, что молодая графиня, слушавшая в дамском обществе музыку, не может тотчас же спуститься вниз. За три дня до убийства Юсупов показал Пуришкевичу двухфунтовую каучуковую гирю. «Как Вам это нравится?» — спросил он. «А для чего это Вам?» — «Так», — заметил князь многозначительно, — «на всякий случай. Этот подарочек я получил от В. А. Маклакова. Мало ли что может случиться?».

Убийство было задумано в ночь с 16-го на 17-е декабря по тем соображениям, что 17-го декабря вечером санитарный поезд Пуришкевича должен был отойти на Румынский фронт, утром же его предполагали осмотреть некоторые члены Думы. Пуришкевич решил, что не может быть ничего лучшего, как через несколько часов после убийства, как ни в чем не бывало, показывать поезд большому числу людей и получить таким образом возможность отвлечь свои мысли от кошмара пережитой ночи.

16-го декабря, около 12 часов ночи, автомобиль, управляемый доктором Лазавертом, привез Пуришкевича к Юсуповскому дворцу. Ремонт столовой, в которой предполагалось совершить убийство, был только что закончен, и она представляла очаровательную, разделенную на две половины комнату. Одна половина была миниатюрная столовая, другая — нечто среднее между гостиной и будуаром. Тут на полу лежала исключительной белизны шкура белого медведя. На камине в числе других художественных вещей стояло выточенное из слоновой кости Распятие изумительной работы. В первой половине комнаты у окна стоял столик с винами и рюмками, и чтобы придать ему вид только что покинутого большим обществом, вспугнутым прибытием нежданного гостя, в чашки налили немного чаю, оставили на тарелочках кусочки пирожного и разбросали около помятых салфеток крошки.

Настрогав на тарелку несколько кристаллов цианистого калия, доктор Лазаверт выбрал все пирожные с розовым кремом (их было всего два сорта: с розовым и шоколадным кремом) и отделил их верхние половины, насыпал внутрь яд^51. Прикрыв их затем снятыми верхушками, он перемешал отравленные розовые пирожные с безвредными шоколадными.

Двадцать минут спустя после отъезда Юсупова за Распутиным, Пуришкевич и Великий князь наполнили до половины стоявшие за бутылками две рюмки раствором цианистого калия и стали ждать.

Услышав шум подъезжавшего автомобиля, поручик С. пустил граммофон, заигравший американский марш «Янки дудль». Через мгновение собравшиеся у ведущей вниз винтовой лестницы услыхали вопрос Распутина: «Куда, милый?» — и очень скоро после этого наверх поднялся князь Юсупов и с беспокойством сообщил, что несмотря на все его уговоры, «это животное не пьет и не ест». Великий князь посоветовал Юсупову поскорее вернуться в столовую и возобновить свои попытки. Юсупов ушел. Прошло с полчаса, когда послышалось хлопанье одной за другой двух пробок. Странным показалось, однако, что мирный разговор и смех внизу продолжались. «Что он, заколдован, что ли? — сказал Пуришкевич, — что на него даже цианистый калий не действует?».

«Представьте себе, — сказал вторично пришедший наверх бледный и расстроенный Юсупов, — он выпил две рюмки с ядом, съел несколько розовых пирожных так, как видите, ничего, решительно ничего. Ума не приложу, как быть, тем более что он уже забеспокоился, почему графиня не выходит к нему так долго». Действие яда сказалось на Распутине лишь появлением беспрестанной отрыжки и некоторым слюнотечением. По общему настоянию Юсупов опять пошел вниз.

Во время ожидания его, шофер, доктор Лазаверт, вдруг почувствовал себя дурно, вышел на двор и, вернувшись через некоторое время, сказал, что он потерял сознание и упал в обморок. К счастью, снег освежил ему голову и благодаря этому он смог сам вернуться. «Нервы этого несомненно мужественного человека, — пишет Пуришкевич, — неоднократно работавшего не только под орудийным, но и под пулеметным огнем неприятеля, не выдержали».

Почти вслед за Лазавертом в кабинет поднялся Юсупов. «Господа, — сказал он, — положение все тоже, яд на него не действует. Время уходит, ждать больше нельзя. Решим, что делать. Но нужно решать скорее, ибо гад выражает крайнее нетерпение, тому, что графиня не приходит, и уже подозрительно относится ко мне».

Великий князь предложил отложить дело. Пуришкевич настаивал на необходимости тем или другим способом покончить с Распутиным и заявил, что сам готов размозжить ему голову кастетом. С ним согласились, но когда спускаясь гуськом по винтовой лестнице они дошли уже до пятой ступени, то Великий князь, шепнув Пуришкевичу на ухо: «attendez un peu»52, вернул всех обратно.

Наверху, отведя в сторону Юсупова, Великий Князь о чем-то с ним переговорил, и когда затем они оба вошли в кабинет, то Юсупов спросил Пуришкевича, не будет ли он иметь что-нибудь против того, если застрелит Распутина он, Юсупов? «Это, — сказал князь, — и скорее и проще». Пуришкевич ответил, что вопрос не в том, кто покончит с Распутиным, а в том, чтобы покончить и непременно этой ночью. Тогда Юсупов подошел к своему письменному столу, достал из ящика браунинг и направился вниз. Не прошло и пяти минут после его ухода, как раздался глухой звук выстрела, за ним последовал стон «а-а-а-а!» и звук грузно падающего на пол тела. Когда все бросились вниз, кто-то открывая дверь в столовую, зацепил за провод, штепсель выпал и электричество в комнате погасло. Найдя ощупью штепсель и осветив комнату, вошедшие увидели Распутина, лежавшего на шкуре белого медведя. Над ним, держа револьвер в правой руке, стоял Юсупов и глядел в лицо убитого им «старца» с чувством непередаваемой гадливости. Крови не было видно, и пуля, попавшая Распутину в грудь, по всей вероятности, наружу не вышла. Первым заговорил Великий Князь, предложивший снять труп с ковра и положить на каменные плиты пола. «Ибо чего доброго, просочиться кровь и замарает шкуру». Когда, однако, тело было перенесено, пятен крови на шкуре не оказалось. Распутин был не мертв, он агонизировал. Правой рукой своей прикрывал он оба глаза и до половины свой длинный ноздреватый нос. Левая рука его была вытянута вдоль тела. Грудь его изредка высоко поднималась, и тело подергивалось судорогой. Он был шикарно, но по-мужицки одет: в прекрасных сапогах, в бархатных навыпуск брюках, в шелковой, богато расшитой шелками, цвета крем рубахе, подпоясанной малиновым с кистями толстым шелковым шнурком. Длинная, черная, тщательно расчесанная борода его как будто блестела от каких-то специй.

Погасив электричество, все поднялись в гостиную и поочередно поздравляли Юсупова с тем, что на его долю выпала высокая честь освобождения России от Распутина.

Несколько времени спустя, подойдя под давлением какой-то неведомой силы к винтовой лестнице, Пуришкевич вдруг услыхал звук открывающейся в столовую двери. Едва успел он задать себе вопрос, «кто бы это мог быть?» — как снизу раздался дикий, нечеловеческий крик, показавшийся ему криком Юсупова: «Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив, он убегает». Кричавший, оказавшийся действительно Юсуповым, стремглав взбегал вверх по лестнице. В полусознательном состоянии, с обезумевшим взглядом, он кинулся к выходной двери на главный коридор и убежал на половину своих родителей.

Звук грузных шагов, направлявшихся к выходной двери, убедил Пуришкевича, что медлить нельзя ни одной минуты, и поставив свой револьвер «Sauvage» на «feu»53, он бегом спустился по лестнице.

Дальнейшее описание убийства я передаю словами самого Пуришкевича, упуская лишь те части его записи, которые непосредственного отношения к убийству не имеют.

«То, что я увидел внизу, могло бы показаться сном, если бы не было ужасной для меня действительностью. Григорий Распутин, которого я полчаса тому назад созерцал при последнем издыхании, лежащим на каменном полу столовой, теперь, переваливаясь с боку на бок, быстро бежал по рыхлому снегу во дворе дворца, вдоль железной решетки, выходившей на улицу, в том самом костюме, в котором я видел его сейчас почти бездыханным. Первое мгновение я не мог поверить своим глазам, но громкий крик его в ночной тишине на бегу: „Феликс, Феликс, все скажу Царице“ — убедил меня, что он может уйти благодаря своей феноменальной живучести, что еще несколько мгновений — и он очутится за воротами на улице, где, не называя себя, обратится к первому, случайно встретившемуся прохожему с просьбой спасти его, так как на его жизнь покушаются в этом дворце и… все пропало. Естественно, что ему помогут, не зная, кого спасают. Он очутится дома на Гороховой улице и мы раскрыты…

Я бросился за ним вдогонку и выстрелил. В ночной тишине чрезвычайно громкий звук моего револьвера пронесся в воздухе — промах. Распутин поддал ходу. Я выстрелил вторично на бегу и… опять промахнулся.

Не могу передать того чувства бешенства, которое против себя испытал я в эту минуту. Стрелок более чем приличный, практиковавшийся в тире на Смоленском плацу беспрестанно и попадавший в небольшие мишени, я оказался сегодня неспособен уложить человека в двадцати шагах.

Мгновения шли… Распутин подбегал уже к воротам. Тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить себя сосредоточиться, и выстрелом попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательно прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всех сил ударил его ногой в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег, желая ползти вперед на брюхе. Но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами.

Я был уверен, что сейчас его песня действительно спета и что больше ему не встать. Простояв над ним минуты две и убедившись в том, что сторожить его бесполезно, я быстрыми шагами направился обратно через ту же маленькую дверь во дворе, но помню ясно, что в промежутках моей стрельбы по Распутину по панели на улице прошло два человека, из которых второй, услышав выстрелы, кинулся в сторону от решетки и побежал.

„Что делать, что делать? — твердил я себе, пройдя в гостиную, — я один, Юсупов невменяем“. Прислуга в дело не посвящена, труп лежит там у ворот, каждую минуту он может быть замечен случайным прохожим, и пойдет история. Мне самому не вытащить его, ибо одна мысль прикоснуться к Григорию Распутину вызвала во мне отвращение и гадливое чувство. Но медлить было нельзя.

„Нет, — решил я, — раз дело пошло не так, как мы рассчитывали сначала, то и дальше должно пойти своим путем“. Положим, выстрел Юсупова в комнате прислуга могла не слышать, но нельзя допустить мысли, чтобы два солдата, сидящие в передней у главного входа, могли не услыхать четырех громчайших выстрелов во дворе из моего Соважа, и я быстрым шагом направился через тамбур к главному подъезду.

При виде меня два сидевшие там солдата сразу вскочили. „Ребята, — обратился к ним, — я убил…“ — при этих словах они как-то вплотную придвинулись ко мне, как бы желая схватить. „Я убил, — повторил я, — убил Гришку Распутина, врага России и Царя“. При последних словах один из солдат, взволновавшись до последней степени, бросился целовать меня, а другой промолвил: „Слава Богу, давно пора!“

— Друзья, — заявил я, — князь Феликс Феликсович и я надеемся на полное Ваше молчание. Вы понимаете, что раскройся дело, Царица нас за это не похвалит, сумеете ли вы молчать?

— Ваше Превосходительство, — с укоризненной обратились ко мне оба, — мы русские люди, не извольте сомневаться, выдавать не станем.

Я обнял и поцеловал того и другого и попросил их немедленно оттащить труп Распутина от решетки во дворе и втянуть его в маленькую переднюю, что находилась у лестницы перед входом в столовую. Распорядившись этим, и узнав, куда прошел Юсупов, я направился к нему, чтобы успокоить. Я застал его в ярко освещенной уборной, наклонившимся над умывальной чашкой. Но держался руками за голову и без конца отплевывался. „Голубчик, что с Вами, успокойтесь, его уже больше нет, я с ним покончил. Идем со мной, милый, к Вам в кабинет“. Испытывавший, очевидно, тошноту, Юсупов посмотрел на меня блуждающим взглядом, но повиновался, и я, обняв его за талию, бережно повел на его половину.

Он шел, все время повторяя: „Феликс, Феликс, Феликс…“. Очевидно, что-то произошло между ним и Распутиным в те короткие мгновения, когда он спустился к мнимому мертвецу в столовую, и это случившееся сильно запечатлелось в его мозгу.

Мы проходили через тамбур, как раз в то время, когда солдаты Юсупова втаскивали труп в переднюю у лестницы внизу.

Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю, данную ему Маклаковым, и, повернувшись обратно, бросился вниз по лестнице к трупу Распутина. Он, отравлявший его и видевший, что яд не действует, стрелявший в него и увидевший, что его и пуля не взяла, очевидно, не хотел верить в то, что Распутин уже мертвое тело, и подбежав к нему, стал изо всей силы бить его двухфунтовой резиной по виску с какимто диким остервенением и совершенно неестественным возбуждением. Я, стоявший наверху у перил лестницы, в первое мгновение ничего не понял и оторопел, тем более, что и к моему глубочайшему изумлению Распутин даже и теперь еще подавал признаки жизни.

Перевернутый лицом вверх, он хрипел, и мне совершенно ясно было видно сверху, как у него закатился зрачок правого открытого глаза, как будто глядевшего на меня бессмысленно, но ужасно (этот глаз я и сейчас еще вижу перед собой).

Но вслед за сим я пришел в себя и крикнул солдат, скорее оттащить Юсупова от убитого, ибо он может забрызгать кровью и себя, и все вокруг, и в случае обысков следственная власть даже без полицейских собак по следам крови раскроет дело. Солдаты повиновались, но им стоило чрезвычайных усилий оттянуть Юсупова, который как бы механически, но с остервенением, все более и более возраставшим, колотил Распутина по виску.

Наконец, князя оттащили. Оба солдата под руки подняли его наверх и, всего забрызганного кровью, опрометчиво усадили на глубокий кожаный диван в кабинете. На него страшно было смотреть, до такой степени ужасен был его вид, и со стороны внешней, и со стороны внутренней. С блуждающим взглядом, с подергивавшимся лицом и бессмысленно повторявшим: „Феликс, Феликс, Феликс…“.

Я приказал солдатам поскорее достать где-нибудь материи, обернуть ею плотнее труп с головы до ног и туго связать его, сплетенного, веревкой.

Один из них принялся за исполнение моего приказания, а другого я позвал через несколько минут наверх, узнав от него, что стоявший на посту городовой, приходивший осведомляться, почему здесь стрельба, через полчаса будет сменен другим и должен будет доложить своем начальству обо всем, происшедшем в его районе во время его дежурства, приказал позвать его к себе.

Через десять минут городовой был введен солдатом в кабинет. Я быстро окинул его взглядом с ног до головы и сразу понял, что это тип служаки старого закала, и что я допустил ошибку, позвав его к себе. Но делать было нечего, приходилось считаться со случившимся. „Служивый, — обратился я к нему, — это ты заходил несколько времени назад справиться о том, что случилось, и почему стреляют?“. — „Так точно, Ваше превосходительство“, — ответил он мне.

— Ты меня знаешь?

— Так точно, — ответил он снова, — Вы — член Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич.

— Верно, — заметил я, — а вот этот барин тебе знаком? — указал я на сидевшего в том же состоянии князя Юсупова.

— И их знаю, — ответил городовой.

— Кто это?

— Его Сиятельство князь Юсупов.

— Верно. Послушай, братец, — продолжал я, положив ему руку на плечо, — ответь мне по совести, ты любишь батюшку Царя и мать Россию, ты хочешь победы русскому оружию над немцами?

— Так точно, Ваше Превосходительство, — ответил он, — Люблю Царя и Отечество и хочу победы русскому оружию.

— А знаешь ли ты, — продолжал я, — кто злейший враг Царя и России, кто мешает нам воевать, кто нам сажает Штюрмеров и всяких немцев, кто Царицу в руки забрал и через нее расправляется с Россией?

Лицо городового сразу оживилось: „Так точно, знаю, Гришка Распутин“.

— Ну, братец, его уже нет, мы его уже убили и стреляли сейчас по нем. Ты слышал, но можешь ли сказать, если тебя спросят: „Знать не знаю и ведать не ведаю“. Сумеешь ли ты нас не выдать и молчать?

Он призадумался. „Так что, Ваше Превосходительство, если спросят меня не под присягой, то ничего не скажу, а коли на присягу поведут, тут делать нечего, раскрою всю правду. Грех соврать будет“.

Я понял, что всякие разговоры не приведут ни к чему, и, узнав от него, что дежурство его кончается через полчаса, и что полицмейстером этого района является полковник Григорьев^54, человек, насколько я знал, очень порядочный и хорошей семьи, я отпустил его с миром, решив положиться на судьбу в дальнейшем.

Вошел солдат и доложил мне, что труп уже упакован. Я спустился посмотреть. Тело было плотно запеленато в какую-то синюю материю, мне показалось даже, что это была оконная занавеска, туго перевязанная веревкой. Голова была закрыта. Теперь я увидел, что Распутин, несомненно, труп, и ожить уже не может.

Делать было нечего, и приходилось терпеливо дожидаться возвращения Великого князя, доктора Лазаверта и поручика С. Поднявшись в последний раз в кабинет Юсупова, я передал его в руки слуг^55 с просьбой помочь ему немедленно обмыться, переодеться с ног до головы и переобуться, а сам сел в кресло и стал ждать».

Через несколько минут приехали Великий князь и доктор Лазаверт. Они отвозили шубу, обувь, поддевку и другую, снятую с Распутина одежду, которая с помощью жены Пуришкевича^56 должна была быть сожжена в печке его санитарного поезда. Однако размеры печки не позволили заткнуть в нее шубу. Боты также не удалось сжечь, и потому эти вещи пришлось вести обратно.

Уезжавшие вернулись во дворец Юсупова на автомобиле Великого князя, в который тотчас же был внесен труп Распутина и положены цепи и двухпудовые гири. Труп предполагалось бросить в прорубь загородной реки, привязанные гири должны были помешать ему всплыть.

Автомобиль, которым теперь управлял Великий князь, направился за город и остановился у перил моста, с которого тело Распутина предполагалось сбросить в прорубь.

«Бесшумно с возможной быстротой открыв двери автомобиля, я выскочил наружу и встал у самых перил. За мной последовали солдат и доктор Лазаверт. К нам подошел сидевший рядом с Великим князем поручик С. и мы вчетвером (Дмитрий Павлович стоял перед машиной), раскачав труп Распутина, с силой бросили его в прорубь, бывшую у моста^57, позабыв привязать к трупу цепями гири, каковые побросали вслед за трупом впопыхах одну за другою, а цепи засунули в шубу убитого, каковую также бросили в ту же прорубь. Засим, обшарив впотьмах автомобиль и найдя в нем один из ботов Распутина, доктор Лазаверт швырнул и его с моста.

Все это было делом двух, трех минут, после чего в автомобиль сели доктор Лазаверт, поручик С. и солдат, я уместился рядом с Великим князем и мы зажгли опять огни в автомобиле и двинулись через мост дальше. Как мы не были замечены на мосту, представляется мне по сей день до нельзя удивительным, ибо проезжая мимо будки, мы заметили около нее сторожа, который, однако, спал крепким сном и не проснулся, по-видимому, даже в тот момент, когда, въехав на мост с трупом, мы внезапно осветили его будку и направили свет фонарей и на него самого».

В свой поезд Пуришкевич вернулся около шести часов утра, а в девять часов утра показывал его своим думским гостям.

На другой день Пуришкевич спросил Юсупова, что произошло в те немногие минуты, когда он в последний раз спустился в столовую, где на полу лежал убитый им Распутин.

Юсупов болезненно усмехнулся. «Произошло то, — ответил он, — чего я не забуду во всю мою жизнь. Спустившись в столовую, я застал Распутина на том же месте. Я взял его руку, чтобы прощупать пульс, — мне показалось, что пульса не было. Тогда я приложил ладонь к сердцу — оно не билось, но вдруг, можете себе представить мой ужас, Распутин медленно отрывает во всю ширь один свой сатанинский глаз, вслед за ним другой, впивается в меня взглядом непередаваемого напряжения и ненависти и со словами: „Феликс, Феликс, Феликс“ вскакивает сразу, с целью меня схватить. Я отскочил с поспешностью, с какой только мог, а что было дальше, не помню».

Уже днем 17-го декабря Императрица была осведомлена об исчезновении и смерти Распутина и виновниках его убийства. Фрейлина Головина, секретарша Распутина, сообщила, куда поехал Григорий Ефимович вечером. Вся полиция и весь сыск были поставлены на ноги для розыска Распутина и раскрытия дела. Рассказав все это Пуришкевичу, Юсупов заметил, что из-за этого гада он должен был застрелить одну из лучших своих собак и уложить ее на том месте на дворе, где снег окрасился кровью убитого «старца». Сделал он это на случай, если бы наши «Шерлок Холмсы» стали анализировать кровь или прибегли к полицейским собакам.

Желая себя реабилитировать перед Государыней, Великий князь и Юсупов написали ей письмо, в редактировании которого принял участие и Пуришкевич. Письмо это не попало в распоряжение следственных властей, и потому точное содержание его осталось неизвестным, но характер письма достаточно определяется замечанием Пуришкевича, что все составители чувствовали друг перед другом некоторую неловкость, ибо «все, в письме написанное, было умело продуманной ложью, и изображало нас в виде незаслуженно оскорбленной добродетели».

Все политические убийства со времени Брута^58 и Цезаря неизменно свидетельствовали, что устранение личности не влечет за собой устранения того состояния, выразительницей которого она является. Личность относится к общему явлению так же, как следствие относится к причине. Не устраненная причина всегда заменяет свое следствие другим и притом, часто еще более ярким. Террорист, действующий во имя общего блага, ошибается либо в самом понятии общего блага, либо в степени зрелости общественных элементом к его уяснению. При правильном понимании того и другого террористический акт бессмысленен, а потому и бесполезен.

Но как личный протест, как акт возмездия, политические убийства существовали во все времена, и все народы видели в них подвиг и героизм, но видели они его не в самом акте, хотя бы и оказавшемся полезным, а единственно в готовности жертвовать собой за идею, почитаемую святою. Жертвенность, и только она, создает подвиг.

Русская революционерка Коноплянникова, явившаяся с обвязанным вокруг себя динамитным поясом в здание политической полиции, чтобы взорвать его вместе с собой, финляндец Шауман^59, убивший генерал-губернатора Бобрикова^60 и тут же застрелившийся, японские студенты, открыто стрелявшие в премьер-министра Иннукая^61, — это герои, и имена их всегда будут связаны в народном представлении с красотою подвига. Но лица, застрелившие в Финляндии из-за угла депутата Герценштейна^62 при обстоятельствах, гарантировавших им безответственность, — это не герои, это просто уголовные преступники.

Те, которые убивали Распутина, были родственниками Царя. Ничто, кроме разве временной утраты некоторых привилегий своего общественного положения, им не угрожало. Но «патриотический долг» свой они готовы были исполнить лишь без всяких для себя неудобств и даже с правом претендовать на убитого за застреленную ради него лучшую собаку.

Сибирский мужик, ворочавший государственными делами, был, конечно, в достаточной степени противен, но брезгливое чувство вызывает и эта великокняжеская компания, которая втирается к этому мужику в доверие, заманивает его женской приманкой в западню, под видом гостеприимства угощает в собственном доме отравленными пирожными, подстреливает со всех сторон, и уже умирающему зверски дробит гирей череп.

Браунинг был у князя Юсупова и до 17-го декабря, но мужества открыто его использовать у него не было, и оттого «патриотический долг» обратился в уголовное преступление, тем более отталкивающее, что участники его руководились не только патриотическими, но и личными честолюбивыми побуждениями. Пуришкевич пишет, что когда яд не подействовал, то он первый взял на себя решение убить, но Великий князь, отозвав Юсупова в сторону, о чем-то с ним пошептался, после чего обратился к Пуришкевичу с просьбой предоставить убийство Распутина ему. После первого выстрела, считавшегося всеми смертельным, все по очереди подходили к Юсупову и поздравляли его с тем, что «на его долю выпала высокая честь освобождения России от Распутина». В дневнике от 18-го декабря Пуришкевич пишет: «Судьбе угодно было, чтобы я, а никто иной, избавил от него Царя и Россию, чтобы он пал от моей руки».

17-го декабря 1916 года князь Юсупов писал Императрице по поводу «ужасного обвинения», на него взведенного: «Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен случившемся, и до какой степени мне кажутся дикими те обвинения, которые на меня возводят».

Мало гражданского мужества проявил и Великий князь Дмитрий Павлович. В своем дневнике (19 декабря 1916 года) Великий князь Андрей Владимирович^63 записывает: «Дмитрий торжественно поклялся, что в эту знаменитую ночь он Распутина не видел и своих рук в его крови не марал». Тоже подтвердил Дмитрий Павлович и своему отцу «поклявшись на образе своей покойной матери».

Люди, обладающие не только княжеским, но и просто человеческим достоинством, поступают иначе: имея смелость сделать, они имеют смелость в сделанном сознаваться.

Чтобы получить представление о том впечатлении, которое произвело убийство Распутина на широкие массы, достаточно взять номер любой газеты того времени. В течение нескольких недель все, не исключая и военных известий, потеряло свой интерес. Эзоповский язык, к которому приходилось прибегать ввиду запрещения называть имя Распутина, создавал еще только большой интерес к делу. Для каждого стало ясно, что дни династии, связанной с убитым «старцем», сочтены.

Впоследствии, когда в качестве члена Чрезвычайной Следственной Комиссии, расследовавшей дело генерала Корнилова, я допрашивал бывшего Начальника штаба, генерал-адъютанта Алексеева, он утверждал, что с момента убийства Распутина считал войну для России проигранной. Заполнившие столбцы всех газет и разного рода подпольных листовок сведения об убийстве Распутина, обычно сопровождавшихся скандальной хроникой его жизни, до такой степени уронили авторитет Верховного Главнокомандующего Императора Николая II и Царицы, что имена их произносились не иначе, как с прибавлением к ним данной Распутину нецензурной кличке. В армии ходила острота: «Царь с Егорием^64, а Царица с Григорием».

Результат убийства Распутина ударил дальше намеченной цели и даже намного дальше, ибо исполнителям его и в голову не приходила, конечно, та оценка, которая из уст в уста стала передаваться в низших народных слоях: «Из нас, мужиков, только один и дошел до Царя, так и его проклятые господа убили».

Не предвидел ли умный Пуришкевич наступления событий, им же ускоренных, когда на другую ночь, окончив в своем дневнике запись убийства, он поставил многоточие, писал: «Светает. Я дописываю эти строки при первых проблесках зарождающегося дня. Еще темно, но я чувствую, что день уже близок. Я не могу заснуть. Вихрем проносятся в разгоряченном мозгу моем рой быстро сменяющих одна другую мыслей. Я не могу забыться. Я думаю о будущем не мелком, не личном, а о будущем того великого края, который дороже мне моей семьи и жизни, — края, который зовут родиной. Боже мой, как темно грядущее в эти тяжелые годы ниспосланных нам рукою Всевышнего бранных испытаний. Вынесем ли мы тяжесть бремени духовной непогоды, или обессилим и, уставшие и измученные, веру в себе потерявшие, утратим и то место в мире, которое занимали в течение многих веков нашего исторического существования?»

«Кто скажет, кто ответит? Кто сдернет завесу и развеет туман, застилающий грядущие дали? Великий ли мы народ, способный в русле национальной реки пробивать себе путь вперед, поглощая в водах своих другие племена и мелкие народы, или… или… для нас все кончено, и мы изжившиеся и измельчавшие, и растленные ходом времени, обречены стать лишь ареною борьбы между собою других племен, других народов, почитавших славянство низшей расою, способной лишь утучнять чужие поля стран, шествующих по костям его к свету, к знанию и к мировому господству, коему нам достичь судьбою не дано».

* * *

Изложенное состояние всех элементов Государства привело к тому, что правительственная машина, работавшая и до того без достаточной налаженности, стала к началу 1917 года давать такие перебои, которые явно для всех свидетельствовали о неизбежности изменений в положение вещей. Где должны были произойти эти перемены и в какой именно части государственного тела будет произведена первая операция, на это указывали Милюковская речь 1 ноября и убийство Распутина.

Такие люди, как Великий князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов, обладать особым государственным смыслом, конечно, обязаны не были и могли не задаваться вопросом, перенесет ли расслабленное государственное тело задуманную ими операцию, и не повлечет ли она за собой потрясение, угрожающее самой жизни больного организма? Но профессор истории и долголетний политический деятель Милюков, утверждавший, что в «одно и тоже время» можно делать революцию и вести тягчайшую войну до «победного конца», несомненно уподоблял себя бессмертному гоголевскому Ноздреву, который, угощая своих гостей вином, уверял их, что его вино особенно замечательно тем, что в «одно и тоже время» оно является и Бургундским и шампанским.

Начавшаяся после речи Милюкова и убийства Распутина оппозиция всему правительственному, к концу 1916-го года приняла такие размеры, что Царя стали покидать уже члены его собственной семьи. В ноябре ему писал о необходимости изменения политического курса Великий князь Георгий Михайлович^65. За этим письмом последовало обращение аналогичного содержания со стороны Великого князя Николая Михайловича^66. В декабре Великий князь Александр Михайлович^67 уже прямо указывал Царю, что существующее правительство подготавливает революцию. Тогда же жандармский генерал Спиридович^68 в докладной записке, обрисовав положение страны, предсказал совершенную неизбежность революции и при том, не политической, а социальной, с конечной победой партии большевиков.

Единственным учреждением, не утратившим общего доверия, была Государственная Дума. Но так как ее совместная работа с кабинетом князя Голицына^69 оказалась невозможной, то правительство стало перед дилеммой: либо полная перестройка собственных рядов, либо роспуск Думы и новые выборы.

Безвольное и неспособное ни к каким определенным действиям правительство ни по одному из этих путей не пошло. Оно предпочло компромисс и при том неудачный: срок возобновления занятий Государственной Думы, назначенный на 12 февраля, был отложен до 14 февраля 1917 года.

Царь с его министрами, Дума с ее общественными деятелями и государственными мудрецами, социалисты, монархисты, обывательское стадо, — все это куда-то неслось, крутясь так нелепо и беспомощно, как крутясь в весеннем потоке щепы им же разбитого челнока.

Сторонники воззрения, что не люди делают события, а наоборот, события толкают людей, имели все основания считать себя правыми.

II. Отречение

Охранное отделение. — Последний доклад Председателя Государственной Думы Родзянко. — Открытие Думы. — События последних дней февраля. — Карательная экспедиция генерал-адъютанта Иванова. — 28-е февраля и 1-е марта, — встреча Царя с депутатами Гучковым и Шульгиным. — Отречение

Среди всеобщего хаоса, неразберихи и растерянности только одно учреждение сохранило свои жизненные силы и свою способность к планомерной и толковой деятельности. Этим учреждением было — охранное отделение (политическая полиция). Имея своих агентов во всех без исключения слоях русского общества, охранное отделение было превосходно осведомлено о всем, что происходило в рабочей, интеллигентской и обывательской среде. Со стенографической точностью было ему известно все, что говорилось и решалось в социалистических партиях и разного рода светских салонах. Собранные Чрезвычайной Следственной Комиссией ежедневные доклады «охранки» представляют ценнейший материал для ознакомления с состоянием русского общества накануне революции. Эти доклады, указывавшие правительству на грозившие ему опасности, настойчиво требовали принятия самых решительных мер. Что стихийные выступления голодных масс, пишет генерал Глобачев, в феврале месяце «явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех — анархической революции — сомневаться не приходится».

Но умирающая власть находилась в том состоянии предсмертной агонии, при котором слух уже отсутствует.

10-го февраля 1917-го года, Председатель Государственной Думы шталмейстер Родзянко^70 делал Государю свой последний доклад.

Свидетелей при этом не было, но сам Родзянко передает свою беседу с Царем так:

«Прослушав мой доклад, Царь сказал: „Вы все требуете удаления Протопопова?“.

— Требую, Ваше Величество. Прежде я просил, а теперь требую.

— То есть как?

— Ваше Величество, спасайте себя. Мы накануне огромных событий, исхода которых предвидеть нельзя. То, что делает Ваше правительство и Вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно. Всякий проходимец всем командует. Если проходимцу можно, почему же мне, порядочному человеку, нельзя? Вот суждение публики. От публики это перейдет в армию, и получится полная анархия. Вы изволили меня иногда слушать и выходило хорошо.

— Когда?

— Вспомните, в 1905 году Вы уволили Маклакова^71.

— А теперь я о нем очень жалею, этот, по крайней мере, не сумасшедший.

— Совершенно естественно, Ваше Величество, потому что сходить не с чего.

Царь засмеялся: „Ну, положим, это хорошо сказано“.

— Ваше Величество, нужно же принять какие-нибудь меры. Я указываю здесь целый ряд мер. Это искренне написано. Что же Вы хотите, во время войны потрясти страну революцией?

— Я сделаю, что мне Бог на душу положит.

— Ваше Величество, Вам, во всяком случае, надо очень помолиться, усердно попросить Господа Бога, чтобы Он показал правый путь, потому что шаг, который Вы теперь предпринимаете, может оказаться роковым. Ваше Величество, я ухожу в полном убеждение, что это мой последний доклад Вам.

— Почему?

— Я полтора часа Вам доказываю, что Вас повели на самый опасный путь, Вы хотите распустить Думу. Я уже тогда не Председатель, и к Вам больше не приду. Что еще хуже, я Вас предупреждаю, я упреждаю, что не пройдет трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет Вас, и Вы уже не будете царствовать.

— Откуда Вы все это берете?.

— Из всех обстоятельств, как они складываются. Нельзя так шутить с народным самолюбием, с огромной волей, с народным самосознание, как шутят те лица, которых Вы ставите. Нельзя ставить во главе угла всяких Распутиных. Вы, Государь, пожнете то, что посеяли.

— Ну, Бог даст.

— Бог ничего не даст, Вы и Ваше правительство все испортили, революция неминуема».

Четыре дня спустя после приведенного доклада Родзянко открылись заседания Государственной Думы. Против ожидания, день этот прошел сравнительно спокойно, но уже 15 февраля забастовало несколько заводов и предприятий, а 23 февраля начались беспорядки на почве недостатка хлеба. 24 февраля на улицах Петербурга впервые появились манифестации с красными флагами, разгонять которые казаки отказывались, ссылаясь на отсутствие необходимых для этого нагаек.

Царь выехал в Ставку, предполагая вернуться 1 марта. «Этот отъезд, — пишет в своем дневнике историограф Ставки генерал Дубенский^72, — был неожиданным, многие думали, что Царь не оставит Императрицу в эти тревожные дни. Тихая жизнь здесь (в Ставке) началась. Все будет по-старому. От него (Царя), ничего не будет. Могут быть только случайные, внешние причины, которые заставят что-либо измениться».

26 февраля, председатель Государственной Думы Родзянко телеграфировал Государю, что «общее недовольство растет, правительство парализовано, а в городе анархия. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся общим доверием, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на Венценосца».

Получив эту телеграмму, Царь, по словам министра двора графа Фредерикса^73, заметил: «Опять этот толстяк Родзянко написал мне всякий вздор, на который я не буду даже отвечать».

27 февраля телеграфировал Председатель Совета министров князь Голицын.

«Необходимо, — писал он, — поставить во главе оставшихся верными войск одного из начальников с популярным для населения именем и составить ответственное министерство». О том же сообщал Царю и брат его, Великий князь Михаил^74.

Получив телеграммы, Царь ночью на 28 февраля вызвал генерал-адъютанта Иванова и назначив его командующим войсками Петербургского военного округа, поручил привести Петербург в порядок.

Генерал заговорил с Государем о необходимости реформ и из ответов его вынес впечатление о готовности дать ответственное министерство.

Прибыв 1 марта вместе с назначенными в его распоряжение войсками на станцию «Дно», и узнав там от коменданта, что в следующих из Петербурга поездах едут пьяные солдаты, громящие все буфеты и творящие всякие безобразия, генерал Иванов вышел из своего вагона и стал лично водворять порядок. Пьяных, неизвестно куда ехавших солдат он приказал арестовать, у других отбирал присвоенное ими офицерское оружие, а несколько человек, дерзко с ним разговаривавших, поставил на колени. Эту меру генерал впоследствии объяснил желанием достигнуть покорности, путем «отеческого воздействия» и тем избегнуть предания виновных военно-полевому суду.

В тот же день вечером на станции Царское Село генералу Иванову было доложено, что Царскосельский гарнизон находится в состоянии полного разложения. Одни части самовольно ушли в Петербург, а оставшиеся вышли из повиновения, громят винные погреба, пьянствуют и спаивают все прибывшее свежие части.

Около 2 часов ночи императрица вызвала генерала Иванова во дворец. Государыня, охранявшаяся уже революционными войсками, была поражена всем происходящим. Она недоумевала чем вызваны направленные против нее и Государя события и все ссылались на деятельность свою и дочерей в пользу больных и раненых солдат. Не имея возможности снестись с Государем, от которого она не имела никаких известий, Императрица попросила генерала Иванова доставить ему ее письмо. Просьбу эту пришлось отклонить, так как у генерала Иванова не было ни одного человека, которому он мог бы доверить ее исполнение. Утром 2-го марта генерал Иванов получил требование члена Государственной Думы Бубликова^75 отвести свой эшелон на станцию Вырица с предупреждением, что всякая попытка двинуться к Петербургу повлечет за собой обстрел поезда артиллерийским огнем.

Требование это было исполнено, а когда поезд генерала подошел к Вырице, ему было вручено Высочайшее повеление вернуться вместе со своим эшелоном в Могилев.

* * *

5 марта, прощаясь со своими войсками, генерал Иванов наставлял их служить верно и честно уже новому правительству.

Три недели спустя, состоя в Чрезвычайной Следственной комиссии, я получил поручение Главного Военного Прокурора генерала Апушкина^76 расследовать дело генерал-адъютанта Иванова, которому ставили в вину попытку к вооруженному подавлению революции и унизительному обращению с солдатами.

Нелепость посадить на скамью подсудимых боевого генерала, имевшего огромные заслуги и популярное на всю Россию имя, за то только, что на станции «Дно» он поставил на колени нескольких безобразничавших солдат и исполнил приказание своего законного Государя, была настолько очевидной, что делала всякие следственные действия излишними и я ограничился допросом самого генерала.

Экстренно вызванный в Петербург, он содержался под домашним арестом на квартире генерала Маниковского^77 и страдая отеком ног, лежал в постели. Его показания, существенная часть которых мною изложены выше, дали исчерпывающий материал для составления постановления о направлении дела к прекращению.

При докладе этого постановления я не присутствовал, но делавший этот доклад Главный военный прокурор генерал Апушкин мне впоследствии говорил, что председатель Чрезвычайной Следственной Комиссии, адвокат Н. Муравьев упорно хотел усмотреть в действиях генерала Иванова состав уголовно наказуемого деяния.

Тем не менее постановление мое было одобрено, и больной, измученный пережитыми волнениями старый генерал получил возможность уехать в родной Киев, где он и дожил свои «судьбой отсчитанные дни».

* * *

27-го февраля, в то время, когда генерал Иванов вел с Государем вышеприведенный разговор и напоминал ему о необходимости реформ, в Петербурге военный министр Беляев^78, начальник Штаба генерал Занкевич^79 и Командующий войсками генерал Хабалов^80 с кучкой верных им солдат и офицеров заперлись в здании Адмиралтейства.

Заняв обращенный к Невскому проспекту фасад здания, они поставили по его углам пулеметы, артиллерию ввели во двор, а пехоту разместили на втором этаже.

Патронов у них было мало, снарядов еще меньше, а есть было совершенно нечего. С большим трудом удалось раздобыть немного хлеба для солдат. У Казачьей сотни, расквартированной в казармах Конного полка, лошади были не поены и не кормлены. По Адмиралтейству постреливали, но оттуда не отвечали.

Около 4-х часов утра 28-го февраля в Могилеве, вернувшись от Царя, генерал Иванов пытался переговорить по прямому проводу с генералом Хабаловым. Сделать это оказалось возможным лишь в 8 часов утра, когда генерал Иванов и поставил целый ряд вопросов о положении в столице.

Через полчаса генерал Хабалов на эти вопросы отвечал: «В моем распоряжении здание главного Адмиралтейства, 4 гвардейских роты, 5 эскадронов и сотен и 2 батареи. Все прочие либо перешли на сторону революционеров, либо занимают нейтральное положение. Отдельные солдаты и шайки бродят по городу, стреляя в прохожих и обезоруживая офицеров. Все вокзалы во власти революционеров. Телефоны не действуют. Связи с частями города и полиции в моем распоряжении нет. Не располагаю так же и продовольствием, которого к 25-му февраля было 5 600 000 пудов муки. Все артиллерийские заведения во власти революционеров, в моем распоряжении только лично Начальник Штаба Округа».

Около полудня 28-го февраля в Адмиралтейство явился адъютант Морского Министра и потребовал очистки здания, так как в противном случае восставшие угрожали открыть по нему артиллерийский огонь из Петропавловской крепости. Дальнейшее сопротивление представлялось бесполезным, а потому было решено артиллерию отправить в Стрельну, ружья и пулеметы спрятать в здании, а солдат распустить.

Вошедшие в Адмиралтейство революционные солдаты арестовали Хабалова. Военному Министру генералу Беляеву удалось скрыться в доме Военного Министра на Мойке.

К вечеру мятежные войска овладели Выборгской Стороной и всей частью города от Литейного до Смольного, но в других частях города солдаты обезоруживали офицеров, отбирали автомобили, и вообще, хозяйничали.

Ввиду начавшегося грабежа, Государственная Дума избрала особый комитет для водворения в столице порядка^81, но справиться с этой задачей не удалось. Наступившая анархия с несомненностью свидетельствовала об отсутствии у восставших какого-либо плана.

* * *

С утра 1-го марта у дома Военного Министра^82 стала собираться толпа, и генерал Беляев, опасаясь разгрома служебного кабинета, с помощью своего секретаря Шильдера^83, денщика и швейцара стал жечь в печке и камине приготовленные еще с вечера для уничтожения документы. Эту меру Военный министр счел нужной принять, ввиду опасения, что находившиеся у него секретные документы могли попасть в руки толпы, в составе которой он допускал возможность присутствия лиц, имевших связь с неприятелем.

1-го марта в 2 часа дня, узнав, что громят его частную квартиру на Николаевской улице, генерал Беляев позвонил в Государственную Думу и от подошедшего к телефону будущего министра Н. Некрасова^84 получил совет отправиться в Петропавловскую крепость.

В ночь на 2-е марта председатель образованной в Думе военной комиссии А. И. Гучков вместе с князем Вяземским^85 предприняли объезд вокзалов с целью проверить их готовность к встречи ожидавшегося прибытия карательной экспедиции генерала Иванова. На Варшавском вокзале автомобиль их был обстрелян солдатами и князь Вяземский убит.

В это самое время соединенное заседание временного комитета Государственной Думы и исполнительного комитета Солдатских и Рабочих Депутатов^86 решали вопрос об отречении Государя. Приехавший туда после объезда вокзалов А. И. Гучков и депутат Шульгин^87 получили предложение безотлагательно выехать навстречу царскому поезду и предложить Николаю II-му отречься от престола.

2-го марта генерал Мрозовский^88 телеграфировал Государю, что вся Москва находится во власти революционеров, которым передалось большинство войск с артиллерией. «Положение настолько тяжелое, что влиять на ход событий невозможно. Председатель Государственной Думы Родзянко предлагает призвать Временный Комитет Государственной Думы. Благомыслящая часть московского населения заявляет, что с призванием нового министерства восстановится порядок и власть».

* * *

28-го февраля в 4 и 5 часов утра свитский и императорский поезда двинулись из Могилева и следовали до Смоленска без происшествий. В 3 часа дня Государь телеграфировал Императрице: «Выехали сегодня утром в 5. Мыслями всегда вместе. Великолепная погода. Надеюсь чувствуете себя хорошо и спокойно. Много войск послано с фронта. Любящий нежно Ники».

Тогда же дворцовый комендант генерал Воейков^89 получил шифрованную телеграмму от военного министра Беляева: «Сообщаю, что в Петербурге Временное Правительство с Родзянкой во главе», а в следовавшем впереди императорского, свитском поезде уже стало известным, что на станции Любань находятся революционные войска с орудиями и пулеметами, и что образовавшееся днем 28-го февраля Временное Правительство направляет оба поезда не на Царское Село, а на Петербург, где, как полагают, Царю будут поставлены условия.

Получив эти сведения, свита решила ждать прибытия императорского поезда, чтобы убедить Царя изменить маршрут и ехать на Псков, где находился умный и спокойный Главнокомандующий Северным фронтом генерал Рузский^90. Когда в 3 часа утра 1-го марта подошел царский поезд и ожидавший его с лихорадочной тревогой генерал Саблин в него вошел, то к своему удивлению он застал там всех спящими. Разбуженный им генерал Воейков отправился к Царю и сообщил, что ехать в Тосно рискованно, так как оно занято мятежными войсками. Царь встал с кровати и сказал: «Ну, тогда поедем до ближайшего Юза (телеграф прямого провода)». Поезда повернули и направили в Псков.

Проснувшись утром 1-го марта, о событиях старались не говорить, потому, замечает Воейков, «что это не особенно было приятно. Общее настроение было испуг и надежда, что приедем в Псков и все выяснится».

Во время завтрака и обеда говорили обо всем, только не о делах. Дубенский отмечает в своем дневнике, что Царь, человек мужественный и поклонник рока «спал, кушал и занимался даже разговорами ближайших лиц свиты».

Около 6-ти часов вечера на станции Дно Воейков получил телеграфное извещение, что туда выезжает Родзянко, но Царь решил встретиться с Родзянкой в Пскове и приказал двигаться дальше.

«Старый Псков, — пишет генерал Дубенский, — опять занесет на страницы своей истории великие дни, когда пребывал здесь Великий Самодержец России Николай II, и лишился здесь своей власти как Самодержец». «Великие дни» действительно начались.

Государь прибыл в Псков 1-го марта в 7 часов 30 минут вечера. Встретившему его на вокзале Главнокомандующему Северным фронтом генерал Рузскому он сказал, что телеграмму его относительно ответственного министерства он получил. Однако от какого-либо разговора по этому поводу Государь уклонился. После обеда на прямой вопрос генерала об этом Государь ответил, что еще не знает. Как ни убеждал генерал Рузский, доказывая, что при настоящих условиях самодержавие не более как функция, которой следует пожертвовать в целях общего успокоения, Царь упорно отмалчивался и, вероятно, не принял бы никакого определенного решения, если бы как раз в это время не пришла телеграмма начальника его штаба. Генерал Алексеев настаивал на необходимости даровать необходимые реформы и этим своим обращением решил вопрос, Государь сказав, что он согласен, пошел писать телеграмму. Подписанный им текст принесли генералу Рузскому, но он прочитать его не успел, так как был вызван к Министру Двора, графу Фредериксу, и только после вопроса находившегося там генерала Воейкова, — доволен ли он телеграммой, генерал Рузский прочитал ее и убедился, что Государь поручает Родзянко сформировать кабинет, оставляя за собой, однако, исключительное право назначать министров военного, морского и иностранных дел. Тогда генерал Рузский просил Воейкова доложить Государю, что он обещал даровать ответственное министерство, а между тем поручает Родзянке лишь сформировать кабинет без указаний, перед кем кабинет ответственен. Воейков вытаращил глаза, заерзал на диване и очень неохотно пошел к Государю. Генерал Воейков передает этот эпизод несколько иначе и утверждает, что генерал Рузский, узнав что Государь сообщает лишь о согласии на сформирование кабинета с ограничением в отношение министров военного, морского и иностранных дел, вырвал эту телеграмму у него из рук, заметив, что здесь он посылает телеграммы. Царь, которому Воейков об этом доложил, сказал: «Ну, пускай он пошлет».

Только в первом часу ночи генерал Рузский был вновь вызван Государем и там получил от него сообщение Родзянке о даровании ответственного министерства без всяких ограничений.

Передавая поздно ночью это решение Царя по прямому проводу, генерал Рузский получил от Родзянки ответ, что «теперь уже поздно и сделанные уступки никого более не удовлетворят».

2-го марта в 2 часа дня, после завтрака генерал Рузский получил и передал Царю телеграмму Великого князя Николая Николаевича. Коленопреклоненно он молил Царя отречься от престола и передать его Наследнику при регентстве Великого князя Михаила Александровича. Ту же просьбу телеграфировали и командующие армиями генералы Сахаров^91, Брусилов^92, Эверт^93, адмирал Непенин^94, и начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев. Последний излагал и форму отречения, которую он считал для Царя желательной. К просьбам телеграфировавших присоединился и сам генерал Рузский.

Впоследствии, на вопрос Великого князя Андрея Владимировича, правда ли, что во время обсуждения вопросов об отречении, он, генерал Рузский, стукнув кулаком по столу, сказал Государю: «Ну, решайтесь же наконец», — генерал Рузский ответил: «Я не знаю, кто мог это выдумать, ибо ничего подобного никогда не было. Вероятно, все это Воейков наврал после того, что я с ним резко говорил в вагоне».

Так как обсуждение вопроса об отречении было начато в 2 часа дня и окончено в 2 часа 45, то всего оно потребовало 3/4 часа времени. Вопрос об ответственном министерстве решался накануне с 9 часов вечера до 12 ночи.

Прочтя переданные Рузским телеграммы, Государь сообщил, что он от престола отказывается, но боясь, что бы это решение не было истолковано как результат воздействия посланных из Петербурга Гучкова и Шульгина, Государь еще до их приезда сообщил его в Петербург по прямому проводу. Когда министр Двора граф Фредрикс сказал об этом дворцовому коменданту генералу Воейкову, то последний, по словам генерала Дубенского, упросил Государя эту телеграмму вернуть. «Государь согласился, и Воейков быстро вошел в вагон свиты и заявил полковнику Нарышкину^95, чтобы тот побежал скорее на телеграф и приостановил телеграмму. Нарышкин пошел, но телеграмма уже ушла, и начальник телеграфа сказал, что он попытается ее остановить. Когда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие почти в один голос сказали: „Все кончено“. Затем выражали сожаление, что Государь поспешил, все были расстроены, поскольку, конечно, могут быть расстроены эти пустые эгоистичные в большинстве люди».

«Царь после отречения долго гулял между поездами, спокойный на вид». Подавленный всем происходящим, генерал Дубенский стоял у окна своего вагона и плакал. В это время мимо вагона прошел Царь с герцогом Лейхтенбергским^96, весело посмотрел на Дубенского, кивнул и отдал честь. «Тут, — говорит Дубенский, — возможно, выдержка, или холодное равнодушие ко всему. После отречения у него одеревенело лицо, он всем кланялся и протянул мне руку, и я эту руку поцеловал. Я все-таки удивился, — Господи, откуда у него берутся такие силы, он ведь мог к нам не выходить. Когда он говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче^97 один на один, я знаю, он все-таки заплакал. Когда с С. П. Федоровым^98 говорил, ведь он наивно думал, что может отказаться от престола и остаться простым обывателем в России. „Неужели вы думаете, что я буду интриговать, я буду жить около Алексея и его воспитывать“. После отречения Царь сказал только: „Мне стыдно будет увидеть иностранных агентов в Ставке и им неловко будет видеть меня“. — Слабый, безвольный, но хороший и чистый человек, он погиб из-за Императрицы, ее безумного увлечения Григорием. Россия не могла простить этого».

Генерал Дубенский, однако, находил, что Царь не имел права отказываться от престола таким «кустарным образом», — «Он отрекся от престола, как сдал эскадрон».

Того же 2-го марта в 9 часов вечера в Псков приехали Гучков и Шульгин. Встретивший их на вокзале полковник пригласил их в вагон Царя, где находился начальник походной канцелярии полковник Нарышкин, граф Фредерикс и куда затем пришел и генерал Рузский.

Вошедший через несколько минут Царь сел за маленький столик и сделал жест, приглашавший сесть рядом. Остальные сели вдоль стен. Царь не обнаружил никаких признаков своего давнего неблаговоления к Гучкову, но так же и никакой теплоты. Он говорил спокойным корректным и деловым тоном. Полковник Нарышкин вынул записную книжку и стал записывать. Начал говорить Гучков. Он сказал, что приехал от временного комитета Государственной Думы, чтобы дать нужные советы, как вывести страну из тяжелого положения. Петербург уже всецело в руках движения, попытки фронта не приведут ни к чему и всякая воинская часть перейдет на сторону движения, как только подышит петербургским воздухом. В разговор вступил Рузский и заявил, что вполне согласен с Гучковым и что никаких запасных частей послать в Петроград он не может. «Поэтому, — продолжал Гучков, — всякая борьба для Вас бесполезна. Совет наш заключается в том, что Вы должны отречься от престола».

Рассказав, как представители царскосельских воинских частей пришли в Думу и всецело присоединились к новой власти, Гучков продолжал: «Я знаю, Ваше Величество, что я Вам предлагаю решение громадной важности и я жду, чтобы Вы приняли его тотчас. Если Вы хотите несколько обдумать этот шаг, я готов уйти из вагона и подождать, пока Вы примете решение. Но во всяком случае все это должно совершится сегодня вечером». — Царь слушал Гучкова очень спокойно. — «Я этот вопрос уже обдумал и решил отречься», — сказал он. Тогда Гучков указал Царю, что ему придется расстаться с сыном, потому что никто не решился доверить судьбу и воспитание будущего Государя тем, кто довел страну до настоящего положения. Царь возразил, что расстаться с сыном он не может и что потому передает престол своему брату Михаилу Александровичу.

Имея поручение доставить в Петербург акт об отречении к утру 3-го марта, Гучков предупредил, что может остаться в Пскове еще час или полтора и просил за это время акт изготовить. При этом он передал наброшенный Шульгиным проект отречения, указав, что таковой не навязывается дословно, а предлагается лишь в качестве материала. Царь взял проект и вышел из вагона.

Гучков, которому все предшествующие события не были известны, поразился той легкостью, с которой удалось отречение. Обыденность сцены произвела на него такое сильное впечатление, что ему пришло в голову, что он имеет дело с ненормальным, с пониженной сознательностью и чувствительностью. По впечатлению Гучкова, Царь был совершенно лишен трагического понимания события: при самом железном самообладании можно было не выдержать, но голос у Царя как будто-то дрогнул только тогда, когда он заговорил о разлуке с сыном.

Оставшиеся в вагоне после ухода Царя лица беседовали о событиях. Генерал Рузский, как и начальник штаба генерал Данилов^99, были по-видимому сторонниками отречения. Больной граф Фредерикс едва ли отдавал себе отчет в происходящем. Его очень волновал пожар его дома и положение проживающей там больной жены. К собеседникам присоединился и Воейков, который тревожился о своей жене (дочери Фредрикса)100.

Через час или полтора Царь вернулся и передал Гучкову переписанный на машинке акт с подписью «Николай». Гучков прочел его присутствующим вслух. Шульгин внес две-три незначительные поправки. В одном месте Царь сказал: «Не лучше ли так выразить» и вставил какое-то слово. Все поправки были тотчас внесены и оговорены.

Ввиду могущих произойти в дороге случайностей, Гучков предложил составить второй акт — не копию, а дубликат и оставить его в Штабе Главнокомандующего. Царь нашел это правильным и сказал, что так и будет сделано. Затем Царь назначил Верховным Главнокомандующим Великого князя Николая Николаевича.

Так как Гучков против этого не возражал, то на имя Великого Князя была отправлена соответствующая телеграмма.

К сообщению Гучкова, что Думский Комитет поставил во главе правительства князя Львова^101, Царь отнесся одобрительно, сказал, что он его знает и согласен. Затем Царь сел и тут же сам написал указ Сенату о назначении князя Львова Председателем Совета Министров.

Оба эти назначения были сделаны таким образом уже после подписания Царем акта об отречении.

Когда деловые вопросы были исчерпаны, Царь спросил о детях и Императрице, от которой два дня не имели известий. Гучков ответил, что все благополучно и что больным детям оказывается помощь (в то время вся Царская семья болела корью).

Затем Царь заговорил о своих планах. Он сомневался, куда ему ехать, в Царское Село или в Могилев, в Ставку. Гучков не знал, что посоветовать. Они простились. Гучков и Шульгин перешли в вагон генерала Рузского, где стали ожидать акт отречения, который генерал Данилов зашифровал.

Не знаю, была бы в какой-нибудь другой стране революция, во время которой Монарху, принужденному отречься от престола, разрешили бы вернуться к миллионной армии, Верховным Главнокомандующим которой он состоял? Но Николай II по личным своим качествам на крупные роли способен не был.

Со станции Сиротино он послал следующую телеграмму: «Его Императорскому Величеству Михаилу. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил Тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь Тебе и твоей родине. Ники».

III. Причины и следствия

Явления частные и общие. — Воинствующий национализм на западных окраинах и в Финляндии. — Пустота вокруг трона, экономическая разруха, разложение общества. — Оценка переворота русской интеллигенции. — Диагноз

В 1547 году старуха, молившиеся в московской церкви «Воскресения», уронила грошовую свечку. Возник пожар, от которого сгорела почти вся Москва.

С того времени если русский человек хочет доказать возможность возникновения величайших событий от ничтожнейших причин, он пользуется поговоркой: «Москва сгорела от грошовой свечки».

Справедливость этого утверждения считается настолько бесспорной, что никому даже в голову не приходит мысль, что Москва сгорела вовсе не от оброненной старухой свечки, а сгорела оттого, что антипожарное состояние ее было из рук вон плохо. Сейчас можно уронить в Москве не грошовую свечку, а какую угодно свечку, и она от нее не сгорит. Но средний человек в сложность явлений вдумываться не любит, а в отношении явлений политических часто не может. Если бы оценивая исторические явления, он от ближайшей причины, из которой развился известный факт, стал переходить к причинам более отдаленным, если бы он захотел считаться с историческими данными и стихийностью процессов, то он убедился бы, что не единицы и частные явления создают положение, а наоборот, общие положения сообщают единицам и явлениям частным весь их смысл и все их значения. Тогда к его удивлению оказалось бы, что вовсе не Марат^102, Дантон^103 и Робеспьер^104 создали революцию французскую, и не Ленин с Троцким^105 революцию русскую, а наоборот, революции создали всех их. Нет, конечно, никакого сомнения, что Робеспьеры и Ленины были немаловажными факторами в ходе и развитии тех событий, которыми они руководили. Но при всем том не эти единицы делают революции, делает их стихийное движение масс и при том в формах строжайшим образом предопределенных всем предшествующим состоянием общества.

Этот-то стихийный процесс и есть тот недуг, которым заболела Франция в 1789 году, а Россия в 1917 году. Марат, Робеспьер, Ленин, Троцкий — не болезнь — они только наружный признак ее, один из внешних симптомов состояния крови всего народного организма.

Ни народ, ни армия, ни политические партии, ни единичные лица не могут сказать, что самодержавие свергнуто ими. Свергнуто оно не было никем и пало вовсе не потому, что было «национальным позором», а оттого, что оказалось наиболее уязвимым местом в начавшемся процессе гибели всей нашей государственности. Этот процесс, зародившийся при переходе России с пути политики имперской на путь политики национальной, вступил в свой интенсивный период с 1905 года и вылился в феврале 1917 года вовсе не в революцию, а в какое-то явление государственной жизни, название которому еще не подобрано.

Не самодержавие как форма государственной власти погубило нашу государственность, а погубила ее общественность с ее «проклятым Богом анархизмом». В этой разрушительной работе участвовали все слои русского общества.

Одни, и притом наиболее широкие, создав свою доморощенную формулу Монроэ^106 «Россия — для русских» (а не для россиян), желали только давить все инородное, давить так же нелепо, как давят сооруженные скифскими кочевниками в южнорусских степях туполицие каменные бабы.

Этот воинствующий национализм, уже оказавший огромное влияние на ход событий в наших западных окраинах во время первой революции в 1905 году, подробно оценивается графом Витте в его воспоминаниях.

В Царстве Польском, — пишет он, — беспорядки проявились с особенной интенсивностью и выразились как в движении крестьян, так и особенно сильно в среде рабочих. Усиленная русификация края и произвол русской бюрократии временно отодвинули все остальные течения, разъединяющие различные классы населения, и соединили всех поляков в стремлении прежде всего освободиться от русского влияния. Разница между отдельными группами и лицами заключалась только в степени и объеме этого освобождения. Одни считали необходимым довести освобождение до образования особого царства, другие — преимущественно высшие и состоятельные классы — не шли дальше того, чтобы устранить произвол «чиновников-поповичей» и, получив одинаковые с русскими права, выйти из положения «негров». Когда в 1905 году граф Витте стал премьером, состояние Польши было таково, что пришлось весь край объявить на военном положении.

Популярный в свое время представитель Польского коло в Государственной Думе — Дмовский^107, не отрицая существующей в Польше анархии, сказал графу Витте приблизительно следующее: «Но кому же мы таким положением обязаны? Исключительно русским порядкам и русской культуре. Оттого все поляки желают как можно более от вас отделиться… Наши школы все заражены политической и социалистической, на соусе русского нигилизма, пропагандой. Откуда же это к нам пришло? От Вас, от Ваших школьных методов, от Ваших преподавателей, от Ваших профессоров. Наши дети чтут своих родителей, свою семью, свой язык. Наши дети преклоняются перед божественностью своей религии, пред святостью ее догматов, перед совершенством своего языка, своей культуры, своей литературы, а потому самому перед своей историей, и верят в могущество своей национальности. Они верят, что „еще Полска не сгинела“ 108. Покуда Вы не вздумали русифицировать нашу школу, наводнять ее студентами из семинаристов русских губерний и беспринципными преподавателями, предпочитавшими служение Мамоне служению Богу, — до тех пор во всех наших школах дети учились, и школы эти поддерживали в них те чувства и традиции, которые образовывают крепкую нацию, но как только Вы начали русифицировать их, Вы развратили, нигилизировали, демократизировали, систематически колебля и вытравливая из ума и сердец наших детей то, что Вы называете „Польским духом“ и взамен всего этого Вы не дали и не даете ничего, кроме русского религиозного, государственного и политического нигилизма».

Латышская революция в Прибалтийском крае в 1905 году имела, по мнению графа Витте, много причин, но главною из них он считает ту, что русская бюрократия в течении последнего десятка лет с целью русифицировать край устраняла и даже преследовала все то, что составляло культуру, созданную интеллигентным классом балтийских немцев, не вводя притом ничего взамен этой, как бы там ни было, но все же древней и развитой культуры.

Русифицирование края началось с низших латышских элементов, натравливавшихся на немецкое дворянство. Когда, однако, в результате этой политики начались «иллюминации» немецких помещичьих усадеб, превзошедшие по своим размерам все, что творилось в этом направлении в России, тогда испугавшиеся русификаторы потребовали усмирения края.

В Латвию была послана карательная экспедиция генерала Орлова, а в Эстонию — батальон, составленный из матросов. Эти матросы, содержавшиеся под арестом в Кронштадте за учиненный в Петербурге бунт, в Прибалтике проявили себя такими верными защитниками порядка, что генерал-губернатор Соллогуб^109 через несколько дней после их прибытия в Ревель телеграфировал Витте просьбу воздействовать на капитан-лейтенанта Рихтера, «дабы он относился к своим обязанностям спокойнее и законнее, так как он казнит по собственному усмотрению, без всякого суда, и лиц, не сопротивляющихся». На телеграмме этой, представленной графом Витте Государю, последний положил резолюцию: «ай да молодец».

Подавление латышской революции, совершавшееся с беспощадной жестокостью, в особенности при генерал-губернаторе Меллер-Закомельском, несомненно, явилось одной из главных причин той лютой ненависти, с которой латышские отряды в 1919–1920 годах уничтожали восстававшее русское население.

А сколько обид и огорчений вызвал у прибалтийцев разгром их Дерптского Университета^110?

Профессора с европейским именем заменялись лицами, оказавшимися непригодными в России. Образцовый когда-то университет потерял более половины своих слушателей. Все, кто только мог, стали покупать свой духовный хлеб за границей.

Ненависть и злобу вызвала русификация и в Финляндии. Режим генерал-губернатора Бобрикова, упразднение финляндских войск, сражавшихся в 1877 году за интересы империи на Балканах, и приемы управления, направленные на уничтожение высокой финляндской культуры, имели своим следствием выстрел Шаумана.

Убийство генерал-губернатора Бобрикова и Мехелимовская система пассивного сопротивления^111, побудила русское правительство изменить свою политику. Назначение генерал-губернаторами таких лиц, как Н. Герард^112 и генерал Бекман свидетельствовало с желании управлять краем без нарушения его конституции. Но уже при премьере Столыпине система «ущемления» вновь стала проводиться и притом, с еще большей неуклюжестью. Генерал Бекман был заменен генералом Зейном, места финляндских сенаторов заняли отставные генералы и адмиралы русской службы, не только не подготовленные к управлению краем, не часто и не знавшие его языка. Началась травля Финляндии националистической русской печатью, а Государственная Дума приняла закон, подчинявший Финляндию по целому ряду вопросов общеимперскому законодательству.

Вся взятая властью линия поведения не оставляла уже никакого сомнения в стремлении ее совершенно упразднить конституцию страны.

Вот эта-то политика обрусения и вызвала у финляндцев ненависть ко всему русскому, которую, к сожалению, будут носить в себе еще не одно из грядущих поколений. А между тем, нет никаких сомнений, что этого могло бы и не быть. Финляндцы долго не забывают причиненных им огорчений, но ведь зато они хорошо помнят и сделанное им добро.

В 1921 году, когда вся Россия голодала и бывшие генерал-губернаторы Герард и Бекман нищенствовали там в буквальном смысле этого слова, финляндское правительство добилось разрешения большевиков на выезд этих лиц русского подданства в Финляндию. Обутые и одетые с ног до головы, оба они и их жены были помещены в санаторию, где в условиях полного комфорта жили на средства финляндского народа до своей смерти.

Обратив самодержца «российского» в самодержца «русского», наша общественность сделала его носителем политики «обрусения» и тем создала ненависть и отвращение к нему. В мирное время эти чувства поневоле скрывались, но как только вспыхнула война, так все окраины решительно повернулись спиной и к России, и к ее самодержцу.

Идеи панславизма и обрусения, пишет А. Салтыков^113 в своей книге «Две России», «омертвили в несколько десятилетий всю живую ткань империи, уничтожили огромную когда-то силу ее сопротивления, перепутали и ослабили до чрезвычайности ее внутренние и внешние традиции».

Другие слои той же общественности, объявив самодержавие «проклятым режимом» и «национальным позором», в течение десятилетий всячески дискредитировали его и убили в широких массах живую любовь к своему монарху. Третьи, наконец, пользуясь несчастными свойствами характера последнего Царя, из своекорыстных побуждений окружали его всякого рода распутинцами, потворствовали его слабостям и поощряли его мистические нелепости.

Под этими тлетворными влияниями самодержавие утратило свой жизненный инстинкт, потеряло свой прежде никогда не изменявший ему государственный разум, и стало той самодержавной формой без внутреннего содержания, носителем которой был Николай II.

Едва ли в истории народов найдется другой монарх, который в такой степени являлся чистейшим продуктом своего народа и вернейшим его отражением, как Николай II. Даже такая, по-видимому, случайная особенность его характера, как безволие, оказалась той доминирующей над всем чертой русского коллектива, которая обусловила весь ход нашей революции и определила всю последовавшую за нею историческую судьбу нашего отечества.

Когда созерцание этого миниатюрного портрета собственной беспомощности всех в достаточной степени утомило, тогда от этого портрета стали отворачиваться. Вначале ушли либералы, потом помещики и промышленники, за ними правые, потом бюрократия, наконец, члены собственной Императорской фамилии.

«Я один, — писал Николай II в своем дневнике, — кругом предательство и измена».

* * *

Пустота, образовавшаяся вокруг последнего самодержца уже с 1905-го года, сама по себе едва ли привела к династическому кризису.

Фактором, сделавшим эту пустоту причиной падения трона, стала война.

* * *

Не только широкие массы, но и интеллигентные люди не понимали ни цели войны, ни ее необходимости. Милюков, правда, говорил о невозможности для нас отказаться от «самого крупного приза войны» (Константинополь и проливы), и даже, кажется, искренне верил, что этот приз нам когда-нибудь дадут, но для среднего человека война эта была и остается до сих пор чуждой и непонятной.

Будь она счастливой, тогда создаваемый победами подъем захлестнул бы, вероятно, всякие вопросы и обратил бы эти победы в цель войны, но она была неудачной, даже катастрофически неудачной, а потому первоначальный подъем общественного настроения быстро упал, и вместо «единения» наступило и скоро созрело «разъединение».

Осенью 1916-го года общая подавленность стала усугубляться нараставшим упадком хозяйственной жизни страны. Экономика ее не выдержала снятия с земли миллионов людей и отрыва других миллионов от обычного труда.

По собранным Чрезвычайной Следственной Комиссией сводкам Петербургского охранного отделения (орган политической полиции), составленным из донесений его провинциальных агентов, постепенно нараставшее расстройство тыла, то есть, иначе говоря, всей страны, достигло к началу 1917-го года чудовищных размеров.

Создалась целая армия «героев тыла», которые мародерничали во всех отраслях жизни страны: в торговой, промышленной и общественно-политической. Захватившая низших агентов власти вакханалия хищений, взяточничества и спекуляции вызвала неравномерное распределение продуктов питания и первой необходимости, и как следствие этого, прогрессирующую дороговизну. В то же время, непривычные к деньгам, легко разбогатевшие «nouveaux-riches» проигрывали огромные суммы в игорных домах, наполняли театры и увеселительные заведения и устраивали попойки и безумные кутежи в ресторанах. И все это делалось совершенно открыто на глазах голодающей улицы. Между тем, тяжелое положение этой улицы неизменно прогрессировало, ибо если заработок рабочего увеличивался на 100 %, то продукты дорожали на 300 %.

В январе 1917 года Московские банкиры на одном из своих совещаний дали, между прочим, картину того хаоса, в котором находился внутренний рынок страны. По их словам, «на рынке произошла „мировая катастрофа“. Производство товаров, ничем и никем не контролируемое, вызывалось не спросом, а единственно желанием нажить в короткий срок большие барыши. Рынок пришел в состояние „бешенства“. Никто не слушает разумного голоса, спеша поскорее разбогатеть и забывая, что завтра ему самому придется страдать от той же дороговизны».

В деревнях и на провинциальных рынках дело обстояло еще хуже, чем в губернских городах и столицах. Крестьяне, запуганные реквизициями и вмешательством полиции в их торговые сделки, не хотят продавать хлеб и припасы, боясь, что им будут платить по таксе, и не веря, что расценка будет справедливая. За крестьянами хлеб стали припрятывать помещики, а за ними — ожидавшие повышения цен перекупщики. В результате цены безумно росли, а продукты исчезали. Невозможность добыть за деньги многие продукты питания и первой необходимости, трата времени на простой в очередях, и усилившиеся заболевания на почве недоедания, — все это подготавливало массу к самым диким эксцессам голодного бунта. Все эти явления вместе с катастрофичностью войны и вызвали ту общую усталость, которая и являлась первопричиной тяжелого болезненного состояния внутренней жизни огромного государственного организма.

Доклады охранного отделения подчеркивают, что все слои общества, и даже такие круги, которые никогда и ничем не выражали раньше своего недовольства (например, некоторые круги гвардейских офицеров), стали проявлять озлобленность и оппозиционность.

Обстоятельство это представлялось тем более опасным, что военные неудачи, задевая народное самолюбие, исключали для правительства всякую возможность прекращения войны.

Поиски людей, способных избавить изнемогавшую в борьбе страну от окончательного истощения, не дали и не могли, конечно, дать никаких результатов, и все глубокомыслие сменявшихся министров оказалось бессильным в борьбе со стихийной разрухой.

Вот тогда-то правящий аппарат и стал проявлять ту растерянность, беспомощность и шатание, которые, будучи в действительности последствием общего народного недуга, принимались, однако, массами за причину его. Такому убеждению немало, конечно, содействовали особенности характера Николая II и бездарность его министров, но можно с уверенностью сказать, что если бы в положении покойного царя оказался сам Александр Македонский, а его министром был бы сам Ллойд-Джордж^114, то и тогда сущность событий осталась бы неизменной.

Одно из двух: или надо было немедленно прекратить войну, или отыскать средства, при помощи которых у народа нашлось бы достаточно сил и мужества переносить все лишения и сохранить притом дисциплину и порядок.

Оба эти пути, будучи политической необходимостью, являлись психологической невозможностью.

* * *

Нет в русском языке, кажется, таких сильных прилагательных, которыми политические деятели, журналисты и ораторы в первые месяцы революции не сопровождали бы слово «самодержавие». Проклятый режим, позорная деспотия, ненавистный царизм, азиатская власть, темное бесовское царство — так определялась передовыми русскими людьми павшая власть. Талантливый и безупречный во всех отношениях человек, князь Е. Трубецкой^115 писал, что революция смыла, наконец, национальный позор, и что «бывают революции буржуазные, бывают и пролетарские, но „революции национальной“ в таком широком значении как нынешняя революция, доселе еще не было на свете. Все участвовали в этой революции, все ее делали, и пролетариат, и войско, и буржуазия, даже дворянство, не исключая дворянства объединенного^116, все вообще живые силы страны. Это революция народная, русская, в высшем значении этого слова. Кучка негодяев, управлявшая Россией, собрала против себя всю Россию, и старая власть упала, как созревший плод, упала потому, что она захотела быть выразительницей того чистого самодержавия, которое ни на кого не опирается».

Далее князь Е. Трубецкой благодарит Государственную Думу, русские войска, рабочих и избранный ими Совет рабочих и солдатских депутатов. «Молниеносная революция», — пишет он, — «пронеслась, как очистительная гроза, уничтожив внутренний гнойник, заражавший все национальное тело и являвшийся источником всеобщей деморализации».

Приветствовавшие падение деспотии, однако, упускали из виду, что таковой как явления самостоятельного, вообще не существует. Есть рабство, а деспот — это только его необходимый атрибут.

Один из величайших английских мыслителей Джон Стюарт Милль^117 в своем знаменитом трактате «О свободе» ставил первым членом социальной формулы — свободу индивида, но, говорит он, в странах отсталых деспотизм есть законное средство управления. «Свобода как принцип не может быть применена до приобретения людьми способности улучшаться путем свободного и равноправного обсуждения. До того времени им ничего не остается, как подчиниться Акбару^118 или Карлу Великому, если они таковых имеют».

Однако, вопреки всеобщему ликованию по поводу свержения самодержавной деспотии с ее позорящими нацию приемами управления, весь дальнейший процесс революции оказался ничем иным, как безудержным, чисто стихийным возвращением к тем порядкам, которые только что были отвергнуты.

Смертная казнь, административные высылки, внесудебные аресты, цензура, военное положение в местностях и городах, усиленная охрана, политический сыск, словом все то, что определялось как позор самодержавия, как проклятие старого режима, как наследие ненавистного деспотизма и на свержение чего поднялся как один человек весь «свободный» русский народ, все это было восстановлено еще при Временном правительстве А. Ф. Керенского, и большевикам осталось только возродить само самодержавие, но уже в виде диктатуры пролетариата.

Этот своеобразный политический ренессанс закончился тем, что сам русский народ уже без губернаторов, исправников и помещиков восстановил давно отброшенную Николаем II порку. И что замечательнее всего, — это то, что массовая порка эта не только не поощрялась, но и, как видно из советских газет, жестоко преследовалась большевиками. Не очевидно ли, что опиралась она единственно и исключительно на общественное признание ее необходимости, при том, не только со стороны тех, кто порол, но и тех, кого пороли.

Будущий историк, несомненно, будет поражаться той всеобщей слепоте, которая мешала даже умным и политически образованным людям распознавать существо происходящих событий. Стране, где 80 % населения не знало азбуки, навязывали «парламентаризм по английскому образцу», и распространяли убеждение, что если заставить Царя дать ответственное министерство, то не только прекратятся дороговизна и недостаток продуктов, но и вообще все дела пойдут превосходно. Только непростительным легкомыслием, обусловленным стремлением принять желаемое за сущее, можно объяснить эту непонятную слепоту, ибо ведь нет более слепых людей, чем те, которые не хотят видеть, и нет более непонятливых, чем те, которые не желают понимать.

Либеральные шалуны наши не желали, а, может быть, и не могли понять, что в условиях нашей государственности все те прекрасные вещи, которые объединялись словами: «завоевания революции», были так же нелепы, как нелепы цилиндр и сшитый у лондонского портного фрак на русском мужике из поволжских черноземных степей. Костюм хорош, слов нет, только одно — неподходящий.

Творцы нашей революции упустили из вида, ту непреложную истину, что прочен только тот порядок, который является выражением назревших народных потребностей, вырабатываемых жизнью, бытом и слагавшийся из врожденных племенных черт. Всякое государственное творчество, даже самое гениальное — ничто, если только оно не опирается на традиции и историческое прошлое народа.

В марте 1917 года самодержавие умерло, но что родила страна на его место? Ничего, ибо ничем она не беременела. В ней были хаос и разложение.

Глава 5. Гражданская война

Пусть правда вскрывает наши зловонные раны, не давая заснуть совести и тем побуждать нас к раскаянию и полному внутреннему перерождению.

А. Деникин, «Очерки русской смуты»

Борьба двуглавого орла с красным хищником, клевавшим, по сравнению одного из белых вождей^1, сердце многомиллионного русского Прометея, продолжаясь более двух лет. Та власть, которая в этой аналогии олицетворяется красным хищником, представлялась мне неприемлемой в такой же мере, как и носителям заветов двуглавого орла, но на борьбу с ней и на пригвожденного русского Прометея я смотрел иначе.

Когда весной 1919-го года формировавший в Эстонии армии генерал Юденич^2 предложил мне должность заведующего военно-судной частью, я отказался от этого предложения, откровенно заявив генералу, что при всем сочувствии этому начинанию, считаю благоприятным исход его совершенно исключенным.

К этому времени вспыхнувший два года тому назад военный бунт обратился в народную революцию и стал стихийным движением, которое в этой стадии своего развития никакой силой уже подавлено быть не могло. По этой именно причине Талейран^3 на вопрос французских эмигрантов: «что нам делать?» — ответил: «attendre et dormir» («ждать и спать»). Следуя совету великого француза, я всю эпоху гражданской войны провел в Финляндии, и потому в передачу ее событий не внесу ни субъективных впечатлений, ни личных переживаний. Излагать эти события я буду по литературным источникам, причем в руководители свои на этом трудном и скользком пути возьму вождей белого движения и их ближайших сотрудников. Патриотизм, идейность и безукоризненная честность этих лиц, единогласно признаваемые всеми, позволяют относиться с полным доверием к фактической стороне заимствуемых у них сведений.

Исключается также всякая возможность обвинения их в преувеличениях. Умышленное сгущение черных красок немыслимо, конечно, со стороны лиц, несущих, в известной, по крайней мере, степени, личную ответственность за печальные явления той действительности, которую они рисуют. Читатель может быть, таким образом, совершенно уверен, что все излагаемые мною факты он полностью найдет в тех трудах руководителей белого движения, перечень которых я к книге прилагаю.

I. Сибирская Вандея

Дневник военного министра генерала барона Будберга. — Начало борьбы с советской властью. — Армия чехословаков. — Атаманы и партизанские отряды Восточной Сибири. — Западная Сибирь. — Армия адмирала Колчака: штабы, солдаты, офицеры, генералы. — Верховный правитель адмирал Колчак и его правительство. — Общественность. — Население. — Союзники. — Выводы

Продолжавшийся около двух лет спор за обладание Сибирью к концу 1919-го года закончился полным поражением белых на всей огромной территории этой страны.

В этой борьбе военные неудачи имели значения лишь косвенной, производной причины. Прямая и главная причина заключалась в том состоянии нашей общественности, которое предрешало гибель белого движения не только на восточном, но и на всех без исключения остальных фронтах.

В справедливости этого заключения с несомненностью убеждают записи дневника генерала Будберга, бывшего ближайшим сотрудником и военным министром Верховного правителя Сибири, адмирала А. Колчака^4. Полное созвучие ежедневно заносившихся наблюдений этого горячего патриота с выводами и впечатлениями очевидцев и участников гражданской войны на других фронтах, бесконечная скорбь за гибель белого дела, которой дышит каждая строка его дневника, и высокое служебное положение автора этих анналов, позволяют считать их источником не только вполне компетентным, но и исключающим всякие подозрения. Им преимущественно я и буду пользоваться при изложении сибирских событий.

* * *

Первый толчок к борьбе против советской власти дало выступление чехословаков. Во время Великой войны те части австрийских войск, которые комплектовались чехословаками, переходили к нам в таком количестве, что из них составился целый корпус^5 численностью до сорока тысяч человек. Корпус этот, сосредоточенный за Волгой, по требованию немецкого посла графа Мирбаха^6 в мае 1918-го года получил приказание разоружиться. Чехи согласились, но поставили условием оставление в каждом полку небольшого количества винтовок и пулеметов. Троцкий отказал, и тогда возмущенные чехи восстали и захватили несколько железнодорожных линий с лежавшими на них городами. Начатая ими борьба с большевиками велась без всякого плана и никакого определенного задания не имела, но так как силы красных в то время и по боевой подготовке, и по численности были незначительны, то шла она с большим успехом, в особенности, когда к чехам стали присоединяться составленные из офицеров добровольческие отряды. Скоро и с легкостью были захвачены целый ряд лежавших на Волге городов, в том числе и Казань с хранившимися в ней сотнями миллионов кредитных билетов и императорским золотым запасом в 651 миллион золотых рублей. Одновременно чехословацкий капитан Гайда^7, пользуясь слабостью утвердившегося в Сибири правительства большевиков, сверг его.

С осени 1918-го года положение на фронте стало, однако, меняться в пользу большевиков, и это обстоятельство, а так же дошедшее «до границ недопустимости» непонимание русскими их государственных задач и их внутренние неурядицы, побудили чехословаков выйти из боевой линии. Они объявили нейтралитет и обязались лишь нести охрану сибирской магистрали, взамен чего союзники гарантировали им доставление во Владивосток и отправку оттуда на родину.

* * *

С 1918-го года вся Восточная Сибирь находилась во власти партизанских отрядов, предводительствуемых атаманами: генералом Семеновым^8, полковником Калмыковым^9, есаулом Орловым^10 и другими. Поставив себе целью создать автономный Дальний Восток и стать его хозяевами, атаманы образовали тайный союз с генералом Ивановым-Риновым^11 и начальником штаба русских войск генералом Хрещатицким^12, и через их агентов-вербовщиков сманивали молодых солдат из регулярных войск в свои отряды.

Чтобы привлечь к себе молодежь, придумывались разные способы, между прочим, и самые попугайские формы одежды, украшавшиеся всевозможными эмблемами вроде таинственных кружков на погонах с замысловатыми закорючками, символизировавшими петлю, предназначенную для вешания красных. Организации эти между собой ссорились, занимались интригами и провокацией, и служившая в них молодежь была обречена на гниение. Над населением они творили невероятные безобразия. Насиловали женщин, жгли целые деревни, и беспощадно грабили. Безобразничали так, что за две недели в отряде генерала Семенова семь офицеров не выдержали и лишили себя жизни.

Объявив себя спасителями отечества от большевицкой заразы, партизанские отряды в действительности были организациями чисто анархическими, служившими интересам тех иностранцев, которые давали им деньги, и, только до тех пор, пока эти деньги давались. Сами атаманы и окружавшие их банды насильников-интриганов и темных дельцов, прикрываясь высокими и святыми лозунгами, преследовали единственно свои личные, честолюбивые и корыстолюбивые интересы. Влиятельнейший из них генерал Семенов, украсив себя в Монголии княжеским титулом, вел в Харбине такую безобразную и пьяную жизнь, что субсидировавшие его японцы, возмущенные афишируемой им связью с кафешантанной певицей Машкой Шерабан^13, которую он заваливал бриллиантами, значительно ограничили даваемую ему субсидию. Тогда генерал Семенов предложил соперничавшим с японцами американцам свои услуги по защите и проведению в стране их интересов, а его соратники не стеснялись говорить: «Нам что, доллары еще лучше йен!».

Было совершенно необходимо либо заставить атаманов перейти на курс общей государственной работы, либо ни перед чем не останавливаясь, беспощадно их истребить. Ни того, ни другого сделано не было, и во время сибирской эпопеи атаманы являлись одним из главных препятствий к водворению на Дальнем Востоке Сибири порядка и законности. Они работали на большевиков гораздо успешнее проповедей Ленина и Троцкого.

* * *

Победоносное наступление белых сибирских войск на ближнем востоке, то есть на Уральском фронте, к началу 1919-го года уже окончилось. Командированный туда Лениным Сталин привел деморализованную красную армию в порядок и оттеснил белые сибирские войска к Уралу, заставил их очистить города Уральск и Оренбург. В апреле 1919-го года отступал уже весь фронт.

Фронт этот, тянувшийся с севера до Оренбурга, то есть на расстояние около тысячи верст, защищался четырьмя белыми армиями. Численность их по отчетностям определялась в 700–800 000 ртов, но количество штыков составляло не более одной десятой этой цифры, и не превышало 80 000 бойцов. Все остальное составляли штабы и управления, разбухшие до такой степени, что, например, в управлении инспектора артиллерии одного из корпусов было восемь генералов, а во всем корпусе семь пушек.

В штабах управлениях устраивались бесчисленные родственники и близкие разного рода власть имущих людей, а когда разрешено было заменять писарей машинистками, то все штабы переполнялись женами, сестрами, кузинами и сердечными симпатиями. При эвакуации только одного из многих управлений западной сибирской армии было вывезено 502 женщины и 162 ребенка. Имевшим такой семейный багаж служащим было, конечно, не до войны.

Медленное наступление красных частей позволяло многое вывезти из эвакуируемых местностей, но дороги всегда оказывались запруженными штабными эшелонами с женами, детьми и няньками, а в железнодорожных вагонах, добываемых обывателями за огромные взятки, увозилась обстановка, мебель и их обладатели.

В Уфе не спасли даже раненых, и в Уфимском районе потеряли до 2 миллионов пудов зерна, и до 200 000 пудов гречневой крупы.

Брошенные и оставленные без снабжения войска переставали исполнять приказания. Они отходили без боя, и вынужденные кормиться собственными средствами, грабили население, отнимали у него лошадей, подводы, фураж и продукты питания.

Фронтовые офицеры и солдаты тряслись от негодования, рассказывая, как производится эвакуация, и как жгут огромные запасы со снабжением, которого они давно не видели и тщетно добивались получить.

Ссоры, интриги и сплетни в переполненных женщинами штабах и управлениях приняли такие размеры, что атаман Уральского войска^14, истощив все средства борьбы с этими явлениями, приказал всех, уличенных в распространении ложных слухов, подвергать публично телесному наказанию. После нескольких случаев его применения сплетники обоего пола, не желая отказываться от привычного чесания своим языком, предпочли переселиться в другие, менее неприятные места.

Начальником штаба Верховного командования был молодой генерал Лебедев^15. Без всякого военного опыта, не понимавший ни психологии армии, ни условий жизни войск и их состояния, «стратегический мальчик» этот, сидя за сотни верст от фронта у главного руля, самоуверенно и решительно играл войсками так, как он делал это с бездушными шашками, когда учился в академии. Такими же самолюбивыми мальчиками были и все подчиненные ему начальники штабов армий. Боевой опыт, знания, знакомство с делом — все это заменялось резкими окриками и обидными замечаниями по адресу фронтовых начальников, бахвальством и самым легкомысленным презрением к противнику. В своих донесениях Верховному правителю адмиралу Колчаку штаб неизменно повторял заведомую, но тешившую Колчака ложь, что войска рвутся в бой, и что при первом же натиске разложившаяся красная армия сдастся как стадо баранов. Но красные упорно не хотели разлагаться. Части их, обрекавшиеся в донесениях на гибель и уничтожение, неизменно возрождались, и, к великому удивлению Верховного правителя, фигурировали в следующих докладах в качестве боевых единиц. Одетых в генеральскую форму мальчиков, однако, это нисколько не смущало, и они продолжали обманывать ничего не понимавшего в военном деле «большого ребенка» до тех пор, пока командуемые ими армии не были обращены в лохмотья, а «большой ребенок» не оказался пленником расстрелявших его в Иркутске социалистов-революционеров.

Ни к чему в армиях не относились с таким презрением и с такой нескрываемой ненавистью, как к штабам. Вместо исполнения долга, войска видели там физическую и нравственную лень, недобросовестность, разгул, а очень часто казнокрадство и хищения. Вместо забот о нуждах подчиненных и знания реальной действительности, фронт получал из штабов распоряжения, не считавшиеся ни с физическим, ни с моральным состоянием войск. «Они знали, — замечает генерал Будберг, — как слова пишутся, но не знали, как они выговариваются».

* * *

Все белые сибирские армии комплектовались путем мобилизации. Многомиллионное и в общем консервативное население Сибири давало полную возможность создать очень хорошие войсковые части при условии, конечно, чтобы этим делом ведали надежные, честные и знающие руки. Этого не случилось, и белые войска представляли собой части, слепленные из сырых солдат, лишенных внутренней спайки и не желавших воевать. Это были кучи вооруженных людей, собранных принуждением и державшихся принуждением. Боевое значение их было часто отрицательным.

Резервные части не обучались совершенно, их только сколачивали по внешнему виду и натаскивали на церемониальном марше, которым они потом щеголяли перед Верховным правителем. К полевому, а тем более к маневренному бою они были совершенно неспособны.

Солдат вообще был заброшен, оборван и голоден. Исчерпав все средства добыть необходимую одежду, командир корпуса генерал Сукин^16 вывел почетный караул для встречи Верховного правителя адмирала Колчака, без штанов, то есть, в том виде, в каком ходили все солдаты его корпуса. Генерала отрешили за это от командования, но положение вещей осталось неизменным. В армиях царила полная распущенность, дисциплина исчезла совершенно, и с отступавшего фронта все чаще и чаще стали поступать донесения с грозными словами: «Перебив своих офицеров, такая-то часть сдалась красным». «Не хотят воевать, не хотят ходить, не хотят терпеть», — сообщало фронтовое начальство. А вместо того, чтобы накормить усталых людей, дать им отдохнуть и отоспаться, была сделана нелепая попытка создания новой армии из добровольцев. На подвиг, однако, идут только те, кто способен служить идее, ради нее самой, за деньги это не покупается и от молебнов не распространяется. Но малочисленная идейная интеллигенция, старое офицерство и солдаты уже совершили свой крестный путь, и взять их было неоткуда, а молодежь была скупа на подвиг и слишком склонна к шкурничеству и трусости. Ничего, кроме разочарования, добровольческие формирования, конечно, не дали, да и как можно было хоть на минуту поверить в возможность двинуть на лишения и даже на смерть дряблого и трусливого русского обывателя.

Низший командный состав армии Колчака слагался из офицеров старого воспитания и офицеров молодежи. Первых было не много, вторых — большинство. Тяжесть Великой войны, нажитые в ней физические недуги, переживания революции и скитания в эмиграции обратили прежних воинов в отработанный пар, увядшие листья. Дерево, к которому они принадлежали, питало их своими соками, и они продолжали держаться на нем, но связь эта была чисто механической, без внутренней силы, без жизненной энергии.

Молодежь, усвоившая наружную дисциплину, щеголяла военной выправкой и утрированным отданием чести, но внутренне она была совершенно распущена и не приучена ни к труду, ни к повиновению. В военном деле молодые офицеры не понимали решительно ничего, и по своим специальностям были настолько неграмотны, что мало чем отличались от солдат. На временный порыв они еще были способны, но малейший неуспех быстро гасил веру и создавал неустойчивость, часто вызывавшую паническое бегство офицеров из своих частей.

Начальник Ижевских заводов доносил, что задолго еще до прихода туда отступавших войск, они уже наполнились офицерами, которые верхом и на подводах удирали в тыл. Уйти с фронта и занять хоть какую-нибудь должность в тылу, или устроиться при каком-нибудь управлении составляло заветную мечту всех офицеров почти поголовно. И оттого улицы Омска и других городов кишели военной молодежью, в ресторанах шли кутежи, швырялись десятки тысяч рублей и устраивались скандалы и массовые драки, после которых все дравшиеся отправлялись в буфет запивать мировую. Во избежание скандалов дежурным по отрядам приходилось выдавать особый аванс для расплачивания с извозчиками, привозившими в казармы напившихся офицеров, которые, при малейшем неудовольствии, хватались за оружие и производили насилие.

Когда бежавший от красной армии полковник Кателин на устроенной им публичной лекции, между прочим, с горечью сказал, что в советских армиях много больше порядка и дисциплины, и что там пьяный офицер — явление невозможное, ибо его сейчас же застрелит любой комиссар, то слушавшая его аудитория ответила на это грандиозным скандалом с попыткой избить лектора.

Легко себе представить, какое острое и тяжелое впечатление выносили попадавшие в тыловые центры чернорабочие офицеры и солдаты, и сколько злобы и негодования накапливалось в их душе по адресу тыла.

Генеральский состав был еще хуже.

«Честолюбивые мальчики» в генеральской форме, как называет молодых генералов барон Будберг, неопытные, бездарные и безграмотные, наивно думали, что полководцу достаточно только приказать и пригрозить, как все сделается. Но так как суровая действительность неизменно заставляла их уходить с разбитыми носами, то обычным приемом их донесений стало очковтирательство. Пользуясь слепотой жаждавшего побед адмирала Колчака, они самым бесстыдным образом его убеждали, что ввиду полного разложения красных, все неудачи белых будут скоро ликвидированы, и что успех подготавливаемого ими нового наступления вполне обеспечен. Бороться с этим бессовестным обманыванием не было никакой возможности.

Верховный правитель адмирал Колчак не хотел слушать указаний даже на непреодолимые возможности. Радостно настроенный, он на все доводы смеялся и говорил, что ему достаточно было познакомиться с войсками, чтобы уверовать в несомненность грядущих успехов. А между тем, то, что видел адмирал во время своих объездов фронта, были натасканные на церемониальном марше части, представлявшие сырье, для боя совершенно не годное и к нему не подготовленное.

Глядя на этих маршировавших солдат, Колчак приходил в восторг, улыбался, свита его ахала и восхищалась, и на дружеских беседах после таких смотров создавались такие проекты Московского похода, которые исключали самую возможность вообще когда-либо увидеть Москву. Но Колчак верил каждому фантазеру и радостно пожимал руки всем, кто ему рассказывал о скором вступлении его войск в Москву и о торжественном звоне ее колоколов.

Из разбросанных в дневнике генерала Будберга отдельных заметок слагается ряд портретов генералов старой службы, прежнего воспитания. Тут было много специалистов по всем отраслям.

Охотников посмеяться развлекал прославившийся своими пьяными шутками Генерального штаба генерал-лейтенант Доманевский^17. Он заканчивал свои кутежи в кабаках тем, что шашкой отрубал ветки стоявших в ресторане пальм, делал из них букет и, обвязав его снятой со своего шейного ордена Владимирской лентой, посылал на сцену понравившейся ему певичке. Подававших ему лакеев генерал награждал русскими орденами, а на представленном за съеденное и выпитое счете клал резолюцию: «Китайскому генералу Ма рассмотреть и доложить» и т. п. Присутствующая пьяная публика надрывалась от смеха, но великий Достоевский, вероятно, с грустью повторил бы свое наблюдение: «Широк русский человек — я бы сузил». Доманевский считал себя прекрасным чтецом и любил угощать гостей декламацией. Однажды, когда он читал стихи поэта Надсона^18, состоявший при нем для особых поручений судейский генерал Л.19, угощая присутствующих чаем, зазвенел стаканом. Доманевский поднялся, подошел к Л. и, дав ему пощечину, продолжал читать «Христос молился».

Какова же была степень распущенности, если этот воспитанный французским гувернером азиат мог оставаться в положении общественного и государственного деятеля?

Мастерством по устройству банкетов славился командующий армией генерал Иванов-Ринов. О великолепии этих торжеств красочно говорит счет в 200 000 рублей, предоставленный казне за два устроенных им для иностранцев банкета. Супруга этого генерала избрала себе другую специальность. Сопровождая своего мужа в его поездках на Дальний Восток, она привозила из Харбина в Омск без пошлины массу разных товаров, на открытой продаже которых зарабатывала сотни тысяч рублей.

Монополию по организации русско-японских формирований присвоил себе начальник штаба русских войск на Дальнем Востоке генерального штаба генерал Хрещатицкий. Так как всем служащим формируемых частей предполагалось платить в японских йенах, то дело это было очень выгодным и, «химически чистый» от всяких принципов генерал, добиваясь его осуществления, пошел на самые унизительные условия. Он предложил включить в каждую русскую часть пол японской роты (для усмирения) и предоставлял даже должность начальника штаба этих формирований японскому офицеру.

Настаивая перед Верховным правителем о назначении его инспектором этих формирований, Хрещатицкий докладывал, что этого его назначения требуют японцы, и при том в самой ультимативной форме, угрожая в случае неисполнения прекращением отпуска вооружения и снаряжения. Адмирал Колчак поручил своему министру иностранных дел переговорить по этому вопросу с японским представителем Такаянаги^20, но тот категорически заявил, что ни о чем подобном японское правительство не только никогда не думало, но даже не считает себя вправе вмешиваться в этого рода дела.

Наглая ложь Хрещатицкого была таким образом изобличена и вопрос о его назначении отпал. Факта этого, однако, не только не оказалось достаточным, что бы подобного генерала выгнать с позором, но две недели спустя безвольный адмирал подписал приказ о просимом им назначении, скрыв это от своего военного министра.

Постоянно разъезжая по делам формирований между Харбином и Владивостоком, Хрещатицкий в каждую такую поездку набивал вагоны своего поезда тысячами бутылок водки, каждая из которых давала ему при продаже во Владивостоке 10 рублей чистого дохода. По этой его специальности ему дали прозвище «превосходительный спиртовоз».

Австрийский фельдшер, неожиданно для себя ставший военным специалистом, русским генерал-лейтенантом и кавалером двух Георгиевских крестов, генерал Гайда, командует самой большой и самой ответственной из Колчаковских армий. В составе ее имеется шефский полк его имени и с вензелями на погонах. Охрану его личности несет собственный конвой, который переодеть в старую форму Императорского конвоя стоило казне более трех миллионов рублей. В местах расположений своих войск Гайда захватывает все заводы и мастерские, заставляя их работать только на свои корпуса. Став владетелем единственных суконной фабрики и обозной мастерской, он не дает никому ни одной шинели и ни одной палатки, за что соседняя, западная армия оставляет его без фуража и гречневой крупы. В начавшейся борьбе игнорируются все распоряжения интендантства, и потому всякая организация правильного снабжения войск становится совершенно невозможной.

В области оперативной Гайда и его двадцати восьми — тридцатилетние генералы совершенно безграмотны. Все они, однако, считают себя полководцами, и потому не слушают и не исполняют ничьих приказаний.

Только острый конфликт с высшим воинским командованием, созданный Гайдой в 1919 году, привел к предоставлению ему экстренного поезда, с великой помпой доставившего этого военного авантюриста во Владивосток, где осенью 1919 года с целью свержения Колчака, он организовал военный мятеж.

Такие подвижники идеи и долга как генералы Прибылович^21, Пепеляев^22, Флуг^23, Головин^24 и Лохвицкий^25 исчислялись даже не десятками, а единицами. «Но для восстановления страны необходимы были не единицы, а целый настил на трясину русской действительности, нужны были герои, которые, погрузившись в эту трясину, исчезли бы в ней бесследно, но положили бы начало ее укреплению, стали бы фундаментом для следующих слоев государственного строительства».

Для такого настила, однако, людей не было.

* * *

По выбору и соглашению союзников, то есть англичан, французов, американцев и японцев, Верховным правителем России и Главнокомандующим всеми сибирскими войсками был избран адмирал А. Колчак. Известный в России своими исследованиями полярных морей и другими научными работами, адмирал Колчак во все время стояния на предложенном ему высоком посту смотрел на него как на тяжелый крест. Себе он никогда и нечего не искал и готов был всем пожертвовать для счастья родины, которую любил всеми фибрами своей души. Но этот истинный рыцарь долга был человеком бессистемным, безвольным и беспамятным, по-детски благородно доверчивым. Он вечно метался в поисках лучших решений и спасительных средств и вечно обманутый жизнью и обманываемый людьми, он был неспособен разобраться в обстановке и не видел того, что творилось вокруг него и его именем. К этому человеку нужна была крупная поправка в лице его ближайших помощников, но Совет министров, составлявших его правительство, сложился из самых второстепенных ничтожеств, деловой бездарности, людей бесцветных и импотентных, преследовавших, за единичными исключениями, только личные интересы, и руководствовавшихся честолюбивыми целями.

На заседаниях в угоду Верховному правителю обычно расписывалось полное благополучие на фронтах, быстрое оздоровление армии и произносились патриотические речи, заканчивавшиеся выражениями готовности выхода всех министров с винтовками в руках. Порождаемым надеждам адмирал радовался как ребенок. Непонимание жизни и исторической обстановки было полное.

Один из наиболее вредных людей окружения Колчака был его министр иностранных дел Сукин^26. Неглупый человек, он скоро познал слабые стороны адмирала и, играя на его любимой мечте о возвращении России всех отошедших от нее областей, скоро приобрел большое влияние и силу. На одном из докладов по своему министерству Сукин заявил, что финляндский генерал барон Маннергейм^27 предлагал Верховному правителю через нашего дипломатического агента двинуть в Петербург стотысячную Финляндскую армию, прося за услугу только признание Колчаком независимости Финляндии. С гордым видом Сукин заявил, что генералу Маннергейму был послан такой ответ, который отучит его на будущее время обращаться с подобного рода дерзкими и неприемлемыми для державной России предложениями, а по его сияющей физиономии и тону было видно, что главную роль в этом ответе сыграл он.

Что можно возразить против той оценки политической мудрости Сукина, которую дал военный министр генерал Будберг тут же в заседании громко заявивший: «Какой ужас и какой идиотизм». Под бряканье пустозвонными словами «единая, великая, неделимая» говорит генерал, отказались от незаменимой с точки зрения белой России услуги для ее спасения. Но бедный адмирал не только не видел в ответе Сукина крупной военной и государственной ошибки, но, выслушав его с восторгом, заявил, что идеей единой, великой и неделимой России он не поступится никогда. Все усилия проломить эту стену глупости, честолюбия и эгоизма, которая окружала беспомощного и пленного Колчака, были бесплодны.

* * *

В Сибири, как и в других частях России, русская общественность представлялась разношерстной толпой из общественных деятелей, интеллигенции, больших и мелких служащих, торговцев-спекулянтов, разного рода авантюристов, буржуазных дельцов и обывателей. На словах эта общественность проявляла готовность к подвигу и жертве, но если такие побуждения и были, то они тонули в массе самых низменных похотей. Люди, кричавшие о спасении Родины, не в состоянии были отказаться от привычки к ссорам, дрязгам, интригам и взаимного поедания, и та самая Сибирь, из которой ожидалась смерть большевизму, стала для него совершенно безопасной, ибо все, что должно было создать общественную и военную силу и дать мощь белому движению, все это здесь беспощадно развращалось, гноилось и бесследно пропадало. Тут изменить нельзя было ничего, ибо против всякой идеи порядка и закона тотчас же поднимались чудовищно разросшиеся подлость, трусость, честолюбие и корыстолюбие. Все жадно тянулись к старой привольной и хорошей жизни, к кормежке, к благам, преимуществам и наслаждениям. «Все чавкают оголодавшими челюстями, испускают похотливую слюну и неспособны видеть будущего — темного, грозного, безвестного».

Рестораны торговали ежедневно на многие тысячи рублей. Бутылки вина, стоимостью в сотни рублей, выпивались без счета, а на дело спасения Родины не давали и одного рубля.

Случилось как-то, что обнаруживший порчу рельс путевой сторож своевременной остановкой скорого поезда избавил сотни ехавших в нем лиц от неминуемой катастрофы. На предложение собрать ему некоторую сумму денег отозвались преимущественно офицеры. Сидевшие в вагоне-ресторане буржуи отказывались, или отделывались тремя-пятью рублями.

Все самые гнусные пороки старого режима расцвели махровым цветом. Люди потеряли всякий стыд, бессовестность их не знала границ, и службы, где нельзя было брать взяток или воровать, избегались без всякого стеснения. В этом мире взяточничества, спекуляции и мошенничества первенствующую роль играли торговля вагонами и подряды на армию.

Заготовителям, уполномоченным и поставщикам выдавались наряды на получение от железной дороги известного количества вагонов, необходимых для доставки к месту назначения заготовленного провианта, обуви, одежды и других предметов снабжения армии. Связанные взаимностью интересов, соответствующие учреждения выдавали требования на количество вагонов, во много раз превышавшее действительную в них надобность. Оставшийся таким образом вагонный избыток покупался спекулянтами и нагруженный ходким товаром, доставлял его в места наибольшего спроса. За уступленные вагоны платились бешеные деньги, но товарный голод был так велик, что причастные к этому делу лица наживали миллионные состояния, и деньги у них лились рекой. Когда одному из таких заготовителей, мальчику-подпоручику выразили удивление, что он платит в ресторанах по десять тысяч рублей, то он дерзко ответил: «А чем я хуже генерала Семенова, который за свой свадебный ужин с кафешантанной девкой Машкой Шерабан заплатил сорок тысяч рублей?». Другой заготовитель заявил жалобу генералу, начальнику гарнизона станции, отказавшемуся дать ему вагоны для перевозки груза, купленного для авиационного отряда. Когда груз был проверен, он оказался состоящим из мануфактуры и других товаров, ничего общего с авиацией не имевших. Юный рвач не постеснялся обратиться с жалобой к генералу, требуя содействия ему в явно мошеннической проделке. Не лучше чем с вагонами обстояло дело с подрядами. Контракты на всякого рода поставки составлялись так, что все выгоды и преимущества давались подрядчикам, за казной оставались обязанность платить за все случайности. В результате ни один подряд к сроку не исполнялся, а полученные подрядчиками миллионные авансы обращались на спекуляцию по покупке и продаж разных товаров. Об исполнении заказов думали немногие, армия испытывала острый голод в самых необходимых предметах снабжения, а спасители отечества занимали по вечерам все столы в местных кабаках, вино лилось рекой, кутежи и разврат шли вовсю и ночные улицы оглашались пением и визгами пьяных проституток.

Наступление дня никого не смущало: темные дела особенной трудоспособности не требовали, кутящие сыновья торговой и служебной знати, чтобы избежать воинской повинности обычно числились в разных телефонных командах, где у каждого телефонного аппарата сидело по несколько «спасающихся». Все жадными глазами искали, где бы схватить и поживиться и получить средства для пьяной безобразной жизни и удовлетворения животных потребностей. И все это оставалось безнаказанным.

Слякотностью и трусостью обывателя были заражены все слои русской общественности. В первую годовщину гибели Царской семьи панихиду по ней служил в Омской церкви соборный протоиерей, а в находившемся напротив собора архиерейском доме в это время проживало не менее десятка архиереев, побросавших свои паствы. Ни у одного из них не хватило мужества придти помолиться за упокой души того, кто был для них не только Царем, но и помазанником Божьим.

Чрезвычайки были тем единственным средством, которым следовало лечить все эти недуги, но для этого не имелось ни непреклонности большевиков, ни их безудержной решительности.

* * *

Менее чем через год падения в Сибири власти комиссаров крестьянское население ее уже утратило веру в новою белую власть, не ждало ничего хорошего и ненавидело сильнее, чем большевиков. Вместо прочной государственности, сахара, сапог, одежды, ситца и так далее оно получило принудительную мобилизацию, полицейский режим, карательные отряды и полное отсутствие закона, порядка и твердой власти. Особенно возмущало крестьян поведение офицеров. Все лучшие крестьянские лошади ими реквизировались и притом не для войск, а для торговли. В тылу местные правительственные агенты вели себя еще хуже, и выведенные из терпения крестьяне образовывали целые банды, которые громили правительственные учреждения, убивали священников и мелкую интеллигенцию, спускали под откос доставлявшиеся союзниками новые паровозы и т. п.

С наступлением теплого времени вся Сибирь покрывалась очагами анархии и восстаний, места которых заведующий сводкой офицер наносил красными точками на висевшей в кабинете Верховного правителя большой карте. Покрывая ее все гуще и гуще, болезненная сыпь эта свидетельствовала об отравлении крови всего крестьянского организма огромной страны. Симптом тем более грозный, что без доброжелательного отношения населения успех на фронте был недостижим.

Изменить создавшееся в Сибири к лету 1919-го года положение вещей могли только переворот или оккупация страны союзниками. Первый исключался всей обстановкой, отсутствием людей и реальной силы. Препятствием для второй являлись политические взаимоотношения соперничавших между собой союзников.

* * *

На территории Сибири в 1919-м году был сорокатысячный корпус чехословаков, охранявших сибирскую железнодорожную магистраль, по которой союзники обязались доставить его во Владивосток и оттуда отправить на родину. Благодаря чехословакам железная дорога оказалась тем единственным в Сибири учреждением, которое сохранило свою дееспособность и до конца управлялось знающими и надежными руками.

Кроме того, корпуса союзников сосредоточили в Сибири и собственные отряды, но весьма незначительные по количеству штыков, они никакого военного значения не имели. Активного участия в борьбе с красными они не принимали и всю свою деятельность направили к тому, чтобы ввести некоторую организованность в управление краем и русскими войсками. Попытки эти, предпринимавшиеся по очереди французами, англичанами и японцами, никому из них не удались.

Привыкший к системе представитель Англии генерал Нокс^28, возражая против передачи русским властям распределения присылаемого союзникам снаряжения, доказывал, что русские не умеют распределять своих запасов, и что он не желает, чтобы английское снаряжение распылялось без толка и пользы. Когда затем корпус генерала Каппеля^29, одетый самим генералом Ноксом в новое с иголочки английское снаряжение, полностью перешел к красным, то среди русских нашлись шутники, давшие Ноксу прозвище «красный интендант», и составившие пасквильную грамоту на его имя, в которой Троцкий благодарил генерала за доставленное красным превосходное снаряжение. Хулиганское зубоскальство это, конечно, тотчас же стало известно Ноксу, и на состоявшемся совещании всех союзников по вопросу о разверстке оказываемой ими помощи, английский генерал заявил, что никакой помощи вообще оказывать не стоит, так как большая часть всего доставленного неизменно попадает в руки красных. С этого времени свелось почти на нет и значение союзников, как снабдителей военным снаряжением.

* * *

Вместо вождя — честный, но дряблый и безвольный человек, вместо правительства — говорильня из честолюбцев и эгоистов, вместо закона, порядка и хлеба — порка, сожжение деревень, расстрелы и насилие, вместо единения — подозрительность и злоба, зависть и сведение личных счетов, вместо служения родине — общий нравственный развал, шкурничество и ужасающая недобросовестность. «Даю все, — скорбит военный министр, — право, деньги, вагоны, материалы, а взамен прошу только побеспокоиться, подумать, сделать, что возможно, но в ответах натыкаюсь только на равнодушие и лень».

«Белое движение дало Сибири спекулянтов, торговлю вагонами, предательство родины, насилие, отсутствие забот о населении, голод и общую анархию. Для того чтобы вывести белое дело на прямую дорогу, нужен был гигант наверху и целая плеяда добросовестных и знающих исполнителей внизу. Вместо этого вижу гниль, плесень, лень, недобросовестность, интриги, взяточничество, взаимную грызню и торжество эгоизма, беззастенчиво прикрываемое великими и святыми лозунгами. Рыцари долга — зубры среди всего этого смрада, капли среди моря общей грязи, соринки среди кучи мусора».

Горечью и болью звучат последние страницы дневника (осень 1919-го года) покинувшего свой пост военного министра. «Я всегда боялся, — пишет он, — доживания жизни, потери веры в будущее, и эта опасность теперь на меня надвинулась во всем ее ужасе. До Омска у меня украли прошлое. Омский период украл будущее, разбил последние иллюзии, лишил последних надежд… Смертельный яд безысходного отчаяния я выпил в бессонные ночи подведения омских итогов».

Потеря в лице ушедшего министра хорошего работника не очень огорчила адмирала Колчака, но, заметил он: «У него был несносный характер, и он всегда со всеми ссорился».

Кто достоин большего сожаления: тот ли, кто не видит в окружающей его жизни ничего, или тот, кто видит ее слишком ясно и читает в ней слишком много?

II. Агония

Сибирь осенью 1919-го года. — Меморандум чехословаков. — Падение правительства Колчака. — Расстрел Верховного правителя

С осени 1919-го года события в Сибири стали развиваться в ускоренном темпе. Северная армия, после удаления окончательно вышедшего из повиновения генерала Гайды, совершенно расстроенная, была уведена в глубокий тыл. Западная — беспорядочно отступала от Челябинска, а южная, отрезанная красными от западной, пробивалась окружным путем к городу Омску. Всего за несколько дней до вступления в него красных войск (14 ноября 1919 года), адмирал Колчак в торжественном заседании категорически заявил, что он не допустит сдачи города и что «потеря этого центра являлась бы тяжелым ударом всему делу возрождения русской государственности». Единственный из всех военных начальников, высказавшихся за возможность обороны города, генерал Сахаров^30, был назначен Главнокомандующим, а сам Колчак уехал на фронт к отступавшим войскам.

10-го ноября правительство переехало из Омска в Иркутск, а адмирал в поезде у Нижне-Удинска ожидал прибытия остатков своих армий, шедших под командой генерала Каппеля. У города Красноярска войска Каппеля были задержаны генералом Занкевичем^31, поднявшим мятеж с требованием низложения Колчака. Одновременно в Иркутске социалисты-революционеры свергли его правительство и, дав вновь избранному название «Правительственный Центр», объявили его суверенной властью всей Сибири.

Во всей стране царили такое разложение и такая анархия, что местные власти стали обращаться к союзникам с просьбой о вмешательстве. Управление железными дорогами просило заступничества от распущенных военных банд, не слушавших ничьих распоряжений, угрожавших поркой при малейшем возражении на их нелепые требования и грозивших своими безобразиями остановить все движение по единственной в стране железнодорожной магистрали. Приморская земская управа просила иностранных консулов добиться увода из областей всех русских войск, чинивших над населением невероятные насилия, безобразничавших и сжигавших целые деревни.

Командование чехословацкими войсками представило союзникам 19-го ноября 1919-го года меморандум, в котором писало: «Невыносимое состояние, в котором находится наша армия, вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и возвращение на родину, вопрос о чем разрешен с соглашения всех союзных держав. Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войска наши вынуждены поддерживать то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось. Под защитою чехословацких штыков местные русские власти позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных граждан целыми сотнями, расстрел без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление и ответственность за все это перед судом всего мира ляжет на нас, почему мы, имея силу, не воспротивились этим беззакониям… Извещая об этом представителей союзных держав, мы считаем необходимым, чтобы они всеми средствами постарались довести до всеобщего сведения народов всего мира, в каком морально-трагическом положении очутилась чехословацкая армия и в чем причина этого. Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как лишь в немедленном возвращении домой из этой страны».

Считая свое положение безвыходным, адмирал Колчак указом 4-го января 1920-го года сложил с себя власть Верховного правителя, а командование чехословацкими войсками, руководствуясь телеграммой президента республики Масарика^32, подтвердившего свой приказ о полном невмешательстве чехов в русские внутренние дела, устранилось от активного выступления в защиту оставленного всеми адмирала. По распоряжению «Политического Центра», он был арестован и отвезен в Иркутск. Туда же был доставлен и весь находившихся при Верховном правителе императорский золотой фонд, часть которого, впрочем, получили чехословаки в виде оплаты их двухлетней службы по охране дороги.

Заключенному в иркутской тюрьме Колчаку было предъявлено нелепое обвинение в предательстве родины, и 7-го февраля 1920-го года, то есть еще до занятия Иркутска большевиками, несчастный идеалист этот был расстрелян^33.

* * *

В богатой Сибири было все для успеха белого движения: неисчерпанный запас продовольствия, колоссальный золотой фонд, свободный доступ всем общественным и военным силам, сочувствие многомиллионного крестьянского населения, помощь союзников, охранявших дорогу и доставлявших военное снаряжение. Не было там только простой честности, способности служить идейному знамени и, самое главное, не было любви к своей родине даже в самой элементарной форме.

И в анналах российской истории, на памятнике сибирской Вандее^34 будет красоваться надпись: «Погибла от собственной внутренней гнили».

III. Добровольцы

Бегство генерала Корнилова. — Организация Добровольческой армии. — Смерть генерала Каледина. — Первый поход на Кубань. — Смерть генерала Корнилова. — Его личность. — Поход полковника Дроздовского. — Второй поход на Кубань

19-го ноября 1917-го года, поздно вечером, комендант Быховской тюрьмы полковник Эргардт разбудил караул и сообщил ему о полученном предписании^35 немедленно освободить всех генералов, арестованных по делу Корниловского мятежа. Солдаты приняли это известие без сомнений, и в час ночи маленький провинциальный городок был разбужен топотом коней: Текинский конный полк^36 во главе с генералом Корниловым шел к мосту и, перейдя Днепр, скрылся в ночной темноте.

Чтобы замести следы и скорее оторваться от Могилевского района, полк шел день и ночь, и в первые семь дней сделал более трехсот верст. Сильный мороз, гололедица, огромные переходы и бессонные ночи сильно утомили всадников. Неожиданно обстрелянные с броневого поезда, они заявили своим офицерам, что по-прежнему преданы своему генералу, но «что мы можем сделать, когда вся Россия — большевики». Нападение это, свидетельствовавшее о принятых большевиками для розыска генерала Корнилова мерах, сделало его присутствие для полка опасным. Он расстался с ним, переоделся в заношенную одежду, стоптанные валенки на хромых ногах, один пересек всю Россию, и под видом беженца из Румынии пришел в начале декабря в город Новочеркасск.

За месяц до него туда же приехал переодетый разносчиком другой бывший Главнокомандующий, генерал Алексеев.

Вместе с атаманом Войска Донского, стойким и твердым генералом Калединым^37, они образовали своеобразный триумвират, целью которого была «освободительная война», и организация, необходимая для ведения армии. Кадры этой армии решено было создать по принципу добровольчества, и в торжественном воззвании бывшие главнокомандующие призвали всю Россию подняться «всенародным ополчением» для свержения немецко-большевицкого ига. Но прозелиты, объехавшие с этим воззванием все доступные города и местечки, успеха не имели. Число завербованных ими воинов добровольцев было ничтожно. На Кавказских курортах, сообщал генерал Эрдели^38, было множество преимущественно гвардейских офицеров, из них не откликнулся ни один. В самом большом городе края, Ростове, все кафе и панели были полны молодыми и здоровыми офицерами, но только единицы пошли на призыв своих бывших Главнокомандующих. Донское офицерство, в несколько тысяч человек, вовсе уклонилось от борьбы.

«„Всенародного ополчения“ не вышло», — скорбит генерал Деникин^39. «Отозвались офицеры, юнкера, учащаяся молодежь и очень, очень мало прочих городских и земских русских людей». Буржуазия проявила полнейшее равнодушие, и в конце концов из трехсоттысячного корпуса офицеров и миллионной буржуазии в армию поступали только дети. В батальоне генерала Б оровского можно было наблюдать, как юный воин доказывал, что ему уже шестнадцать лет (минимальный возраст для приема). Или как другой прятался под кровать от явившихся на розыски родителей, от имени которых он представил подложное разрешение.

Молодая армия оказалась рожденной с глубоким органическим пороком: она была «классовой».

К январю месяцу 1918-го года бывший Верховный Главнокомандующий многомиллионной русской армии генерал Корнилов располагал отрядом в три — четыре тысячи человек, все роды оружия которого состояли из офицеров, учащейся молодежи и юнкеров.

Создание этой миниатюрной армии сопровождалось огромной трудностью. Не было вооружения, боевых припасов, не было обоза, кухонь, теплых вещей, сапог. Офицеры несли службу рядовых в условиях крайней материальной необеспеченности. В Донских войсковых складах хранились, правда, огромные запасы, но получить их оттуда иначе как путем кражи или подкупа было совершенно невозможно, а казачьи аппетиты были огромны, и денег для удовлетворения их не имелось. От богатейшей Ростовской плутократии и буржуазии с трудом удалось получить два миллиона рублей. Денежная Москва ограничилась обещанием отдать «все» для спасения родины. Это «все» выразилось в сумме около восьмиста тысяч рублей, присланных в два приема, дальше этого Москва не пошла. Только Вологда в лице проживавших там дипломатических агентов союзников, прислала генералу Алексееву десять миллионов рублей.

Весь состав армии оплачивался нищенским содержанием, а первое время получал только паек. Трудно было и с артиллерией. Два орудия удалось раздобыть от комитета для отдания почестей на похоронах. Одну батарею купил за пять тысяч рублей полковник Симановский^40, догадавшийся споить вернувшихся с фронта казаков-артиллеристов.

Встретились затруднения и в других областях, а между тем, съехавшиеся со всех концов России в Новочеркасск русские общественные деятели, обвиняли генерала Каледина в медленности, и настоятельно требовали скорейшего освобождения России от красного засилья.

— А вы что сделали? — ответил им Каледин, — Я лично отдаю Родине свои силы, не пожалею и жизни, но весь вопрос в том, имеем ли мы право выступать сейчас и можем ли мы рассчитывать на широкое народное движение. Развал общий. Русская общественность прячется где-то на задворках, не смея возвысить своего голоса против большевиков.

27-го января 1918-го года генерал Каледин, собрав правительство, сообщил, что для защиты от большевиков во всей области нашлось только 147 штыков. «Положение наше, — сказал он, — безнадежно. Население нас не только не поддерживает, но настроено враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно». Во время обсуждения этого вопроса он добавил: «Господа, короче говорите, ведь от болтовни Россия погибла». Выйдя затем из зала заседания, генерал выстрелом в сердце покончил с жизнью.

Добровольцы, пишет генерал Деникин, встречали всеобщее равнодушие, в народе вражду. Они были оборваны, мерзли и голодали, видя, как беснуется и веселится богатейший Ростов. Напор на него большевиков сдерживали несколько сот офицеров, юнкеров, гимназистов и кадет, а панели и кафе города были полны здоровыми офицерами, не поступавшими в армию.

После взятия Ростова большевиками, их комиссар Колюжный жаловался на страшное обременение работой: тысячи офицеров являлись к нему с заявлением, «что они не были в Добровольческой армии».

При полном отсутствии помощи со стороны населения дальнейшие пребывание Добровольческой армии на территории Донских казаков стало невозможным, и генерал Корнилов решил уходить в Кубанскую область.

Зимний поход на Кубань был чрезвычайно тяжел. Корниловские войска шли в шинелях, штатских пальто, гимназических фуражках, сапогах, валенках, опорках. Не было ни медикаментов, ни перевязочного материала. Раненые испытывали невероятные страдания и умирали от заражения крови даже при легких ранениях. Из походных лазаретов шел стон и крики о помощи. Впереди добровольцев ждали увечья, скитания, многих — смерть.

Накануне назначенного на 1-е апреля штурма Екатеринодара, генерал Корнилов был убит, и цель длившегося два месяца первого Кубанского похода осталась не достигнутой, но все, что рассказывалось и писалось об этом походе, представляет его участников героями мужества и доблести, которых не отрицал и их красный противник.

Подвиги генералов Маркова^41, Дроздовского^42, Нежинского^43 и многих других создавались тем энтузиазмом, который внушается людям мистическим влиянием и железной волей верующего в свое дело вождя. Из всех русских генералов только один Корнилов обладал той стальной волей и тем умением увлекать за собой людей, которые создают вождей. Вышедший из простой семьи, он ненавидел штабы и канцелярии, знал людей и умел сделать из себя того кумира, за которым шли в бой с такой же готовностью, с какой старая гвардия умирала за Наполеона.

Смерть Корнилова ввергла его войска в отчаяние, и вступивший в командование генерал Деникин, отменив назначенный штурм Екатеринодара, приказал начать отступление, в расчете, что, вернувшись на Дон, сможет начать оттуда новую операцию.

* * *

В то время, когда генерал Корнилов совершал свой «Ледяной поход», в далекой Румынии никому не известный строевой офицер полковник Дроздовский вербовал для него офицеров, сколачивал их в отряды, бегал по всякого рода начальникам за денежной помощью, военным снаряжением, артиллерией, и в феврале 1918-го года выступил в поход с отрядом в 900 человек. Среди постоянных боев он пересек всю Россию, и сделав более тысячи верст, привел свою армию в Новочеркасск.

Дневник этого горячего патриота, воздвигнувшего себе вместе с Корниловым, Марковым и другими, «памятник нерукотворный», содержит много строк и тяжелых, до отчаяния доходивших, переживаний. Не океан земли, и не страх перед врагом смущают Дроздовского. Его огорчает «отсутствие энергии, апатия, мягкотелость, моральное ничтожество среды, бесталанность и нерешительность верхов, предназначенных судьбой к водительству». «Все это, — пишет он, — губит всякое начинание и налагает на все печать могилы».

Огромный по численности Румынский фронт дал всего около 900 добровольцев офицеров. Одесса, в которой насчитывалось до 15 000 офицеров, не прислала ни одного, а командовавший фронтом генерал Щербачев^44, руководствуясь политическими соображениями, освободил добровольцев от данных ими обязательств и приказал отряд распустить.

Поставленный этим приказом в нелегальное положение, молодой герой стал тайно собирать добровольцев и приобретать собственными средствами необходимое ему военное имущество. «Добровольцы устраивали у дорог вблизи путей следования удиравших с фронта частей засады, неожиданно нападали на голову колонны и захватывали ехавших обыкновенно впереди начальников. Затем быстро и решительно отбирали от всех оружие и увозили с собой необходимое военное имущество».

Поход Дроздовского длился 61 день, и 25-го апреля его отряд совместно с казаками взял город Новочеркасск.

Территория Донской области, на которую несколько дней спустя вступили «корниловцы генерала Деникина», была красными очищена.

Небольшая по числу, но крепкая по духу ячейка, создавшаяся из соединения корниловских и дроздовских добровольцев, ознаменовала начало «освободительной войны» блестящими успехами.

Командующий этой армией в 10 000 штыков генерал Деникин, выступил в поход летом 1918-го года, и уже к концу его занял всю Кубанскую область, Ставропольскую и Черноморскую губернии и порт Новороссийск.

IV. Армия и тыл

Реформа армии. — Мобилизация. — Снабжение. — Новая армия и ее начальники. — Союзники. — Антибольшевистские политические организации. — Правительство генерала Деникина. — Местная власть. — Население. — Общественность

Обеспеченный успехами 1918-го года тыл и богатейшая продовольственная база позволили белому командованию приступить к выполнению основной задачи: освобождению всей России от большевиков. Осуществить ее с помощью добровольческой организации было, конечно, невозможно, и генерал Деникин перешел к принципу обязательной службы. Во всех занимаемых им территориях офицерство и все военнообязанное население должно было мобилизоваться.

Необходимая реформа эта коренным образом изменила характер не только армии, но и всей борьбы. Увеличившуюся во много раз армию военное командование не сумело ни организовать, ни уберечь от распада, а пополнение рядов по набору обратило героический период борьбы в борьбу по принуждению, по повинности.

Бестолковость, то есть полное отсутствие системы и порядка, красной нитью проходящие через всю деятельность военного и правительственного аппаратов генерала Деникина, сказались тотчас же, как только сложное дело мобилизации потребовало некоторых организационных способностей.

«Мобилизовали без конца, — пишет член правительства, профессор Соколов^45, — Мобилизовали беженцев, студентов, фельдшериц, и просто всех жителей до сорокавосьмилетнего возраста. Воспрещали выезд из городов, устраивали облавы, но вялость правительственного аппарата и массовые злоупотребления не позволяли ни провести как следует мобилизацию, ни толково использовать собранный человеческий материал».

Не удалась так же и другая, еще более важная задача: заготовление на своей территории предметов снабжения. «Вследствие этого, — пишет помощник Главнокомандующего, генерал Лукомский, — войсковым частям приходилось прибегать к реквизициям. Захваченное ими у населения имущество считалось военной добычей, и после пополнения собственных запасов, посылалось в тыл для товарообмена, причем, лица, этим занимавшиеся, конечно, старались обогатиться сами». По словам члена деникинского правительства профессора Соколова, реализация военной добычи была главным источником средств армии и представляла в сущности не что иное, как самый откровенный грабеж. Безнаказанность и беспрепятственное ограбление жителей стало правилом, и в этом ограблении принимали участие лица всех рангов и положений. Правительство все чаще и чаще стало получать сведения о громадных капиталах, скоплявшихся в отдельных руках и у целых войсковых частей. Рассказывали, говорит профессор, об имуществе полков, которое загромождало целые поездные составы, и в минуту неудач части на фронтах думали прежде всего о спасении своего добра, а поезда с войсковым имуществом тормозили и нарушали всякую планомерную эвакуацию. Как-то зимою, один из весьма популярных военных начальников следовал на отдых со своими «ребятами». Это был поезд-гигант из многих десятков вагонов, груженый мануфактурой, сахаром, и разными другими припасами. На время им забит был весь путь. Когда вследствие царившего хаоса состояние армии стало катастрофическим, и разутых и раздетых солдат оказалось невозможно снабдить теплыми вещами, тогда пошли толки о необходимости, по примеру большевиков, реквизировать всю теплую одежду у буржуев. Члены деникинского правительства энергично взывали к «большевицким методам», и на замечание одного из них, что, уж если прибегать к большевицкому способу действия, то полностью, включая и угрозу «стенкой», некоторые члены твердо сказали, что «да», надо применять и «стенку».

* * *

Вслед за Корниловым, Марковым, Дроздовским, Алексеевым сошло в могилу и большинство других идейных борцов. Ими и ограничивались все лучшие элементы нашей общественности, все то благородное что она могла дать, и в созданной по принципу общей мобилизации новой армии не было уже ни идеологии добровольцев, ни их жертвенности, ни железной дисциплины. Это было скопище русских обывателей, малодушное, своекорыстное, берегущее свою шкуру стадо. К тому же необходимость как можно скорее усилить армию новыми частями исключало возможность длительной и прочной выучки, и не сколоченные, со слабой боеспособностью части, несли огромную убыль дезертирами и пленными.

Уже в конце концов 1918-го года атаман Донского Войска, генерал Краснов докладывал: «Прекрасно вооруженные, снабженные пулеметами и пушками наши отряды уходят без боя вглубь страны, оставляя хутора и станции на поручение врагу. Фронт заболел большевизмом».

Разбросанные на огромной территории отряды прежде всего рассчитывались с крестьянами, жгли их дома, насиловали женщин, уводили скот и беспощадно грабили. Но и в городах воровство шло повально. Доставлявшееся союзниками обмундирование, пишет главнокомандующий Деникин, по пути на фронт расхищалось, а те из этих предметов, которые доходили до строевых солдат, открыто продавались ими, и несмотря на строжайшие меры, английские фирменные вещи всегда можно было в изобилии видеть на городских базарах и в деревнях.

Казак, говорит генерал Деникин, возвращался с похода нагруженный так, что ни его, ни лошади не видать, а на другой день идет в поход в одной рваной рубашке. Генерал Мамонтов^46 вызвал общее ликование своей телеграммой: «Посылаем привет. Везем родным и друзьям богатые подарки, донской казне 60 миллионов рублей, на украшение церквей дорогие иконы и церковную утварь».

Все это, по наблюдениям целого ряда очевидцев, являлось следствием не только одной разнузданности войск, но и полного неумения наладить дело снабжения. Нельзя себе и представить, пишет профессор Соколов, какие колоссальные запасы всякого рода обмундирования и других казенных вещей сдавали противнику, не моргнув глазом, белые генералы в то время, когда их собственные отступавшие войска шли разутыми и раздетыми.

Вели себя белые отвратительно. Однажды, рассказывает писатель Наживин, проезжавший через деревню отряд наехал на пасущихся гусей. «Те подняли головы и го-го-го. Один из офицеров распалился: „Не сметь перед русским офицером высоко головы поднимать!“ — выхватил шашку и бросился рубить гусей».

Взятки не стеснялись брать нисколько, пьянствовали и хозяйничали у всех на глазах совершенно открыто, и если одни, как начальник штаба генерал де Роберти^47, попали за это под суд, то другие, как безобразник генерал Добровольский^48, увольнялись под благовидным предлогом успешного завершения возложенной на них задачи.

Генерал Шкуро^49 допускал такой грабеж населения, который повлек за собой целый ряд восстаний, и когда от генерала Деникина потребовали мер борьбы с этим злом, он заметил: «Бороться — но первый, кого я должен повесить — это генерал Шкуро. Вы согласны на это?» Последовало общее молчание, и вопрос был снят с очереди.

В день въезда командующего армией генерала Май-Маевского^50 во взятый им у большевиков город Харьков, на вокзале для торжественной встречи были выстроены войска и собрались депутации от города, земства, университета и т. д.

«И вот, — рассказывает Наживин, — среди торжественного молчания подходит поезд генерала Мая. Подошел, остановился, и — ничего. Потом в открытое окно вагона вылетает пустая бутылка и, звеня, откатывается в сторону. И опять ничего. Общее недоумение и растерянность. И, наконец, в раме окна появляется толстая, жирная и совершенно пьяная физиономия генерала Мая. Он тупо оглядывает всех заплывшими глазами и, обращаясь к общественным депутациям, по-генеральски хрипло кричит: „Здорово, Корниловцы!“ И все это на глазах у всего населения и войск».

В Константинопольской французской газете «Стамбул», появилась статья, в которой очень жесткими словами говорили, что помогать России довольно бесполезно, ибо все, что подвозится союзниками — танки, снаряды, артиллерия, обмундирование и прочее — исправно передается пьянствующими генералами большевикам. Какой смысл помогать? И статья оканчивалась энергичным призывом: «Довольно пьянствовать!»

В своих записках генерал барон Врангель^51 рассказывает, что генерал Деникин, прощаясь с ним по случаю данного ему нового назначения, между прочим, сказал, что командующим Кавказской армией он назначил генерала Покровского^52, и спросил, можно ли назначить к нему начальником штаба генерала Зигеля?

Честный ли Зигель^53 человек? Получив ответ, что это в высшей степени порядочный офицер, Главнокомандующий сказал: «Ну, и прекрасно, он не даст генералу Покровскому обобрать свою армию как липку». «Жутким недоумением, — замечает барон Врангель, — отозвались в моей душе эти слова Главнокомандующего».

«Белые генералы, — пишет генерал Деникин, — вносили элемент пошлости и авантюризма в общий ход кровавой и страшной борьбы за спасение России».

* * *

К середине января 1919-го года армия генерала Деникина нанесла противнику целый ряд чувствительных ударов по его коммуникационным линиям. Разбитые на отдельные отряды, красные утратили единство командования и тем допустили быстрое и успешное продвижение центра боевой линии белых. Одновременно, однако, сводки белого командования отмечают, что применяемые большевиками жестокие меры значительно подняли дисциплину, и что их войска стали проявлять не только большее упорство, но и наступательную инициативу. Несмотря на эти сведения, и на отзывы многих опытных людей, что по ту сторону баррикады чувствуется что-то новое, в белом стане, замечает профессор Соколов, большевиков продолжали трактовать как немецких агентов, и всю красную армию считали за преступников, и ординарных солдат, и квалифицированных офицеров.

Отступая в центре фронта, большевики на восточной периферии потеснили к югу Донских казаков, а на западе, очищая Малороссию от войск Петлюры^54, пришли в соприкосновение с войсками союзников.

По данным помощника Главнокомандующего генерала Лукомского, соотношение боровшихся там сил было следующее: общая численность войск французов, англичан, греков и румын и действовавшей с ними русской бригады была около 30–35 000 человек. Силы красных не превышали 15 000 и слагались из отдельных отрядов и двух полков. Несмотря на огромный перевес сил противника, красные одержали над ним ряд побед, заставив войска союзников очистить города Харьков и Николаев и отступить к Одессе.

О впечатлении, которое произвели на французов их столкновения с советскими войсками, наш бывший военный агент в Сербии полковник генерального штаба Энкель^55, близко соприкасавшийся со ставкою генерала Франше д’Эспере^56, писал, что по словам французов, красные проявляли все качества, присущие первоклассным войскам, и двинутые против них танки не произвели никакого впечатления, и несмотря на огромные потери с их стороны, были ими захвачены.

Еще более удивляло французов, сообщает полковник Энкель, умение быстро водворять и поддерживать строжайший порядок в занимаемых ими городах. По тщательно проверенным генералом Франше д’Эспере данным, в Киеве, после царившей там вакханалии и невероятной анархии, полный порядок был восстановлен в 24 часа.

Третьего апреля 1919-го года командующий союзными войсками генерал д’Ансельм отдал приказ об эвакуации Одессы, и через два дня городом уже управляли большевики. Оккупация английскими войсками Бакинского и Батумского районов, однако, еще продолжалась, и получалось впечатление, пишет генерал Лукомский, что англичане собираются вести особую политику, поддерживая самостоятельность отделившихся от России новообразований, а Батум, как вывозной город нефти, хотят сохранять как можно дольше.

Психология англичан, очевидно, резко расходилась со взглядами Главнокомандующего генерала Деникина. «За помощь — ни пяди Русской земли», — объявлял он в своем воззвании-манифесте, вполне уверенный, что те из английских солдат, головы которых уцелели в боях с немцами, охотно сложат их в России за успех белого дела, и что содействие этому движению, составляя моральную обязанность союзников, кроме того, лежит и в их собственных интересах.

* * *

В то время, когда генерал Деникин теснил большевиков своими армиями, политическое наступление на них велось из Парижа и Одессы, ставших сборными пунктами всей нашей общественной, политической и государственной элиты. Командированного генералом Деникиным в Париж бывшего министра иностранных дел Сазонова, там встретили весьма не сочувственно. Керенский выпустил манифест, требуя от демократических правительств Запада отказа от поддержки Колчака и Деникина, а «особое политическое совещание» с князем Львовым во главе противопоставило Деникинской политической программе свою собственную. Между собравшимися в Париже политическими деятелями всех рангов и направлений велась беспрерывная борьба, и проводившиеся ими во французской печати взгляды и суждения вызывали среди союзников полное недоумение, заставляли их теряться среди той взаимной ненависти, непонимания, изветов и обличений друг друга в самых тяжелых, не только политических, но и уголовных, преступлениях.

В результате русские представители не допущены на мирную конференцию^57 ни с решающим, ни даже с совещательным голосом, а на самой конференции было сделано предложение всем русским политическим деятелям собраться для совместного совещания, но не в Лондоне, а на Принцевых островах.

В Одессе — другом центре бежавшей русской буржуазии и интеллигенции одновременно создались: «Совет государственного объединения», «Национальный центр», «Союз возрождения», «Совет земств и городов», «Внепартийный блок» и «Демократический фронт». Помимо этих организаций там имелись еще фракции всех других политических партий от крайних правых и до большевиков включительно. Представителям французской интервенции приходилось ежедневно выслушивать диаметрально противоположные взгляды, советы и предложения всякого рода делегаций и депутаций, из которых каждая говорила от имени русского народа, или по меньшей мере, широких слоев русской общественности.

«История антибольшевицких общественных организаций есть история русской общественности», — справедливо, замечает генерал Деникин. Ни одного более или менее прочного политического объединения эта общественность создать не сумела.

* * *

Правительство генерала Деникина носило название «Особое совещание»58, и состояло из лиц, им лично избираемых и назначаемых. Состав этого правительства, по словам одного из его членов, профессора Н. Соколова, был неопределенным. Общей политической физиономии оно не имело и очень скоро обросло самыми разнообразными практически неработоспособными комиссиями и комитетами. Рядом с ним в Кубанской области действовала «Краевая рада»59, образованная по принципу выборного начала. Между нею и «Особым совещанием», немедленно возникло «конфликтное отношение», скоро переросшее в открытый разрыв. Это продолжавшаяся во время деятельности генерала Деникина борьба, а также вялость и пухлость всех прочих центральных управлений, сделали то, что вся политическая жизнь обратилась в не прекращаемую свалку мелких групп, кружков, центров и союзов, которые интриговали, подсиживали, доносили, клеветали, кого-то валили и, более всего, болтали и сплетничали. При таких условиях не только не было «хорошего управления», но не было никакого управления и деятельность его, осуществлявшаяся массой чиновного мира, выражалась в судорожных некоординированных движениях.

* * *

С первых же дней своего существования, свидетельствует генерал Деникин, советская власть повела самую решительную борьбу с «самовластием мест». Всю административную деятельность она передала членам своей партии, снабженным неограниченными полномочиями, но беспрекословно подчинявшимся приказаниям центра. Этому разумному примеру вождь белой армии не последовал и местная власть на огромном пространстве, занятом его войсками территории была вручена уцелевшим остаткам царской администрации, старым земским начальникам, воскресшим приставам и вернувшимся помещикам. Эти люди стали управлять старыми способами, исходившими прежде всего из желания перевешать как можно больше «серой скотинки», за все то, чего она их лишила. Наезжая в качестве царьков, пишут очевидцы Г. Раковский^60 и И. Наживин, эти люди кормились сами и старались подкормить отощавших помещиков, которые при их поддержке и содействии государственной стражи отнимали у крестьян скот и другое имущество, пороли их, совершали над ними самые грубые насилия и очень скоро подняли все население на дыбы. В короткое время их хозяйничанья богатейший хлебный район стал испытывать острый недостаток в хлебе, а мирового значения угольные копи оказались неспособными вырабатывать уголь в количестве, достаточном для поддержания местного железнодорожного транспорта. Ужасное состояние администрации сводило на нет все громкие слова о законности, праве и порядке.

Административное банкротство было полное, и если старую власть не любили, то новую ненавидели. Население видело, как под прикрытием высоких лозунгов, тысячи грозных и жадных рук тянулись к власти. Кому же спрашивается, могла придти охота ценой собственной жизни поддерживать это жадное стадо и доставлять ему жирную кормежку? Вера в самую идею новой власти была народом утеряна и, выкопав из земли запрятанные туда винтовки и пулеметы, крестьяне обратили их против белых. Начались восстания, которые, распространяясь с быстротой пожара, охватили всю огромную территорию между Днепром и Азовским морем, и в тылу генерала Деникина стали хозяйничать бесчисленные банды и партизанские отряды вроде знаменитого батьки Махно^61.

Все это видел и знал генерал Деникин, все это в существенных чертах сам подтвердил в своих «Очерках» и тем не менее, на часто слышанный им приговор, что народ встречал белых с радостью на коленях, а провожал с проклятиями на коленях, генерал с негодованием возражает: «С проклятьем! Не потому ли, что мы уходили, оставляя народ лицом к лицу с советской властью».

Тут весь генерал Деникин: «А все-таки Дульцинея прекраснейшая из женщин!».

Наряду с распространившимся в тылу Деникина крестьянскими восстаниями настойчиво стали проявлять стремление к отпадению и окраины. Весь юг России представлял пеструю мозаику новых государственных образований.

Украинская директория^62 объявила самостоятельность Малороссии и заняла предводительствуемыми Петлюрой отрядами Харьков, Одессу, Киев и другие города. Крым стал самостоятельным со времени прихода туда немцев^63. Закавказье распалось на три независимых республики: Грузию, Азербайджан и Армению^64. Донская и Кубанская казачьи области также добивались полной самостоятельности, и генерал Краснов объявил, что «на земле войска Донского не должно помещаться ни одно из учреждений общерусских». «Мы незаметно меняемся ролями с большевиками», — писал помощнику Главнокомандующего, генералу Лукомскому один из его корреспондентов. — «Последние стали мощными „собирателями земли русской“ и покоряют под нози всю бывшую империю, а мы вынуждены поощрять самостийности».

* * *

По мере успешного продвижения белой армии под крыло ее стала стекаться вся бежавшая от большевиков буржуазия. Бывшие губернаторы и бюрократы, помещики, торговая и финансовая знать, интеллигенция и масса рядового обывателя — все это оседало на отвоеванных белыми землях и устраивалось в занятых ими городах. «Это были люди, — пишет А. Суворин^65, — которых революция лишила их привилегированного и сытого положения и оттого идейность сводилась к уничтожению большевиков и восстановлению порядка, то есть возможности прежнего благополучия».

Эта буржуазия, цепко облеплявшая деникинских генералов и офицеров, вела их к верному поражению старыми проторенными путями. Революцию она отрицала начисто и думала только об одном: использовать обстановку, чтобы вернуть старую и сытую и спокойную жизнь. Как и сам генерал Деникин, эта шедшая за ним общественность не сомневалась, что у русского народа нет другого желания, как возврат к старому.

Что измученная войной и революцией народная масса жаждала порядка и покоя — в этом не было конечно никакого сомнения, но «старорежимного мусора» в лице жадной и своекорыстной буржуазии, губернаторов, помещиков и генералов с карательными экспедициями и крестными ходами, — она не желала. И была совершенно права, ибо эти люди очень скоро создали на всей отошедшей белым огромной территории картину полной бездеятельности власти и неслыханного жульничества ничему не научившейся буржуазии.

В тылу Деникинских армий царила безудержная вакханалия наживы и карьеризма. Массы спекулянтов и темных дельцов грабили и продавали все, что можно. Достаточно сказать, что англичане вынуждены были сами развозить обмундирование и другие предметы в наши войсковые части, чтобы они не были раскрадены и распроданы по дороге. Общественность относилась к этим хищениям не только безразлично, но именно в ней-то они встречали самое покровительственное отношение.

Армия никого не интересовала. Нуждались бы солдаты в обуви и теплых вещах, ходили бы сестры милосердия в рваном белье, мерзли бы в солдатских шинелях, если бы русская общественность окружала свою армию любовью и заботой? Конечно нет. Но добиться от занятой наживой и разгулом буржуазии средств, чтобы согреть и обуть умиравших за нее людей, не было никакой возможности. Не давая ни гроша, она только поносила армию за то, что та слишком медленно двигается вперед.

Во время Французской революции народ создавал в своем пылком воображении целые иностранные армии и коалиции и годами повторял на разные лады: «отечество в опасности». У нас наоборот, все надежды буржуазии сосредоточились на интервенции, и только в ней видели желанное спасение.

На свои русские силы, пишет И. Наживин, ориентировалось не более пяти процентов. Десять процентов верили в англичан (французов ненавидели все) и 85 процентов уповали на немцев. Где-то в подсознательной области жила уверенность, что только немцы сумеют помочь делу, и все стали требовать начатия переговоров с Гинденбургом. Каким образом побежденная и зажатая в тиски страна сможет осуществить такую задачу — об этом никто не думал, но все жадно прислушивались к вздорным слухам о прибытии немецкой делегации, и посылке Гинденбургом стотысячной армии. Это и было то, что называли «патриотизмом». — «И ни одному негодяю и в голову не приходило, что нет никакого основания ни французскому, ни немецкому солдату умирать за него, когда он сам только и делает, что разрушает и армию, и Россию».

Переделать природу этих людей было невозможно. Их надо было просто стереть с лица русской земли.

Интересы государства и армии были настолько чужды буржуазии, пишет генерал Деникин, что представители крупных финансовых и торговых групп не стыдились просить у союзников добиться отмены закона, запрещавшего вывоз за границу необходимого для населения и армии хлеба и сырья. Судовладельцы домогались через них же восстановления выгодных им иностранных рейсов, местные деятели ходатайствовали о предоставлении им хорошо оплачиваемых городских постов, а обыватель надоедал иностранцам всякого рода личными жалобами и делами. Командовавший союзными войсками генерал Франше д’Эспере, пишет генерал Деникин, не скрывал своего презрения к русским и 12-го марта 1919-го года, при приеме начальствующих лиц, он говорил раздраженным тоном о «постыдном» поведении интеллигенции и буржуазии, которые «прячутся за спиной союзников». Подорвав своей беспринципностью у иностранцев веру в русскую власть, буржуазия не только всегда была в оппозиции к ней, но систематически отказывала в материальной помощи той армии, которая конечной своей целью ставила восстановление буржуазного строя и собственности.

Когда дезертирство призывных стало повальным явлением, генерал Деникин приказал все приговоры полевых судов предоставлять ему. На утверждение поступали только приговоры, вынесенные крестьянам, и несмотря на грозные приказы, несмотря на смену комендантов, ни одно лицо из интеллигентной буржуазной среды под суд не попало. «Изворотливость, беспринципность вплоть до таких приемов, как принятие персидского подданства, кумовство и покрывательское отношение общественности, служили им надежным щитом. Бессильным оказывались также драконовские законы, проведенные для борьбы со спекуляцией. Попадалась лишь „мелкая сошка“. Казнокрадство, хищение, взяточничество стали явление обычным, целые корпорации страдали этим недугами».

В оброчную статью обратился и железнодорожный транспорт. В торговле вагонами принимали участие самые широкие круги. В этом были изобличены редактор одной демократической газеты и одна благотворительная организация, распродававшая купцам предоставленные ей вагоны за обусловленное по договору вознаграждение 25 % с прибыли.

Донское правительство, отчаявшись получить собственными силами хлеб с Кубанской области, поручила его закупку крупному купцу Молдавскому. Он покрыл всю Кубанскую область и все ее дороги своими контрагентами «которые, — пишет генерал Деникин, — по таксе и почину совершенно открыто платили попутную дань всей администрации от станичного писаря и смазчика колес, до… пределов не знаю». — «Все это была давняя и твердая традиция».

Все меры к установлению законности, все попытки создать какой-либо порядок неизменно встречали самое упорное сопротивление всей буржуазной общественности, не желавшей понимать их вопиющей необходимости. «Поистине нужен был гром небесный, чтобы заставить этих людей опомниться».

«Однажды, — рассказывает писатель Наживин, — их скорый поезд, в котором он ехал, налетел на товарный. Было вдребезги разбито несколько вагонов и раздавлено человек десять пассажиров. Все было плотно усеяно бакалейными товарами, синькой, мылом, папиросами, орехами, сардинками и пр.». «И надо было видеть публику. Едва отправившись от первого страшного испуга, как тотчас бросились грабить все это добро. Поездную прислугу, уговарившую прекратить грабеж, никто слушать не слушал. Все набивали себе карманы чужим добром. Жуткую картину представляло это мародерство среди ночи, в огне костров, на виду у изуродованных трупов, вытянувшихся вдоль линии».

Страшный, невероятный моральный развал проявила и интеллигенция. Часть ее, не ушедшая в бесстыдную спекуляцию, пристраиваясь к разного рода доходным местам и должностям. Множество по внешности культурных и порядочных людей поступили на службу в так называемый «Осваг» (осведомительное бюро), заслуживший такую аттестацию главнокомандующего Деникина: «Приказываю немедленно разогнать всю эту сволочь; Осваг в глазах порядочных людей становится все более и более сборищем всяких негодяев и идиотов».

Спекулировавшая интеллигенция вместе с жадной и своекорыстной буржуазией наживала сумасшедшие деньги и на глазах у всех прожигала их в игорных домах, ресторанах и разного рада притонах. «Прекрасные дамы в сногсшибательных туалетах, — пишет И. Наживин, — полковники генерального штаба, черномазые восточные люди, шустрые евреи, совсем молодые люди несомненно призывного возраста, чиновники, вернувшиеся помещики — все это спекулировало на дамских чулках, на валюте, на спичках, на пуговицах, на хинине, на всем, что угодно, что жадно, лихорадочно, отвратительно. В переполненных кабаках пропивались бешеные деньги, и тут же, рядом с разодетыми барышнями с бриллиантами в ушах, сидели больные, раненные и изможденные офицеры и пили холодный поддельный чай».

«„Вот вчера, за какие-нибудь полчаса заработал 400 000 тысяч рублей“, — весело рассказывают за одним столиком. Услышав это, сидевший за соседним столом измученный молодой офицер встал, поднял стул и опустил его на голову мерзавца. Крики, шум — офицера увели в комендантское управление. Он бледен, молчит, только нижняя челюсть его трясется. И что у него в душе теперь, за что он там мучился, за что проливал кровь?»

Об этой буржуазии, ставшей оруженосцем, коллективным Санчо-Пансо, благородного рыцаря печального образа, генерала Деникина, последний пишет: «Когда проходите мимо бездонной могилы погибшей от большевиков русской буржуазии, по существу русской интеллигенции, снимете шапку над ней… Оставшаяся в живых буржуазия была побеждена. Часть ее уходила в районы белых армий, другая, преимущественно крупная банковская и торгово-промышленная знать, к которой большевики относились почему-то с наибольшим терпением, шла в эмиграцию, третья, впитавшая в себя идею „буржуазного интернационализма“ с большой легкостью принимала подданство и меняла его в любом новообразии, отколовшемся от рук русской державы. Четвертая шла на службу к советской власти, составив многочисленный кадр „спецов и чиновничества“, только терпимых слуг нового режима, пятая, едва ли не наибольшая, обратилась в люмпен-пролетариат».

Если бы к этой оценке удельного веса русской буржуазии, данной генералом Деникиным, прибавить замалчиваемую им позорнейшую деятельность той группы ее, которая ушла в «район белой армии» то, спрашивается, какая же из перечисленных им пяти групп схоронила своих родственников в этой бездомной могиле, над которой рекомендуется благоговейно снять шапку, и не больше ли жизненной логики в жестоком решении большевика Лациса: «Мы истребляем буржуазию как класс».

Выбора не было. Надо было либо казнить и идти вперед, либо уговаривать и откатываться назад.

V. Катастрофа

Генеральное сражение. — Новороссийск. — Раскол в армии. — Убийство начальника Генерального штаба генерала Романовского. — Крым. — Флот. — Поход генерала Юденича

В начале 1919-го года, когда обсуждалось избрание главного направления, — генерал барон Врангель предложил царицынское, рассчитывая соединиться с войсками Колчака и совместными силами начать общее наступление на Москву. Главнокомандующий генерал Деникин предпочел одновременно движение и на Царицын и на Донской район и ведение операции на Царицын поручил генералу Врангелю. К весне 1919-го года белые заняли почти весь Крым, Царицын, Харьков, Полтаву и Екатеринослав. Но успехи эти, при огромной растянутости фронта и отсутствии резервов внушали серьезные опасения, и барон Врангель вновь предложил сконцентрировать главные силы у Царицына, и прорвать этим ударным кулаком красный фронт, взять Саратов и наступать на Москву. План этот был отвергнут, и белые силы стали одновременно наступать: на Киев и Одессу, на Курск и Воронеж, и от Царицына на Саратов. В августе были заняты Одесса и Киев, в октябре — город Орел. Получалось впечатление, что сопротивление большевиков окончательно сломлено, но впечатление это оказалось ошибочным. Пренебрегая продвижением белой армии от Харькова на север, большевики сосредоточили все, что могли к Саратову и обрушились на армию Врангеля, которую и отбросили к югу. Этот успех позволил красному командованию сосредоточить главные силы против центральной армии генерала Май-Маевского, которая под их натиском очистила Харьков и начала отступление.

О состоянии этой армии, принятой после смещенного генерала Май-Маевского генералом бароном Врангелем, последний доносил Главнокомандующему: «Беспрерывно двигаясь вперед, армия растягивалась, части расстраивались, тылы непомерно росли. Расстройство армии увеличилось еще и допущенной командующим армией генералом Май-Маевским мерой „самоснабжения“ частей. Сложив с себя все заботы о довольствии войск, штаб армии предоставил им довольствоваться исключительно местными средствами, обращая в свою пользу всю захваченную добычу. Война обратилась в средство наживы, а довольствие местными средствами в грабеж и спекуляцию. Каждая часть старалась захватить побольше. Бралось все, а что не могло быть использовано на месте, отправлялось в тыл для товарообмена, и обращалось в денежные знаки. Подвижные запасы войск достигли гомерических размеров, некоторые части имели до двухсот вагонов под своими полковыми запасами. Огромное число чинов обслуживало тыл. Целый ряд офицеров находился в длительных командировках по реализации военной добычи частей для товарообмена и т. п. Армия развращалась. В руках тех, кто так или иначе соприкасался с делами самоснабжения, оказались бешеные деньги, неизбежным следствием чего явились разврат, игра и пьянство. К несчастью, пример подавали некоторые из старших начальников, гомерические кутежи и бросание денег которыми производилось на глазах всей армии».

В середине октября 1919-го года большевики перешли в общее наступление, направляя свой главный удар так, чтобы разобщить казачьи армии от Деникинских и отделить казаков от белых. Выполнение этого плана привело к встречным боям, развернувшимся в генеральное сражение на всем протяжении между Десной и Азовским морем. Сражение это и решило участь всей кампании.

К концу ноября красные взяли Киев, и конница Буденного^66, отбросив казаков за Дон, врезалась клином между ними и армией Деникина. Обходимые с флангов, белые войска безостановочно отступали, теряя свою артиллерию и обозы, и, хотя после прорыва у Купянска, Буденный захватом всего Донецкого бассейна угрожал отрезать отходившим войскам пути отступления, в штабе генерала Деникина продолжали утешаться тем, что противник выдохся, и лошади у Буденного измотались.

Но красные, положив в основание всей компании план «разъединения», преследовали его с огромным упорством. По численности их войска (40 000–50 000) уступали белым, но дух последних был потерян. Их конные массы, превосходившие красных иногда в два-три раза, не верили в свои силы, избегали боя, и бросая армию, понемногу сливались с общим человеческим потоком в образе вооруженных отрядов, безоружной толпы и табора беженцев. Всякие расчеты, планы, комбинации разбивались об эту стихию. Фронт откатывался неудержимо назад, части окончательно вышли из повиновения и быстро стали прокладывать себе путь к морю.

Конец белого движения, начавшегося героическим Ледяным походом, производил потрясающее впечатление.

В дни эвакуации, в Новороссийском порту сходились волны беженцев со всей территории, занятой белыми войсками. Сюда кинулось все, что примазавшись к идейной по началу борьбе, занималось спекуляцией и мародерством, и теперь спешило укрыться в безопасные места. Тут можно было наблюдать множество тех беженцев, которые в мехах и бриллиантах украшали собой впоследствии лучшие заграничные отели.

«Гнусное зрелище, — пишет Г. Раковский, — представлял из себя в это время Новороссийск, где за спиной агонизировавшей армии скопились десятки тысяч людей, из которых большая часть была вполне здорова и способна с оружием в руках отстаивать право своего существования. Тяжко было наблюдать этих безвольных, дряблых представителей нашей либеральной, консервативной, совершенно обанкротившейся интеллигенции, эту потерпевшую крушение буржуазию, сотни генералов и тысячи офицеров, озлобленных, разочарованных, и проклинающих всех и вся». И те, которым награбленные деньги или счастливая случайность помогли получить место на увозившем эмигрантов пароходе, сохранили свой бездушный и отвратительный эгоизм и на пути к изгнанию.

«На глазах у голодного судейского чиновника, — пишет И. Наживин, — не стесняются пропивать и проигрывать сотни тысяч рублей. Институтки, большей частью сироты погибших офицеров, вповалку валяются в промерзших и вшивых трюмах, а здоровенные жеребцы лежат на бархатных диванах. У одного карманы пухнут от вовремя запасенных английских фунтов, а другой в ужасе смотрит на завтрашний день. Никогда обычная человеческая свалка за более удобное место не принимала, кажется, форм более резких, более отталкивающих. На пароходе с утра до ночи стояла отвратительная грызня из-за каждой мелочи».

К концу февраля 1920-го года, по словам помощника Главнокомандующего генерала Лукомского, командованию стало ясно, что армии больше нет. Эвакуация ее остатков в последнее пристанище — Крым, — производилась крайне беспорядочно, и вследствие недостатка угля для транспорта пришлось бросить в Новороссийске колоссальное количество материальной части и припасов.

С первых же дней эвакуации в Крыму определилось самое ужасное, что может случиться с армией — недоверие к командованию.

«Еще в то время, — пишет генерал Деникин, — когда белая армия вела ежедневные, кровавые бои, вокруг нее уже шли интриги, и распространялись самые „грязные сплетни“. Высшие чины соседней Донской армии поносили все: стратегию, политику, правительство, облик начальников и бойцов, сообщали совершенно недостоверные сведения о полном разложении армии и неизбежном провале начатого ею дела. Армию там звали не иначе, как „странствующие музыканты“ или „банды“. Такая же травля происходила не только на территории армии, но и в других частях России, и больше всего в правых кругах. Там она принимала такие размеры, что даже бывшего Верховного Главнокомандующего, честнейшего и благороднейшего генерала Алексеева звали не иначе, как „мятежный генерал-адъютант“, и на одном из собраний граф Бобринский^67 заявил: „Я боюсь не левых, а крайне правых, которые, еще не победив, проявляют столько изуверства и нетерпимости, что становится жутко и страшно“».

Совершенно недопустимые отношения создались и в самой белой армии между командующим генералом Деникиным и его подчиненным генералом Врангелем. Свои обвинения Главнокомандующего генерал Врангель излагал в форме писем-памфлетов, адресованных генералу Деникину, но фактически распространявшихся в тысячах экземплярах не только в России, но и заграницей.

Когда после вторжения Буденного положение армии стало катастрофическим, генерал Врангель созвал совещание командующих армиями для обсуждения вопроса о смещение генерала Деникина. Этот поступок создавал между ним и Главнокомандующим полный разрыв и повлек за собою увольнение генерала Врангеля в отставку. Взволнованные этим событием страсти побудили генерала Деникина предложить старшим начальникам выбрать ему заместителя, и когда они указали на генерала Врангеля, генерал Деникин отдал приказ о передаче ему Главнокомандования.

Но политические интриганы и оглушенная поражением офицерская среда этим не удовлетворилась. Они искали виновника и вся тяжесть общих преступлений свалили на начальника штаба Главнокомандующего генерала Романовского^68. Когда генералу Деникину стало известно о решении группы офицеров Корниловского полка его убить, он приказал Романовскому переехать на английский корабль. Тот отказался. «Я возьму ружье, — сказал он, — и пойду в Корниловский полк, пусть делают все, что хотят».

Несколько дней спустя в Константинополе, в здании русского посольства этот человек долга и моральной чистоты был застрелен. Убийца, русский офицер^69, разыскан не был. По упорно державшимся слухам соучастники утопили его в Босфоре с целью скрыть следы преступления.

Приняв Главнокомандование, генерал барон Врангель нашел в Крыму только немного отдельных частей, сохранивших боеспособность. Остальные были в состоянии полного расстройства. Несмотря на твердую руку, организовать тыл и ему оказалось не по силам. Но фронт был приведен в прекрасное состояние. Вернув уцелевшим частям боеспособность, Врангель стал перед сложнейшей задачей обеспечить свои войска хлебом, фуражом, мясом и жирами. Все это в Крыму отсутствовало, и Врангель решил занять богатую продовольствием Таврическую губернию. Операция эта ему не удалась, и удержать Крым оказалось невозможным. Не было убежища для укрытия войск от артиллерии и морозов, не было теплой одежды, продовольствия, снарядов и необходимого снаряжения, и самое главное — не было денег для приобретения всего этого за границей. Первый успех на фронте сделал бы планомерную эвакуацию невозможной, и Крым был оставлен.

Вместе с армией эвакуировался в Константинополь и весь русский Черноморский флот. Нигде в армии, пишет генерал Деникин, не существовало такого ужасающего развала, как в морской среде. Когда начальник морского управления, генерал Герасимов^70, предоставил ему для назначения на один из видных морских постов трех лучших из всех кандидатов, то это представление он сопроводил следующей аттестацией: «Первый за время революции опустился и впал в прострацию, второй — демагог, ищет дешевой популярности среди молодежи, третий с начала войны попросился на берег „по слабости сердца“».

Каждому новому назначению в морской среде предшествовали и сопутствовали интриги, в которые вовлеклась вся офицерская среда. Борьба со всеми этими явлениями встречала пассивное сопротивление и глухой ропот.

* * *

После неудачного весеннего похода на Петербург сформированная генералом Юденичем в Эстонии Северо-Западная армия в сентябре 1919-го года начала второе наступление, и, заняв Гатчину, стала подходить к Красному Селу.

Сконцентрировав с большой энергией под Псковом ударную группу, красное командование прорвало фронт Юденича и упорным натиском вызвало быстрое и беспорядочное отступление. В это время Эстонское правительство заключило с большевиками перемирие и интернировало находившуюся на его территории армию Юденича — разоружило ее.

Причин неудачи движения Юденича было много, но катастрофический характер его участники движения видят в слабости и бездарности главного командования, не сумевшего уберечь армию от распрей среди высших военных начальников.

Когда в августе 1919-го года генерал Булак-Булахович^71 сдал большевикам город Псков, им же отвоеванный у них в мае, то генерал Юденич отрешил его от командования и ввиду отказа генерала Булаховича это приказание исполнить, выслал военный отряд для его ареста. Возмутившийся генерал бежал вглубь страны и впоследствии выслал оттуда в Ревель шайку вооруженных людей, которой удалось захватить Юденича в гостинице, посадить его в товарный вагон и отправить на суд в город Дерпт. Главнокомандующего тогда спасла английская миссия, по настоянию которой Эстонское правительство задержало недалеко от Дерпта поезд, отвозивший генерала, и тем спасло его от расправы.

Не удалось генералу Юденичу достигнуть соглашения и с полковником Бермондтом-Аваловым^72, создавшим небольшой, но хорошо сколоченный отряд в Южной Латвии. Категорическое приказание генерала Юденича присоединить свой отряд к его войскам Бермондт-Авалов оставил без ответа. За что приказом 9 октября 1919-го года генерал Юденич назвал его «изменником», а от всех его подчиненных потребовал отказа ему в повиновении.

Распоряжения главного Командования не исполнялись и другими высшими начальниками.

Так генерал Ветренко^73, желавший из честолюбивых побуждений войти первым в Петербург, умышленно не исполнил данное ему приказание перервать железнодорожную связь Москвы с Петербургом и вместо предписанного занятия станции Тосно направил все свои части на Павловск, чем конечно нарушил всю составленную Главнокомандованием схему наступления.

Очевидец и участник движения Северо-Западной Армии Г. Кирдецов^74 к этим причинам присоединяет и другие. «Юденич сам признавал, — рассказывает Г. Кирдецов, — что он имеет документальные данные, устанавливающие что штаб генерал Булак-Булаховича и чины его личной сотни занимались разбоями и грабежами, вымогательством и печатанием фальшивых денег».

Впоследствии Командование Северо-Западной армии обвиняло англичан, не сумевших оградить его от эстонцев, которые унижением и оскорблением командного состава уронили его честь и достоинство.

Обвинение, вероятно, справедливое, но одно в нем упущено: уронить можно только то, что само себя не поддерживает.

Орла не уронишь, а мокрую курицу, ту действительно, уронить можно.

VI. За баррикадой

Военный коммунизм. — Аппарат коммунистической партии. — Сталин в Царицыне и на восточном фронте. — Первый поход генерала Юденича. — Стратегия Троцкого и план Сталина. — Борьба на южном фронте

В то время, когда Деникинские и Колчаковские генералы тратили на угощение кафешантанных звезд по 40 000 рублей, торговали водкой и беспошлинно провезенными товарами, а буржуазная общественность пропивала в ресторанах бешеные деньги, нажитые взяточничеством и торговлей вагонами, в это время в красной России царил голод, такой голод, что в городах населению вместо хлеба выдавался немолотый овес. Нужда эта, в корне изменившая весь характер экономической и общественной жизни страны, в сильнейшей степени отразился на развитии первой стадии гражданской войны.

Приступая к изложению событий этого периода, я буду руководствоваться главным образом трудами серьезного и умного писателя С. Дмитриевского^75. Написанные в эмиграции, после оставления службы у советского правительства, труды эти представляются особенно ценными не только потому, что Дмитриевский по своему служебному положению мог непосредственно следить за всеми событиями гражданской войны, но еще и оттого, что события эти и причина их исхода оценивается в них лицом, определенно отрицательно относящимся как ко всему коммунистическому строю, так и к большинству его вождей.

В 1918 году немецкий кордон отрезал всю красную Россию от морей, житниц и угля. В стране не было ни хлеба, ни сырья, ни топлива. Промышленность ее почти не работала. Запасы, оставшиеся от капиталистического строя, были съедены и израсходованы. К концу года положение стало отчаянным, и, спасаясь от катастрофы, В. Ленин ввел строй, получивший название «военного коммунизма». Он заключался в том, что вся, не только общественная, но и личная жизнь граждан регламентировалась государством. Без соответствующего разрешения власти невозможно было не только нанять квартиру, проехать по железной дороге, но даже получить кусок хлеба. У крестьян за ничего не стоящие бумажные деньги отбирались не только излишки хлеба, но и те небольшие запасы, которыми жили они сами. Чтобы понудить надломленных голодом и нуждой людей подчиниться этому режиму, всюду царил самый жестокий террор.

Население ругало коммунистов, но это была только злоба якута, бьющего своего бога и в то же время ему поклоняющегося.

Такое поклонение новая власть внушила к себе не только тем, что ее агенты, в массе своей по крайней мере, не устраивали безобразных оргий, не вели роскошной жизни, и много и деятельно работали, но в еще большей степени завоевала она его своей фанатической верой в те идеи, которые проповедовала. Требуя подвига, большевики призывали массы освободить весь мировой пролетариат от хищника-капитала, и обещали создать ту обетованную землю, в которой не помещик и фабрикант, а труженики — рабочий и крестьянин — будут господами жизни. И зараженные энтузиазмом этих проповедников людские массы покорно несли все тяготы военного коммунизма, с твердой верой, что в конечном результате принесенные жертвы дадут победу новым началам и повернут завтрашний день в их пользу.

Осуществить трудную задачу связи с народом могла только хорошо организованная партия. Основатель и вождь ее В. Ленин понял, что в революционные переходные эпохи управлять надо не парламентом, а партией, связанной жестокой дисциплиной и построенной на принципе строгой иерархии и «самодержавной» централизацией. Для дела нужна была такая политическая партия, органы которой не избирались, а назначались, армия солдат, беспрекословно исполнявшая все получаемые приказания, без всякой критики их и без всякого отступления от диктуемой политической программы.

Ядро этой партии составлял кадр профессиональных революционеров, впитывавших в себя десятки тысяч новых членов, и среди них было не мало проходимцев, искавших власти и личных благ, но шло туда также все, что было в населении наиболее сознательного, активного и деятельного. Все рычаги правительственного аппарата находились в верных и хорошо вышколенных руках, и стоявшие у них люди с несокрушимой энергией завербовывали новых членов, внушая массам, что победа революции спасет не только их, но и обновит весь мир.

За 1000 лет своего исторического существования русский народ впервые имел власть, сумевшую внушить темным, безграмотным массам, что существуют побуждения не только личного, но и идейного характера. Власть, которая заставила его верить в себя, и насытила тем революционным энтузиазмом, без которого ни победа над окружавшими его врагами, ни строительство новой государственности были бы невозможны.

Творцом государственного аппарата, с помощью которого этого удалось добиться, был Ленин.

Принятая и осуществленная в настоящее время рядом европейских государств Ленинская система управления восемнадцать лет тому назад признавалась актом грубейшего насилия, надругательством над святыми, веками завоеванными основами демократического режима, и не было тогда ни единого политического деятеля, который в творце ее не видел разбойника, насилием и террором лишившего миллионы людей ценнейшего из всех благ — свободы.

Образовав благодаря партийному аппарату связь с широкими массами населения, большевики явились проводниками в ней коммунистической идеологии и тем же самым создателями новой русской общественности. Связанная в свою очередь тысячью нитей с красной армией, эта общественность передавала ей свой душевный и героический подъем и в такой же мере питала ее соками революционной напряженности и энтузиазма, в какой белая общественность заражала свою армию ядом разложения.

* * *

В 1918 году самым важным фронтом был Царицынский. Царицын был ключ, открывавший доступ в единственную житницу красной армии — хлебородные губернии Кавказа.

Когда Царицыну стала угрожать Добровольческая армия Деникина, Ленин послал туда Сталина^76. Приехав в Царицын в июне, Сталин прежде всего оживил и перестроил все местные организации, и, приведя партийный аппарат в полный порядок, взял при его содействии город в клещи самой жесткой дисциплины. Физиономия Царицына стала неузнаваемой. Город, в садах которого гремела музыка, а по улице толпами бродили праздные обыватели, превратился в военный лагерь с господствовавшими над всем военной дисциплиной и строжайшим порядком. «Царицын, — описывает Тарасов-Родионов, — зажил напряженной жизнью с дымом фабрик и гулом заводов. В несколько месяцев были приведены в готовность 300 орудий, починены и построены броневые поезда и десятки автомобилей. Все кино взяты под лазареты, на улицах и перекрестках стояли военные патрули, а посреди Волги, на якорь, подымала свое черное пузо большая баржа. Это была плавучая тюрьма. „Чека“ работала полным ходом. Праздный обыватель исчез с Царицынских улиц, и, сидя в своих квартирах наблюдал из окон, как обозы везли горы хлеба, сапог и ящики арбузного сахара». Уже через месяц Сталин писал Ленину: «Можете быть уверены, не пощадим ни себя, ни других, а хлеба все же дадим».

Не ограничиваясь возложенной на него задачей снабжения хлебом голодающих центров, Сталин самовольно присвоил себе функцию организатора военных сил фронта. В течении самого короткого времени он сделал то, что казалось невозможным. Из разбросанных партизанских отрядов, не объединенных ни общим заданием, ни единством командования, за которыми двигались огромные обозы с женщинами, детьми и домашним скарбом, были созданы бригады, дивизии и регулярная армия.

Необходимость в кратчайших сроках преобразовать деревенского парня в воина требовала самых усиленных занятий, и день красноармейца был строго регламентирован. Строевые занятия чередовались с обучением политграмоте, то есть с ознакомлением и усвоением основных идей коммунизма.

По рассказам перешедших к белым старых строевых офицеров, строжайшая дисциплина была введена не только в строевых частях, но и в тыловых учреждениях. Повиновение требовалось беспрекословное. В рядах красной армии, как и среди военных начальников, не спорили и не критиковали. Все это принадлежало только вождям, остальные слушали и беспрекословно исполняли, и всякая борьба «генеральских» честолюбий была этим исключена.

Пьянство преследовалось немилосердно, и в целом ряде случаев одно состояние опьянения уже влекло за собой расстрел.

Бесплатные реквизиции, называвшиеся в белых армиях «самоснабжением» существовали в красной армии только в первый год Гражданской войны. Уже с 1919-го года реквизиции производились особым органом снабжения, во главе которых стоял ответственный и подлежавший контролю партийный работник. Избавить население от насилий и грабежей они, конечно, не смогли, но это были уже наказуемые злоупотребления, а не руководимое и поощряемое начальством повальное ограбление городов и сел, ставшее бичом населения территории, занятых белыми.

Сильно страдала красная армия от дезертирства, часто массового, целыми частями. Не подготовленные и не сколоченные красные части в первый год войны проявляли в бою мало устойчивости, а ожидавший отступающих в тылу пулеметный огонь побуждал их переходить к неприятелю иногда целыми полками. На второй год войны наступил, однако, перелом и в этом отношении. Весной 1919-го года Сталин доносил Ленину, что дезертиры стали возвращаться к красным тысячами, и массовые перебежки прекратились совсем.

Во главе военных сил в то время стоял Троцкий, опиравшийся исключительно на офицеров старого генерального штаба. Административная деятельность генералов этой корпорации в роли губернаторов и генерал-губернаторов старого режима, и печальные результаты их маневренных операций во время Великой войны не без основания привели Сталина к уверенности, что офицеры генерального штаба — это кабинетные и штабные работники, умеющие чертить чертежи и создавать всякого рода схемы и переформирования. В области живой жизни и оперативных действий они представлялись ему абсолютно бесполезными. Сталину нужны были не люди болота, не носители наигранных граммофонных пластинок, а люди природного таланта, люди, способные не только к школьной, но и к жизненной выучке, люди с железной волей, кипучей энергией и крепкой связью с солдатской массой. И Царицын скоро стал той академией генерального штаба, которая дала красным войскам ее лучших руководителей.

Создав на Царицынском фронте новую армию, Сталин выбрал командующим ею бывшего Луганского слесаря Клима Ворошилова^77, ставшего впоследствии народным героем, и ныне руководящего всеми советскими вооруженными силами.

В боях под Царицыным скоро выдвинулся, также и другой кумир красной армии — бывший вахмистр Буденный. Говорить Буденный не умел, но зато вечером на фронте, убедившись, что его люди и лошади ели, и что все в порядке, он, чтобы развеселить солдат, лихо отплясывал перед ними, и солдаты, не чаявшие в нем души, готовы были идти за ним куда угодно.

Людей такого склада у Сталина было много, и вокруг их имен быстро создавались всевозможные легенды.

Когда белые особенно наседали и подходили к городу, а силы его защитников слабели, тогда Сталинские вожаки бежали на заводы, выводили оттуда вооруженных винтовками рабочих, и те, выкатив ремонтируемые ими пушки, били по наседавшему врагу картечью. Шедшие всегда в передовых отрядах коммунисты, воодушевляли солдат своей решительностью, отвагой и примером.

Кипучая натура Сталина, его смелая организаторская деятельность, встречали неизменно препону в Троцком и Московском военном командовании, на которое тот опирался. К концу 1918-го года напряжение это стало столь острым, что Ленину пришлось отослать Сталина на Украину. Вместе с ним уехал и Ворошилов. С уходом этих энергичных и испытанных вождей потерял свою боеспособность и Царицынский фронт, и несколько месяцев спустя город был взят генералом бароном Врангелем.

В конце 1918-го года наступавшие белые сибирские войска, разбив наголову 3-ю советскую армию, заняли город Пермь. В своем беспорядочном отступлении красные потеряли 18 000 бойцов, десятки орудий и сотни пулеметов.

Целые полки переходили на сторону неприятеля, быстрое продвижение которого стало угрожать городу Вятке, а тем самым и всему восточному фронту.

Восстановить способность деморализованных войск Ленин поручает Сталину, и на восточном фронте повторяется картина Царицына. И тут Сталин прежде всего насаждает крепкие революционные организации в деревне, очищает и обновляет весь партийный аппарат и действуя через него, ликвидирует катастрофу. С железной энергией приводятся в порядок деморализованные части, и уже через месяц ими взят Уральск. Наступивший перелом, год спустя, закончился полным разгромом всего белого движения в Сибири.

Весной 1919-го года западная армия генерала Юденича, действуя совместно с отрядом полковника Булак-Булаховича, подошла к Петербургу и поставила город под угрозу. Несколько красных полков перешли на сторону противника, и гарнизоны двух Кронштадтских фортов открыто восстали. Петербургское начальство и штабы растерялись. Приезжает командированный Лениным Сталин и, следуя своей испытанной уже системе, немедленно мобилизует всех коммунистов и питерских рабочих, вливает их в армию и с помощью не знавшего пощады латыша Петерса, железной рукой восстанавливает порядок.

Через неделю поход Юденича был ликвидирован.

Осенью 1919-го года армия генерала Деникина заняла Орел, и, двигаясь к Туле, стала угрожать Москве. Одновременно западная армия генерала Юденича готовилась ко второму походу на Петербург. Положение красной республики становилось критическим. Отрезанная от хлебородных губерний страны, она испытывала ужасный голод. В городах опять стали выдавать немолотый овес, опять не было топлива, и снабжать армию тоже было нечем. Среди измученного населения началась паника, и возникшие повсюду тайные организации содействия белому движению являлись грозным симптомом перелома настроения, доказательством растущего в широких массах желания прихода белых. Наступал решающий момент всей Гражданской войны. Чтобы пережить кризис и добиться перелома, нужны были — сильная рука, военный опыт и вера армейских масс. Только Сталин обладал этими данными. И тогда он условием своего руководства южным фронтом поставил полное невмешательство в его дела Троцкого, и отозвания с фронта всех его ставленников, В. Ленин пожертвовал Троцким и дал Сталину неограниченные полномочия.

По предложению Московского главного командования, главный удар должен был быть нанесен от Царицына, через Донецкие степи на Новороссийский порт.

В это же время самый талантливый из белых полководцев, генерал барон Врангель предлагал Главнокомандующему генералу Деникину сконцентрировать всю конницу в одном кулаке, идти на Москву. Он предлагал Царицынское направление, то есть тот же приблизительно план, что и Троцкий со старым генеральным штабом, только в обратном направлении. Но именно потому, чем этот план был выгоден для белых, он был не выгоден для красных.

Изучив его, Сталин нашел, что поход по бездорожным Донецким степям, почти не доступным для действий пехоты и движения артиллерии, сопряженный с захватом враждебных красным казачьих станиц, есть просто сумасшедшая идея, грозящая красным полным крахом. Это движение неизбежно сплотило бы казаков вокруг Деникина, а его самого обратило бы в спасателя. Сталин выдвигает свой собственный план основного удара на Харьков, Донецкий каменноугольный бассейн и Ростов.

Здесь прежде всего можно было рассчитывать на сочувствие населения, приведенного в отчаяние насилием белых. Это направление, кроме того, давало возможность лишить белых Донецкого угля и захватить питавшую их основную железнодорожную артерию. Но что самое главное — оно позволяло, врезавшись в Деникинский фронт, клином рассечь его армию на две части и отрезать добровольцев от казаков.

Осуществить такую задачу без ударной конной массы было невозможно. Сталин, вопреки желания Московского Главнокомандования, создает из двух корпусов особую конную армию, командование которой поручает Буденному.

Главнокомандующий белыми армиями генерал Деникин, не разделяя взгляда генерала Врангеля на необходимость сконцентрированного удара, разбил свои войска на три части и повел наступление сразу по трем направлениям. Ведение операции на Царицыне он поручил барону Врангелю. Врангель взял город и здесь вторично указал Деникину на опасность растянутого и не имевшего резервов фронта, но Главнокомандующего не переубедил. Войска его оставались распыленными, и Врангелевский план был осуществлен Сталиным.

В конце октября конница Буденного перешла Дон, в ноябре она перерезала сообщение противника и, ударив мощным клином в его отступающую армию, рассекла ее на две части. Отрезанные от казаков, войска Деникина стали стремительно скатываться в море.

Белое движение вступило в стадию агонии.

VII. Вожди

Адмирал А. Колчак. — Генерал А. Деникин. — Товарищ И. Сталин

«Характер и душа Верховного правителя адмирала Колчака, — пишет его военный министр барон Будберг, — были настолько налицо, что изучить его наизусть можно было в одну неделю».

Это был большой ребенок, чистый идеалист, убежденный раб долга и служения идее. Личных интересов и личного честолюбия у него не было, и в этом отношении он был кристально чист. Жизнь, с ее суровой и скучной действительностью, Колчака не интересовала, он питался своей высокой, любимой идеей и жил только миражами и мечтаниями, которые она создавала. Этой идеей была вера в единою, великою и неделимую Россию и в свое призвание вернуть родине все отпавшие и отторженные от нее земли. С этой мечтой он носился с детской искренностью, совершенно не понимая и не желая понимать той исторической обстановки, среди которой он жил и в условиях которой ему приходилось действовать.

Своих планов, системы и воли у Колчака не было, и потому окружавшие его ловкие советчики делали все что угодно, если только умели облечь то, чего желали, в форму необходимости для блага России. Достаточно было, например, антуражу убедить его, что подъем настроения в войсках создается обаянием его личности, чтобы объезды фронта стали его любимым занятием. И слепой безвольный человек уже не хотел ни видеть, ни понимать, что его частые смотры ничего кроме неприятности войскам не приносят, что его экстренные поезда задерживают движение на фронт продовольствия, снаряжение и одежды, приводят к остановкам и постоянно нарушают и без того хромавшее железнодорожное движение. Но сопровождавшим адмирала нравилось изображать собой царскую свиту, они наслаждались дешевым фимиамом торжественных встреч, иллюминациями зданий и казарм и тешились сообщением газет об энтузиазме, с которыми их встречали войска и население.

Другим примером печального воздействия военных начальников на безвольного адмирала служило принятие им шейного ордена Св. Георгия^78. Адмирал, конечно, хорошо понимал, что война с собственным народом есть мучительный и тяжелый долг, единственный наградой которому может служить только сознание его исполнения. Но он не нашел в себе силы воли и широты взгляда, чтобы раз и навсегда приказать забыть о таких подношениях, он принял и носил высшую военную награду, поднесенную ему стопроцентным военным авантюристом, чехом, генералом Гайдой.

И понемногу, несчастный, слепой и безвольный Верховный правитель обратился в куклу, стал властью, которой распоряжалась окружавшая его камарилья. При докладах он, правда, быстро уступал силе приведенных доводов и искренности убеждения докладчика, но через полчаса чей-нибудь новый доклад приводил его к другому, часто противоположному решению.

Тех, кто давал приходившиеся материалы, он слушал с удовольствием, радовался как ребенок и готов был облагодетельствовать, но на все, что становилось на пути в осуществлению его заветной мечты о единой, великой и неделимой России, он болезненно реагировал, выходил из душевного спокойствия, быстро темнел, горбился, а впоследствии, избаловавшись, и вовсе переставал слушать неприятные ему вещи. Эти душевные качества сделали Колчака рабом разных течений, возникавших в кружке лиц, властвовавших над его волей, и именно эти его свойства побуждали французского генерала Жанена^79 постоянно жаловаться на трудность иметь дело с «сумасшедшим адмиралом».

В адмирале Колчаке мятущаяся Россия нашла мечтателя, идеалиста, рыцаря долга и подвига. Но того, что ей было необходимо — самостоятельного ума, железной воли и беспощадной руки — у этого человека не было.

* * *

Осенью 1917-го года под охраной юнкеров военного училища, на загородной гауптвахте Бердичевского гарнизона содержался под арестом командующий Юго-западного фронта генерал Деникин, соучастник Корниловского мятежа.

Приехавшая в город Бердичев для допроса Чрезвычайная Следственная Комиссия отложила посещение гауптвахты до позднего вечера, в расчете, что необычный приезд чужих людей останется для спящего гарнизона незамеченным и допрос удастся произвести в спокойной и благоприятной обстановке. Расчет этот оказался ошибочным, и едва автомобиль с членами комиссии подъехал к гауптвахте, как на дворе казармы раздалась команда «в ружье». Разбуженные тревогой солдаты выломали дверь цейхгауза, расхватали патроны и ручные гранаты и плотным кольцом окружили гауптвахту. Всю небольшую камеру, в которой содержался арестованный генерал, переполнили десятки вооруженных людей, требовавших от него публичных объяснений.

Уже спавший генерал поднялся с койки, и накинув на себя шинель, стал диктовать мне свое показание: «Я утверждал и утверждаю, — заявил он громким голосом, — что политика Временного правительства гибельна и для России, и для ее армии».

Тот, кто знаком с психологией возбужденной толпы, кто наблюдал, как случайно брошенное слово, возглас или даже просто жест превращает такую толпу в стихию, кто испытал на себе подавляющее влияние, оказываемое на психику такой заряженной до отказа человеческой Лейденской банкой^80, тот поймет, сколько воли над собой, мужества и твердости надо иметь, чтобы бросить этой толпе открытое порицание того, в чем она видела величайшее завоевание революции.

О том же генерале-арестанте, возглавлявшем год спустя все белое движение на юге России, член его правительства профессор Соколов писал: «В генерале Деникине я видел не Наполеона, не вождя, но просто честного и стойкого солдата и доблестного человека, одного из тех „добрых“ русских людей, которые, если можно верить Ключевскому^81, вывели Россию из смутного времени».

Поставленный судьбой в руководители событий исторического значения, волевой и твердый по отношению к самому себе генерал превратился в «одного из тех добрых русских людей», деятельность которого направляется не живой действительностью, не пониманием ее смысла, не политическим расчетом, а качествами честного и доблестного человека, велениями общепринятой морали и отвлеченными идеалами. И массу повел за собой не вождь, а добрый русский человек, без твердой походки и без способности самостоятельно и смело решать те вопросы, перед которыми эта масса робела, и над которыми она спотыкалась.

Во все века и у всех народов вожди обладали самостоятельным умом и твердой волей. Но честность, гуманность, доблесть и прочие хорошие качества вовсе не составляли во всякое время необходимых атрибутов этих вождей. Напротив, в эпохи критические такого рода качества в вожде не только бесполезны, но даже немыслимы.

Величайший из государственных деятелей средних веков Фридрих II Гогенштауфен^82 ужасал людей даже этой мрачной эпохи своей чудовищной политической беспринципностью. В борьбе с папством он не останавливался ни перед какими преступлениями от подделки папских булл и грабежей, до политических убийств включительно. Фридрих мучил и сжигал людей, которых сам же считал совершенно невиновными.

Французский король Людовик Святой^83, наоборот, был человеком, чище которого нельзя было найти среди деятелей средних веков.

В результате, если бы Фридрих своими черными преступлениями не победил пап, то сознательно подавлявшаяся ими человеческая мысль, вероятно, и до сих пор считала бы Землю неподвижной, и на нашей планете не летали бы на аэропланах, и не ездили бы по железным дорогам.

Людовик поступал иначе: руководствуясь христианским принципом справедливости, он уступил половину своей страны англичанам Плантагенетам^84, сумевшим доказать ему свои добытые браками наследственные права на эти земли. Угроза иноземного нашествия, созданная этим поступком короля, вовлекла его народ в Столетнюю войну, и ликвидация его рыцарского благородства потребовала подвига Иоанны д’Арк^85.

В частной жизни рекомендуется, конечно, держать свое ухо востро в отношении с Фридрихами и доверять свои деньги Людовикам. Но вождь расценивается иначе. Вождю история ставит только один вопрос: что ты такое — плюс или минус? Если руководитель событиями толкает их вперед, ему ставится плюс, если он тянет их назад — минус, а то, чем он толкал, мягкосердечием, добродетелями или пороками — это для истории безразлично.

Английский народ, говорит Карлейль^86, состоит их многих, в общем, вполне порядочных людей. Управляет этим народом 400 плутов, и при том с несомненной пользой для многомиллионной массы, которая, благодаря руководству этих политических обманщиков, получает возможность оставаться джентльменами.

Беспощадный диктатор, стоящий на почве реальной действительности, лучше носителя самых высоких идей, вечно мятущегося в поисках за такими благами, которые неосуществимы.

В одной из своих речей Муссолини^87 сказал, что есть много опасных вещей: бенгальский тигр, очковая змея, разносящий малярию комар anopheles, но нет на свете ничего опаснее власти в руках мечтателя.

Николай II, посылавший эскадру Рожественского на верную гибель, потому, что святой Серафим Саровский предсказал заключение мира с Японией в Токио; Милюков, призывавший со своего балкона к войне до победного конца в то время, когда солдаты открывали фронт неприятелю, и толпы дезертиров заливали всю страну; Сазонов, вещавший как олимпийский бог о мессианстве России; Керенский, похвалявшийся бескровной революцией и наивно веривший в возможность таковой; адмирал Колчак и генерал Деникин с их неосуществимой мечтой о восстановлении великой, единой и неделимой России — все это только разновидности одного и того же типа. Тоже ужасающее безмолвие, те же необузданность фантазии, полное непонимание обстановки, прятанье правды, одурманивание себя нелепым оптимизмом, и тот же конечный результат: гибель собственного начинания, распад государственности и полная анархия.

Сколько горькой правды в наблюдение Альберта Тома^88: «Я видел в России много людей легкомысленных, не меньше глубокомысленных, но то, что мы, французы, называем justesse de l’esprit, то есть здравый смысл, отсутствует у русских поголовно».

Генерал Деникин еще не имеет своего биографа, но автопортрет его глядит на читателя с каждой строчки его многотомных «Очерков смуты».

16-го июня 1917-го года на историческом заседании в ставке, обсуждая меры к спасению страны, он, указывая на одну из них — измену союзникам и заключение сепаратного мира, сказал: «Есть еще путь, путь предательства. Он дал бы временное облегчение истерзанной страны нашей, но проклятие предательства не дает счастья. Я знаю, что в некоторых кругах такое прямолинейное исповедание моральных принципов в политике встречает осуждение и там говорили, что подобный идеализм неуместен, что интересы России должны быть поставлены превыше всякой „условной политической морали“, несмотря на это, я остался убежденным сторонником честной политики. Другую политику надо было делать другими руками… менее чистыми».

Честность и доблестность свои генерал действительно сохранил до конца и в то время, когда разбитые войска быстро разлагались, самостоятельно прокладывали себе путь к морю, и роль генерала Деникина была уже окончена, он в последнем своем наказе-манифесте писал: «Единая, великая и неделимая Россия. Борьба с большевиками до конца». «Союзникам за помощь ни пяди русской земли».

Благородные строки эти вызывают чувства, навеянные на поэта Гейне романом Сервантеса. «Сердце мое надрывалось, — пишет поэт, — когда оглушенный, измятый Дон-Кихот, лежа на земле и не поднимая забрала, болезненным голосом воскликнул: „А все-таки Дульцинея прекраснейшая из женщин, а я несчастнейший из рыцарей. Не подобает однако, чтобы мое бессилие разрушило эту истину. Ударьте же рыцаря копьем, и отнимите у меня жизнь“». Увы, этот рыцарь, победивший храбрейшего и благороднейшего Дон-Кихота, был переодетый цирюльник. Увы, прекраснейшая Дульцинея была кривая и безобразная Альдонса. Жизнь победила мечту, действительность рыцаря печального образа. В ней он ничего не изменил, и она насмеялась над ним.

Дон-Кихот апостол — благо для людей, Дон-Кихот вождь — их гибель.

* * *

13-го июня 1913-го года в Тифлисе кассир отделения Государственного банка, получив в почтамте присланный из Петербурга пакет с 350 000 рублей отвозил эти деньги в банк. Фаэтон, в котором он ехал, сопровождался экипажем с вооруженными винтовками стражниками, и эскортировался взводом казаков.

Когда кортеж проезжал по самой центральной улице города, с крыши дома, находившегося вблизи дворца наместника в него была брошена бомба, такой силы, что стекла дворца и прилегающих к нему зданий разлетелись вдребезги. Силой взрыва кассир и сидевший с ним банковский чиновник были выброшены на мостовую, а обломки их экипажа уцелевшие лошади, понесли по улице.

Вторая бомба, брошенная уже с тротуара, убила лошадей, и тогда к остаткам изломанного кузова подъехал на пролетке молодой офицер, взял находившийся там портфель с деньгами и, стреляя все время из револьвера, уехал.

Эту политическую экспроприацию, как тогда называли этого рода дела, организовал и осуществил Сталин. Изготовленные в Финляндии бомбы Ленин прислал ему в Тифлис через кавказца по прозвищу Камо^89. Первый снаряд с крыши сбросил сам Сталин, Камо же был тем переодетым офицером, который взял из обломков экипажа портфель с деньгами.

Вся полиция края была поставлена на ноги, но ей не удалось ни раскрыть дела, ни разыскать денег. Последнее было действительно делом нелегким, так как все содержимое похищенного пакета в первую же ночь оказалось запрятанным под обивку мягкой мебели, стоявшей в служебном кабинете директора тифлисской метеорологической станции^90, и ученый муж, не подозревавший, конечно, тайны своего дивана, еще долгое время спустя безмятежно проводил на нем часы служебных перерывов. Из этих сумм ни Сталин, ни Камо ничего себе не присвоили, а когда партия их израсходовала, Камо организовал недалеко от Тифлиса новую экспроприацию казенных денег. Она не удалась, стоила семи человекам жизни, а сам Камо, схваченный казаками, был приговорен военно-окружным судом к смертной казни.

Счастье, однако, улыбнулось ему и на этот раз. Военным прокурором кавказского суда в то время был генерал Голицинский^91, принципиальный противник смертной казни, он умышленно задержал приведение приговор в исполнение и, воспользовавшись исполнявшимся трехсотлетием Дома Романовых, исхлопотал Камо замену казни двадцатилетней каторгой. Февральская революция вернула его из Сибири, и во время гражданской войны Сталин поручил ему организовать в тылу Деникинской армии террористическое выступление. Но судьба, дважды избавлявшая Камо от верной смерти, теперь ему изменила. На улице в Тифлисе на него наехал и раздавил насмерть грузовой автомобиль.

Сталин вышел из семьи тифлисского сапожника, и по настоянию своего отца, желавшего сделать из него священника, учился в богословской семинарии. Когда ему минуло 19 лет, он оставил школу, вошел в революционную партию социалистов и после раскола в ней присоединился к группе большевиков.

За революционную деятельность его ссылали в Сибирь шесть раз. Смелостью и огромной волей он возвращал себя свободу и с упорством фанатика тотчас же становился опять на старый революционный путь, неизменно приводивший его через некоторое время к новой ссылке.

Роль Сталина в гражданской войне была очень значительная. Деятельность Главнокомандующего Троцкого, им же разрекламированная, сводилась к принятию схем, разработанных старым генеральным штабом, произнесению речей и разъезда по фронту в комфортабельных поездках, в которых он привозил солдатам кожаные куртки и прочие подарки. Сталин показной роли не играл, о себе никогда не писал и не командовал, а шел в борьбу сам.

Заслуги его, как организатора армии и руководителя военными операциями, были огромны. Надо было обладать крупными способностями, чтобы без всякой специальной подготовки так умело разбираться в сложных стратегических вопросах, как это сделал Сталин в последнюю борьбу на южном фронте, решившую исход всей гражданской войны.

Железная воля и фанатическая вера в идею, которую он умел передать всем своими соратникам, давали им то, что прежде всего необходимо всякому воину — несокрушимую веру в вождя и в конечную победу.

Сталин не теоретик, это прирожденный правитель. Его интересует сегодняшний день, а не отвлеченные идеалы. А сегодня ему надо было накормить голодные города, раздобыть во что бы то ни стало мануфактуры, обуть людей, обеспечить их жилищами, бороться с хулиганством, предотвращать забастовки и прежде всего, побеждать на фронте. Как все властители, он никого и ничего не жалел для достижения того, во что верил. Это всесокрушающая сила, без нервов, без слабости, без долгого размышления. Прекраснодушие, сентиментализм и халатность — вне его духовного мира. Он беспощаден, но чудовищной трудности задачи требуют и чудовищных мер. «Мы не из тех, кто боится трудностей, — говорит он в одной из своих речей, — Кто их боится, пусть даст дорогу тем, кто сохранил мужество и твердость».

Если представить себе историю в образах русской девушки, то ее отношение к руководителям борьбы наших белой и алой роз, определилось бы так:

«Я ненавижу безволия, смеюсь над наивностью, люблю идейность и обожаю героизм».

VIII. Что было бы…

Причины неудачи белого движения. — Что было бы, если победили белые

Достоевский в «Дневнике писателя» (1877 год) говорит, что ошибки ума излечиваются неотразимой логикой событий живой действительности и исчезают без следа. Не то с ошибками сердца. Это зараженный дух, несущий с собою такую слепоту, которая не излечивается никакими фактами, сколько бы они не указывали на прямую дорогу.

Этой именно слепотою страдало все, что участвовало в белом движении.

Главнокомандующий генерал Деникин был и остался уверенным, что он ведет «освободительскую войну» и спасает русский народ. От кого спасает? От него самого, ибо «большевики» было лишь удачно найденное слово, которым белые прикрывали, в сущности, всю народную массу.

Антибольшевизм с момента своего возникновения был и до конца остался движением классовым, реакционным и реставрационным. Все его участники отрицали революцию начисто и не желали видеть в ней того исторического барьера, за которым начиналась новая эпоха жизни русского народа. И потому белые знамена несли в себе одно голое отрицание. Но ради ненависти и мести люди не отдают своей жизни. Кто умирает, тому нужен положительный пароль, новое слово, ставящее себе национально-государственную задачу, тому нужен такой лозунг, который способен зажигать сердца. Но этот прекрасный цветок вырастает только на долго и тщательно удобренной почве. Ее в белом стане не было. Там не было ни идейности, ни любви к родине, ни забот о будущем. Веками жившая в атмосфере, где всякая идейность являлась лишь объектом для насмешек, наша общественность превратилась в болото, удушливые испарения которого ее же и отравляли. Ей надо было жить, делать карьеру, устраивать свои дела, а там кому служить — это было безразлично. Отсутствие идейности и было первой причиной неудачи белых.

Вторая причина лежала в характере власти и недостатках системы.

«Понятие тыла, — пишет Главнокомандующий генерал Деникин, — обнимало все невоюющее население и всю общественность. Приписывать развал тыла недостаткам системы — значит не понимать, что явление это вытекало из исконных черт нации и являлось такой преградой, одолеть которую не могла бы ни одна „система“… Это была давняя традиция».

В этом объяснении, конечно, много справедливого, и видеть в системе единственную причину неудачи было бы ошибочно, но одной из них она несомненно являлась.

Безмолвие и его неизменный спутник — страх перед правдой — создали то стремление принимать желаемое за сущее, которым характеризуется вся деятельность руководителей белого движения.

Профессор князь Трубецкой докладывал правому центру, что стоявшие во главе Добровольческой армии лица считают весь большевизм выдумкой немцев и находят, что «немец был враг и притом нечестный враг, придумавший удушливые газы, а потом и самих большевиков». И эта оценка большевизма командным составом не есть просто недоброжелательная насмешка со стороны князя Трубецкого. Она вполне соответствует утверждению помощника Главнокомандующего генерала Лукомского в его «Воспоминаниях», что «немцы не в честном бою, а подлыми предательскими приемами погубили нашу армию и продали Россию в руки большевиков».

Чем, кроме «зараженного духа», кроме пагубной склонности к самоублажению можно было бы объяснить, что стоявшее на высших ступенях военной иерархии и призванное руководить сложнейшими событиями лицо, дает этим событиям оценку по наивной простоте своей присущую разве что ученику подготовительного класса.

Эта боязнь называть вещи своими именами исключала всякую возможность трезвой оценки событий и людей, то есть то качество власти, без которого она утрачивала свое значение.

Требовалась ни перед чем не останавливающаяся решимость и ни перед чем не приклоняющаяся железная воля, надо было повесить нескольких губернаторов и командующих войсками, а между тем, этим и всякого рода другим хищникам, рвавшим все, что только им ни попадалось, напоминали евангельские истины, и виновниками всех переживаемых огорчений считали не их, а немцев и большевиков.

Мудрый совет Лассаля^92 честно смотреть в глаза «тому, что есть», из жизненной программы белого движения был исключен.

Третья причина неудачи лежала в нашей общественности. Главнокомандующего генерала Деникина резко осуждали за неумение уберечь армию от развала, и еще более за ужасающую разруху тыла. Говорили, что он слаб, что его надо сменить. Но что мог бы сделать один человек, даже с железной волей и самой непреклонной решимостью, с беспринципным и безыдейным человеческим стадом, равнодушным ко всему, кроме собственного благополучия. Даже ветхозаветный пророк не сумел бы зажечь благородным и высоким порывом сердца людей, плативших по шесть тысяч рублей за бутылку шампанского и распивавших ее в обществе накрашенных девиц, в те самые минуты, когда в предсмертной агонии умирало то святое дело, которое они же называли «освобождением опозоренной родины».

Вся белая Россия являла картину сплошного разврата, взяточничества и пьянства. «Глядя на эти сонмища негодяев, на этих разодетых барынь с бриллиантами, на этих вылощенных молодчиков, — пишет И. Наживин, — я чувствовал только одно: я молился: „Господи, пошли сюда большевиков, хоть на неделю, чтобы хотя среди ужасов чрезвычайки эти животные поняли, что они делают“».

Мольба эта была услышана. В своем донесении о занятии красными Киева, французский генерал Франше д’Эспере сообщал: «Город стал неузнаваем. Царившая там безумная вакханалия прекращена большевиками в 24 часа».

В 5-м томе очерков генерала Деникина помещен снимок: двор большого каменного здания. На земле в два длинных ряда сложены обнаженные трупы. Под снимком подпись: «Жертвы киевской чрезвычайки».

Неужели прав Ницше^93, утверждавший, что изучение ужасных явлений неизменно приводит к вопросу, не представляют ли собой нечто ужасное те люди, которым эти явления приходится переживать?

Чего хотели красные, когда они шли воевать?

Они хотели победить белых, и, окрепнув на этой победе, создать из нее фундамент для арочного строительства своей коммунистической государственности.

Чего хотели белые?

Они хотели победить красных. А потом? Потом — ничего, ибо только государственные младенцы могли не понимать, что силы, поддерживавшие здание старой государственности, уничтожены до основания, и что возможностей восстановить эти силы не имелось никаких.

Победа для красных была средством, для белых — целью, и при том — единственной, а потому и можно совершенно безошибочно ответить на вопрос, что было бы, если бы они эту победу одержали.

В стране появились бы бесчисленные организации, борющиеся между собой за кандидатов на престол, за Советы без большевиков, за Учредительное собрание и демократический режим, и еще за многое другое. Хозяйничали бы всякие разные батьки Махно, атаманы Семеновы, Петлюры, и просто разбойничьи банды. Все это, прикрываясь высокими лозунгами, грабило бы население, разрушало бы города, сметало бы артиллерийским огнем целые деревни, насиловало бы женщин, распространяло бы сыпной тиф и внесло бы невероятную разруху.

И страна представляла бы небывалую по эффекту и ужасу картину смерти нации.

Глава 6. Mene tekel fares

I. Общественность и народ

Все века в жизни народа — это страницы одной и той же книги.

Ренан, «Souvenirs d’enfance»

Значение русской общественности и народа в политической жизни государства. — Общественность и русские передовые люди

Когда весной 1917-го года глава Временного правительства адвокат Керенский, убеждая войска воевать, грозил, что вторгнувшийся неприятель отнимет у них землю, один из солдат ему ответил: «если будем наступать, все погибнем, а мертвому земля не нужна».

Хотя испуганный истерическим криком возмущенного таким ответом Керенского, солдат и упал в обморок, но совершенно несомненно, что логичность его возражения осталась не опровергнутой, и что победителем из этого столкновения вышел солдат, а не Керенский.

Люди уже потому никогда и ни при каких условиях не жертвуют собою ради выгод и жизненных благ, что собственная гибель лишает их возможности этими интересами пользоваться. Люди умирают только за идею. «Идее, — пишет А. Хитлер в своей книге Mein Kampf („Моя борьба“), — обязана французская революция своим осуществлением, идея создала фашизм и национал-социализм, идея же превратила русский военный бунт в народную революцию. Только идея, как миросозерцание, объединяет народ и делает его непобедимым, а потому созданные ею движения никогда и ни при каких условиях не могут быть побеждены силою и штыками. Всякая попытка насилием победить явления, основанные на определенном миросозерцании, осуждена на неудачу до тех пор, пока одному миросозерцанию не будет поставлено другое, а насилие использовано как орудие для его защиты».

Совершенная бесспорность этих мыслей не оставляет никакого сомнения, что интервенция не только не встретила бы помощи со стороны русского народа, но что самая мысль — разогнать пулеметами иностранцев засевшую в Кремле «сволочь», — является просто детским лепетом политически безграмотных людей.

Сражаться с немцами могла побудить только идея, а не Константинополь с проливами. Бороться с большевиками можно было только противопоставив их миросозерцанию другое. Но столетиями державшееся в России крепостное право, одинаково развратившее как рабов, так и рабовладельцев, исключило из духовного мира русской общественности всякую, даже самую примитивную идейность.

Героиня одного из рассказов Лейкина^1, вернувшись из стран, «где апельсины зреют», смеялась, что немцы в пироге с капустой толку понимать не научились, а кричат о каком-то фатерланде. Здесь вся идеология, вся ментальность русской общественности. Пирог с капустой — цель жизни, отечество, долг, честь нации — объекты для насмешек. Дореволюционная Россия не знала ничего святого. Даже к Божеству там относились без всякого пиетета. Можно ли говорить об уважении к Богу в стране, где служителя церкви звали презрительной кличкой «поп», где пословицы высмеивали «поповские карманы», «глаза завидущие и руки загребущие», где встреча со священником, как дурное предзнаменование, нейтрализовалось плевком в сторону, где обыватель правою рукою крестился, а левой — почесывал себе то место, которое, являясь продолжением спины, не носит, однако, ее названия.

И эта беспринципная, страдавшая полным отсутствием общественного инстинкта, равнодушная ко всему, кроме личного благополучия, общественность, была тем слоем населения, который питал своими соками власть, создавал весь уклад государственной жизни, и своей лакированной поверхностью закрывал для многомиллионной народной массы все поры и отдушины.

И масса эта жила не как нация, а как простое множество. Правда, это множество построило огромное государство, но построило оно его механически, бессознательно, как коралловые полипы, сами того не сознавая, строят целые острова в водах Тихого океана. Как пассивно оно участвовало в создании государства русского, также оно стало бы строить государство немецкое или австрийское.

С этого множества собирали подати, его гнали в солдаты, на войну, на починку мостов и дорог, и другие общественные работы, оно было невежественно, забито, всегда голодно, и такие понятия как родина, патриотизм, долг — были для него просто непонятными словами.

Русского народа никто не знал и ни чем он себя не проявлял, да и что мог дать безграмотный и темный крестьянин, никогда ничего, кроме своей деревни, не видевший. Чем мог проявить себя фабричный и заводской рабочий, знавший только тяжелый непосильный труд и воскресный кабак? Там, где были талант и дарование, они погибали уже потому, что сам носитель их не понимал их жизненного значения и ценности.

И не народ-сфинкс, а вековая накипь на нем, наша общественность, была причиной того пренебрежения, и даже презрения, с которым относились к русским не только другие народы, но и все то лучшее, что дала сама нация в лице своих мыслителей, писателей и передовых людей.

Сто лет тому назад один из самых умных людей своего времени, лучший друг Пушкина «русский европеец» Чаадаев, утверждал, что Россия существует только для того, чтобы преподать другим народам великий урок и умереть. В его «Философических письмах»2 имеются такие навеянные отчаянием строки:

«Мы не принадлежим ни к Востоку, ни к Западу, и не имеем традиций ни того ни другого… Отшельники в мире, мы ничего миру не дали, и ничему от него не научились. Мы не внесли ни единой идеи в массу человечества, мы ничего не прибавили к прогрессу развития человеческого ума, а чем воспользовались, то обезобразили. Ничего с первого мгновения нашего общественного бытия не порождено нами на благо людей, ни единой полезной идеи не прозябло на бесплодной почве нашей родины, ни единой великой идеи не проникло в нашу среду. Единожды великий человек пожелал нас цивилизовать, и чтобы привить нам жажду света, бросил нам плащ цивилизации (как Илья — Елисею). Мы подняли плащ, но цивилизация нас не коснулась. В другой раз, иной великий Государь привлек нас к славной миссии, победоносно провел нас с одного конца Европы до другого, но вернувшись домой из этого триумфального похода через цивилизованные страны Европы, мы принесли с собой настроения и идеи застоя. Вот и весь результат».

Она же, эта наша общественность, заставляла и самого великого Пушкина скорбеть о том, что, обладая умом и талантом, он родился в России и русским. «Я, — пишет он, — презираю свой народ с головы до ног, но мне досадно, если иностранцы разделяют со мной это чувство». Про нее лучший русский сатирик Салтыков-Щедрин сказал: «Спросите русского, что есть истина, он вам ответит: „распивочно и на вынос“». Устами Свидригайлова Достоевский характеризует ее так: «Русский человек мерзавец своей души и подлец своего отечества». Тургенев писал Достоевскому, что его произведение «Дым» продиктовано убеждением, что если бы вся Россия провалилась, то от этого бы не было никакого убытка человечеству.

От этой общественности ушел в свой фантастический мир Л. Толстой, от нее бежал за границу Тургенев, Гоголь и лучший из русских музыкантов Глинка. «Единственное чего я хочу, — крикнул композитор, переезжая границу, — это никогда больше не возвращаться в эту страну». Пожелание это, впоследствии осуществившееся, относилось не к самодержавию, никогда Глинку не беспокоившего, а к той общественности, которая затравила музыканта так же, как до того она свела его в могилу своего лучшего поэта Пушкина.

«Все рабы и рабы, — замечает по поводу писем Иоанна Грозного наш знаменитый историк Ключевский, — и никого больше кроме рабов». И через триста лет после эпохи грозного Царя писатель Чернышевский бросает русской общественности те же жестокие слова: «Жалкая нация — сверху донизу все рабы».

Перед опасностью позорно малодушны

И перед властию презренные рабы

вторит ему поэт Лермонтов.

И такое же презрение вызывает эта общественность в нашем современнике, очевидце сибирской эпопеи генерале бароне Будберге.

«Наш трусливый обыватель, — пишет военный министр адмирала Колчака, — будет петь молебны, будет захлебываться от радости по поводу победы, со слюной будет смаковать все подробности разных спасительных для него одолений. Он будет выносить потрясающие резолюции и храбро, шумно требовать решительного наступления, но в тоже время он не даст ни гроша на нужды армии, он облазит все пороги и пойдет на всякую гадость, чтобы спасти себя и своих близких от грязной неприятности попасть на фронт или подвергнуться каким-либо лишениям. Он бесконечно далек от мысли, положить свой живот за какое-то отечество и считает, что это обязаны делать все, кроме его самого и его детей. Зато он считает непреложным, что отечество обязано охранять его живот, оберегать от красных покушений его капиталы и бебехи. Он делается весьма крикливым, если считает, что отечество недостаточно надежно его охраняет, и готов тогда насадить ежей за пазуху всем, кого считает в этом виновным. Но если, Боже упаси, ничто не выручит и на него все же навалится красная напасть, то он сожмется, тоже покраснеет и будет стараться потрафлять на нового повелителя, молясь всем угодникам об его гибели, но не даст ни одного гроша и не сделает ни одного опасного жеста».

Московские толстосумы торжественно обещали поддержать выступление Корнилова, но ни ему, ни генералу Каледину гроша не удалось получить с них, даже для пропитания семейств арестованных по этому делу офицеров. Только унизительными просьбами смог Деникин добиться от богатейшего города Ростова двух миллионов «Керенскими»3 на нужды Ледяного похода. Москва ответила на просьбу генерала Алексеева о денежной помощи готовностью отдать «все» для отечества, но дала 800 000 рублей в то время как представители иностранных держав присылали ему 10 000 000.

Корнет Марков^4 утверждает, что Царской семье не удалось бежать за невозможностью собрать необходимые для того средства, и лишь усиленными стараниями фрейлины Вырубовой, обегавшей все пороги, получались гроши, на которые питалась Царская семья в Тобольске и Екатеринбурге.

Генерал Кутепов^5 располагал не более чем двумястами тысяч франков, несмотря на достаточное количество богатых эмигрантов, проживавших в Париже.

И каждый раз, когда ход исторических событий призывал эту общественность к экзамену, она не выдерживала его, оставалась к этому совершенно равнодушной и продолжала вести народ от одного позорного поражения к другому, еще позорнейшему. Ни Цусима, ни революция, ни неслыханно позорно проигранная война, ничто не могло заставить обывателя отождествлять себя с государством, почувствовать себя его органической частью и отрешиться от своего равнодушия ко всему общественному.

Милюков, Родичев^6, Керенский и прочие «передовые люди» наивно верившие, что достаточно свергнуть Царя, чтобы превратить вчерашнего обывателя в гражданина, упускали из виду только одно — природу этих людей. Они забывали, что создавшая эту природу культура, вырабатывалась столетиями, и что изменить ее не в состоянии была никакая революция.

II. Взбунтовавшиеся рабы

Наша общественность в первые месяцы революции. — Лозунг В. Ленина «Долой войну». — Захват власти

А. Керенский вошел в анналы русской революции с эпитетом «главноуговаривающий», но из многих томов, которые составили бы полное собрание его словесных импровизаций, исторический интерес сохраняют только два слова: «взбунтовавшиеся рабы». В этом гневном окрике и только в нем одном прозвучала реальная правда. Все остальные слова были не более как иллюзии его несчастного сердца.

«Все позволено», — вот что ответили взбунтовавшиеся рабы на его призывы к строительству новой жизни.

С первых же дней февральской революции начался неудержимый развал и распад государства. Начался разгул себялюбивых притязаний, полное забвение всякого долга, полное пренебрежение безопасности государства и захвата его врагом, и абсолютное безразличие к чести нации.

Вся русская интеллигенция уступила руководство событиями без всякой борьбы. Писатели, союзы, люди науки, все это попряталось по углам, вздыхало и беспомощно разводило руками. Ни объединения, ни даже попытки возвысить свой голос не было сделано.

Врагов и ненавистников большевиков в то время было неизмеримо больше, чем их самих, и тем не менее об отпоре не было и речи. Все прекрасно знали, что надо было делать, но все резонно считали, что гораздо благоразумнее держаться в стороне и не вмешиваться в схватку.

Когда в ночь на 26-е октября большевики повели атаку на Зимний дворец, в котором заперлись министры Временного правительства, то бедные девушки, кассирши, кондукторши, да еще сотня казаков и юнкеров, оказалось всем, что в России пожелало защищать свою государственную власть. Весь многомиллионный город попрятался по своим углам.

На местах в провинции было еще хуже. Там общественный элемент растаял совершенно. На всей территории огромного государства царила анархия и самый дикий разгул темных сил. Армия обратилась в банды вооруженных людей, грабивших собственное население, неприятель вторгался по всему фронту, окраины отпали.

Когда в эти дни кто-то убеждал В. Ленина допустить всенародные выборы в Учредительное собрание, он ответил:

— Народ уже голосует.

— Как голосует?

— Так, ногами голосует — бежит с фронта!

Но отказывались воевать не только одни солдаты, а все без исключения элементы русского общества. Крестьяне не давали хлеба и закапывали его в землю. Рабочие непомерными требованиями увеличения заработной платы перестали давать необходимое вооружение и снаряжение. Железнодорожники, объявив забастовку, подвергли смертельной опасности самое существование армии, а буржуазия просто-напросто забыла о войне, считая, что ведение ее лежит на обязанности военного начальства.

Только фантазеры могли думать, что находящаяся в таком состоянии страна способна воевать, что совершившая переворот армия покорно откажется от активного участия в последовавшей за ним жизни страны и послушно пойдет за вечно колеблющейся и нерешительной властью. Логика жизни терпит, однако, колебания недолго, и в конце концов властно требует поворота на определенную дорогу, производя этот поворот тем круче, чем длительнее были колебания и нерешительность.

Поворот этот совершил В. Ленин. Из всех политических деятелей того времени он один здравым умом своим сразу учел революцию как результат стихийного движения масс, явившегося следствием поражения. Дух народа он уловил много вернее Милюкова и Керенского, и поняв, что с волей его, какова бы она не была, необходимо считаться как с фактором неизбежным — стал гением русской революции. Двумя словами: «Долой войну», он обратил миллионы вооруженных людей в большевиков, и опираясь на них, захватил власть, покончил с пустословием и иссушающей мозг словесной одурью.

III. Иго действительности

Организация В. Ленина. — Лозунги и их жизненная осуществимость

Враги большевиков определяли их жизнеспособность в несколько дней, но проходили месяцы, годы, десятилетия, а власть их становилась все прочнее. Трудную задачу сближения с народом и укрепления связи с ним осуществила коммунистическая партия. Основатель и вождь ее В. Ленин понял, что в революционную и переходную эпоху нельзя управлять государством приемами, заимствованными у нормальной государственности. Парламент, слагающийся из представителей разных течений, уже в мирное время является в России преимущественно кафедрой для излияния словесного гноетечения и не был способен ни к какому делу и ни к какому решению. Для дела нужна была властная организация, связанная жесткой дисциплиной, построенная на принципе строгой иерархии и «самодержавной» централизации.

«И как огромный чудовищный спрут, — пишет С. Дмитриевский, — коммунистическая партия раскинула свои щупальцы по всей стране, захватила многомиллионную массу беспартийных рабочих и крестьян и сковала страну, установив в ней общие линии и общие принципы советской политики».

И в этой близости к народу, в умении создать тесную связь с ним, а вовсе не в одном терроре, заключается вся сила коммунистического строя. Талейран справедливо сказал, что на штыки можно опираться, но лежать на штыках не может никто, и события европейской политической жизни последних лет подтвердили, что самые культурные народы не останавливаются перед открытым признанием, что в моменты кризисов и потрясений, когда государство находится на волос от гибели, цвет этого волоса утрачивает всякое значение, и «самодержавие» должно быть по всей линии. Никаких партий кроме правящей, никакой печати кроме правительственной, никаких свобод собраний, союзов, стачек и никого кроме верноподданных. Иначе гибель.

Воображаю, какие ушаты помоев будут выливать на мою голову по поводу этих выводов и соображений. Но цель моя честная и искренняя, и потому мне безразлично, как станут толковать мои мысли и переделывать мои слова.

Стоя на пороге выходной из жизни двери, я, конечно, неспособен к восприятию идеологии Карла Маркса, не могу стать адептом Ленинской государственности. Люди бессильны переделать свою природу и не могут переставлять колесиков своего мозгового аппарата. Человек, воспитанный в атмосфере веками созданного миросозерцания, не способен сбросить с себя тот умственный и духовный багаж, который он унаследовал от предков.

Вся логика Лассаля и вся стройность системы Карла Маркса не в состоянии обратить меня в интернационалиста, и я в такой же степени бессилен подавить потребность в отечестве, как потребность в семье и собственном доме. Все, чем жили до сих пор люди, представляется мне совершенным, не теоретически объединенным интернационалом, а живыми народностями, и сердце мое склоняется потому не к интернационалу Карла Маркса, а к идеалу Адольфа Хитлера, «чтобы каждый немец предпочел чистить улицу на своей родине, чем царствовать в другой стране».

Интернационал вне моего духовного мира, но ошибочность лозунга и его жизненная неосуществимость не представляются мне факторами решающего значения. Так крестовые походы, к которым призывали Петр Амиенский^7 и Бернард Клермонский^8, были неосуществимой мечтой, но созданная ею эпоха религиозных походов имела колоссальное историческое значение. Так за лозунгом «свобода, равенство, братство» неизменно шествовала гильотина, но разве это умалило значение французской революции? Все творцы религий манили людей такими благами, которые не только нельзя доказать, но даже и разумно обосновать, и все же религия руководила человечеством во все времена его существования.

Непогрешимых лозунгов нет и не может быть, как потому что нет и не может быть человека, способного предугадать всю сложность жизненных явлений, так и оттого, что нет и человеческой массы, способной понять истину без того, чтобы эта истина не была показана ей преувеличенной во много раз. Но тогда ведь это уже не истина, а ложь.

Необходимые поправки в лозунги вносит жизнь, а задача вождя найти новое слово, такое слово, которое создало бы энтузиазм в людях, объединило бы их, вызвало бы готовность к жертве, к подвигу и заставило бы отдать максимум своих сил, знаний и денежных средств для создания тех совокупных усилий, без которых выход народа на новую дорогу невозможен. Энтузиазм этот необходим потому, что счастье не преподносится людям как сюрприз ко дню рождения за благонравие и хорошие успехи, а завоевывается тяжелыми жертвами и такими лишениями, которые могут быть нестерпимее и мучительнее даже старой мерзости запустения. Так чистивший Авгиевы конюшни Геркулес спас погибавшие в них от грязи стада, но пока воды проведенных им рек бушевали, они причиняли обитателям конюшен, вероятно, больше страданий, чем смываемая ими старая грязь.

Можно, конечно, считать социализм лекарством ядовитым и потому полезным лишь в малых дозах и вредным в больших, можно возражать против отмены частной собственности, уничтожения капитала, национализации фабрик и заводов, бирж труда и многих догматов социализма, но отрицать за ним право на государственную теорию нельзя, как нельзя называть разбойниками и грабителями власть только за то, что она его осуществляет. Все разбойники и грабители кладут награбленное в свой карман. Они не строят заводов и фабрик, не проводят дорог и каналов, не покрывают страну школами и университетами, не создают средств обороны государства и не снабжают его население тракторами. Пусть даже правы утверждающие, что все эти «достижения» не соответствуют культурному уровню населения, не могущего ими пользоваться, пусть даже 50 % всего сделанного погибнет, но ведь 50 %-то все же останется. Ведь крестьянин, научившийся пользоваться трактором, к сохе не вернется и по Беломорскому каналу суда ходить не перестанут.

Пора понять это. Надо забыть личные обиды и покончить с ненавистью, злобой и местью.

Эпилог

Конец сентября 1917 года. Петербург под угрозой захвата неприятелем, высадившим свой десант на острове Эзеле. Гарнизон Эзеля защищать остров отказался. Выкинув белые флаги и расстреляв не желавших сдаваться офицеров, целые части с песнями переходили к немцам. Начальник гарнизона генерал Мартынов и командир батальона бессмертных капитан Шишко на глазах у всех лишили себя жизни^9.

Увидев эти картины, неприятель онемел от ужаса и первым распоряжением немецкого командования было приказание расстрелять всех главарей мятежа и торжественно, со всеми почестями похоронить офицеров, ставших жертвами своего патриотического долга.

Описание этих событий даже теперь, по прошествии почти двух десятилетий, заливают лицо краской стыда. Но вздрогнула ли русская общественность от неслыханного позора? Покрылись ли улицы русских городов траурными флагами? Нет, русский обыватель не скорбел о своей армии и не думал о своей родине.

Вот приманки, которыми соблазнял его отдел «обозрения театров», в тех же самых номерах газет, которые давали описание ужасов Эзеля.

Театр «Невский фарс» — «Две Леди обнаженные», «Литейный театр» — «Фиговый листок», театр «Троицкий фарс» — «Царские грешки» (роль балерины Кшесинской исполнит г-жа Рахманова, а принца Ники — г-н Емельянов). В цирке Чинизелли грандиозный спектакль-гала^10.

И в эти черные дни величайшего национального позора интеллигенция, служащие, торговцы, nouveaux riches, рядовой обыватель и вся та разношерстная масса, из которой слагалась русская общественность, переполняла все театры, стояла хвостами перед кассами кинематографов и густо облепляла все столы в игорных домах. Играли все. Играли когда угодно, где угодно и на сколько угодно. А когда в игорных домах появлялись с тарелкой представитель воинской организации, то люди, перед которыми лежали тысячи, спешно разрознивали кучки сторублевых кредитом и вытаскивали оттуда — рубль.

Прошло тринадцать лет. Увидевший эмиграцию С. Дмитриевский о покинутой им советской России писал:

«В чертежных заводов и учреждений, в пробных мастерских, в лабораториях, на полотне железных дорог, на лесных разработках — всюду сидят десятки тысяч молодежи и напряженно работают, с ошибками, неумело, но с огромным порывом, как дышат люди, вдруг нашедшие отдушину. Они работают не покладая рук, с вдохновением и энтузиазмом. Такая же молодежь сидит в библиотеках, поглощая там книгу за книгой. Все жадно тянутся к знанию».

Если бы наша общественность не прогнила до основания, она не рухнула бы. Рожденная с дурной наследственностью крепостного права, не знавшая других стремлений, как урвать возможно больше жизненных благ, за ту беспринципность, при которой единственным смыслом жизни является личное благополучие, все же государственное и общественное расценивалось, по справедливым наблюдениям нашего сатирика, только с точки зрения вкусного и жирного пирога, она должна была сойти с исторической сцены, так же как в свое время сошло с нее французское феодальное дворянство, жившее тем же принципом «aprus nous le deluge» («после нас хоть потоп»).

И «острым плугом железной воли и безграничной власти перепахал Сталин всю русскую землю и выкорчевал из нее все старое. На взрыхленной почве выросли новые люди и новые идеи».

Огненные слова Валтасаровой надписи «mene tekel fares» («кончил царствовать ты») оправдались.

Но умерла только обреченная ими общественность. Русский народ не умер — он жив.

Вместе с верой в новую жизнь и в свое будущее, он научился уже понимать, что ничто так беспощадно не убивает любви к родине, как ее ничтожество и невозможность ее гордиться. И неумело, но с кипучей энергией и фанатической верой, новое поколение своими «достижениями» лихорадочно спешит смыть те плевки, которыми незаслуженно покрывали его народ. Вот оттуда эти клики: «догоним, перегоним, победим».

И так вперед. Вперед без оглядки на то прошлое, когда на Руси жилось «привольно и хорошо». Жена Лота оглянувшись на погибший Содом, превратилась в соляной столб.

Вперед. Жертвы принесены, дело сделано.

* * *

Всякое кладбище вызывает грустное чувство. Кладбище моих воспоминаний сделало это с особенной силой.

Сколько счастливых переживаний, дорогих образов, и милых лиц с тихой печалью смотрят на меня из тумана безвозвратно ушедших годов. Жизненная буря оторвала их от меня, но вместе с ними она вырвала и мое сердце.

Прощай прошлое, прощай жизнь!

Шаг мой стал тяжел и тих.

Комментарии

Глава 1. ПРИ ЦАРСКОМ РЕЖИМЕ

I. НА КАВКАЗЕ

1. Адам Смит (Smith) (05.04.1723–17.07.1790), британский (шотландский) экономист и философ, один из крупнейших представителей классической политэкономии. Подходил к экономике как к системе, в которой действуют объективные законы, поддающиеся познанию. Создал теорию трудовой стоимости и обосновал необходимость возможного освобождения рыночной экономики от государственного вмешательства.

2. Автор ошибается, ко времени которое им описывается, в Российской Империи существовало восемь университетов: Московский (с 1755 г.), Дерптский, или Юрьевский (1802), Казанский (1804), Харьковский (1804), Санкт-Петербургский (1819), Гельсингфорсский в Великом Княжестве Финляндском (1827), Киевский св. Владимира (1833) и Новороссийский (в Одессе, 1864). До 1917 г. были открыты также: Варшавский (1869), Томский (1888) и Саратовский (1909) университеты.

3. Военно-Юридическая (с 1899 г. Александровская Военно-Юридическая) академия — высшее военно-учебное заведение Российской Империи. На момент создания являлось единственным в мире высшим учебным заведением, специально предназначенным для подготовки военных юристов. В 1832 г. в составе Санкт-Петербургского батальона кантонистов была учреждена аудиторская школа, и в число первых учеников которой были зачислены воспитанники военно-учительского института, отличившиеся во время вспыхнувшего в 1831 г. в Новгородской губернии бунта военных поселян мужественной защитой своих начальников и учителей. В 1846 г. школа была преобразована в аудиторское училище, которое в 1867 г. было переименовано в военно-юридическое. Как школа, так и училище были закрытыми учебными заведениями, дававшими специальное юридическое образование молодым людям, которые затем выпускались на службу в аудиторское ведомство гражданскими чиновниками. Кроме, того, при проведении судебной и военной реформ возникла необходимость назначать постоянных членов военных судов из числа офицеров, получивших юридическое образование. Вследствие этого, с целью ознакомить генералов и штаб-офицеров, намеченных в председатели и судьи военно-окружных судов, с основами уголовного права и военного судопроизводства в 1866 г. при училище были учреждены 2-х годичные офицерские классы. 30 марта 1867 г. офицерские классы были переименованы в Военно-юридическую академию, также с 2-летним курсом. Преподавание в Военно-юридической академии имело узкоспециальный характер: читалось только то, что безусловно было необходимо военному юристу и только в пределах практической необходимости; больше всего времени уделялось на уголовное право и судопроизводство (общее и военное), с практическими занятиями. В 1878 г. по распоряжению военного министра графа Д. А. Милютина военно-юридическое училище было упразднено, а Военно-юридическая академия преобразована на новых началах. Отныне в академии был установлен 3-летний курс, причем первые два года посвящены общеюридическим предметам, а последний — специальным военно-юридическим. Комплект слушателей был определен в 45 офицеров (по 15 на каждом курсе) и 10 чиновников, окончивших курс юридических наук в университетах (на специальном курсе). В 1899 г. академия получила наименование Александровской в память ее Августейшего основателя Императора Александра II. По положению 1891 г., в Военно-юридическую академию принимались ежегодно не более 15 штатных слушателей (число сверхштатных определяется лично военным министром), офицеров в чинах не выше штабс-капитана гвардии или капитана прочих родов войск, прослуживших не менее 4 лет в офицерском звании в строю, удостоенных начальством и притом окончивших полный курс в высших или средних учебных заведениях. Большие требования предъявлялись и к профессорско-преподавательскому составу, так например, на должность профессора по военно-уголовным законам, военно-уголовному судопроизводству и военно-административным законам назначались исключительно офицеры, окончившие курс военно-юридической академии по первому разряду, под условием представления ими диссертации. Главными предметами считались военно-уголовные законы, военно-уголовное судопроизводство, военно-административные законы, уголовное право и судопроизводство, государственное, международное и гражданское право, кроме того слушателям давались знания по философии, психологии, логике, политэкономии, судебной медицине, двум иностранным языкам (французский и немецкий) и др. Окончившие успешно курс получали право на ношение академического знака; удостоенные при выпуске прав I разряда производились в следующий чин и причислялись к Главному Военно-судному управлению, а через год переводились в судебное ведомство с назначением на должность кандидатов; окончившие курс по II разряду возвращались в свои части. С 1866 по 1917 гг. Академию окончило чуть более 1500 человек (в т. ч. в 1908 г. Великий князь Андрей Владимирович (1879–1956), а также офицеры сербской, болгарской и др. армий). В декабре 1917 г. Александровская Военно-Юридическая академия была закрыта большевиками.

4. Военно-Юридическая академия размешалась в Санкт-Петербурге по адресу: набережная реки Мойки, 96.

5. В результате военных и судебных реформ, проводившихся в эпоху правления Императора Александра II, вся территория России (за исключением Области войска Донского) в 1862 г. была разделена на военные округа. Следующим шагом стало учреждение при них в 1867 г. Военно-окружных судов. К 1917 г. насчитывалось 12 военно-окружных судов, подчинявшихся Военно-судебному ведомству: Петроградский (до 1915 г. Петербургский), Виленский, Варшавский, Киевский, Одесский, Московский, Кавказский, Казанский, Туркестанский, Омский, Иркутский и Приамурский. В ряде случаев суды делились на отделения (сессии), располагавшиеся в различных городах на территории округа. Кроме того, имелись три военно-морских суда: Кронштадтский, Николаевский и Владивостокский. Высшими судебными инстанциями считались Главный военный суд при Военном Министерстве и Главный Военно-морской суд при Морском министерстве. В ведении военно-окружных судов находились все дела: 1) о преступлениях и проступках офицеров, кроме нарушивших законы о печати; 2) о преступлениях против службы военных чиновников; 3) о преступлениях нижних чинов «влекущих за собою лишение или ограничение прав состояния», а также пересмотр решений полковых судов. Наказание назначалось по военно-уголовным законам. Состав военно-окружного суда: а) постоянные члены — председатель и военные судьи; б) временные — строевые 2 штаб- и 2 обер-офицера, назначаемые по распоряжению главных начальников военных округов на 4-месячный срок. Личным составом военно-окружных судов ведало Главное Военно-судное управление, начальником которого по должности был Главный военный прокурор. Личный состав военно-окружных судов пополнялся из офицеров, обладавших высшим военно-юридическим образованием и состоявших по Военно-судебному ведомству. Обвинение поддерживалось военным прокурором, в его подчинении находились помощники военного прокурора и военные следователи, назначавшиеся из числа кандидатов, состоявших при военно-окружном суде на срок до 5 лет для подготовки к занятию военно-судебной должности. Подсудимому разрешалось иметь защитника, причем по делам о невоинских преступлениях защитником могло быть гражданское лицо. Обязанности присяжных-заседателей исполнялись назначенными по очереди строевыми офицерами.

6. Военно-полевые суды учреждались в местностях охваченных боевыми действиями и имели чрезвычайные полномочия. По законам от 4 сентября 1881 г. и от 20 августа 1906 г. в местностях, объявленных в состоянии усиленной и чрезвычайной охраны, а также в исключительном положении, генерал-губернаторам, министрам внутренних дел и юстиции, главнокомандующим и командующим военными округами, было предоставлено учреждать военно-полевые суда и предавать им гражданских лиц, виновных в государственных преступлениях и преступлениях против порядка управления. Военно-полевой суд учреждался в составе председателя и четырех членов из офицеров от войск или флота. Рассмотрение дела производилось в течение 2–3-х суток, при упрощенном судопроизводстве. Приговор выносился в течение суток. Упразднены 20 апреля 1907 г. вплоть до начала Первой мировой войны.

7. Первой Мировой 1914–1918 гг.

8. Военные следователи по поручению военного начальства производили предварительное следствие: 1) когда военнослужащими нарушены законы дисциплины и военной службы, хотя бы в деле участвовали и лица гражданского ведомства; 2) когда военнослужащими совершено преступление в месте, состоящем в исключительном ведении военного начальства; 3) когда преступление не против дисциплины и военной службы совершено одними военнослужащими при отправлении службы в месте, не находящемся в ведении военного начальства. Во всех остальных случаях следствие производилось не военными, а судебными (гражданскими) следователями.

9. Александровскую Военно-Юридическую Академию по I разряду, с производством в чин капитана, Раупах окончил в 1901 г., а с 15 июля 1902 г. он состоял кандидатом на военно-судебную должность при Кавказском военно-окружном суде.

10. Военные защитники назначались военным прокурором военно-окружного суда из числа кандидатов, проходящих стажировку (как правило от 1 до 5 лет) для подготовки к занятию военно-судебной должности и не получивших аттестацию.

11. Окулич-Казарин Николай Фомич (19.11.1849–26.04.1923), сын подполковника, из дворян Витебской губернии. Выпускник Новгородского графа Аракчеева кадетского корпуса и 1-ого военного Павловского юнкерского училища. В службу вступил прапорщиком в 8-й гренадерский Московский Великого герцога Фридриха Мекленбургского полк. В 1872 г. служил в Кронштадтской береговой артиллерии, затем в управлении Кронштадтской крепостной артиллерии. В 1875 г. произведен в штабс-капитаны. В 1876 г. переведен командиром роты в Николаевскую крепостную артиллерию, а затем в Одесские береговые батареи. В 1878 г. произведен в капитаны и назначен командиром полубатареи; в том же году направлен в Болгарию для участия в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. В 1880 г. произведен в подполковники и после сдачи экзаменов зачислен штатным слушателем в Военно-Юридическую академию, которую окончил в 1884 г. по первому разряду и поступил в распоряжение Главного Военно-судебного управления сроком на один год. 1 июня 1885 г. Высочайшим приказом назначен военным следователем Петербургского военного округа, а в феврале 1886 г. — помощником военного прокурора Петербургского военно-окружного суда. В мае 1890 г. приказом по военному ведомству произведен за выслугу лет в полковники. Служил в должности следователя Финляндского военного округа, затем в чине генерал-майора на должности военного прокурора Кавказского военно-окружного суда в Тифлисе. В 1906 г. вышел в отставку с чином генерал-лейтенанта и поселился в Пскове. Член Псковского археологического общества, автор 15 работ по истории Пскова и хранитель музея Поганкиных палат. В 1919 г. уехал в Юрьев (Тарту) на лечение и остался на территории независимой Эстонской республики. Скончался 26 апреля 1923 года и похоронен на кладбище города Обер-Палена.

12. Audiatur et altera pars — (лат.) Выслушай и другую сторону.

II. В ВИЛЬНО

13. 1 мая 1906 г. подполковник фон Раупах был назначен помощником военного прокурора Виленского военно-окружного суда.

14. Русско-японской 1904–1905 гг.

15. Потрафляли — (устар.) угождали.

16. Цитата из произведения Николая Васильевича Гоголя (1809–1852) «Мертвые души» (1842 г.).

17. Цусимское морское сражение — одно из завершающий сражений Русско-японской войны, проходившее 14–15 мая 1905 г.; бой у о. Цусима военных кораблей 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр в составе 30 боевых кораблей с японским флотом, имевшим 121 корабль. Главной целью русского флота (командующие эскадрами вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский (1848–1909) и контр-адмирал Николай Иванович Небогатов (1849–1922)) был прорыв во Владивосток. Японский флот (командующий — адмирал маркиз Хэйхатиро Того (1848–1934)) имел задачу полного разгрома российского флота. Большая концентрация сил японского флота, его лучшая оснащенность, подготовленность к сражению и маневренность привели к военному успеху.

Несмотря на мужество и героизм российских офицеров и матросов, прошедших перед этим 33 тысячи километров от Кронштадта до Цусимы и вступивших в бой с ходу, потери для них были катастрофическими: было потоплено 19 кораблей, 4 сдались в плен, 3 крейсера прорвались в нейтральные порты и были интернированы, 2 крейсера и 2 миноносца дошли до Владивостока. Из 14 000 человек личного состава русских эскадр погибло более 5000.

18. Мукденская битва — одно из крупнейших сухопутных сражений Русско-японской войны, проходившее с 6 по 25 февраля 1905 г., в ходе которого русские войска, в составе 3-х армий, под командованием генерала от инфантерии Алексея Николаевича Куропаткина (1848–1925) противостояли наступлению 5-и японских армий фельдмаршала маркиза Ивао Ояма (1842–1916) в районе китайского города Мукден. После двадцати дней упорных боев, шедших с переменным успехом, русские войска были вынуждены отступить. Поражение под Мукденом вынудило Императора Николая II 3 марта 1905 г. заменить Куропаткина на посту командующего генералом от инфантерии Николаем Петровичем Линевичем (1838–1908).

19. Знаменитая речь «Дайте России покой!» была произнесена Председателем Совета Министров П. А. Столыпиным перед депутатами II Государственной Думы 10 мая 1907 г.

20. Витте Сергей Юльевич (17.06.1849–28.02.1915) — граф (с 1905 г.). Происходил из курляндских немцев, в 1856 г. получивших потомственное дворянство. Родился в Тифлисе. Сын действительного статского советника. Получил физико-математическое образование в Новороссийском университете, по окончании которого служил чиновником на железных дорогах. В 1881–1882 гг. член тайной промонархической организации «Священная дружина», созданной его дядей, военным писателем, генералом Р. А. Фадеевым (1824–1883). С 1886 г. управляющий Юго-Западной железной дорогой. В 1889 г. приглашен на государственную службу, где занимал должности сначала директора Департамента железнодорожных дел Министерства финансов, затем управляющего Министерством путей сообщения (с 15 февраля по 30 августа 1892 г.). С августа 1892 по 1903 гг. — министр финансов, сыграл огромную роль в индустриализации России, развитии высшего и специального технического образования, инициатор введения винной монополии (1894), проведения денежной реформы (1897), строительства Сибирской железной дороги и др. Статс-секретарь Е. И. В. (1896). Действительный тайный советник (1899). 16 августа 1903 г. назначен председателем Комитета министров. С 17 августа 1903 г. член Государственного совета. Возглавлял российскую делегацию на мирных переговорах с Японией в Портсмуте (США); за успешное завершение этих переговоров 18 сентября 1905 г. возведен в графское достоинство. В начале октября 1905 г. выдвинул программу выхода власти из созданного всеобщей политической стачкой кризиса и добился ее одобрения Николаем II; основные положения этой программы были провозглашены манифестом 17 октября 1905 г. С 24 ноября 1905 г. председатель Совета министров. 22 апреля 1906 г. уволен от должностей председателя Совета министров и председателя Комитета министров. После отставки с поста премьера оставался членом Государственного совета и председателем Комитета финансов. Скончался в Петрограде. Автор весьма тенденциозных и спорных «Воспоминаний».

21. Моммзен Теодор Христиан Матиас (30.11.1817–01.11.1903) — немецкий историк и юрист, крупнейший специалист в области римской истории. Автор более 1500 работ по государственному праву, нумизматике, эпиграфике, хронологии, метрологии, литературе и лингвистике Римской Империи, в т. ч. многотомной «Римской истории» принесшей ему в 1893 г. звание почетного члена Императорской Петербургской Академии Наук, а в 1902 г. Нобелевскую премию по литературе.

22. Владимир Святой (ум. 15/28.07.1015) — Великий князь Киевский, в крещении Василий, святой и равноапостольный, сын Великого князя Киевского Святослава Игоревича и Малуши, ключницы княгини Ольги. С 970–977 гг. князь Новгородской, а после гибели брата Ярополка в 980 г. стал Великим князем Киевским. Покорил вятичей, радимичей и ятвягов; воевал с печенегами, белыми хорватами, Волжской Болгарией, Византией и Польшей. В 988 г. покорил греческую крепость Корсунь, где вместе с дружиной принял крещение и взял в жены царевну Анну, дочь Императора Византии Романа II. Деятельно способствовал крещению Руси и обращению славян к христианской вере. Канонизирован Русской православной церковью. В русских былинах назывался «Красное Солнышко».

23. Вернее: Болычевцев Леонид Дмитриевич — генерал-майор, военный судья Виленского военно-окружного суда.

24. ameslave — (франц.) славянская душа.

25. Автор ошибается: в 1907 г. генерал-лейтенант П. К. Ренненкампф командовал 3-м Сибирским корпусом, на должность командующего войсками Виленского военного округа он был назначен лишь 20 января 1913 г. будучи в чине генерала от кавалерии. С 1905 по 1909 гг. эту должность занимал Виленский, Ковенский и Гродненский генерал-губернатор, генерал от инфантерии Константин Фадеевич Кршивицкий (1840–1910).

26. Николай II Александрович (06.05.1868–17.07.1918) — Император Всероссийский. Старший сын Императора Александра III и Императрицы Марии Федоровны (урожденной принцессы Дагмары Датской). Родился в Царском селе. Получил домашнее образование — расширенный курс гимназии, университетский курс по объединенной программе государственных и экономических отделений юридического факультета, курс Николаевской академии Генштаба. С 1881 г. Наследник-цесаревич и атаман всех казачьих войск. С 1889 г. флигель-адъютант и член Государственного Совета. В 1891 г. председатель Особого комитета для помощи нуждающимся в местностях, пострадавших от неурожая. С 1892 г. полковник. С 1893 по 1905 гг. председатель Комитета Сибирской железной дороги. С 14 февраля 1894 г. женат на Александре Федоровне (урожденной Алисе, принцессе Гессенской и Рейнской). Вступил на престол 21 ноября 1894 г. после смерти отца. Короновался в Москве 18 мая 1896 г. Способствовал быстрому и динамичному развитию России, как в материальной, так и духовно-нравственной сфере. В годы Первой мировой войны, с августа 1915 по март 1917 гг. Верховный Главнокомандующий Русской Императорской армии. С 1915 г. генерал-фельдмаршал Британской Империи. Шеф ряда российских и зарубежных полков. Под давлением высшего военного командования 2 марта 1917 г. был вынужден отречься от престола. 9 марта т. г. в Царском Селе «лишен свободы» и взят под домашний арест. В августе 1917 г. переведен в Тобольск, а в апреле 1918 г. в Екатеринбург. В ночь на 17 июля 1918 г. вместе с семьей и верными слугами зверски убит большевиками в подвале дома инженера Ипатьева. Канонизирован Русской Православной Церковью за рубежом (РПЦЗ) в 1981 г. и Русской Православной Церковью Московского Патриархата (РПЦ МП) в 2000 г.

27. В это время Министром внутренних дел был Петр Аркадьевич Столыпин.

28. Жандармский подпоручик Пономарев, был послан для надзора за деятельностью Мясоедова. Возможно, между ним и Мясоедовым произошел какой-то конфликт и давая подобные показания последний хотел тем самым «расквитаться» с ним. Оружие и динамит были приобретены Пономаревым на германской стороне в местечке Эйдкунен, у купца Миллера и подложены в автомобиль некоего Юргенсона, который был задержан и изобличен Мясоедовым.

29. В описываемый период, подполковник Сергей Николаевич Мясоедов был начальником Вержболовского жандармского отделения Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороги. Дача подобных показаний в судебном процессе 1907 г. вызвала негодование всего начальства Мясоедова, вплоть до министра внутренних дел П. А. Столыпина. Официально действия Мясоедова были признаны «анти-дисциплинарными», после чего он был уволен со службы.

30. Стучка Петр Иванович (Петерис Янович) (14.07.1865–25.01.1932), сын учителя. Родился на хуторе Пакули Кокенгаузской волости Рижского уезда Лифляндской губернии. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1888). В 1888–1897 гг. пом. присяжного поверенного. В 1895 г. вступил в РСДРП. Один из редакторов газеты «Диенас лапа» («Ежедневный листок») — центра движения демократической латышской интеллигенции. В 1904 г. один из руководителей 1-го съезда Латышской, социал-демократической рабочей партии, в 1906 — 1-го съезда Социал-демократии Латышского края; с 1904 г. член ЦК. Участвовал в работе Штутгартского конгресса 2-го Интернационала (1907). С 1907 г. жил в Санкт-Петербурге; сотрудничал в латышских социал-демократических изданиях, выступал адвокатом на судебных разбирательствах по обвинению в государственных преступлениях. После Февральской революции 1917 г. — член Петербургского комитета РСДРП(б) и исполкома Петроградского совета. Делегат 7-й (Апрельской) Всероссийской конференции и 6-го съезда РСДРП(б). Участник Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Петрограде, делегат 2-го Всероссийского съезда Советов. В ноябре 1917–1918 гг. нарком юстиции РСФСР (в марте — августе 1918 г. заместитель наркома юстиции), член Коллегии НКИД. В декабре 1918–1920 гг. председатель Советского правительства Латвии; одновременно в 1919–1921 гг. заместитель наркома юстиции РСФСР. В 1923–1932 гг. председатель Верховного суда РСФСР. Делегат 7, 9, 10, 14–16-го съездов ВКП(б), на 7, 9-м съездах избирался кандидатом в члены ЦК, на 8-м — член ЦК. В 1920–1932 гг. председатель Заграничного бюро ЦК КП Латвии, представитель КП Латвии в Коминтерне, в 1924–1932 гг. председатель Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна. Был членом ВЦИК и ЦИК СССР. С 1931 г. директор института советского права, профессор МГУ и заведующий кафедрой гражданского права, главный редактор 1-й советской Энциклопедии государства и права (1925–1927 гг.). Один из создателей и теоретиков советского законодательства, которое рассматривало юстицию как инструмент компартии для борьбы с инакомыслием и политическими противниками. Умер в Москве.

31. Мятеж генерала Корнилова — принятое в исторической литературе, название военного выступления Верховного главнокомандующего, генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова (18.08.1870–31.04.1918) пытавшегося 25–31 августа 1917 г. предотвратить захват власти в России большевиками. Выступление провалилось из-за отказа в его поддержке со стороны А. Ф. Керенского, опасавшегося за личную власть и объявившего Корнилова мятежником. После ареста Корнилова и участников его выступления, была учреждена «Чрезвычайная комиссия для расследования дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и соучастниках его», в которой состоял Р. Р. фон Раупах.

32. Часть участников мятежа генерала Корнилова была заключена в тюрьму в городе Быхов, а часть в Бердичеве. Ко 2 октября 1917 г. содержавшиеся в Бердичеве были переведены в Быхов. К этому моменту в тюрьме содержались, генералы: Корнилов, Деникин, Эрдели, Ванновский, Эльснер, Лукомский, Романовский, Кисляков, Марков, Орлов; подполковники: Л. Н. Новосильцев, В. М. Пронин, И. Г. Соотс; капитаны: Ряснянский, Роженко, Брагин; есаул Родионов; штабс-капитан Чунихин; поручик Кяецандо; прапорщики: Никитин и Иванов; военный чиновник Будилович; И. В. Никаноров — сотрудник «Нового Времени» и А. Ф. Аладьин — член I-ой Государственной Думы. Все они были освобождены 19 ноября 1917 г. по указанию полковника Р. Р. фон Раупаха.

33. барон фон-дер Остен-Сакен Алексей Алексеевич (23.11.1857–?), происходил из старинного курляндского немецкого дворянского рода. Православного вероисповедания. Окончил 2-е военное Константиновские юнкерское училище (1874). Службу начал в 14-м гренадерском Грузинском полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и Туркестанского похода 1880–1881 гг., в ходе которого получил ранение. В 1889 г. по окончании Александровской Военно-юридической академии по I разряду, выпущен с чином капитана. До 1890 г. кандидат на занятие военно-судной должности. С 1890 по 1893 гг. помощник военного прокурора Кавказского военно-окружного суда. С 1892 г. подполковник. С 1893 по 1906 гг. военный следователь Кавказского военно-окружного суда в г. Екатеринодаре, в 1896 г. произведен в полковники. С 1906 г. генерал-майор, военный судья Виленского военно-окружного суда (26.04.1906–28.05.1909). Позже военный судья Петербургского военно-окружного суда (1909–1911), с 1911 г. военный прокурор Иркутского военно-окружного суда.

34. Кошелев Александр Петрович (03.01.1857–?), из дворян. Окончил 1-ю Московскую военную гимназию и 3-е военное Александровское юнкерское училище (1875). Службу начал в 22-й артиллерийской бригаде. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Подпоручик (1878), поручик (1879), штабс-капитан (1885). В 1887 г. по окончании Александровской Военно-юридической академии по I разряду выпущен с чином капитана. В 1888–1891 гг. помощник военного прокурора Киевского военно-окружного суда. С 1890 г. подполковник. В 1891–1904 гг. военный следователь Киевского военно-окружного суда. В 1894 г. произведен в чин полковника, а в 1904 г. в генерал-майоры и назначен военным судьей Виленского военно-окружного суда. До 1908 г. и. д. председателя рижской сессии Виленского военно-окружного суда. С 1908 г. военный судья Московского военно-окружного суда. 22 сентября 1910 г. приговорил М. В. Фрунзе и его подельника П. Гусева к повешению, но приговор был заменен каторгой. После 1912 г. генерал-лейтенант. Р. Р. фон Раупах не одинок в своих оценках А. П. Кошелева, так А. Ф. Керенский, в своих крайне субъективных и политически ангажированных воспоминаниях «На историческом повороте», характеризовал его личность следующим образом: «Одним из специальных военных судей в прибалтийских губерниях был некий генерал Кошелев, снискавший недобрую славу своей патологической жестокостью. Это был настоящий садист, любивший разглядывать порнографические открытки во время заседаний суда при рассмотрении дел тех обвиняемых, которым грозил смертный приговор. В конце 1906 — начале 1907 годов он председательствовал в Риге на процессе по делу так называемой „Тукумской республики“, на котором я был одним из защитников. Во время беспорядков в Тукумсе в 1905 году было убито 15 драгунов. Вскоре после начала процесса стало очевидным, что Кошелев не заинтересован в установлении истины, а лишь стремится отобрать среди обвиняемых 15 человек, чтобы повесить их в отместку за смерть драгунов. 15 человек были повешены».

35. tabularasa — (лат.) чистая доска.

36. betenoire — (франц.) темная (запятнанная) личность.

37. Чивадзе Константин Александрович (20.05.1866–?), из дворян. Окончил Тифлисский кадетский корпус и 3-е военное Александровское юнкерское училище. Службу начал в 150-м пехотном Таманском полку. По окончании в 1893 г. Александровской Военно-юридической академии по I разряду выпущен с чином капитана. С 1893 по 1896 гг. кандидат на военно-судную должность. В 1896 г. произведен в подполковники и назначен помощником военного прокурора. С 1900 г. полковник. С 1906 по 1908 гг. военный следователь Виленского военно-окружного суда. В 1908 г. произведен в генерал-майоры и назначен военным прокурором Виленского военно-окружного суда. С 1916 г. председатель Кавказского военно-окружного суда. В 1918 г. Главный Военный прокурор Украинской державы.

38. Хабалов Евгений Семенович (05.12.1874–?), из дворян Новгородской губернии. Брат генерал-лейтенанта С. С. Хабалова. Окончил Михайловское артиллерийское юнкерское училище (1892). Службу начал в Варшавской крепостной артиллерии. По окончании Александровской Военно-юридической академии по I разряду (1904), выпущен с чином капитана. Помощник прокурора Виленского военно-окружного суда. В описываемое время подполковник. Позже помощник начальника отдела Главного военно-судного управления, с 6 декабря 1910 г. полковник. С 1911 г. штаб-офицер, заведующий обучением в Александровской Военно-юридической академии.

39. Редигер фон Александр Федорович (31.12.1853–26.01.1920) — военный министр Российской Империи. Происходил из дворян Великого княжества Финляндского. Сын генерал-лейтенанта. Окончил Финляндский кадетский корпус (1870) и старший специальный класс Пажеского Е. И. В. корпуса (1872), Николаевскую академию Генерального штаба по геодезическому (1876) и строевому (1880) отделениям. Службу начал прапорщиком в лейб-гвардии Семеновском полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1880 г. в чине адъютанта назначен старшим адъютантом штаба Гвардейского Корпуса. С 1881 г. подполковник. В 1882 по 1883 гг. товарищ военного министра (с 10.09. по 14.10. 1883 г. министр) Болгарии, полковник болгарской армии.

В 1883 г. вернулся на русскую службу в чине подполковника, определен делопроизводителем канцелярии Военного министерства и адъюнкт-профессором Николаевской академии Генерального Штаба. С 1884 г. полковник, в 1890 г. ординар-профессор Николаевской академии Генерального Штаба. В 1892 г. командир 3-го, а затем 2-го батальона лейб-гвардии Семеновского полка. С 1893 г. генерал-майор, в 1897 г. помощник начальника канцелярии Военного министерства. С 1900 г. генерал-лейтенант, член Государственного Совета и Военный министр Российской Империи (до 1909 г.). С 1907 г. генерал от инфантерии. С 1909 г. почетный член академии Генерального Штаба. В 1917 г. переехал из Петрограда в Полтавскую губернию, затем, спасаясь от красного террора, в Переяславль и Севастополь, где и скончался. Автор «Воспоминаний».

40. Зарудный Александр Сергеевич (1863–1934), сын сенатора С. И. Зарудного (1821–1887). По окончании Императорского училища правоведения, в 1885 году поступил на службу в Министерство юстиции кандидатом на судебные должности. Член Комитетов народной литературы и грамотности. Вскоре оказался замешанным в деле о подготовке покушения на Императора 1 марта 1887 года и был арестован. Отпущен за недостатком улик на свободу, после чего уехал за границу. Вернувшись в Россию в марте 1888 г., продолжил службу в Министерстве юстиции и достиг должности товарища прокурора Петербургского окружного суда. В 1901 году оставил службу в министерстве и поступил присяжным поверенным округа Петербургской судебной палаты. Участвовал в качестве защитника во многих политических и уголовных процессах: в делах «Первого Совета рабочих депутатов», лейтенанта Шмидта, «ЦК Крестьянского союза», «романовцев», Бейлиса и других. В 1905 г. за подстрекательство к забастовке на несколько месяцев помещен в петербургскую тюрьму «Кресты». Личный друг А. Ф. Керенского, после Февральской революции примкнул к Партии народных социалистов. Сенатор, с 5 марта по 6 июля 1917 г. товарищ Министра юстиции во Временном правительстве, председатель Комиссии по пересмотру Судебных уставов 1864 г. С 19 июля 1917 г. старший председатель Петроградской судебной палаты. С 25 июля по 2 сентября 1917 г. входил в состав коалиционного правительства, в качестве Министра юстиции и Генерал-прокурора Сената. Разработчик проекта Положения о выборах в Учредительное собрание России. Назначил комиссию по освобождению арестованных за участие в Июльских событиях. В ходе выступления генерала Л. Г. Корнилова заявил, что надлежит войти в переговоры с Корниловым, и предлагал просить о посредничестве в переговорах В. А. Маклакова. 1 сентября 1917 года, наряду с А. Ф. Керенским, поставил свою подпись под Манифестом Временного правительства о провозглашении России республикой. 14–22 сентября 1917 г. участник Всероссийского Демократического совещания и член Временного Совета Российской Республики (предпарламента). При советской власти отошел от партии социалистов. Преподавал в высших учебных заведениях, выступал в судах в качестве защитника по уголовным делам. В 1933 г. по ходатайству Общества политкаторжан А. С. Зарудному была назначена персональная пенсия.

41. Шабловский Иосиф Сигизмундович (1873–?), из дворян. Уроженец Риги. Присяжный поверенный Петербургской судебной палаты, с правом ведения дел в Прибалтийских губерниях. Личный друг А. Ф. Керенского, в марте 1917 г. назначен на пост Главного военно-морского прокурора и начальника Военно-судебного ведомства. С 29 августа по октябрь 1917 г. председатель «Чрезвычайной комиссии для расследования дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л. Г. Корнилове и соучастниках его».

42. Мария Федоровна (урожденная принцесса Дагмара Датская) (14(26).11.1847–13.10.1928), российская Императрица. 2-я дочь Короля Дании Христиана IX и Королевы Луизы (принцессы Гессен-Кассельской), сестра Короля Дании Фредерика VIII, Короля Греции Георга I и Королевы Великобритании Александры. С 1864 г. была помолвлена с Цесаревичем Николаем Александровичем (1843–1865). В 1866 г. стала супругой Цесаревича Александра Александровича (будущего Императора Александра III). С 1881 г. российская Императрица, начальница ордена Св. Екатерины. Мать: Императора Николая II, а также Великих князей и княжон: Александра, Георгия, Ксении, Михаила и Ольги. Покровительница Ведомства учреждений Императрицы Марии и целого ряда других благотворительных учреждений. С 1916 г. проживала в Киеве и в Крыму. В 1919 г. покинула Россию и переехала в Великобританию, а затем в Данию. Умерла на вилле Хвадоири в Дании.

43. Петерс Яков Христофорович (21.11.1886–25.4.1938), сын богатого латышского крестьянина Курляндской губернии. В 1904 г. вступил в Социал-демократию Латышского края (СДЛК). Вел агитацию среди крестьян. В 1907 г. арестован, в 1909 г. эмигрировал в Германию. Жил в Лондоне, где состоял в Коммунистическом клубе и Британской социалистической партии. В декабре 1910 г. был арестован лондонской полицией по обвинению в соучастии в вооруженных ограблениях и убийстве трех полицейских, но в мае 1911 г. был оправдан. В 1917 г. вернулся в Россию, член ЦК СДЛК, его представитель в ЦК РСДРП(б), редактор газеты «Циня». В октябре 1917 г. член Петроградского военно-революционного комитета. 7 декабря 1917 г. помощник председателя и казначей ВЧК. В апреле 1918 г. избран секретарем парторганизации ВЧК. В 1919 г. возглавил штаб по борьбе с контрреволюцией в Москве, начальник штаба внутренней обороны Петрограда, руководил подавлением мятежа на форте «Красная Горка», комендант Киевского укрепрайона. Лично ответственен за многочисленные расстрелы, казни заложников, пытки, конфискации и т. д. В 1920 г. полпред ВЧК на Северном Кавказе и Туркестане. В феврале 1922 г. назначен членом Коллегии и начальником Восточного отдела ГПУ. В 1925 г. главный инспектор погранвойск ОГПУ. С 1930 г. был членом Президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б). В 1930–1934 гг. — председатель Московской контрольной комиссии ВКП(б). Арестован 26 ноября 1937 г. 25 апреля 1938 г. по обвинению в участии в контрреволюционной организации осужден Военной Коллегией Верховного Суда СССР к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.

44. Лацис Мартын Иванович (настоящее имя — Судрабс Ян Фридрихович) (14.12.1888–11.02.1938), сын латышского крестьянина. Родился в усадьбе Путины Розенбекской волости Веденского уезда Лифляндской губернии. Окончил приходское училище. В 1905 г. вступил в Социал-демократию Латышского края. По официальной биографии, был пропагандистом и участником крестьянских выступлений, однако арестован не был. С 1908 г., выдержав экзамен, работал учителем в приходском училище. С 1912 г. в слушатель курсов Шанявского в Москве, организатор Тверской латышской социал-демократической группы. В 1915 г. сослан в Иркутскую губернию, но в 1916 г. бежал. В 1917 г. был одним из организаторов Красной гвардии в Выборгском районе Петрограда. С октября 1917 г. член Выборгского районного штаба по подготовке восстания, затем член Петроградского военно-революционного комитета (ВРК) и руководитель Бюро комиссаров ВРК. С 15.11.1917 г. член коллегии НКВД, руководил отделом местного управления. Одновременно с 20.5.1918 г. член коллегии ВЧК, в мае-июне начальник отдела ВЧК по борьбе с контрреволюцией. В июле-ноябре 1918 г. председатель Военного трибунала, член Реввоенсовета Восточного фронта. Создатель «красных латышских стрелков», один из самых жестоких и одиозных организаторов «красного террора» и поджигателей Гражданской войны, теоретик карательной деятельности ВЧК-ОГПУ. В июле 1918 г. руководил подавлением левоэсеровского мятежа в Москве. В 1919–1920 гг. начальник Секретно-оперативного отдела ВЧК. В апреле-сентябре 1920 г. председатель Всеукраинской ЧК. С 1921 г. на административно-хозяйственной работе; с 1923 г. член коллегии Наркомата земледелия РСФСР и пред. Госсельсиндиката. Одновременно занимал посты предателя Совета Моссельбанка и начальника Лениздата. С 1928 г. ответственный инструктор, зам. зав. отделом ЦК ВКП(6) по работе в деревне. Один из руководителей коллективизации и операций по раскулачиванию. С 1932 г. директор Института народного хозяйства имени Г. В. Плеханова. 29.11.1937 г. арестован по обвинению в принадлежности к контрреволюционной националистической организации. В 1938 г. приговорен к смертной казни и расстрелян в Москве.

45. барон Меллер-Закомельский Александр Николаевич (01.11.1844–15.04.1928), из дворян. Окончил Николаевское кавалерийское училище. Службу начал в лейб-гвардии Гусарском Ее Величества Полку. Корнетом лейб-гвардии гусарского полка принял участие в усмирении польского восстания 1863 г. Принимал участие в походах 1870-х гг. на Хиву и Фергань, в качестве командира 2-го Туркестанского линейного батальона. В 1877–1883 гг. в чине полковника командовал 6-м пехотным Либавским Принца Фридриха-Леопольда Прусского полком. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1883 г. генерал-майор, в 1894–1898 гг. начальник 47-й резервной бригады. С 1898 г. генерал-лейтенант, в 1898–1904 гг. командир 10-й пехотной дивизии, а затем 3-й гвардейской дивизии. В 1904–1906 гг. командовал 7-м, а в 1906–1909 гг. — 5-м армейскими корпусами. В 1905 г. руководил усмирением мятежа моряков и саперной роты в Севастополе. В том же году возглавил карательную экспедицию по Транссибирской железнодорожной магистрали. В 1906–1909 гг. временный Прибалтийский генерал-губернатор, решительно подавлял крестьянские выступления в 1906–1907 гг. 12 июля 1909 г. произведен в генералы от инфантерии и назначен членом Государственного Совета. Уволен после Февральской революции. В 1918 г. эмигрировал в Германию.

46. Чрезвычайная следственная комиссия (полное название «ЧСК для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющего и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного и морского ведомств») — следственный орган, созданный 4 марта 1917 г. Временным Правительством для расследования деятельности высших должностных лиц Императорской России, с целью обнаружить в ней преступный характер. Комиссия состояла при министре юстиции Временного правительства А. Ф. Керенском, который 11 марта утвердил положение о ней и сформировал ее состав. Председателем ЧСК был назначен друг Керенского, известный адвокат Н. К. Муравьев. В состав ЧСК вошли прокуроры и следователи судебных палат и военно-судебного ведомства, общественные и политические деятели, ученые (в т. ч. известный историк Е. В. Тарле, поэт А. Блок (занимался редактированием материалов ЧСК) и др.). Собранные следственной комиссией материалы тематически распределялись следующим образом: 1) отношение власти к осуществлению манифеста 17 октября и к основным законам 1906 г.; 2) власть и законодательные учреждения; 3) власть и печать; 4) власть и организация народных сил; 5) власть в последние дни режима; 6) суд как орудие старого режима в борьбе за существование; 7) внутренняя политика старой власти; 8) Департамент полиции; 9) политика правительства по национальному вопросу; 10) правительство и война; 11) нарушение неприкосновенности корреспонденции; 12) крайне правые организации. Всего под следствием ЧСК находилось 59 человек (министров, товарищей министров, губернаторов, сенаторов, директоров департаментов, генералов и др. лиц). Император и члены его семьи Комиссией не допрашивались. За несколько месяцев работы ЧСК было рассмотрено огромное количество материалов в отношении подследственных, от секретной служебной переписки и документации до нелепых слухов и газетных инсинуаций. В итоге, дела в отношении большинства обвиняемых пришлось закрыть, поскольку в их действиях не было найдено состава преступления. Для того чтобы оправдать свое существование ЧСК довела до суда лишь сфабрикованное дело в отношении бывшего военного министра В. А. Сухомлинова (см. подробный юридический анализ в Главе 2). Работа комиссии превратилась в очевидный политически окрашенный фарс. После прихода к власти большевиков в октябре 1917 г. комиссия прекратила свою работу.

47. Щегловитов Иван Григорьевич (13.02.1861–05.09.1918), из дворян Черниговской губернии. Окончил Императорское училище Правоведения (1881). До 1883 г. кандидат на судебные должности при Петербургском окружном суде, с чином титулярного советника. С 1883 г. секретарь прокурора Петербургской судебной палаты, коллежский асессор. В 1885 г. товарищ прокурора Нижегородского окружного суда. С 1887 г. товарищ прокурора Петербургского окружного суда, надворный советник. С 1891 г. коллежский советник. С 1894 г. прокурор Петербургского окружного суда, статский советник. С 1895 г. прокурор Петербургской судебной палаты. С 1898 г. товарищ обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Сената, с 1899 г. действительный статский советник. С 1900 г. вице-директор 1-го департамента Министерства юстиции. В 1903 г. обер-прокурор Уголовного кассационного департамента Сената, с 1905 г. директор 1-го департамента Министерства юстиции. С 1906 г. товарищ министра юстиции, а с 24 апреля т. г. и до 6 июля 1915 г. Министр юстиции. С 1907 г. тайный советник, член Государственного Совета. С 1914 г. действительный тайный советник. 1 января 1917 г. назначен председателем Государственного Совета. Убежденный монархист, член Русского Собрания и в 1916 г. председатель Совета Монархических съездов. 27 февраля 1917 г. арестован у себя на квартире, узник Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. В августе 1918 г. перевезен в Москву, где расстрелян большевиками.

48. Раупах был произведен в чин полковника после своего перевода в Петербург в 1908 г., так что в это время он носил звание подполковника.

49. В это время пост Главного военного прокурора занимал генерал-лейтенант (с 1909 г. генерал от инфантерии) Генрих Данилович Рыльке (1845 — после 1918).

50. В Санкт-Петербурге семья фон Раупаха проживала по адресу: Поварской переулок, дом 5. Этим дом до 1916 г. владели представители семьи Мейер, к которой принадлежала супруга Р. Р. фон Раупаха — Эмилия Карловна (1876–1960).

51. Мировой судья 6-го участка г. Вильно Болеслав Владиславович Росицкий, жил со своей семьей, женой Яниной и тремя детьми, по адресу: Георгиевский проспект, д. 35. До своего перевода в Вильно, служил в Саратовской губернии. Его убийство 22 ноября 1907 г. в прямом смысле потрясло весь город. Виленский губернатор Д. Н. Любимов сразу после убийства приютил у себя в доме детей погибшего; сенатор Л. И. Карнович оказал семье материальную помощь и взял на себя организацию похорон, состоявшихся 26 ноября; газеты «Виленские губернские ведомости» и «Виленский вестник» организовали сбор средств в пользу сирот. В дальнейшем старшие дети Росицких, сыновья: Сигизмунд (учащийся 1-й Виленской гимназии), 11 лет, и Витольд, 9 лет, были взяты на воспитание другом семьи, почетным мировым судьей В. О. Больцевичем; а младшая — Ванда, 4 лет, осталась на попечении у бабушки.

52. Убийцей судьи оказался семнадцатилетний Александр Павлович Авдошко, сын сторожа, крестьянин Лепельского уезда Витебской губернии. Он окончил Снипишское приходское училище, после чего уехал в Киев, где работал на телеграфе сортировщиком писем, но вскоре вернулся в Вильно. Здесь он много пил, постоянно ссорился с отцом, которого обкрадывал. На службу к Росицким он поступил 12 ноября 1907 г. лакеем. Утром 22 ноября, воспользовавшись тем, что служанка Августинас вместе с Сигизмундом Росицким ушли за продуктами, Авдошко напал на своих хозяев, убил и ограбил их. Крики и шум из квартиры Росицких слышала соседка Добрацкая, которая предупредила вернувшуюся служанку. После того, как входная дверь была сломана, вошедшие обнаружили трупы убитой четы Росицких и шокированную малолетнюю Ванду. Вызванная полиция мгновенно преступила к поимке Авдошко, который тем временем скрылся у своей любовницы восемнадцатилетней Янины Зиневич, служанки булочной Роо. 24 ноября, поняв, что на его поиски поднята вся губернская полиция, Авдошко под видом сына кучера, решил бежать на подводе в Сувалкскую губернию, а оттуда за границу, но по дороге он был настигнут приставом Артамоновым и агентом сыскного отдела Морозом. На допросе у следователя 4-го участка г. Вильно К. Ю. Хращицкого он полностью признался в содеянном. 14 декабря 1907 г. председатель Виленского военно-окружного суда генерал-лейтенант И. И. Мишруб-Шавердов огласил приговор. Александр Авдошко, за совершенное убийство был приговорен к казни через повешение, а Янина Зиневич за укрывательство преступника к 3-м месяцам тюрьмы. Обвиняемый выслушал приговор спокойно, а с Зиневич случился припадок.

53. Раупах путает: присяжный поверенный Петербургской Судебной платы Иван Иванович Тарховской осуществлял защиту Янины Зиневич, тогда как А. Авдошко защищал поручик Фаленберг.

54. 19 июня 1906 г. Государственная Дума приняла законопроект о полной отмене смертной казни в России, но по причине роспуска 21 июля т. г. I-ой Думы, Государственный Совет отказался его рассматривать.

55. На службу в Санкт-Петербург, фон Раупах был переведен в 1908 г. на должность судебного следователя военно-окружного суда с пожалованием ордена Св. Анны 3 класса.

III. В ПЕТЕРБУРГ

56. Тори («Tories») — первоначально; название умеренных сторонников английского Короля Якова II Стюарта, во время политических кризисов 1671–1681 гг. С 1830 г. и доныне название Консервативной Партии Великобритании (Партия консерваторов и юнионистов).

57. Трауберг Альберт Давидович (31.07.1881–14.05.1908), родился в уездном городе Вендене Лифляндской губернии. Окончил городское училище. Работал письмоводителем судебного следователя Рижского уезда. В 1896 г. в Риге вступил в Латышский социал-демократический союз. 17 января 1903 г. был арестован по делу антиправительственной газеты «Вперед». В заключении неоднократно объявлял голодовки. После освобождения, осенью 1905 г., избран в ЦК Латышского союза социал-демократов. Участник беспорядков в Прибалтике 1906–1907 гг. Летом 1906 г. вступил в Партию социалистов-революционеров, создатель и первый руководитель Летучего боевого отряда при Северной областной партийной организации. Партийные клички «Карл», «Строитель Сольмес». Организатор нескольких политических убийств и террористических актов. Арестован в ноябре 1907 г. по доносу Е. Азефа и Ф. Масокина. Казнен 14 мая 1908 года по приговору Петербургского военно-окружного суда.

58. Масокин Федор — член партии социалистов-революционеров и ее Северного летучего боевого отряда. Исполнитель нескольких террористических актов. Арестован 18 октября 1907 г. при попытке покушения на Министра юстиции И. Щегловитова. На допросе выдал своих товарищей. Казнен 14 мая 1908 г. вместе с Траубергом.

59. Департамент полиции, орган политического розыска и управления полицией в Императорской России. Образован 6 августа 1880 г. при Министерстве внутренних дел. До 1881 г. назывался Департаментом государственной полиции. В ведении Департамента полиции находились охранные отделения, полицейские учреждения, сыскные отделения, адресные столы и пожарные команды. Был тесно связан с Отдельным корпусом жандармов и его местными органами. Общее руководство Департаментом полиции и Отдельным корпусом жандармов осуществлял с 1882 г. товарищ министра внутренних дел (он же командир корпуса жандармов; шефом жандармов был министр Министерства внутренних дел). Департамент полиции возглавлял директор. Аппарат Департамента полиции к февралю 1917 г. состоял из Особого отдела, 9 делопроизводств и др. частей. 1-е делопроизводство — распорядительное (1880–1917 гг.) — заведовало общеполицейскими делами; 2-е — законодательное (1880–1917 гг.) — составлением полицейских инструкций, циркуляров и законопроектов; 3-е — секретное (1880–1917 гг.) — заведовало делами политического розыска: надзором за политическими организациями и партиями, руководством всей внутренней и заграничной агентурой, охраной Царя. С 1 января 1898 г. важнейшие дела 3-го делопроизводства были переданы в Особый отдел, где находились картотека революционных и общественных деятелей России, коллекция фотографий и нелегальных изданий всех политических партий России. 4-е (1883–1902, 1907–1917 гг.) наблюдало за ходом политических дознаний в губернских жандармских управлениях; 5-е (1883–1917 гг.) ведало гласным и негласным надзором; 6-е (1894–1917 гг.) — главным образом незначительными административными делами, а также выдачей справок о политической благонадежности; 7-е (1902–1917 гг.) наследовало функции 4-го делопроизводства по наблюдению за дознаниями по политическим делам; 8-е (1908–1917 гг.) заведовало сыскными отделениями (органами уголовного розыска); 9-е (1914–1917 гг.) — делами, связанными с войной (контрразведка, надзор за военнопленными и т. п.). После падения самодержавия в феврале 1917 г. Департамент полиции был упразднен.

60. Охранное отделение (охранка) — с 1880 г. местный орган департамента полиции в России, ведавший политическим сыском. Первое охранное отделение, называвшееся Отделением по охранению порядка и спокойствия в столице, было создано в 1866 г. при канцелярии петербургского градоначальника после покушения на Александра II. Вторым было Московское (Секретно-розыскное отделение при канцелярии московского обер-полицмейстера), созданное 1 ноября 1880 г. Третьим — созданное в 1900 г. в Варшаве. С августа 1902 г. они открываются в Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе, Харькове, Перми, Симферополе, Нижнем Новгороде. Эти учреждения должны были осуществлять политический розыск, вести наружное наблюдение и руководить секретной агентурой. 9 февраля 1907 г. Столыпин утверждает «Положение об охранных отделениях». В 1906–1907 гг. возникли охранные пункты и районные охранные отделения. К 1914 г. в стране существовало 26 охранных отделений в различных губерниях и областях. В 1914 г. все районные охранные отделения, кроме Туркестанского и Восточно-Сибирского, а также ряд охранных отделений были упразднены, по инициативе товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского, поскольку во многом дублировали функции жандармских управлений. В марте 1917 г. полностью расформированы.

61. Герасимов Александр Васильевич (07.11.1861–1944), получил образование в Харьковском реальном училище, затем закончил Чугуевское пехотное юнкерское училище по первому разряду. Службу начал прапорщиком в 61-м Резервном пехотном батальоне (1883). В Отдельном корпусе жандармов с 1889 г., адъютантом Самарского, затем, с 1891 г. — Харьковского губернского жандармского управления; с 1894 г. помощник начальника Харьковского жандармского управления; в 1905–1909 гг. начальник Петербургского охранного отделения. Благодаря сотрудничеству с провокатором Е. Азефом предупредил террористические акты против Николая II, Великого князя Николая Николаевича, П. А. Столыпина, И. Г. Щегловитова и др. С 1907 г. генерал-майор Отдельного корпуса жандармов. 25 октября 1909 г. снят с должности и назначен генералом для поручений при министре внутренних дел, получал отдельные ревизионные поручения. В начале 1914 г. вышел в отставку с производством в генерал-лейтенанты. В 1918 г. эмигрировал во Францию, а затем в США. Автор воспоминаний «На лезвии с террористами. (Записки начальника Петербургского охранного отделения, 1905–1917 гг.)».

62. Плеве фон Вячеслав Константинович (08.04.1846–15.07.1904), сын статского советника. Учился Варшавской гимназии, в 1863 г. с золотой медалью окончил Калужскую Николаевскую гимназию, затем юридический факультет Московского университета. В 1867–1868 гг. кандидат на судебные должности при Московском и Владимирском окружных судах. В 1878 г. секретарь Владимирского окружного суда. С 1870 по 1873 г. товарищ прокурора при Тульском окружном суде. С 1873 г. коллежский асессор, Вологодский губернский прокурор. С 1874 по 1876 гг. прокурор Вологодского окружного суда. С 1876 г. товарищ прокурора Варшавской судебной палаты. С 1879 г. прокурор Петербургской судебной палаты. В 1881 г. действительный статский советник, прокурор в особом присутствии Сената по расследованию убийства Императора Александра II. 15 мая т. г. назначен директором Департамента полиции. С 1883 г. тайный советник. С 1884 г. сенатор. С 1885 г. товарищ министра внутренних дел. С 1894 г. государственный секретарь. С 1896 г. статс-секретарь. С 1899 г. действительный тайный советник, министр-секретарь Великого Княжества Финляндского. С 1902 по 1904 гг. министр внутренних дел. Проводил политику укрепления Самодержавия и поддержания внутренней стабильности в России. 15 мая 1904 г. убит членом боевой организации партии эсеров Е. С. Сазоновым, бросившим бомбу под его карету, на Обводном канале близ Варшавского вокзала Санкт-Петербурга.

63. Сергей Александрович (29.04.1857–04.02.1905), Великий князь. Сын Императора Александра II и Императрицы Марии Александровны (урожденной принцессы Гессен-Дармштадтской). Женат на Великой княгини Елизавете Федоровне (урожденной принцессы Гессен-Дармштадтской) (1864–1918). С рождения числился в лейб-гвардии Преображенском полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1878 г. произведен в полковники. С 1882 г. командир 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. С 1887 г. генерал-майор, командир лейб-гвардии Преображенского полка. С 1891 г. генерал-лейтенант и генерал-адъютант, назначен Московским генерал-губернатором. С 1894 г. член Гос. Совета. 1 января 1905 г. уволен с поста Московского генерал-губернатора, с оставлением главнокомандующим войсками Московского военного округа. Основатель и президент Императорского Палестинского православного общества. Убежденный сторонник сохранения незыблемости Самоудержания, вел жесткую политику по поддержания порядка в Москве. Убит при выезде из Кремля членом боевой организации Партии эсеров И. Каляевым.

64. Николай Николаевич (младший) (06.11.1856–05.01.1929), Великий Князь. Сын генерал-фельдмаршала Великого Князя Николая Николаевича (старшего) и Великой Княгини Александры Петровны (урожденной принцессы Ольденбургской). В детстве записан в лейб-гвардии Гусарский полк и гвардейский саперный батальон. Образование получил в Николаевском инженерном училище (1873) и Николаевской академии Генштаба (1876). С 1876 г. командир эскадрона лейб-гвардии Гусарского полка, флигель-адъютант. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1877 г. полковник. С 1884 г. командир лейб-гвардии Гусарского полка, с 1885 г. генерал-майор. С 1890 г. командующий 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. В 1893 г. произведен в генерал-лейтенанты, с 1894 г. генерал-адъютант. С 1885 по 1905 гг. генерал-инспектор кавалерии. В 1900 г. произведен в генералы от кавалерии. С 1905 по 1908 гг. председатель Совета государственной обороны, добился выделения Генерального Штаба из Военного министерства. С 1905 по 1914 гг. командующий гвардии и войсками Петербургского военного округа. Горячий сторонник принятия Манифеста 17 октября 1905 г. С 1907 г. женат на Великой Княгини Анастасии Николаевны (урожденной княжне Черногорской, до развода принцессе Лейхтенбергской). С 1909 г. попечитель Офицерского собрания Армии и Флота. Противник военного министра В. Сухомлинова. С началом Первой мировой войны в августе 1914 и до августа 1915 гг. Верховный Главнокомандующий Русской Императорской армии. С августа 1915 по 2 марта 1917 гг. Наместник Его Величества на Кавказе, наказной атаман Кавказского казачьего войска и главнокомандующий войсками Кавказского фронта (фактически армией руководил генерал от инфантерии Н. Н. Юденич). В дни Февральской революции 1917 г. просил Царя об отречении. С 2 по 9 марта 1917 г. вновь стал Верховным Главнокомандующим, поняв что новые власти в Петрограде отказываются ему подчиняются, сложил с себя полномочия. С 1919 г. в эмиграции, жил в Италии, затем на юге Франции. Верховный руководитель Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) и других русских заграничных военных организации. Не принимал участия в политической деятельности, несмотря на попытки своего окружения использовать его в противовес Главе Российского Императорского Дома — Императору в изгнании Кириллу Владимировичу.

65. Азеф Евно-Мейер Фишелевич (также писался как Евгений Филиппович) (10.1869–24.04.1918), сын портного. Родился в местечке Лысково Гродненской губернии. Окончил гимназию в Ростове-на-Дону (1890). Занимался коммерцией, в 1892 г. присвоил деньги купца из Мариуполя и скрылся в Германии, где поступил в Политехнический институт г. Карлсруэ, по специальности инженер-электротехник. Не имея возможности оплачивать обучение, предложил свои услуги Департаменту полиции, в качестве платного осведомителя о деятельности русских студенческих кружков за границей. Зарекомендовал себя в качестве ценного и полезного агента. В 1899 г. вернулся в Россию и работал инженером в Москве, вступил в Союз социалистов-революционеров. В 1901 г. вместе с Г. А. Гершуни объединил разрозненные кружки в Партию эсеров (ПСР). В 1903 г., после ареста Гершуни, возглавил Боевую организацию ПСР. Принимал непосредственное участие в подготовке и проведении многих громких террористических актов и экспроприаций. Одновременно вел активную агентурную работу на Департамент полиции, позволившую арестовать многих террористов и революционеров, предотвратить готовившиеся покушения. Пользовался непререкаемым авторитетом и уважением со стороны членов ПСР (избран в ЦК) и доверием Департамента полиции (его жалование превышало жалование директора). Все это влияние использовалось в личных целях и корыстных интересах. Вел роскошную жизнь, неоднократно используя партийную казну на собственные нужды. В 1908 г. разоблачен В. Л. Бурцевым и бывшим директором Департамента полиции А. А. Лопухиным, приговорен ЦК ПСР к смерти, но скрылся. Жил в Берлине под именем предпринимателя Александра Неймайера со своей любовницей Хадди Клёпфер (у Раупаха «Госпожа N»). В 1915 г. арестован германской полицией, как «опасный русский анархист и террорист». Содержался в Моабитской тюрьмы, откуда был выпущен в декабре 1917 г. Умер 24 апреля 1918 г. в Берлине от почечной недостаточности.

66. Столыпин Петр Аркадьевич (02.04.1862–05.09.1911), из дворян. Сын генерала от артиллерии. Родился в Дрездене. Воспитывался в виленской и орловской гимназиях. Окончил физико-математический факультет Петербургского университета (1885). С 1884 г. начал службу в Министерстве внутренних дел. В 1887–1889 гг. помощник столоначальника департамента земледелия. В 1888 г. пожалован в камер-юнкеры и титулярные советники. В 1889–1899 гг. предводитель дворянства Ковенского уезда, с 1896 г. камергер. В 1899–1902 гг. предводитель дворянства Ковенской губернии. С 1902 по 1903 гг. гродненский губернатор. С 1902 по 1906 гг. саратовский губернатор, где руководил подавлением крестьянских волнений, в 1904 г. пожалован в действительные статские советники. С 1906 г. министр внутренних дел и председатель Совета Министров, гофмейстер Двора Е. И. В. С 1907 г. член Гос. Совета, с 1908 г. статс-секретарь. Выдающийся российский государственный деятель, начал проведение аграрной реформы. Под его руководством был разработан ряд крупных законопроектов, в т. ч. по реформе местного самоуправления, введению всеобщего начального образования, о веротерпимости. Инициатор создания военно-полевых судов. В 1907 г. добился роспуска II-ой Государственной думы и провел новый избирательный закон, существенно усиливший позиции в Думе представителей правых партий. Смертельно ранен двумя выстрелами в киевском городском театре эсером Д. Богровым.

67. Автор ошибается. Встреча Николая II с английским королем Эдуардом VII состоялась в Ревеле 27 мая (9 июня) 1908 г. Это был первый визит британского монарха в Россию.

68. Рассказ «Семь повешенных» был написан Леонидом Николаевичем Андреевым (1871–1919) в 1908 году. В его основу легла история ареста 7 февраля 1908 г. семи боевиков «Северного летучего отряда», вооруженных бомбами и браунингами и поджидавших Великого князя Николая Николаевича, при возвращении его в Петербург с охоты, и министра юстиции Щегловитова, при выезде его в Государственную Думу, для совершения одновременного покушения. Все они были арестованы и повешены по приговору Петербургского военно-окружного суда.

69. Гапон Георгий Аполлонович (05.02.1870–28.03.1906), из крестьян Полтавской губернии. Сын волостного писаря. В 1893 г. окончил Полтавскую духовную семинарию. Увлекался толстовством. Некоторое время служил земским статистиком, затем дьяконом. В 1896 г. принял священнический сан. В 1898–1903 гг. учился в Петербургской Духовной академии. В 1903 г. защитил диссертацию «Современное положение прихода в православных церквах, греческой и русской». По окончании академии получил место в петербургской пересыльной тюрьме. С 1900 г. также священник Общества попечения о бедных и больных детях, законоучитель Детского приюта трудолюбия св. Ольги. В 1902 г. отстранен Святейшим Синодом от своих обязанностей за «моральную греховность». В августе 1903 г. на средства кружка рабочих полиграфического дела Гапон снимает на Васильевском острове чайную-читальню, вокруг которой создает христианский профсоюз «Собрание русских фабрично-заводских рабочих». Активно общается как с официальными властями (в т. ч. Департаментом полиции), так и с революционерами, привлекая их к участию в деятельности Собрания. В декабре 1904 г. администрация Путиловского завода увольняет четырех активистов Собрания за плохую работу. 3 января 1905 г. на Путиловском заводе начинается забастовка, которую Гапон и революционеры используют для подготовки антиправительственных выступлений под видом проведения «мирной демонстрации, для вручения петиции Царю». 9 января 1905 г. он возглавил запрещенное к проведению шествие, окончившееся трагическими событиями «Кровавого воскресенья». По решению Святейшего Синода лишен сана священника. Бежал за границу, жил в Германии, Франции, Монако, Англии и т. д. Встречался с видными социалистами Г. Плехановым, В. Лениным, князем П. Кропоткиным, Жоресом, Клемансо и др. В Лондоне Гапон написал мемуары «История моей жизни». Завербован заведующим политчастью Департамента полиции П. Рачковским. В конце 1905 г. амнистирован, вернулся в Россию. Хотел восстановить деятельность «Собрания русских фабрично-заводских рабочих». По заданию Департамента полиции пытался завербовать П. Рутенберга, чем уличил себя в провокаторстве. 28 марта 1906 г. на даче в Озерках под Петербургом был судим товарищеским судом и убит боевиками партии эсеров, во главе с П. Рутенбергом.

70. «Кровавое воскресенье» — условное название трагических событий в воскресенье 9 января 1905 г. в Петербурге, когда войска и полиция были вынуждены применить силу к разгону запрещенного шествия рабочих, организованного священником Георгием Гапоном и революционерами в провокационных целях, направлявшихся к Зимнему дворцу с петицией Императору Николаю II. Поводом для организации шествия стало увольнение администрацией Путиловского завода 4 рабочих — членов «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга». 3 января 1905 г. началась стачка 13 тысяч рабочих Путиловского завода с требованием отмены увольнения, введения 8-часового рабочего дня, отмены сверхурочных работ, поддержанная рабочими Обуховского, Невского судостроительного и др. заводов. К 7 января 1905 г. стачка приобрела размеры всеобщей (рабочих, отказавшихся участвовать в стачке, не пускали на свои места). Гапоном совместно с революционерами была составлена явно неприемлемая петиция, содержавшая политические требования, противоречившие действовавшим законам. Власти запретили демонстрацию и привели в состояние готовности войска и полицию. «Главноначальствующим по подавлению возможных беспорядков» был назначен командующий гвардейским корпусом князь С. И. Васильчиков, подчинявшийся командующему войсками гвардии и Петербургского военного округа Великому князю Владимиру Александровичу. Император Николай II находился в Царском Селе и не был полностью проинформирован о готовившихся событиях. Ранним утром 9 января, колонны рабочих с семьями, общей численностью более 100 тысяч человек, направились к Зимнему дворцу из разных районов города. Заявив, что «Если Царь не примет наших требований, то нет у нас Царя», одну из колон возглавил Гапон. Однако у Нарвских ворот, Шлиссельбургской пожарной части, Троицкого моста и на Обводном канале колоны были остановлены. Тогда Гапон с криком «Свобода или смерть!» повел рабочих на прорыв. После неоднократных требований властей разойтись, войска произвели выстрелы по верх голов. В ответ по ним раздались выстрелы из толпы. Тогда идущие на «взятие Зимнего» толпы были рассеяны, сам Гапон чуть не погиб. Часть рабочих мелкими группами сумела пройти к Дворцовой площади. Около 13 часов несколько тысяч человек скопились на Невском проспекте и сопредельных улицах, но путь на Дворцовую площадь им преградило оцепление. В 14 часов войска и полиция рассеяли толпу. Во 2-й половине дня на Васильевском острове были отмечены случаи грабежей оружейных магазинов. Ликвидация «беспорядков» была поручена генералу Д. Ф. Трепову, который к 11 января 1905 г. полностью восстановил спокойствие в городе. Всего в этот день в Петербурге было убито 96 и ранено 330 человек. Позже, в целях пропаганды, социалисты увеличили эту цифру до 5 тысяч, что было признано несоответствующим действительности рядом исследователей уже в советской время.

71. Дурново Петр Николаевич (23.11.1842–11.09.1915), из дворян. Сын надворного советника. Окончил Морской корпус (1860). Будучи гардемарином, совершал многократные плавания на кораблях русского флота по Тихому океану к берегам Восточной Сибири, Китая, Японии, Северной и Южной Америки; Атлантическому океану, Балтийскому и Черному морю. В 1865 г. произведен в лейтенанты, его именем был назван остров в Японском море. После успешной выдержки экзамена в Военно-Юридической академии в 1870 г. назначен помощником прокурора при Кронштадтском военно-морском суде. В 1872 г. произведен в коллежские асессоры и назначен товарищем прокурора Владимирского окружного суда. В 1873–1875 гг. товарищ прокурора Московского окружного суда. 1875–1880 гг. прокурор Владимирского окружного суда. С 1880 г. коллежский советник, товарищ прокурора Киевской судебной палаты. С 1881 по 1883 гг. управляющий Судебным отделом Департамента гос. полиции Министерства внутренних дел, статский советник. С 1883 по 1884 гг. вице-директор Департамента полиции, действительный статский советник. С 1884 по 1893 гг. директор Департамента полиции, с 1888 г. тайный советник. С 1893 г. сенатор. С 1900 по 1905 гг. товарищ министра внутренних дел. С 1905 г. член Гос. Совета, до 1906 г. министр внутренних дел. В 1906 г. действительный тайный советник. Убежденный монархист, член Русского Собрания, в Гос. Совете председатель группы правых, противник земельной реформы Столыпина, уволен «в отпуск» по его требованию в 1911 г. В феврале 1914 г. составил записку на имя Государя, в которой предостерегал против войны с Германией и предсказывал победу революции, причем именно социалистической. Умер в Петрограде.

72. Описываемая ситуация произошла в 1893 г. Директор Департамента полиции, тайный советник П. Н. Дурново, несмотря на брак и двоих детей, отличался большим женолюбием и часто заводил себе любовниц. В то время его любовницей была супруга одного из подчиненных, подполковника Ивана Александровича Меньчукова, которая вскоре также завела роман с бразильским послом. Тайный агент Дурново устроился лакеем к послу и выкрал несколько писем, которые подтверждали «измену» госпожи Меньчуковой. Ревнивый Дурново высказал все своей любовнице в лицо. Через месяц бразильский дипломат пожаловался товарищу министра иностранных дел Шишкину, на то, что была нарушена тайна его корреспонденции. Во время бала у французского посла 2 февраля 1893 г. данный случай был доложен генерал-адъютантом Черевиным Государю Александру III, который в гневе сказал: «Убрать эту свинью в 24 часа». На следующий день тайный советник Дурново был отстранен от должности и назначен сенатором.

73. Рутенберг Петр (Пинхас) Моисеевич (05.02.1879–03.01.1942), сын купца 2-й гильдии. Родился в г. Ромны Полтавской губернии. Окончил Роменское реальное училище и поступил в Петербургский технологический институт. Состоял в социал-демократических группах «Социалист» и «Рабочее Знамя», затем примкнул к Партии социалистов-революционеров. Исключен за участие в студенческих волнениях 1899 г. Выслан в Екатеринослав, где работал чертежником на Александровском Южно-Российском металлургическом заводе Брянского Акционерного общества. Осенью 1900 г. был восстановлен в институте и закончил его с отличием. Перешел в православие, при женитьбе на социалистке О. Хотенко. Младший инженер Путиловского завода, начальник инструментальной мастерской. Близок к организованному о. Георгием Гапоном «Обществу русских фабричных и заводских рабочих». Один из организаторов 9 января 1905 г. событий «Кровавого воскресенья» в Петербурге, предлагал убить Государя. Бежал за границу, где по решению ЦК эсеров был назначен руководителем Военной организации партии. Летом 1905 г. принимал участие в неудачной попытке доставить оружие в Россию на пароходе «Джон Крафтон», но был арестован. Осенью т. г. освобожден по амнистии, жил в Финляндии. 28 марта 1906 г. на съемной даче в Озерках под Петербургом вместе с тремя боевиками убил Гапона, уличенного в работе на Департамент полиции. По одной из версий по личной инициативе, по другой по прямому указанию ЦК партии эсеров. В 1906 г. уехал в Германию, с 1907 по 1915 гг. жил в Италии, где работал инженером-гидротехником. В 1909 г. написал книгу «Убийство Гапона». Увлекся идеями сионизма и вернулся в иудаизм. С началом Первой мировой заявляет о поддержке Антанты, работает над созданием боевых организаций «За еврейское дело» и «Еврейский Легион». В 1915 г. переезжает в США, где участвует в создании Американского Еврейского Конгресса и издает книгу «Национальное возрождение еврейского народа». В июле 1917 г. вернулся в Петроград, где назначен товарищем городского головы. В октябре 1917 г. помощник уполномоченного правительства по «водворению порядка в Петрограде», комендант Зимнего дворца. Предлагал убить В. Ленина и Л. Троцкого. Арестован большевиками и заключен в Петропавловскую крепость, в 1918 г. выпущен по просьбе М. Горького. Жил в Киеве и Одессе, где руководил снабжением французской военной администрации. В 1919 г. уехал во Францию, а затем в Палестину. Один из организаторов еврейской самообороны. В 1923 г. учредил Палестинскую электрическую компанию «Хеврат Хашмаль». В 1929–1931 и 1939–1942 гг. глава Национального Совета еврейской общины Палестины. Умер в Иерусалиме.

74. Боткин Евгений Сергеевич (27.05.1865–17.07.1918), сын лейб-медика Александра II, выдающегося русского ученого С. П. Боткина (1832–1889). Приват-доцент Военно-медицинской академии, известный врач, выезжал на театр боевых действий Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1909 г. лейбмедик Царской семьи, разделил с ней ее трагическую участь в подвале Ипатьевского дома.

75. Мельник (урожденная Боткина) Татьяна Евгеньевна (1899–1986), дочь Е. С. Боткина. Замужем за офицером К. С. Мельником. В сентябре 1917 г. вслед за отцом добровольно приехала в Тобольск и прожила там вплоть до отправки семьи Императора Николая II в Екатеринбург. Умерла в эмиграции во Франции. Автор «Воспоминаний о Царской семье».

76. Имеется в виду: Отряд особого назначения, сформированный 1 мая 1917 г. для сопровождения арестованного Императора Николая II и членов его семьи из Царского Села в Тобольск, с последующей охраной в бывшем доме тобольского губернатора. Отряд состоял из 337 солдат и унтер-офицеров и 7 офицеров (командир — комендант Александровского дворца, полковник Е. С. Кобылинский; прапорщики 1-го Стрелкового бывшего Его Величества полка Зима и Мясников; прапорщики 2-го Стрелкового Царскосельского полка Пыжов и Семенов; поручик А. Ф. Каршин и подпоручик А. В. Малышев от 4-го Стрелкового Императорской фамилии полка). Формированием отряда занимался лично министр-председатель А. Ф. Керенский. С 1 сентября 1917 г. по 26 января 1918 г. при отряде состоял комиссар Временного Правительства В. С. Панкратов, с 22 апреля чрезвычайным комиссаром стал большевик В. В. Яковлев. 4/17 мая 1918 г. в связи с переводом Императорской Семьи в Екатеринбург Отряд особого назначения был расформирован.

77. Малышев Александр Васильевич (1889–1933), родился в Царском Селе. Окончил Санкт-Петербургское коммерческое училище. Личный почетный гражданин, кандидат коммерции. В 1916 г. окончил школу прапорщиков при Павловском пехотном училище. Подпоручик лейб-гвардии 4-го Стрелкового Императорской фамилии полка. Начальник караульной службы отряда особого назначения в Тобольске. Предлагал командиру отряда Е. С. Кобылянскому в дежурство своего взвода дать Императорской Семье безопасно уехать. Умер в Детском Селе.

78. Васильев Алексей (ум. 1928), протоирей, настоятель Благовещенской церкви в Тобольске, куда Царской семье иногда разрешали приходить молиться. Епископом Тобольским и Сибирским Гермогеном (Долгановым) был назначен духовником Императорской семьи. Помогал в установлении связи А. А. Вырубовой и монархистов с Губернаторским домом, где содержался Николай II с семьей. Тобольским Советом за провозглашение во время богослужения многолетия Императорской семье подвергался преследованиям.

79. Соловьев Борис Николаевич (1891–1924), сын казначея Святейшего Синода, друга и почитателя Г. Распутина Н. В. Соловьева. Окончил гимназию в Киеве. В 1914 г. рядовой 137-го Нежинского пехотного полка. В 1915 г. окончил 2-ю Ораниенбаумскую школу прапорщиков. Прапорщик 2-го пулеметного полка. Участник Февральских беспорядков 1917 г. В марте 1917 г. произведен в поручики и назначен «обер-офицером для поручений и адъютантом» председателя Военной Комиссии Государственной Думы полковника Б. Энгельгардта. 5 октября 1917 г. женится на дочери Распутина Матрене, уехал в с. Покровское Тобольской губернии. Жил в Тюмене и Тобольске, под именем Станислава Корженевского. Состоял секретарем при банкире К. Ярошинском. Обеспечивал связи монархических групп и Императорской семьи, но поссорился с о. Алексеем Васильевым. Подозревался в связях с ВЧК. Умер в Париже.

80. Бурцев Владимир Львович (17.11.1862–21.08.1942), из дворян. Сын штабс-капитана. Окончил гимназию в Казани, в 1882–1885 гг. учился на физико-математическом факультете Петербургского университета и на юридическом факультете Казанского университета. С 1883 г. член народовольческих кружков. В 1885 г. арестован и сослан в Иркутскую губернию. В 1888 г. бежал и эмигрировал в Швейцарию, в 1889 переехал в Париж, а с 1891 г. жил в Великобритании, где занимался историей революционного движения, публиковал ряд антиправительственных работ и пропагандировал террор. За статью в журнале «Народоволец», в которой содержался призыв к убийству Императора Николая II, арестован и приговорен английским судом к 1,5 годам каторжной тюрьмы. По освобождении в 1900 г. издавал историко-революционный сборник «Былое». В 1903 г. выслан из Великобритании, поселился в Швейцарии, но в 1903 г. был выслан во Францию. В ноябре 1905 г. после амнистии вернулся в Россию, в 1906–1907 гг. стал издавать «Былое» в Петербурге. С 1906 г. занимался разоблачением провокаций в революционном движении (Е. Ф. Азефа, А. М. Гартинга и др.). Из-за угрозы ареста осенью 1907 г. эмигрировал, возобновил в Париже издание сборника «Былое» и нескольких газет. В августе 1914 г. вернулся в Россию, но был арестован на границе и сослан в Туруханский край. В 1915 г. по ходатайству правительства Франции амнистирован. После Февральской революции издавал газету «Общее дело», закрытую Временным Правительством за поддержку генерала Л. Корнилова. 25 октября 1917 г. в Петрограде издал единственную небольшевицкую газету «Наше Общее Дело», с резкой критикой переворота. Заключен в Петропавловскую крепость, откуда освобожден по ходатайству М. Горького. В 1918 г. бежал в Финляндию, проживал во Франции. В 20–30-х гг. пытался вести борьбу с советской агентурой в среде русской эмиграции. Автор мемуаров «Борьба за свободную Россию». Умер в Париже от заражения крови.

81. Женой Азефа с 1893 г. была Любовь Григорьевна Менкина (происходила из еврейской семьи). Познакомилась с ним в Швейцарии. Родила двух сыновей: Григория и Михаила. Член Партии социалистов-революционеров. После раскрытия «провокаторства» Азефа, уехала в США, где жила с детьми под девичьей фамилией.

82. Матрос-машинист крейсера «Рюрик» Герасим Авдеев, был членом партии эсеров, и т. н. «Всероссийского союза матросов и солдат», подпольной организации созданной социалистическими партиями, для ведения своей пропаганды в армии и на флоте. Во главе заговора с целью убийства Императора Николая II и последующего восстания на Балтийском флоте стоял штабс-капитан корпуса корабельных инженеров В. П. Костенко, бывший членом Центральное военно-организационное бюро партии социалистов-революционеров. Во время строительства крейсера в Глазго, для осмотра корабля специально приезжали известные террористы Савинков, Азеф и Карпович. В день посещения Царем крейсера «Рюрик» 23 сентября 1908 г. матросы Авдеев, Поваренков, Котов и вестовой Каптерович должны были убить Царя во время смотра, но непосредственному исполнителю Авдееву не хватило смелости убить Государя, поскольку в его адрес поступили угрозы со стороны команды.

83. Лопухин Алексей Александрович (1864–01.03.1928), из дворян. Сын камергера. Окончил юридический факультет Московского университета (1886). С 1886 по 1896 гг. служил на различных должностях в Тульском, Ярославском, Рязанском и Московском окружных судах. С 1896 по 1899 гг. прокурор Тверского, в 1899–1900 гг. Московского, а в 1900–1902 гг. Санкт-Петербургского окружных судов. В 1902 г. прокурор Харьковской судебной палаты. С мая 1902 г. директор Департамента полиции. С 1903 г. действительный статский советник. В марте 1905 г. смещен с должности за непредотвращение убийства Великого князя Сергея Александровича и назначен Эстляндским губернатором, однако 27 октября т. г. уволен от этой должности «за попустительство революционному движению». Причислен к Министерству внутренних дел. Убежденный либерал, выступал в прессе с разоблачениями и критикой деятельности Департамента полиции. В 1908 г. вместе с В. Бурцевым разоблачил работу Е. Азефа на охранное отделение, мотивируя это «безнравственностью провокаторской деятельности и желанием предотвратить новые террористические акты». 18 января 1909 г. арестован и приговорен к лишению прав состояния и каторжным работам, за разглашение служебной тайны. Каторга, была заменена ссылкой в Минусинске, а затем в Красноярске. В 1913 г. по ходатайству брата Высочайше помилован. Служил вице-директором Сибирского торгового банка. В 1922 г. с разрешения советского правительства выехал во Францию, где и скончался. Автор мемуаров «Отрывки из воспоминаний». Раупах ошибается, называя Лопухина действительным тайным советником (высший чин Табеля о рангах), приделом его карьеры был чин действительного статского советника.

84. Заседание «революционного трибунала» по делу Е. Ф. Азефа проходило в октябре 1908 г. в парижском квартале Пасси. «Судьями» были известный анархист князь П. А. Кропоткин, переводчик Маркса и народоволец Г. А. Лопатин и В. Н. Фигнер. На нем Бурцеву и Лопухину, несмотря на шок и недоверие со стороны ЦК партии эсеров, удалось изобличить Азефа, который, не посчитав нужным дожидаться приговора, предпочел скрыться. По возвращении в Петербург А. А. Лопухин был арестован 18 января 1909 г. Ему было предъявлено обвинение «в преступном сношении с революционерами и принадлежности к их сообществу». Дело рассматривалось особым присутствием Правительствующего Сената, под руководством сенатора В. Н. Варварина, которое признало Лопухина виновным и приговорило к лишению всех прав состояния и каторжным работам на пятилетний срок.

85. Варварин Владимир Николаевич, тайный советник, сенатор, Первоприсутствующий особого присутствия Правительствующего Сената для суждения дел о государственных преступлениях.

86. Дрейфус Альфред (09.10.1859–12.07.1935) — капитан французского Генерального штаба, еврейского происхождения, обвиненный в 1894 г. измене и передаче секретных документов германскому военному атташе, приговоренный к пожизненному заключению. «Дело Дрейфуса», продолжавшееся до 1906 г., приобрело широкий политический резонанс и разделило общественность Франции на дрейфусаров (республиканцев, социалистов и радикалов — сторонников невиновности Дрефуса, настаивавших, что он преследуется исключительно из-за национального происхождения) и антидрейфусаров (монархистов, клерикалов, правых антисемитов, убежденных в его виновности). В 1900 г. Дрейфус был помилован президентом республики Э. Лубе, а в 1906 г. полностью оправдан судом, восстановлен на службе и награжден Орденом Почетного легиона.

87. Николаевский Борис Иванович (07.11.1887–24.08.1966), сын священника. Родился в г. Белебей Уфимской губернии. Учился в гимназиях Самары и Уфы, но не окончил. С 1901 г. занимался революционно-пропагандистской деятельностью в Уфе, Самаре, Омске, Баку, С.-Петербурге, Екатеринославе. До 1906 г. большевик, после меньшевик. В 1913–1914 гг. сотрудник легальной «Рабочей газеты», секретарь редакции газеты «Луч». До 1917 г. арестовывался 8 раз. На 1-м съезде Советов избран членом ВЦИК. В 1918–1919 гг. представитель Партии меньшевиков в Поволжье. С 1920 г. член ЦК РСДРП(м). В 1921 г. арестован по обвинению в антисоветской деятельности. В 1922 г. освобожден и выслан в Германию. Жил до 1933 г. в Берлине, до 1940 г. в Париже, с 1940 г. в США. Редактор журнала «Социалистический вестник». В 1932 г. за осуждение коллективизации лишен советского гражданства. В 1949 г. один из основателей Лиги борьбы на народную свободу. Преподавал в Гуверовском институте войны, мира и революции Стэнфордского университета (штат Калифорния, США). Крупный историк-архивист, автор целого ряда работ по истории революционного движения (в т. ч. книги о Е. Азефе «История одного предателя. Террористы и политическая полиция»).

88. Савинков Борис Викторович (19.01.1879–07.05.1925), из дворян. Сын судьи. Учился в гимназии в Варшаве, затем в Петербургском университете, из которого был исключен за участие в студенческих беспорядках. В 1897 г. арестован в Варшаве. В 1898 г. вошел в группу «Рабочее знамя». В 1901 г. вместе с другими членами группы арестован, в 1902 г. выслан в Вологду, откуда бежал. В 1903 г. в Женеве вступил в партию эсеров и вошел в ее Боевую организацию. Заместитель руководителя Боевой организации Е. Азефа. Организатор целой серии политических убийств и экспроприаций. В 1906 г. арестован в Севастополе при подготовке покушения на адмирала Ф. Дубасова, был приговорен к смертной казни, но совершил побег в Румынию. После начала Первой Мировой войны доброволец во Французской армии, участвовал в боевых действиях, был военным корреспондентом. После Февральской революции 9 апреля 1917 г. вернулся в Россию. Был назначен комиссаром Временного правительства в 8-й армии; затем с 28 июня комиссар Юго-Западного фронта. С 19 июля 1917 г. товарищ военного министра. Симпатизировал генералу Л. Корнилову, сторонник введения смертной казни на фронте. 27 августа т. г. командующий войсками Петроградского военного округа, отказался поддержать выступление генерала Корнилова. 9 октября 1917 г. постановлением ЦК исключен из членов ПСР. Член секретариата Временного Совета Российской республики. После большевицкого переворота последовательный враг советской власти, комиссар Временного правительства при отряде генерала П. Н. Краснова. В феврале 1918 г. основал в Москве «Союз защиты Родины и Свободы». Организатор и участник Ярославского восстания летом 1918 г. Представитель Уфимской директории и адмирала А. В. Колчака во Франции. Во время советско-польской войны в 1920 г. был председателем «Русского политического комитета», участвовал в подготовке антисоветских военных отрядов С. Н. Булак-Балаховича, совершавших рейды на советскую территорию. В августе 1924 г. нелегально приехал в СССР, был арестован в результате чекисткой провокации. Военной коллегией Верховного суда СССР 29 августа 1924 г. приговорен к высшей мере наказания, одновременно расстрел был заменен тюремным заключением на 10 лет. 7 мая 1925 г. в здании ВЧК покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна (по другой версии убит чекистами). Талантливый публицист, автор нескольких художественных и мемуарных произведений.

89. Петров Александр Алексеевич (1882–1910), сын фельдшера земской больницы. С 1901 г. работал народным учителем в Вятской губернии. В 1902 г. сблизился с эсерами и начал вести пропаганду в деревне. В 1903 г. был арестован, но вскоре выпущен под залог. Арестовывался в 1904 и 1905 гг. В январе 1906 г. — новый арест и побег из Глазовской тюрьмы. Вскоре стал одним из активных членов Поволжской областной организации Партии эсеров, принимал участие в террористических актах и экспроприациях. Потерял ногу во время случайного взрыва в динамитной мастерской. С 1906 г. руководил боевыми отрядами ПСР в Казанской губернии. Был вновь арестован и приговорен к 4 годам каторги. Вновь бежал, был переправлен за рубеж. В 1908 г. вернулся в Россию, работал в Саратове, где 2 января 1909 г. был арестован, через полтора месяца дал согласие на сотрудничество с охранным отделением, о чем признался своим товарищам. 9 декабря 1909 г. убил начальника Петербургского охранного отделения С. Карпова. Арестован и казнен по приговору суда.

90. Убийством полковника Карпова руководил Борис Владимирович Бартольд (1887–?), сын биржевого маклера, член боевой организации ПСР, организатор побега А. Петрова из Казанской тюрьмы в 1906 г. Его помощником был эсер Василий Луканов.

91. Карпов Сергей Георгиевич (1864–19.12.1909), в Отдельном корпусе жандармов начал службу в 1895 г. С 1903 г. полковник, начальник Донского областного жандармского управления. В 1909 г. начальник Петербургского охранного отделения. Убит эсером Петровым на конспиративной квартире в д. № 25 по Астраханской улице, на Выборгской стороне в Петербурге.

92. Курлов Павел Григорьевич (1860–1923), из дворян. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1880) и Военно-юридическую академию (1888), служил в прокурорском надзоре, с 1903 г. курский вице-губернатор. С 1905 г. минский губернатор, с 1906 г. член Совета министра внутренних дел, в апреле — августе 1907 г. и. о. вице-директора Департамента полиции, с сентября 1907 г. — начальник Главного тюремного управления, с 1909 г. — товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией, главноначальствующий отдельного корпуса жандармов. Генерал-лейтенант. После убийства Столыпина уволен с должности; с 1914 г. особо уполномоченный по гражданскому управлению Прибалтикой. В 1916 г. в течение двух месяцев находился на должности товарища министра внутренних дел. После Февральской революции был арестован, освобожден, в 1918 г. уехал за рубеж. В 1923 г. в Германии издал свои мемуары «Гибель Императорской России».

93. Виссарионов Сергей Евлампиевич (1867–1918), окончил юридический факультет Московского университета. Служил по судебному ведомству. В 1906–1908 гг. прокурор Ярославского окружного суда. В 1908–1913 гг. чиновник особых поручений при министре внутренних дел и и. о. вице-директора Департамента полиции, действительный статский советник. 23 июня 1913 г. назначен членом Совета Главного управления по делам печати и и. о. председателя Санкт-Петербургского комитета по делам печати. С 3 мая по 9 июня 1914 г. и. о. начальника Главного управления по делам печати, старший военный цензор в Петрограде. С 16 ноября 1915 г. член Совета министра внутренних дел. В 1917 г. арестован Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Расстрелян большевиками в Москве.

94. В действительности, Богрова остановили при выходе из партера, куда он стремился, расчищая дорогу руками. Преградившие ему дорогу зрители повалили его на пол и стали бить шашками, шпагами и кулаками. Дело наверняка бы закончилось расправой, если бы не вмешательство жандармского полковника А. И. Спиридовича, который, выхватив шашку, объявил, что убийца арестован и заставил всех отойти.

95. Богров Дмитрий Григорьевич (Мордехай Гершкович) (29.01.1887–12.09.1911), происходил из киевской еврейской семьи, сын присяжного поверенного и крупного домовладельца. В социал-демократическом движении начал участвовать, будучи гимназистом. В 1905 г. учился в Мюнхенском университете. С конца 1906 г. вступил в киевскую группу анархистов-коммунистов, а затем эсеров-максималистов. В 1907 г. при аресте скрыл настоящую фамилию и под вымышленной фамилией этапирован в Киев, где личность его была установлена; он был освобожден из-под ареста вследствие ходатайства отца перед губернатором и начальником Киевского охранного отделения, а также ввиду того, что добровольно предложил свои услуги охранному отделению. Быстрое освобождение Богрова из-под ареста послужило основанием для обвинения его товарищами по партии в предательстве, в тайных связях с охранным отделением и растрате находившихся у него партийных денег. Обвинение это было выдвинуто воронежскими максималистами. В 1908 г. над Богровым был учинен общественный суд его товарищей, но он был полностью оправдан, после чего уехал за границу, где длительное время проживал в Ницце, Монте-Карло, Мюнхене и Париже. В качестве платного агента (агентурный псевдоним «Аленский») сотрудничал с охранным отделением до 1910 г., выдал ряд анархистов и эсеров, получая в месяц до 150 рублей от охранного отделения. В частности, по его доносам в конце 1907–начале 1908 года было арестовано большинство членов анархо-коммунистической группы Сандомирского-Тыша. В 1910 г. окончил юридический факультет Киевского университета Св. Владимира. Помощник присяжного поверенного. В связи с вновь распространенными слухами о его предательстве, уехал в Париж. В феврале 1911 г. возвратился в Киев. 1 сентября 1911 г. по пропуску, выданному начальником Киевского охранного отделения Н. Н. Кулябко прошел в городской оперный театр и во время второго антракта оперы «Сказание о царе Салтане», на которой присутствовал Император с семьей и болгарский престолонаследник Борис, из браунинга смертельно ранил председателя Совета министров П. А. Столыпина. Был схвачен на месте. По приговору военно-окружного суда приговорен к смертной казни и повешен в ночь на 12 сентября в Лысогорском форте.

96. Мин Георгий Александрович (09.12.1855–13.08.1906), сын генерал-лейтенанта. Окончил 1-ю классическую гимназию в Санкт-Петербурге, в 1874 г. поступил вольноопределяющимся 2-го разряда в лейб-гвардии Семеновский полк. Выдержал экзамен при 2-м Константиновском юнкерском училище. В 1876 г. произведен в прапорщики лейб-гвардии Семеновского полка. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1884 г. адъютант командира лейб-гвардии Семеновского полка. В 1898 г. произведен в полковники, участник борьбы с чумной эпидемией в Самарканде. В 1899 г. председатель полкового суда. С 1903 по 1904 гг. командир 12-го гренадерского Астраханского Императора Александра III полка. С 1904 г. командир лейб-гвардии Семеновского полка. В 1905 г. флигель-адъютант. В декабре 1905 г. во время революционно-уголовных беспорядков в Москве жесткими и решительными мерами восстановил спокойствие в городе. Во главе семеновцев, водворил порядок на Московско-Казанской железной дороги. 2 апреля 1906 г. произведен в генерал-майоры, с зачислением в Свиту Е. И. В. 13 августа 1906 г. убит 5-ю выстрелами на Ново-Петергофском вокзале на глазах жены и дочери. Террористка-эсерка З. В. Коноплянникова была задержана женой генерала Мина, вцепившейся ей в волосы.

97. Никифоров Петр Дмитриевич, выпускник Военно-юридической академии, генерал-лейтенант, военный судья Санкт-Петербургского военно-окружного суда.

98. Максимовский Александр Михайлович (1861–12.10.1907) — с 1894 г. и. д. помощника статс-секретаря Государственного совета; с 1902 г. помощник начальника Главного тюремного управления, действительный статский советник; с 1906 г. начальник Главного тюремного управления. Убит в 1907 г. Рогозинниковой, входившей в Летучий боевой отряд эсеровской партии, образованный А. Траубергом.

99. Рогозинникова (Рогожиникова) Евстосия Павловна (1887–1907) — мещанка Красноуфимского уезда, слушательница Петербургской консерватории по классу фортепьяно, член Летучего боевого отряда партии эсеров Северной области. 12 октября 1907 г. убила начальника Главного тюремного управления А. М. Максимовского, к которому пришла под видом просительницы. Также хотела взорвать Петербургское Охранное отделение, надев на себя пояс из динамита, когда ее повезут для допроса, но взрывчатка была обнаружена при личном досмотре. Приговорена Петербургским военно-окружным судом (16 октября 1907 г.) к смертной казни. Повешена 18 октября 1907 г. в Лисьем Носу.

100. Макаров Александр Александрович (07.07.1857–05.09.1918), сын петербургского купца. Окончил юридический факультет Петербургского университета. Начал службу в 1878 г. в Петербургском окружном суде. В 1885 г. член Петербургского окружного суда. В 1889 г. прокурор Ревельского окружного суда. В 1894 г. прокурор Нижегородского окружного суда, статский советник. В 1897 г. назначен прокурором Московского окружного суда, с 1898 г. действительный статский советник. С 1899 по 1901 г. председатель Киевского окружного суда. С 1901 по 1906 гг. прокурор Саратовской судебной палаты. В 1906 г. председатель Харьковской судебной палаты, 18 мая т. г. назначен товарищем министра внутренних дел. С 1907 г. тайный советник, сенатор. С 1911 по 1912 гг. министр внутренних дел. С 1912 г. член Государственного совета. С 7 июля по 20 декабря 1916 г. министр юстиции. С 1917 г. действительный тайный советник. Монархист-реакционер. После Февральской революции узник Петропавловской крепости. В 1918 г. перевезен в Москву, где расстрелян большевиками.

101. Корейво Витольд-Чеслав Симфорианович (18.08.1859–29.11.1938), из дворян. Окончил 2-е военное Константиновское училище и Александровскую военно-юридическую академию. Офицер лейб-гвардии Гренадерского полка. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Помощник военного прокурора Киевского военно-окружного суда (1884–1887); военный следователь Петербургского военно-окружного суда (1887–1891); помощник военного прокурора Петербургского военно-окружного суда (1891–1901); военный судья Московского военно-окружного суда (1901–1904). Во время русско-японской войны заведующий военно-судной частью при командующем 1-й Маньчжурской армией (22.05.–29.11.1904) и при главнокомандующем сухопутными и морскими силами, действующими против Японии (29.11.1904–11.03.1906). Военный прокурор Петербургского военно-окружного суда (11.03.1906–03.05.1907); председатель Петербургского военно-окружного суда (03.05.1907–25.02.1911); помощник главного военного прокурора и начальника Главного военно-судного управления (с 25.02.1911). Генерал-лейтенант (06.12.1907).

102. Горбунов Иван Федорович (10.09.1831–24.12.1895), актер Александринского театра в Петербурге, автор юмористических рассказов.

103. Газенкампф Михаил Александрович (1843–1913), из дворян. Образование получил в Николаевской академии Генерального штаба, в которой позже стал адъюнкт-профессором (1873), а в 1874–1891 гг., профессором по кафедре военной администрации. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1891 по 1895 гг. окружной интендант Санкт-Петербургского военного округа. С 4 ноября 1895 г. до 20 сентября 1903 г. астраханский губернатор и наказной атаман Астраханского казачьего войска. С 1903 г. генерал от инфантерии, член Военного совета. С 1905 г. помощник главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, член высшей аттестационной комиссии. Военный писатель, теоретик военно-хозяйственной и административной деятельности.

104. Тещей Р. Р. фон Раупаха была вдова полковника Эмилия Петровна фон Мейер (урожденная Куцци).

105. Керенский Александр Федорович (22.04.1881–11.06.1970), сын действительного статского советника. Родился в Симбирске. Окончил Ташкентскую гимназию и юридический факультет Петербургского университета. Помощник присяжного поверенного; был близок с членами «Союза освобождения». За хранения правоэсеровских листовок в декабре 1905 г. находился под арестом. Присяжный поверенный при Петербургской судебной палате, популярный адвокат на политических и уголовных процессах. С 1912 г. масон. Член IV Государственной Думы, глава фракции трудовиков. Один из активных деятелей Февральской революции, член Временного комитета Государственной Думы и товарищ председателя Петроградского Совета рабочих депутатов. Вступил в партию эсеров. Убежденный противник восстановления монархии. В марте — мае 1917 г. министр юстиции Временного правительства и Генерал-прокурор Сената. В мае — сентябре 1917 г. военный и морской министр Временного правительства, а с 8 июля его глава — министр председатель. После подавления мятежа генерала Л. Корнилова, с 30 августа Верховный Главнокомандующий Русской армией. 1 сентября самовольно объявил Россию республикой. После Октябрьского переворота бежал из Петрограда и безуспешно пытался поднять восстание вместе с генералом П. Н. Красновым. В 1918 г. эмигрировал во Францию, в 1940 г. переселился в США. Занимался издательской деятельностью, входил в руководство ряда либерально-демократических эмигрантских организаций («Лига борьбы за народную свободу», «Российское народное движение», «Объединение российских народников» и др.). Автор многочисленных воспоминаний и работ по истории Временного правительства. Умер в Нью-Йорке.

106. баронесса Спенглер Маргарита Николаевна (1885–1958), дочь железнодорожного инженера. По профессии врач. Жена видного деятеля партии эсеров (ПСР) Владимира Ивановича Лебедева (1884–1956), бывшего прапорщика пехоты, вместе с ним была членом «Центрального военно-организационного бюро» ПСР, вела подпольную агитацию среди солдат и матросов. В ночь с 14 на 15 сентября 1907 г. безуспешно пыталась организовать мятеж солдат Брестского и Белостокского полков в Севастополе (солдаты просто не вышли из казарм в назначенное время). Описываемое Р. Р. фон Раупахом «дело баронессы Спенглер», пришлось на 1908 г. и тесно связано с конфликтом Центрального военно-организационного бюро с ЦК партии эсеров. После неудачи «севастопольской попытки» ЦК ПСР приняло решение о реорганизации бюро, тогда его члены (всего 12 человек), среди них баронесса М. Н. Спенглер, Л. Блуменфельд, Е. Кричевская, Лебедев, Утгоф, Васич, Яковлев и др., провели в Выборге тайную конференцию, на котором приняли решение выделиться в обособленную группу и пересмотреть свои отношения с ЦК (отделиться или полностью порвать). Вернувшись в Петербург они тут же были арестованы на подпольной квартире, видимо по доносу «товарищей по партии». Вместе с ними был арестован известный деятель ПСР Н. В. Чайковский. Под влиянием высокопоставленных родственников арестованных, все они (кроме Чайковского, дело которого в Санкт-Петербургском военно-окружном суде было выделено в отдельное производство), были отпущены на поруки или под залог и тут же бежали за границу.

107. Отцом члена партии эсеров, бывшего гардемарина Владимира Утгофа (1887–07.10.1937), был Лев Карлович Утгоф (24.11.1852–02.08.1918), выпускник реформатского реального училища и Рижского пехотного юнкерского училища. Службу начал в 1872 г. в 111-м Донском пехотном полку в Ковно. Служил помощником начальника отдельного жандармского участка, с 1899 г. начальник Петроковского губернского жандармского управления, с 1905 и до отставки в 1914 гг. начальник Варшавского жандармского управления и помощник Варшавского генерал-губернатора по полицейской части. Генерал-майор (1905), генерал-лейтенант (1907), генерал от инфантерии.

108. Полковник Р. Р. фон Раупах был переведен в Гельсингфорс на должность военного следователя. Строго говоря, он продолжал состоять при Санкт-Петербургском военно-окружном Суде, поскольку в Финляндии не было отдельного военно-окружного суда.

Глава 2. В ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ

I. ГЕНЕРАЛЬСКИЕ ДЕЛА

1. Р. Р. фон Раупах начал работу в Чрезвычайной следственной Комиссии Временного правительства с марта 1917 г.

2. Муравьев Николай Константинович (21.03.1870–31.12.1936), из дворян. Родился в Москве. Окончил 1-ю Московскую гимназию (1887), обучался на медицинских факультетах Московского и Казанского университетов, откуда неоднократно отчислялся за участие в студенческих беспорядках. В 1896 г. экстерном сдал экзамен на юридическом факультете Казанского университета. Помощник присяжного поверенного, а с 1900 г. присяжный поверенный при Московской судебной палате. Искусный оратор, адвокат на политических и уголовных процессах. Подвергался арестам и высылке из Москвы, за связи с революционными организациями. После Февральской революции 1917 г. председатель «Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства по расследованию преступлений царского режима». В советское время служил юрисконсультом Московского народного банка, Кустарсоюза, Экспортхлеба, Наркомпроса и Наркомата внешней торговли. В 1922 г. участвовал в разработке статуса советской адвокатуры. В 1930 г. ему была назначена персональная пенсия. Умер в Москве.

3. фон Ренненкапф Павел-Георг Карлович (17.04.1854–01.04.1918), из дворян Эстляндской губ. Родился в замке Панкуль, близь Ревеля. Службу начал в 1870 г. унтер-офицером 89-го пехотного Беломорского полка. Окончил Гельсингфорское пехотное юнкерское училище (1873) и Николаевскую академию Генштаба по 1-му разряду (1882). В 1882–1884 гг. обер-офицер для поручений при штабе 14-го корпуса. С 1886 г. состоял при штабе Варшавского, а затем Казанского военных округов, с 1888 г. ст. адъютант войскового штаба войска Донского. С 1889 г. штаб-офицер для особых поручений при штабе 2-го армейского корпуса, с 1890 г. начальник штаба Осовецкой крепости. С 1891 г. начальник штаба 14-й кавалерийской дивизии. С 1895 г. командир 36-го драгунского Ахтырского полка. С 1899 г. начальник штаба войск Забайкальской области. С 1900 г. генерал-майор. Участник Китайского похода 1900–1901 гг. С 1901 г. начальник 1-й отдельной кавалерийской бригады. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1905 г. командир 7-го Сибирского армейского корпуса. Возглавлял карательную экспедицию по подавлению революционных беспорядков в Сибири. С 1906 г. командир 3-го Сибирского армейского корпуса. Генерал-адъютант, с 1910 г. генерал от инфантерии. С 1913 г. командующий войсками Виленского военного округа. С началом Первой Мировой войны в 1914 г. командующий 1-й (Неманской) армией Северо-Западного фронта. Во время Восточно-Прусской операции 1914 г. под Гумбиненом разбил 17-й корпус генерала А. фон Макензена и 1-й резервный корпус генерала О. фон Франсуа, однако плохо налаженная разведка не позволила ему закрепить победу. Из-за противоречивых приказов командования фронта вовремя не оказал помощь 2-й армии генерала А. В. Самсонова, что привело к ее гибели. Также понес большие потери в сражении на Мазурских болотах и не смог воспрепятствовать выходу из окружения группы войск генерала Р. Шеффера под Лодзью, что привело к его отставке 18 ноября т. г. и увольнению со службы 6 октября 1915 г. После Февральской революции 1917 г. арестован и помещен в Петропавловскую крепость, находился под следствием Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, но по результатам следствия фактов для выдвижения против него обвинения собрано не было. После большевицкого переворота уехал в Таганрог, где жил под именем мещанина Смоковникова, а затем греческих подданных Мандусаки и Ригопуло. После ареста ЧК 3 марта 1918 г. ему было предложено поступить на службу в РККА, после отказа подвергнут пыткам и истязаниям (ему выкололи глаза). Расстрелян по прямому указанию В. А. Антонова-Овсеенко.

4. «Боксерское движение» («Ихэтуаньское восстание», известно в России также как «Китайский поход») — восстание в Северном Китае в 1899–1901 гг., поднятое тайным обществом Ихэтуань («Отряды справедливости и согласия»), члены которого изучали боевые искусств и выступали против «политики властей и засилья иностранцев». В июне 1900 г. ихэтуани вступили в Пекин и 56 дней держали в осаде посольский квартал. Войска Германии, Японии, Великобритании, США, Франции, России, Италии и Австро-Венгрии совместно подавили восстание.

5. Алексей Михайлович (19.03.1629–29.01.1676), Царь Московский и всея Руси из династии Романовых с 1645 г. Имел народное прозвище «Тишайший».

6. Катошихин Григорий (1630–1667), подьячий Посольского приказа, бежавший в Швецию. Автор сочинения «О России в царствование Алексея Михайловича».

7. см.: Линдеман К. Э. Прекращение землевладения и землепользования поселян собственников. Указы 2 февраля и 13 декабря 1915 г. и 10, 15 июня и 19 августа 1916 г и их влияние на экономическое состояние Южной России. — М., 1917.

8. Крестьянский Поземельный Банк — учрежден в 1882 г. с целью помощи крестьянам, сельским общинам и товариществам в увеличении земельных наделов, за счет покупки на ссуды предоставленные Банком продающихся земель. Находился в ведении Министерства финансов и управлялся Советом, состоящим из управляющего и трех членов, назначаемых министром. Имел право открывать отделения по всей России, кроме Великого Княжества Финляндского и Остзейского края. В правления губернских и уездных отделений входили представители губернатора, губернского и уездного правления, а также земств. Собственность Банка была национализирована большевиками в 1917–1918 гг.

9. Государственный Банк — учрежден в 1860 г. Императором Александром II, по проекту барона А. Л. Штиглица (1814–1884), с целью «оживления промышленности и торговли». По Уставу 1890 г. был подчинен министру финансов, которому принадлежало высшее руководство деятельностью Банка. Центральное управление осуществлялось Управляющим и Советом, состоящим из двух товарищей управляющего, директора особенной канцелярии по кредитной части, управляющего Санкт-Петербургской конторой Банка, двух членов от Министерства финансов и по одному от гос. контроля, дворянства и купечества. Собственность Банка была национализирована большевиками в 1917 г.

10. L’appetitvientenmangeant — (франц.) аппетит создается едой, французский аналог русской пословицы: аппетит приходит во время еды.

11. Меннониты — последователи течения в протестантизме, основанного в XVI в. в Нидерландах Менно Симонсом. Признают основные протестантские принципы; отличительные черты: требование сознательного крещения, запрет браков с инаковерующими, отказ от воинской службы и др. С 1789 г. появились в России в среде голландских и немецких колонистов, привлеченных правительством Екатерины II для заселения окраинных земель (в Таврической и Самарской губерниях). Введение в 1874 г. всеобщей воинской повинности вызвало их массовую эмиграцию, хотя отдельные общины меннонитов продолжали существовать в России и после этого.

12. Стишинский Александр Семенович (18.06.1851–11.01.1922), сын генерал-майора. Родился в Тифлисе. В 1872 г. окончил юридический факультет Московского университета и причислен к Министерству внутренних дел, но в 1873 г. переведен в Гос. канцелярию. С 1880 г. коллежский советник и камерюнкер. В 1886 г. переведен в МВД, действительный статский советник. С 1898 г. тайный советник. С 1899 г. товарищ министра внутренних дел, с 1904 г. член Гос. Совета. В 1906 г. министр земледелия. С 1913 г. действительный тайный советник, с 1916 г. сенатор и председатель Особого комитета по борьбе с немецким засильем. После Февральской революции 1917 г. арестован, освобожден в июне т. г. Жил в Полтаве и на Кубани. Член госконтроля в аппарате правительств А. И. Деникина и барона П. Н. Врангеля. Умер в Константинополе.

13. В это время пост министра земледелия занимал действительный статский советник Александр Александрович Риттих (1868–1930).

14. Лесные концессии, получаемые российскими предпринимателями (в частности А. М. Безобразовым) в Кореи, которую с 1901 г. Япония считала сферой своего влияния, действительно послужили одной из причин к началу боевых действий со стороны Японии в 1904 г.

15. Александр Македонский (Александр III Великий) (356–13.06.323 до н. э.), Царь Македонии из династии Аргиадов с 336 г. до н. э., величайший полководец и создатель крупнейшего государства древнего мира.

16. Перикл, сын Ксантиппа (ок. 490–429 гг. до н. э.), с 443 по 429 гг. до н. э. стратег, стоял во главе Афинского государства, проявив себя как выдающийся реформатор, дипломат и полководец.

17. Ленин (н. ф. Ульянов) Владимир Ильич (10.04.1870–21.01.1924), сын действительного статского советника. По окончании Симбирской гимназии, в 1887 г. поступил на юридический факультет Казанского университета, из которого исключен в том же году за участие в студенческих волнениях. В 1891 г. экстерном сдал экзамены за курс юридического факультета Петербургского университета, в 1892–1893 гг. помощник присяжного поверенного в Самаре.

Участник ряда социал-демократических кружков, в 1895 г. в Петербурге основал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», в т.г. арестован и сослан в Енисейскую губернию. По окончании ссылки в 1900 г. выехал за границу, участвовал в издании газеты «Искра» и журнала «Заря». На 2-м съезде РСДРП в 1903 г. создал и возглавил фракцию большевиков. Член ЦК РСДРП (б). В 1905–1907 гг. редактор газеты «Новая жизнь». После Февральской революции, получив деньги от Германского МИДа на агитацию в России, вернулся в Петроград. Выдвинул лозунги перехода власти к Советам, заключения мира и подготовки социалистической революции. После провала июльского выступления большевиков перешел на нелегальное положение, жил под Сестрорецком и в Финляндии. Руководил Октябрьским вооруженным переворотом в Петрограде. На II-м съезде Советов избран предателем Совета народных комиссаров. Один из организаторов и идеологов Гражданской войны, военного коммунизма, красного террора и массовых репрессий. Основатель и первый руководитель Советского тоталитарного государства. Председатель Совета рабочей и крестьянской обороны (позже Совет труда и обороны). С 1919 г. член Политбюро ЦК, инициатор создания Коминтерна. С 1923 г. фактически отстранен от дел. Умер в Горках под Москвой. Автор многочисленных работ по экономике, философии, теории и практике марксизма.

18. Александров Павел Александрович (1866–1940), судебный следователь по делу Р. Малиновского. Позже неоднократно арестовывался ВЧК и НКВД; был расстрелян.

19. Малиновский Роман Вацлавович (18.03.1877–05.11.1918), рабочий-токарь. С 1899 г. был трижды осужден за кражи со взломом. В 1901–1905 гг. служил рядовым в лейб-гвардии Измайловском полку. В 1906 г. вступил в РСДРП(м), секретарь петербургского профсоюза металлистов. После ареста в мае 1910 г. стал секретным сотрудником Московского охранного отделения под кличкой «Портной». В 1912 г. перешел к большевикам, на 6-й Всероссийской конференции партии в Праге избран членом ЦК РСДРП(б). Осенью 1912 г. избран депутатом IV Думы от Московской губ. (по рабочей курии), глава фракции социал-демократов. В мае 1914 г. по инициативе товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского вынужден был отказаться от депутатского мандата (под угрозой разоблачения, как провокатора) и покинул Россию; исключен из партии за дезертирство. Оказался в германском плену. Дело о сотрудничестве его с Департаментом полиции рассматривалось Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и Верховным трибуналом при ВЦИК. Осенью 1918 г. вернулся в Петроград и предался «революционному правосудию». Расстрелян в Москве.

20. Белецкий Степан Петрович (1873 — 05.09.1918), из мещан. Окончил юридический факультет Киевского университета св. Владимира. Начал службу в 1894 г. в канцелярии киевского, подольского и волынского генерал-губернатора. С 1899 г. правитель канцелярии ковенского и виленского губернатора. С 1907 г. Самарский вице-губернатор. С 31 июля 1909 г. вице-директор, с 21 февраля 1912 г. директор Департамента полиции. 28 января 1914 г. назначен сенатором с производством в тайные советники. С 1915 по 1916 гг. товарищ министра внутренних дел. С 13 февраля по 15 марта 1916 г иркутский генерал-губернатор. Одно время был близок к Г. Распутину, затем его враг. Во время Февральской революции арестован, содержался в Петропавловской крепости. Охотно давал показания и сотрудничал с Чрезвычайной следственной комиссией и с большевиками. Расстрелян в Москве.

21. Т. е. Надеждой Константиновной Крупской (1869–1939).

22. Сухомлинов Владимир Александрович (04.08.1848–02.02.1926), из дворян. Обучался в Виленском кадетском корпусе, 1-м кадетском корпусе, 2-м Константиновским военном училище и Николаевском кавалерийском училище. В 1874 г. окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Службу начал в 1867 г. в лейб-гвардии Уланском полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1880 г. полковник, преподавал тактику Великим князьям, а также в нескольких военно-учебных заведения. В 1884 г. командир 6-го лейб-драгунского Павлодарского Его Величества полка. С 1890 г. генерал-майор. В 1886–1897 гг. начальник офицерской кавалерийской школы. С 1897 г. командующий 10-й кавалерийской дивизией, с 1898 г. генерал-лейтенант. В 1899 г. назначен начальником штаба Киевского военного округа, с 1902 г. помощник командующего войсками округа. С 1904 г. командующий войсками Киевского военного округа, с 1905 г. одновременно киевский, подольский и волынский генерал-губернатор. С 1906 г. генерал от кавалерии и генерал от инфантерии. 2 декабря 1908 г. назначен начальником Генерального штаба, а с 11 марта 1909 г. военным министром. В 1911 г. назначен в Гос. Совет, а с 1912 г. генерал-адъютант. Проводил реформирование армии. Пользовался расположением Николая II и Александры Федоровны. Имел немало недоброжелателей, подвергался нападкам в прессе. В 1915 г. уволен от должности, с мундиром и пенсией, в 1916 г. уволен из Гос. Совета. По сфабрикованному делу обвинен в государственной измене, арестован и шесть месяцев находился в Петропавловской крепости, в конце года переведен под домашний арест. Вновь арестован после Февральской революции. 20 сентября 1917 г. приговорен к бессрочной каторге (замененной тюремным заключением) и лишению всех прав состояния. 1 мая 1918 г. по достижении 70-летнего возраста освобожден и выехал в Финляндию, а оттуда в Германию. Автор «Воспоминаний».

23. Вернее: Кузьмин-Караваев Владимир Дмитриевич (1859–1927), из дворян. По окончании в 1878 г. Пажеского корпуса служил в Гвардейской конно-артиллерийской бригаде. В 1883 г. окончил Александровскую Военно-юридическую академию. Состоял военным следователем Петербургского военно-окружного суда, одновременно преподавал в Военно-юридической академии и Николаевской академии Генерального штаба. Профессор. Видный деятель земского движения, с 1903 г. член «Союза земцев-конституционалистов», критиковал политику В. К. Плеве, за что был отстранен от должности земского гласного и преподавания, но вскоре восстановлен. В качестве председателя Военно-судной комиссии участвовал в Русско-японской войне 1904–1905 гг. В 1905 г. в чине полковника вышел в отставку и стал присяжным поверенным. В 1906 г. один из основателей Партии демократических реформ. Депутат I и II Государственной Думы. Член нескольких научных обществ, преподавал в Петербургском университете и на Высших женских курсах. Один из основателей запрещенной властями «Лиги борьбы против смертной казни». С 1909 г. гласный Петербургской городской думы, а с 1913 г. Петербургского губернского земского собрания. В годы Первой мировой войны, активный член Земгора и Центрального военно-промышленного комитета. После Февральской революции сенатор 1-го департамента Сената. В годы Гражданской войны член Политического совещания при Главнокомандующем Северо-Западной армии Н. Н. Юдениче, заведовал продовольственным обеспечением. С 1920 г. в эмиграции, декан Русского отделения юридического факультета Сорбонны.

24. Носович Владимир Петрович, сын генерал-майора, с 1912 г. тайный советник, сенатор, обер-прокурор 1-го департамента Правительствующего Сената. Проводил следственные действия по делу военного министра В. А. Сухомлинова, в т. ч. обыск его квартиры. После Февральской революции со службы не уволен. На процессе 10 августа–12 сентября 1917 г. против Сухомлинова выступал в качестве обвинителя. В 1919 г. жил в Харькове, был арестован большевиками в качестве заложника, но затем освобожден. В 1920 г. эмигрировал.

25. Эвентуальный виновник (лат. eventus — случай), т. е. совершивший преступное деяние с косвенным, предполагаемым умыслом.

26. Коковцов Владимир Николаевич (06.04.1853–29.01.1943), из дворян, с 1914 г. граф. Окончил 2-ю Петербургскую гимназию (1866) и Императорский Александровский лицей (1872), некоторое время обучался в Петербургском университете. Состоял в службе с 1872 г. при Министерстве юстиции. С 1879 г. инспектор Главного тюремного управления (ГТУ) МВД. В 1882–1890 гг. помощник начальника ГТУ. С 1890 г. помощник статс-секретаря Гос. Совета, с 1895 г. товарищ гос. секретаря. С 1896 г. тайный советник, товарищ министра финансов, с 1900 г. сенатор, с 1902 г. государственный секретарь. В 1904–1905 и 1906–1914 гг. министр финансов, талантливый экономист продолжал курс графа С. Ю. Витте и П. А. Столыпина. С 1905 г. член Гос. Совета и действительный тайный советник. В 1911–1914 гг. председатель Совета министров. Во время Февральской революции арестован, но вскоре отпущен, хотя был вынужден неоднократно давать показание Чрезвычайной следственной комиссии и ВЧК. В 1918 г. бежал в Финляндию, жил в Лондоне и Париже, где был председателем Международного Коммерческого Банка. Умер в Париже.

27. Фланировал, т. е. прогуливался без цели (устар.).

28. Кшесинская (н. ф. Кржезинская-Нечуй) Матильда Феликсовна (19.02.1872–06.12.1971), выдающаяся российская балерина. Дочь артиста балета. В 1890 г. окончила Императорское театральное училище. Артистка Императорского Мариинского театра, с 1895 г. балерина. С 1904 г. заслуженная артистка Императорских театров. Пользовалась благосклонностью Членов Императорского дома. Была любовницей Великого Князя Сергея Михайловича, а затем Великого Князя Андрея Владимировича. В 1920 г. эмиграции во Франции, где основала балетную студию. В 1921 г. вступила в официальный брак с Великим Князем Андреем Владимировичем. В 1925 г. перешла в православие с именем Мария, а в 1935 г. от Главы Российского Императорского Дома Императора Кирилла Владимировича получила титул светлейшей княгини Романовской-Красинской.

29. Батюшин Николай Степанович (26.02.1874–10.03.1957), из мещан. Окончил Астраханское реальное училище (1890), Михайловское артиллерийское училище (1893) и Николаевскую Академию Генерального штаба (1899). Службу начал в 1893 г. в учебной команде 4-ой конно-артиллерийской батареи. С 1901 г. помощник старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа, занимался военной разведкой и контрразведкой. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. В 1905–1914 гг. старший адъютант штаба Варшавского военного округа, с 1908 г. полковник. В 1914 г. начальник разведывательного отделения, позже начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Один из видных русских военных разведчиков. По мнению ряда исследователей был вдохновителем т. н. «компании шпиономании» в годы Первой мировой войны и непосредственным участником фабрикации «дела Мясоедова». В 1915 г. командир кавалерийского полка, генерал-майор. В 1916 г. состоял при командующем Северного фронта, создал оперативно-следственную комиссию по делу Дмитрия Рубинштейна, Абрама Доброго, Израиля Бабушкина, Иовеля Гопнера и др. Курировал фронтовую и столичную разведку и контрразведку. С апреля по ноябрь 1917 г. находился под арестом. С конца 1917 г. в рядах Добровольческой армии. С 1920 г. в эмиграции, жил в Югославии, Болгарии и Бельгии. Состоял в РОВС. Преподавал на Высших военно-научных курсах генерала Н. Н. Головина. Умер в Бельгии.

30. Рубинштейн Дмитрий Львович (1877–1936), кандидат юридических наук, директор русско-французского банка, директор правления общества Петро-Марьевского и Варвароплесского объединения каменноугольных копей, страхового общества «Волга» и многих других, крупный биржевой деятель и авантюрист. Безуспешно пытался купить газету «Новое время». Пытался использовать в своих комбинациях Распутина. Знакомство их длилось всего четыре месяца, после чего Распутин запретил принимать Рубинштейна, а впоследствии содействовал его высылке. 10 июля 1916 г. арестован в Петрограде и посажен в Псковскую крепость, по подозрению в шпионаже. Выпущен во время Февральской революции. В эмиграции продолжал коммерческую деятельность, в т. ч. с Советской Россией.

31. nouveauxriches — (франц.) нувориш, новый богач.

32. Завадский Сергей Владиславович (02.03.1871–02.07.1935), из дворян. С 1893 г. состоял по судебному ведомству. С 1902 г. прокурор Великолуцкого и с 1903 г. Новгородского окружного суда; с 1906 г. член гражданского департамента Петербургской судебной палаты; в 1907 г. производил предварительные следствия по должностным преступлениям в Варшавском судебном округе; в 1908 г. обер-прокурор суда; с 1909 г. обер-прокурор гражданского кассационного департамента. В 1915 г. принимал участие в ревизии по поводу немецкого погрома в Москве и назначен прокурором Петербургской судебной палаты. Тайный советник; с 1917 г. сенатор. 11 марта 1917 г. назначен товарищем председателя Чрезвычайной следственной комиссии, 16 мая — вышел из ее состава вследствие возникших разногласий с Н. К. Муравьевым. В 1918 г. товарищ министра юстиции, позже державный секретарь в правительстве гетмана П. П. Скоропадского на Украине. С осени 1919 г. товарищ председателя особой комиссии при Главнокомандующем вооруженными силами Юга России по расследованию злодеяний большевиков. В 1921 г. эмигрировал в Польшу, затем в Чехословакию. Занимался общественной и литературной деятельностью. Умер в Праге.

33. Матвеев Петр Николаевич, следователь Варшавской судебной палаты по делу подполковника С. Н. Мясоедова.

34. Жижин Василий Дмитриевич, товарищ прокурора Варшавской судебной палаты. В 1915 г. надзирал за ходом следствия по делу подполковника С. Н. Мясоедова. Работал в контрразведке Вооруженных сил Юга России. С 1920 г. в эмиграции. Проживал во Франции. Руководил расследованием контрразведки РОВС дела о похищении агентами ОГПУ генерала А. П. Кутепова в Париже в 1930 г.

35. Манасевич-Мануйлов Иван Федорович (н. ф. Мовшон Абрам) (25.07.1871–09.1918), сын ковенской еврейки-мещанки. Возможно, внебрачный сын князя П. Л. Мещерского. Усыновлен и крещен купцом Ф. С. Манасевичем-Мануйловым. Окончил реальное училище в Петербурге. В 1889–1890 гг. служил в Главном дворцовом управлении. С 1890 г. сверхштатный чиновник X класса Императорского Человеколюбивого общества. С 1897 г. состоял на службе в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел; одновременно выполнял поручения столичного охранного отделения. Исполнял поручения в Риме и Париже, вел наблюдение за политическими эмигрантами и агентами иностранных разведок. Коллежский асессор. В июле 1904 г. организовал и возглавил Отделение по розыску о международном шпионстве (в составе Особого отдела Департамента полиции), однако за сообщения недостоверных сведений, денежные махинации и обсчет агентов был уволен. До 1906 г. состоял чиновником по особым поручениям при графе С. Ю. Витте. Автор, переводчик и постановщик нескольких пьес, член Союза русских (драматических) писателей, активно печатался в прессе. Входил в близкое окружение Г. Распутина. Использовал свои связи в личных, порой авантюрных целях. В 1915 г. вновь причислен к Министерству внутренних дел. В 1916 г. состоял чиновником по особым поручениям при Председателе Совета Министров Б. В. Штюрмере, после его отставки арестован. Петроградским окружным судом 13–18 февраля 1917 г. признан виновным в шантаже, мошенничестве и вымогательстве, приговорен к лишению всех особых прав и преимуществ и к заключению на 1,5 года, но уже 27 февраля 1917 г. освобожден Февральской революцией. Печатался у В. Л. Бурцева. После Октябрьской революции: подделав мандат ВЧК, шантажировал противников нового режима, но будучи разоблаченным, по поддельному иностранному паспорту пытался перейти финскую границу, однако был опознан и убит чекистами.

36. Хвостов Алексей Николаевич (01.07.1872–05.09.1918), из дворян. Сын тайного советника. По окончании Императорского Александровского лицея, в 1893 г. начал службу чиновником Министерства юстиции в Сенате. В 1898–1900 гг. товарищ прокурора Тверского, а в 1900–1904 гг. Московского окружных судов. С 1904 г. минский, затем тульский вице-губернатор. В 1906–1910 гг. вологодский, а в 1910–1912 гг. нижегородский губернатор. С 1907 г. камергер Двора. С 1912 г. член IV Государственной Думы, активный монархист, председатель Бюро фракции правых, член Совета Союза Русского Народа и Русского Собрания. С 1914 г. действительный статский советник. В 1915–1916 гг. министр внутренних дел, интриговал против Г. Распутина, готовил его убийство, но был уволен от должности. Во время Февральской революции арестован и заключен в Петропавловскую крепость, где допрашивался Чрезвычайной следственной комиссии и ВЧК. В 1918 г. был перевезен в Москву и расстрелян большевиками.

37. Питирим, митрополит (в миру — Окнов Павел Васильевич) (28.06.1858–21.02.1919), сын протоирея, родился на мызе Коженгузен Лифляндской губ. Окончил Рижскую гимназию и Киевскую Духовную академию. В 1883 г. принял постриг и рукоположен в иеромонахи. С 1890 г. архимандрит, ректор Ставропольской, с 1894 г. Санкт-Петербургской духовных семинарий. В 1894 г. принял хиротонию и назначен епископом Новгород-Северским. С 1896 г. епископ Тульский и Белевский. С 1904 г. епископ Курский и Белгородский, а с 1905 г. Курский и Обоянский. С 1909 г. архиепископ. Активный монархист, почетный председатель Курского отдела Союза Русского народа. С 1911 г. архиепископ Владикавказский и Моздокский, в 1913 г. Самарский и Ставропольский. В 1914 г. архиепископ Карталинский и Кахетинский, экзарх Грузии, член Синода. С 1915 г. митрополит Петроградский и Ладожский, наместник Александро-Невской лавры. Был близок к Императрице Александре Федоровне, фрейлине А. Вырубовой и Г. Распутину. Во время Февральской революции арестован, уволен с кафедры и из Синода, выслан во Второ-Афонский монастырь на Кавказ. Умер в Екатеринодаре.

38. Александра Федоровна (25.05.(06.06.).1872–17.07.1918), Всероссийская Императрица. Урожденная принцесса Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса Гессен-Дармштадтская, дочь Великого герцога Гессенского и Рейнского Людвига IV и принцессы Алисы Великобританской. Доктор философии Гейдельбергского университета. 21 октября 1894 г. приняла православие, 14 ноября т. г. вступила в брак с российским Императором Николаем II. Мать: Цесаревича-Наследника и Великого Князя Алексея (1904–1918) и Великих княжон: Ольги (1895–1918), Татьяны (1897–1918), Марии (1899–1918) и Анастасии (1901–1918). После начала Первой мировой войны Глава Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также целого ряда других благотворительных и общественных организаций. После Февральской революции содержалась под стражей в Царском Селе, Тобольске и Екатеринбурге. Убита в Екатеринбурге вместе со своей семьей. Канонизирована Русской Православной Церковью.

39. Вильгельм II (27.1.1859–04.06.1941), Император Германии и король Пруссии с 1888 г. В 1918 г. был вынужден отречься от престола в результате Германской революции и отказа в поддержке со стороны высшего командования германской армии. Остаток жизни прожил в Нидерландах в городе Доорн. До 1914 г. Августейший шеф: 13-го гусарского Нарвского, 5-го пехотного Калужского Императора Вильгельма I, 85-го пехотного Выборгского и лейб-гвардии Санкт-Петербургского Короля Фридриха-Вильгельма III полков.

40. enblock — (франц.) «в целом».

41. port-voix — (франц.) дословно — «голосовой порт» — «рупор», по смыслу «место для выступлений».

II. ПРОЦЕССЫ О ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ

42. Самсонов Александр Васильевич (02.02.1859–17.08.1914), из дворян. Обучался во Владимирской Киевской военной гимназии и Николаевском кавалерийском училище (1877). Службу начал в 12-м гусарском Ахтырском полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Окончил Николаевскую Академию Генерального Штаба по 1-му разряду (1884). С 1884 г. старший адъютант штаба 20-й пехотной, в 1885–1889 г. Кавказской гренадерской дивизии. В 1887–1888 гг. командир эскадрона 24-го драгунского Лубенского полка. С 1889 г. и. д. столоначальника Главного управления Казанского военного округа (по мобилизационной части), с 1890 г. штаб-офицер для поручений при штабе Варшавского военного округа. С 1893 г. штаб-офицер для особых поручений при командующем войсками Варшавского военного округа. С 1896 г. начальник Елисаветградского кавалерийского училища. Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. командовал Уссурийской конной бригадой и Сибирской казачьей дивизией. С 1905 г. начальник штаба Варшавского военного округа, с 1907 г. войсковой наказной атаман войска Донского. С 1909 г. Туркестанский генерал-губернатор, командующий войсками Туркестанского Военного Округа и наказной атаман Семиреченского казачьего войска. Генерал-адъютант, с 1910 г. генерал от кавалерии. С началом Первой Мировой войны в 1914 г. назначен командующим 2-й армией Северо-Западного фронта. После окружения центральных корпусов армии германскими войсками в Комуссинском лесу, в ходе Восточно-Прусской операции, застрелился.

43. Сиверс Фаддей Васильевич (18.10.1853–1915), из дворян. Окончил Варшавское юнкерское училище (1872) и Николаевскую академию Генштаба (1881). Службу начал в Петербургском гренадерском полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Служил в лейб-гвардии Семеновском полку. С 1881 г. старший адъютант 1-й кавалерийской дивизии, с 1884 г. преподаватель тактики в Елисаветградском кавалерийском училище. С 1888 г. штаб-офицер для поручений при штабе Одесского военного округа. В 1890–1891 гг. командир батальона 16-го стрелкового полка. В 1892–1894 гг. начальник штаба крепости Бендеры, в 1894–1895 гг. крепости Керчь. С 1895 г. начальник штаба Кавказской гренадерской дивизии. С 1899 г. командир 16-го гренадерского Мингрельского полка, с 1900 г. начальник штаба Сибирского армейского корпуса. Участник Китайского похода 1900–1901 гг. С 1901 г. начальник штаба 7-го, а с 1904 г. 8-го армейских корпусов. В 1904–1906 гг. командующий 27-й пехотной дивизией, в 1906–1908 гг. начальник штаба Виленского военного округа. С 1908 г. командир 16-го, а с 1911 по 1914 гг. 10-го армейского корпуса, во главе которого вступил в мировую войну в составе 3-й армии генерала Н. В. Рузского. 23 сентября 1914 г. назначен командующим 10-й армией Северо-Западного фронта. В начале ноября 1914 г. занял Сталлупенен и Гольдап. В 1915 г. понес большие потери в ходе Ласдененской операции и сражения в районе Августовских лесов, приведших к поражению в Восточной Пруссии. Был отстранен от командования и 25 апреля 1915 г. уволен в отставку. Находился в депрессии, покончил жизнь самоубийством.

44. графиня Клейнмихель Мария Эдуардовна (03.08.1846–19.11.1931), дочь минского губернатора графа Эдуарда Федоровича Келлера (1819–1903). В 1871 г. вышла замуж за генерал-майора графа Николая Петровича Клейнмихеля, однако в 1878 г. рано овдовела. Играла большую роль в светской, общественной и благотворительной жизни Петербурга. После большевицкого переворота в 1917 г. хитроумным способом вывезла свое имущество за границу. Проживала во Франции, умерла в Париже. Случай, который имеет в виду Раупах, произошел в 1914 г., когда в январе графиня Клейнмихель устроила традиционный бал, пригласив на него свыше 300 человек. Однако в их число не попал Павел Владимирович Родзянко, брат Председателя Государственной Думы, поскольку хозяйка справедливо опасалась, что он, по свому обыкновению напившись, устроит скандал с кем-нибудь из гостей. Родзянко затаил злобу и после начала Первой Мировой войны обзвонил редакции всех петербургских газет и сообщил, что графиня Клейнмихель арестована и повешена за то, что она передала в Берлин «в коробке от шоколада» план мобилизации русской армии. Некоторые газеты данное сообщение напечатали. По городу уже ходили слухи, что Мария Эдуардовна держалась на допросе мужественно и смерть приняла достойно, когда столичные обыватели с изумлением увидели ни о чем не подозревавшую графиню Клейнмихель, спокойно появляющуюся в публичных местах. Разразился скандал и перед графиней извинились, но данный случай послужил отправной точкой в развивавшейся компании по разжиганию антинемецких настроений.

45. граф Ностиц Григорий Иванович (23.01.1862–1926), из саксонского графского рода. Сын генерал-лейтенанта. Окончил Императорский Московский университет. Выдержал офицерский экзамен при 2-м военном Константиновском училище (1886). Закончил академию Генштаба. Офицер Кавалергардского полка. Военный агент в Германии и во Франции. В 1912–1915 гг. в чине генерал-майора Свиты Его Величества был начальником штаба Гвардейского корпуса. В петербургском свете о нем распускались лживые слухи о предательской деятельности в пользу Австро-Венгрии. В эмиграции во Франции. Умер в Биаррице.

46. Милюков Павел Николаевич (15.01.1859–31.03.1943), из дворян. Кончил 1-ю Московскую гимназию. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в санитарном отраде в Закавказье. Окончил историко-филологический факультет Московского университета, с 1886 г. приват-доцент. Прозападный, либеральный ученый-историк. В 1895 г. уволен из университета за «дурное влияние на молодежь» и административно выслан в Рязань, а через два года переехал в Болгарию, где ему была предоставлена кафедра истории Софийского университета. В 1898 г. отстранен от преподавание по требованию русского посольства. В 1899 г. вернулся в Петербург. В феврале 1900 г. председательствовал на вечере, посвященном памяти П. А. Лаврова, произнес «поминальное слово», за что был арестован и осужден на 6 месяцев тюрьмы с запрещением в последующем проживать в столице (заступничество В. О. Ключевского перед Царем привело к сокращению срока вдвое). В 1903–1905 гг. читал лекции в Европе и США, встречался с представителями различных политических партий. В 1905 г. председатель объединенных профессиональных организаций — Союз союзов, был одним из организаторов и лидеров Конституционно-демократической (кадетской) партии, председателем ее ЦК. Редактор газеты «Речь». Депутат III и IV Государственной Думы. Горячий сторонник вступления России в Первую Мировую войну. Один из организаторов клеветнической кампании против Императрицы Александры Федоровны и ее окружения. 27 февраля 1917 г. избран членом Временного комитета Государственной думы. Со 2 марта по 1 мая 1917 г. министр иностранных дел Временного правительства; после выхода в отставку перешел в оппозицию. Политический противник большевиков, поддерживал выступление генерала Корнилова в августе 1917 г. и кайзеровскую интервенцию в 1918 г. С ноября 1918 г. в эмиграции. В 1921–1940 гг. редактор парижской газеты «Последние новости». Один лидеров Республиканско-демократического объединения, входил в Парижскую демократическую группу Партии народной свободы. С 30-х гг. придерживался просоветских взглядов. Умер на юге Франции.

47. Янушкевич Николай Николаевич (01.05.1868–02.1918), из дворян. Окончил Николаевский кадетский корпус (1885), Михайловское артиллерийское училище (1888) и Николаевскую Академию Генерального Штаба (1896). С 1897 г. помощник ст. адъютанта штаба Виленского военного округа, с 1898 г. и. д. столоначальника Главного штаба, с 1899 г. и. д. младшего редактора кодификационного отдела при Военном совете. С 1900 г. помощник делопроизводителя, а с 1904 г. делопроизводитель канцелярии Военного министерства. С 1905 г. заведующий законодательным отделом канцелярии Военного министерства. С 1911 г. помощник начальника канцелярии Военного министерства. Профессор Николаевской Академии Генерального Штаба. С 1913 г. генерал-лейтенант, назначен на должность начальника Академии Генерального Штаба. С 5 марта 1914 г. Начальник Генерального Штаба. Сторонник войны с Германией. С началом Первой Мировой войны Начальник штаба Верховного Главнокомандующего, произведен в генералы от инфантерии. Один из самых приближенных лиц к Великому Князю Николаю Николаевичу, противник Военного министра Сухомлинова, по ряду данных способствовал его падению. С 1915 г. помощник по военной части Наместника на Кавказе. С 1916 г. главный начальник снабжений Кавказской армии. 31 марта 1917 г. уволен со службы. В начале 1918 г. арестован большевиками в Могилеве и отправлен в Петроград, но по пути близ ст. Оредеж убит конвоирами.

48. Третьей женой В. А. Сухомлинова была: Екатерина Викторовна Гошкевич (24.11.1882–1924/25), дочь коллежского асессора Виктора Ивановича Гошкевича (1860–1928), бывшая до 1908 г. в браке за Владимиром Николаевичем Бутовичем, скандальный развод с которой стоил последнему места директора народных училищ Бессарабской губернии.

49. В Петрограде бывший военный министр В. А. Сухомлинов проживал в квартире, снимаемой в доме, принадлежавшем статскому советнику М. Л. Лунцу, по адресу: Офицерская ул., 53.

50. Макаренко Александр Сергеевич (25.06.1861–08.05.1932), из дворян. Образование получил в 1-м Павловском пехотном училище (1879) и Александровской военно-юридической академии. Службу начал в 12-й артиллерийской бригаде. Большую часть службы провел в Главном военно-судебном управлении (ГВСУ): помощник столоначальника (с 1896 г.), столоначальник (с 1898 г.), штаб-офицер для поручений (с 1902 г.), начальник отдела (с 1902 г.); помощник начальника ГВСУ (с 1908 г.). В 1911 г. произведен в генерал-лейтенанты, назначен начальником ГВСУ и Главным военным прокурором. После Февральской революции отстранен от должности и 15 марта 1917 г. уволен от службы с мундиром и пенсией. Уехал на Юг России, где примкнул к Белому движению. В Крыму в Русской армии генерала барона П. Н. Врангеля в 1920 г. председатель Главного военного суда и член Высшей комиссии правительственного надзора. В эмиграции в Югославии.

51. Петров Николай Павлович (13.05.1836–15.01.1920), из дворян. Окончил Константиновский кадетский корпус (1855) и офицерские классы Николаевского инженерного училища. Находился на стажировке заграницей. Профессор, преподавал в Николаевской инженерной академии и Технологическом институте. Крупный ученый в области железнодорожного транспорта, тяжелого машиностроения и железнодорожного строительства. С 1888 г. председатель Временного управления казенных железных дорог, а в 1892 г. возглавил Департамент железных дорог Министерства путей сообщения и Инженерный совет при министерстве. С 1893 по 1900 гг. товарищ министра путей сообщения. Почетный член Петербургской Академии наук (1894). С 1900 г. инженер генерал, член Государственного Совета. В 1901–1905 гг. участвовал в работе Департамента промышленности и торговли Государственного Совета. В 1915 г. председатель Верховной комиссии для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиной несвоевременного и недостаточного пополнения запасов военного снаряжения, постановлением которой было возбуждено уголовное дело против В. А. Сухомлинова.

52. Речь идет о 22-м армейском корпусе, которым в то время командовал генерал-лейтенант барон Александр Федорович фон дер Бринкен.

53. «Новое время» — русская ежедневная право-консервативная газета, основана в Санкт-Петербурге в 1868 г. А. К. Кирковым и Н. Н. Юматовым. С 1876 г. принадлежала товариществу А. С. Суворина. Закрыта большевиками 26 октября (8 ноября) 1917 г.

54. Арестные отделения (или «Исправительные арестные отделения») — в Российской Империи высший вид исправительных наказаний, для лиц, не изъятых от телесных наказаний, сопровождаемый лишением всех особенных прав и преимуществ. Учреждены в 1823 г. в качестве арестантских рот, со временем неоднократно преобразовывались, пока в 1870 г. не были окончательно переданы в ведение Министерства внутренних дел. К ним могли приговариваться только мужчины не моложе 17 и не старше 60 лет, которым назначалось наказание на срок от 1 года до 4 лет. По окончании срока заключения, отбывшие наказание, если они не были приняты в свои общества, ссылались на водворение в Сибирь.

55. Лукомский Александр Сергеевич (10.07.1868–25.02.1939), из дворян. Обучался в Петровском Полтавском кадетском корпусе, 1-м военном Павловском училище и Николаевском инженерном училище. С 1888 г. служил в 11-м саперном батальоне. В 1897 г. окончил Николаевскую академию Генерального штаба. В 1898 г. ст. адъютант штаба 12-й пехотной дивизии. С 1898 г. помощник, а с 1902 г. ст. адъютант штаба Киевского военного округа. С 1907 г. полковник, начальник штаба 42-й пехотной дивизии. С 1909 г. начальник мобилизационного отдела Генерального Штаба. С 1910 г. генерал-майор. С 1913 г. помощник начальника Канцелярии Военного министерства. В 1914 г. за успешное проведение мобилизации назначен начальником Канцелярии Военного министерства и произведен в генерал-лейтенанты. В 1916 г. начальник 32-й пехотной дивизии, начальник штаба 10-й армии, генерал-квартирмейстер при Верховном Главнокомандующем. В 1917 г. командир I-го армейского корпуса. Со 2 июня 1917 г. начальник штаба Верховного Главнокомандующего, активный участник мятежа генерала Л. Г. Корнилова. Арестован и заключен в тюрьму в Быхове, откуда 19 ноября 1917 г. был освобожден по приказу полковника Р. Р. фон Раупаха. Бежал на Дон, где с декабря 1917 по февраль 1918 г. возглавил Штаб Добровольческой армии. В февраля 1918 г. направлен в Екатеринодар, в качестве представителя добровольцев при Кубанском правительстве, но был арестован большевиками, бежал и выехал в Царицын, затем в Киев и Одессу. В сентябре 1918 г. назначен помощником главнокомандующего и начальником Военного и Морского управления. С 27 ноября 1919 г. состоял председателем Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России; с 30 декабря 1919 по 8 февраля 1920 гг. глава Правительства при Главнокомандующем ВСЮР, уволен из-за конфликта с А. И. Деникиным. В конце марта 1920 г. назначен генералом бароном П. Н. Врангелем представителем Главнокомандующего Русской армией при союзном командовании в Константинополе. В эмиграции — помощник и активный сторонник Великого Князя Николая Николаевича. С 1926 г. глава всех воинских союзов и организаций Дальнего Востока и Америки. С 1928 г. состоял в распоряжении председателя РОВС. Автор «Воспоминаний». Умер в Париже.

56. Сенатор Постников В. Н. председательствовал в Верховной комиссии по расследованию причин недостатка снарядов.

57. князь Андроников Михаил Михайлович (1875–1919), сын ротмистра. Учился, но не окончил Пажеский корпус. В 1896 г. причислен к Министерству внутренних дел; в 1914 г. уволен со службы с чином титулярного советника в связи с ее непосещением и назначен чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода, где числился до 1917 г. Известный авантюрист, настойчиво пытался заручиться доверием Г. Распутина, но был им изгнан. 9 декабря 1916 г. по приказу командующего Петроградского Военного округа выслан из города, как неблагонадежное лицо. Проживал в Рязани и Москве, затем вернулся в Петроград. По некоторым данным укрывал у себя на квартире Ф. Дзержинского. После Октябрьского переворота начальник Кронштадтской ЧК. Расстрелян за многочисленные взятки и прочие злоупотребления.

58. Шнейдер-Крезо — группа металлургических, военно-промышленных, машиностроительных и др. компаний, объединенных в концерн, основанный братьями Эженом и Адольфом Шнейдерами в 1836 г. во французском городе Крезо.

59. Сalomniez, calomniez, il en restera toujours quelque chose — (итал.) «клевещите, клевещите, от этого всегда что-нибудь да останется», цитата из оперы Джоаккино Россини «Севильский Цирюльник» (1816).

60. Мясоедов Сергей Николаевич (05.07.1866–18.03.1915), из дворян. Окончил 1-й Московский кадетский корпус и Александровское военное училище. Службу начал подпоручиком в 1884 г. в 105-м Оренбургском пехотном полку. Безуспешно пытался поступить в Николаевскую Академию Генерального штаба. С 1892 г. на службе в Отдельном корпусе жандармов. С 1901 г. в чине подполковника состоял начальником Вержболовского жандармского отделения Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороги. В 1907 г. в чине полковника в отставке уволен со службы за «антидисциплинарные» действия. Один из организаторов акционерного общества «Русское Северо-Западное пароходство». В 1909 г. в чине подполковника назначен в распоряжение военного министра В. А. Сухомлинова. В 1912 г. из-за клеветы со стороны А. И. Гучкова и скандала, связанного с дуэлью с ним, вышел отставку. В 1914 г. с началом Первой Мировой войны по собственному прошению, аттестован по армейской кавалерии и поступил в действующую армию. По сфабрикованному делу был арестован в Ковно, обвинен в измене и мародерстве. 18 марта 1915 г. судим военно-полевым судом в Варшавской цитадели, в отсутствии единственного свидетеля подпоручика Колаковского. Повешен через несколько часов после вынесения приговора, который был утвержден после казни Великим Князем Николаем Николаевичем.

61. Гучков Александр Иванович (14.10.1862–14.02.1936), из семьи купцов и промышленников. Окончил гимназию и историко-филологический факультет Московского университета, слушал лекции заграницей. В 1885–1886 гг. служил в лейб-гвардии Гренадерском полку. С 1888 г. неоднократно избирался почетным мировым судьей в Москве. С 1893 г. член Московской городской управы, затем гласный городской думы. В 1897–1899 гг. служил младшим офицером в казачьей сотне в охране КВЖД, уволен за дуэль. Путешествовал по армянским провинциям Турции; участвовал добровольцем в бурской армии, оказался в плену у англичан; выезжал к местам боевых действий во время подавления «боксерского» восстания; участник антитурецкого восстания в Македонии. Во время Русско-японской войны — главноуполномоченный Красного Креста в действующей армии. В 1902–1908 гг. директор Московского учетного банка, крупный промышленник. Действительный статский советник. Один из создателей и с 1906 г. председатель ЦК партии «Союз 17 октября». Член III Государственной Думы, с 8 марта 1910 по 14 марта 1911 гг. ее председатель. Враг военного министра В. А. Сухомлинова, в 1912 г. вместе с генералом А. А. Поливановым пытался интригами сместить его с поста. На страницах нескольких газет (см. «Вечернее Время» № 118 за 1912 г., «Новое Время» № от 14.04. и «Голос Москвы» № от 23.04.1912), ложно обвинил жандармского полковника С. Н. Мясоедова «в шпионаже», за что был вызван на дуэль 22 апреля на Крестовском острове Санкт-Петербурга. Уличен во лжи и подлоге. В 1915–1917 гг. председатель Центрального военно-промышленного комитета, член Гос. Совета по выборам. Один из организаторов клеветнической кампании против Г. Е. Распутина, Императрицы Александры Федоровны и ее окружения. 28 февраля 1917 г. избран членом Военной комиссии Временного комитета Государственной думы, затем становится председателем этой комиссии. В дни Февральской революции: комиссар Временного комитета по Военному министерству. 2 марта вместе с В. В. Шульгиным принял в Пскове отречение Николая II от престола. Со 2 марта по 2 мая 1917 г. военный и морской министр в первом составе Временного правительства. Один из организаторов и вдохновителей «Корниловского мятежа». После Октябрьской революции первым дал деньги на создание Добровольческой армии. С 1919 г. в эмиграции. Скончался в Париже.

62. Кулаковский (Колаковский) Яков Павлович — бежавший из немецкого плена поручик 23-го пехотного Низовского полка. 17 декабря 1914 г. объявился в Петрограде. Один из основных свидетелей в деле о измене подполковника С. Н. Мясоедова. Неоднократно путался и менял свои показания, «вспоминал» новые факты.

63. капитан Генерального штаба Б. имеется в виду: капитан Борис Иванович Бучинский (1881–14.04.1971), впоследствии полковник Русской армии (см.: Архив русской революции, Том XIV. — Берлин, 1922–1926, с. 132–147).

64. полковник А. судя по всему имеется в виду: полковник Александр Александрович Архипов, начальник Игансбургского отряда 10-й армии.

65. Рассчитывая на пересмотр дела, Мясоедов пытался отсрочить казнь, инсценировав самоубийство, для этого он поранил горло стеклом от разбитого пенсне. Но это попытка не удалась, так как сразу после оказания медицинской помощи его тотчас же повесили.

66. «Дело» полковника Мясоедова, юридический анализ которого приводит Р. Р. фон Раупах, по мнению многих авторитетных исследователей, было сознательно сфабриковано генерал-квартирмейстером штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта М. Д. Бонч-Бруевичем и полковником Н. С. Батюшиным, с целью предоставить возможность давним противникам В. А. Сухомлинова, Верховному Главнокомандующему Великому Князю Николаю Николаевичу и начальнику его Штаба Н. Н. Янушкевичу, избавиться от военного министра.

67. «Воспоминания» В. А. Сухомлинова были опубликованы в Берлине на русском и немецком языках в 1924 г. одним из этих изданий, судя по всему, пользовался Раупах. Кроме того, в 1926 г. они были переизданы в Советской России.

68. Т. н. «Бердичевское» дело (или дело Альтшиллера и Иванова), рассматривалось в 1917 г. одновременно с процессом генерала В. А. Сухомлинова и имело целью доказать его соучастие в преступной шпионской группе якобы созданной перед началом войны австрийским подданным Александром Оттовичем Альтшиллером и полковником артиллерии Михаилом Андреевичем Ивановым. Участниками дела были: бывший подчиненный Сухомлинова полковник М. А. Иванов и его жена, двоюродный брат жены военного министра Николай Михайлович Гошкевич и его бывшая жена Анна, автор биографии Сухомлинова В. А. Думбадзе, еврей М. Веллер и бывший писарь Главного артиллерийского управления Милюков. Большая часть обвиняемых была оправдана, но некоторые во главе с полковником Ивановым признаны виновными и приговорены к каторге.

69. Алексеев Михаил Васильевич (03.11.1857–25.09.1918), сын выслужившегося из фельдфебелей офицера. Окончил Тверскую гимназию, Московское пехотное юнкерское училище и Николаевскую академию Генерального штаба (1890). Службу начал в 1876 г. в 64-м Казанском пехотном полку. Участник Русско-турецкой 1877–1878 гг. и Русско-японской 1904–1905 гг. войн. Профессор Академии Генерального Штаба, с 1904 г. генерал-майор. В 1905–1908 гг. обер-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба. С 1908 г. генерал-лейтенант, начальник штаба Киевского военного округа. С 1912 г. был назначен командиром 13-го армейского корпуса. С началом Первой Мировой войны начальник штаба Юго-Западного фронта. С 1914 г. генерал от инфантерии, генерал-адъютант. В 1915 г. был назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта, а затем начальником штаба Верховного Главнокомандующего Государя Николая II. В начале Февральской революции в 1917 г., по предварительному соглашению с некоторыми общественными деятелями, организовал давление на Николая II со стороны старших военачальников, чтобы побудить его отречься от престола. После отречения назначен Временным правительством Верховным Главнокомандующим Русской армией. Инициатор создания солдатско-офицерских организаций, подконтрольных командованию, а также «Союза офицеров армии и флота». В мае 1917 г. за критику действий Временного Правительства смещен с поста Верховного Главнокомандующего и назначен начальником Штаба (до сентября 1917 г.). Спас генерала Корнилова и его сторонников от расправы. После Октябрьского переворота инициатор создания Добровольческой армии, вдохновитель Белого движения. С 31 августа 1918 г. принял звание Верховного руководителя Добровольческой армии. Умер в Екатеринодаре.

70. Лукирский Сергей Георгиевич (19.03.1875–02.04.1938), из дворян. В 1901 г. окончил Николаевскую академия Генштаба. Полковник Генерального Штаба. С 1917 г. генерал-майор. С 1918 г. на службе в РККА. С 1923 г. Главный руководитель по стратегии Военной Академии РККА. В 1930–1931 гг. в заключении. С 1935 г. комдив. В 1938 г. арестован и расстрелян.

71. Защук Иосиф Иосифович (1882–после 1923), из дворян. Сын генерал-лейтенанта. В 1908 г. окончил Николаевскую академию Генштаба. Служил старшим адъютантом штаба 50-й пехотной дивизии, помощником ст. адъютанта штаба войск Гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. Во время Первой мировой войны полковник, ст. адъютант штаба 6-й и 9-й армий, затем и. д. начальника штаба 3-й гвардейской пехотной дивизии. С 1918 г. на службе в РККА.

72. Речь идет о книге: Думбадзе В. А. Генерал-адъютант Сухомлинов. Пг., 1914.

73. фон Бернгарди Фридрих (Friedrichvon Bernhardi) (22.11.1849–11.12.1930) — германский генерал, крупный военный теоретик и историк, один из идеологов немецкого милитаризма. Автор работ «Германия и будущая война», «Развитие германского вермахта» и др.

Глава 3. ВОЙНА

I. КОНСТАНТИНОПОЛЬ И ПРОЛИВЫ

1. Франц Фердинанд (18.12.1863–28.06.1914), эрцгерцог из династии Габсбургов. Племянник Императора Австро-Венгрии Франца Иосифа, с 1896 г. наследник Австрийского Императорского и Венгерского Королевского престолов, заместитель главнокомандующего австро-венгерской армией. Генерал пехоты, с 1913 г. генерал-инспектор вооруженных сил Австро-Венгрии. Августейший шеф 9-го уланского Бугского полка Русской Императорской армии. 25 июня 1914 г. принял участие в военных маневрах в Боснии. 28 июня т. г., прибыл в столицу Боснии Сараево, где был убит вместе с супругой в результате покушения ученика Белградской гимназии, члена социалистической группы «Млада Босна» Гаврило Принципа (1894–1918), организованного лидером тайного сообщества «Черная рука», главой военной разведки сербского Генерального Штаба полковником Драгутином Димитриевичем (1877–1917). Гибель эрцгерцога Франца Фердинанда послужила поводом для начала Первой Мировой войны.

2. Дельбрюк (Delbrь ck) Ханс (11.11.1848–14.07.1929), германский историк, профессор Берлинского университета, автор трудов по античной и военной истории.

3. Констелляция — совокупность действий нескольких факторов среды.

4. Записка Члена Гос. Совета П. Дурново была подана Императору Николаю II в феврале 1914 г. В ней бывший министр внутренних дел детально описал ситуацию из-за которой может начаться война, предупреждал об опасности предстоящей войны с Германией, грозящей обоим странах социальными потрясениями, усилением оппозиции и сепаратистских настроений. Он предсказал, что в случае революции либеральная интеллигенция не сможет удержать власть и отдаст ее крайним социалистам (что, в сущности, и произошло в 1917 г.). Во избежание этого Дурново советовал «восстановить испытанные дружественно-союзные… отношения» с Германией и балансировать во внешней политике на ее противоречиях с Англией и Францией.

5. Алданов (н. ф. Ландау) Марк Александрович (25.10.1886–25.02.1957), писатель-прозаик. Член партии эсеров. С 1919 г. в эмиграции, жил в Германии, Франции и США. Автор ряда исторических романов и публицистических произведений.

6. Книга немецкого писателя Эмиля Людвига (25.01.1881–17.09.1948) «Июль 14-го», была впервые издана в 1929 г.

7. граф фон Бертхольд Леопольд (Leopold Grafvon Berchtold) (18.04.1863–21.10.1942), государственный деятель Австро-Венгерской Империи, в 1907–1912 гг. посол в России, в 1912–1915 гг. министр иностранных дел Австро-Венгрии. После убийства эрцгерцога Франца Фердинанда предлагал занять сербскую территорию без объявления войны, но этот план был отвергнут. Убедил Императора Франца Иосифа подписать ультиматум Сербии 23 июля 1914 г.

8. Конрад фон Хётцендорф Франц (Franz Conradvon Hцtzendorf) (11.11.1852–25.08.1925), начальник Генерального Штаба Австро-Венгерской Империи в 1906–1911 и 1912–1917 гг. Считал неизбежным столкновение германской и славянской цивилизаций. До начала Первой Мировой войны неоднократно выступал за начало войны против Сербии и оккупацию других балканских государств. Автор плана военного наступления на Россию и Балканы. С 1916 г. генерал-фельдмаршал, с 1918 г. граф. Автор мемуаров.

9. Франц-Иосиф I (18.08.1830–21.11.1916), с 1848 г. император Австрии и с 1867 г. Апостольский король Венгрии из Династии Габсбургов. До 1914 г. Августейший шеф: лейб-гвардии Кексгольмского полка и 12-ого уланского Белгородского полка Русской Императорской Армии.

10. Бисмарк фон Шёнхаузен Отто Эдуард Леопольд (Otto Eduard Leopold Bismarckvon Schцnhausen), герцог Лауэнбург (01.04.1815–30.07.1898), выдающийся германский государственный деятель, в 1859–1862 гг. прусский посланник в России, в 1862–1890 гг. министр-президент и министр иностранных дел Пруссии, в 1871–1890 гг. канцлер Германской Империи.

11. Сазонов Сергей Дмитриевич (29.07.1860–24.12.1927), из дворян. В 1883 г. окончил Императорский Александровский лицей, после чего поступил на службу в канцелярию Министерства иностранных дел. Служил на дипломатических должностях в Лондоне и Ватикане. В 1906–1909 гг. посол в Ватикане, с 1907 г. действительный статский советник, в 1909–1910 гг. товарищ министра иностранных дел. С 1910 по 1916 гг. министр иностранных дел, гофмейстер Двора. С 1913 г. член Гос. Совета. В январе 1917 г. назначен послом в Лондоне, но был уволен Временным Правительством. С октября 1918 г. управляющий иностранными делами в Особом совещании при генерале А. И. Деникине, с января 1919 г. министр иностранных дел Верховного правителя А. В. Колчака. Представлял Белую Россию на Версальской мирной конференции. В эмиграции жил во Франции и Польше. Автор «Воспоминаний».

12. Император Николай II подписал два указа об объявлении общей и частичной (южных округов) мобилизации 16 (29) июля 1914 г. в ответ на объявление Австро-Венгрией войны Сербии 15 (28) июля 1914 г., но под нажимом генерала Янушкевича, накануне объявившего начальникам военных округов о предстоящей мобилизации, будто бы назначенной на 17 (30) июля, поручил объявить именно об общей. В действительности первым днем мобилизации должно было стать 18 (30) июля.

13. В своей телеграмме от 16 (29) июля Император Вильгельм II убеждал Николая II в своем желании сохранить мир и призывал «остаться зрителем австро-сербского конфликта, не вовлекая Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть». С этой целью он просил отменить общую мобилизацию, которая могла бы «рассматриваться Австрией, как угроза».

14. Император Николай II, по получении телеграммы от Императора Вильгельма II, все же распорядился отменить общую мобилизацию примерно через 5 часов после ее объявления 17(30) июля 1914 г, но начальник Генерального Штаба генерал Н. Н. Янушкевич воспротивился этому, заявив, что это невозможно сделать.

15. 19 июля (1 августа) 1914 г. германский посол в Петербурге граф Фридрих Перталес со слезами на глазах вручил министру С. Д. Сазонову ноту Германского правительства о нахождении его страны в состоянии войны с Россией. Эта дата официально считается датой начала Первой Мировой войны.

16. «Игнатьевская школа», по имени видного русского дипломата и государственного деятеля, генерала от кавалерии графа Николая Петровича Игнатьева (17.01.1832–20.06.1908), директора Азиатского департамента МИД и многолетнего посла в Турции (1864–1877), позже Члена Гос. Совета (с 1877 г.) и министра внутренних дел (1881–1882). Характеризовалась активной политикой России на Востоке и прежде всего вовлечением в Балканские дела.

17. Извольский Александр Петрович (06.03.1856–16.08.1919), из дворян. По окончании Императорского Александровского лицея в 1875 г., поступил на службу МИД. Служил на различных дипломатических должностях от секретаря до посла в Италии, Венгрии, США, Ватикане, Сербии, Японии, Дании. С 1895 г. действительный статский советник, с 1906 г. гофмейстер. В 1906–1910 гг. министр иностранных дел. С 1909 г. член Гос. Совета. С 1910 г. посол в Париже, уволен после Февральской революции. Остался во Франции. Представлял Белую Россию на Версальской мирной конференции. Автор «Воспоминаний».

18. Петр Николаевич (10.01.1864–17.01.1931), Великий князь. Младший сын генерал-фельдмаршала Великого Князя Николая Николаевича (старшего) и Великой Княгини Александры Петровны (урожденной принцессы Ольденбургской). В 1871 г. начал службу корнетом в лейб-гвардии Уланском полку. С 1883 г. флигель-адъютант, с 1908 г. генерал-адъютант, генерал-лейтенант. Член Совета Государственной обороны, Высшей аттестационной комиссии и почетный председатель Инженерного комитета. С 1919 г. в эмиграции, жил во Франции и Италии. Живописец.

19. Дочерьми князя (с 1910 г. короля) Черногорского Николая I (1841–1921) были: супруга Великого князя Петра Николаевича — Великая княгиня Милица Николаевна (26.07.1866–05.09.1951) и супруга Великого князя Николая Николаевича (младшего) — Великая княгиня Анастасия Николаевна (04.01.1868–15.11.1935) (до 1906 г. в 1-ом браке за Георгием князем Романовским, герцогом Лейхтенбергским).

20. Екатерина II Алексеевна «Великая» (урожденная София Августа Фредерика, принцесса Анхальт-Цербстская) (21.04.1729–06.11.1796), российская императрица с 1762 г.

21. Николай I Павлович (25.06.1796–18.02.1855), российский император с 1825 г.

22. барон Розен Роман Романович (12.02.1847–31.12.1921), из дворян. Окончил Домскую школу в Ревеле, затем учился в университетах в Дерпте и Петербурге. На службе в Министерстве иностранных дел. Вице-консул в Иокогаме (1872–1875 гг.), секретарь посольства (1877–1879 гг.), поверенный в делах в Токио (1889–1883 гг.), генеральный консул в НьюЙорке (1884–1890 гг.), посланник и полномочный министр в Мексике (1890–1895 гг.), Белграде (1895–1897 гг.), Токио (1897–1899 и 1903–1904 гг.), Мюнхене (1901–1903 гг.) и Вашингтоне (1905–1911 гг.). Тайный советник, гофмейстер. После революции эмигрировал в США.

23. В ходе реформ военного министра А. Ф. Редигера 1905–1908 гг. сроки действительной службы были сокращены: в пехоте и полевой артиллерии с 5 до 3 лет, в других родах войск с 5 до 4, на флоте с 7 до 5 лет.

24. Горький Максим, литературный псевдоним писателя, публициста и общественного деятеля Алексея Максимовича Пешкова (16.03.1868–18.06.1936), первого председателя Союза писателей СССР.

25. Строка из романа М. Сервантеса «Дон Кихот», а также поэтического произведения Ф. Сологуба.

II. КРОВАВЫЙ ЭКЗАМЕН

26. В 1915 г. Раупах был назначен военным прокурором в действующую армию.

27. Гинденбург (Hindenburg) Пауль фон (полн. имя Пауль Людвиг Ханс Антон фон Бенекендорф унд Гинденбург) (02.10.1847–02.08.1934), из прусской дворянской офицерской семьи, германский военный и государственный деятель. В годы Первой мировой войны: с 1914 г. генерал-фельдмаршал и командующий германскими войсками Восточного фронта, с августа 1916 г. начальник Генштаба. Поддержал отречение Кайзера Вильгельма II. С 1919 г. в отставке. С 1925 по 1934 г. Рейхспрезидент Германской республики, после победы национал-социалистов на выборах в Рейхстаг 30 января 1933 г. назначил А. Гитлера рейхсканцлером.

28. Танненберг (в прошлом Грюнвальд, ныне Стембарк) — населенный пункт в Восточной Пруссии (ныне Северная Польша), в сражении у которого в августе 1914 г. германская 8-я армия, под командованием генерала пехоты Пауля фон Гинденбурга почти полностью уничтожила русскую 2-ю армию генерала А. В. Самсонова.

29. барон фон дер Бринкен Александр-Павел Фридрихович (28.08.1859–25.03.1917), из дворян Курляндской губернии. Окончил Полоцкую военную гимназию, 1-е Павловское училище (1880) и Николаевскую Академию Генштаба (1896). С 1896 г. начальник штаба Керченской, с 1898 г. Свеаборгской крепости. С 1901 г. командир 85-го пехотного Выборгского полка. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1904 г. начальник штаба 1-го Сибирского армейского корпуса, с 1905 г. начальник штаба 1-го армейского корпуса. В 1908 г. произведен в генерал-лейтенанты и назначен начальником штаба войск Гвардии и Петербургского Венного округа. С 1912 г. командир 22-го армейского корпуса, которым командовал в ходе Первой Мировой войны. С 1914 г. генерал от инфантерии. Скончался на фронте.

30. За проведенную разведку полковник фон Раупах был пожалован орденом Св. Анны 2 степени.

31. Селивачев Владимир Иванович (14.06.1868–17.09.1919), из дворян. Окончил Псковский кадетский корпус, 1-е Павловское училище (1888) и Николаевскую Академию Генштаба (1894). Службу начал в 147-м пехотном Самарском полку. Служил на штабных должностях. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1906 г. полковник, с 1908 г. командир 179-го пехотного Усть-Двинского полка, с 1911 г. командир 4-го Финляндского стрелкового полка. В 1914 г. произведен в генерал-майоры и назначен начальником 4-й Финляндской стрелковой бригады, развернутой в 1915 г. в дивизию. С 1916 г. генерал-лейтенант, в марте 1917 г. назначен командиром 49-го армейского корпуса. За причастность к Корниловскому мятежу отстранен от должности в августе 1917 г. С декабря 1917 г. в Красной Армии, сотрудник Комиссии по исследованию и использованию опыта войны при Всероссийском Главном штабе. С августа 1919 г. помощник командующего Южным фронтом и командующий ударной группой 8-й армии и части войск 13-й армии. Умер от тифа.

32. Гвардейский экипаж — гвардейская часть, сформирована 16 февраля 1810 г. в составе четырех строевых рот и артиллерийской команды. Полковой праздник 6 декабря. Принимал участие в Отечественной войне 1812 г., Русско-турецкой войне 1828–1829 гг., Польской кампании 1830–1831 гг., Крымской войне 1853–1856 гг., подавлении Польского восстания 1861–1863 гг., Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., Китайской кампании 1900–1901 гг., Русско-японской и Первой мировой войнах. Последний шеф: Вдовствующая Императрица Мария Федоровна. На январь 1917 г. насчитывал 4400 моряков. В дни Февральской революции, несмотря на противодействие части офицеров, перешел на сторону восставших. 8 марта 1917 г. командир Экипажа Великий князь Кирилл Владимирович сложил с себя полномочия и был заменен капитаном II ранга М. М. Лялиным. Расформирован 3 марта 1918 г.

33. Руже де Лилль (Rougetde Lisle) Клод Жозеф (10.05.1760–26.06.1836), поэт, военный инженер, капитан французской армии. Автор цикла военных песней, в т. ч. написанной в 1792 г. революционной песни «Марсельезы», ставшей впоследствии Национальным гимном Французской республики.

34. барон Будберг Алексей Павлович (15.11.1869–15.12.1945), из дворян. Окончил Орловский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1889) и Николаевскую Академию Генштаба (1895). Службу начал в лейб-гвардии 3-й гвардейской артиллерийской бригаде. В 1902–1913 гг. начальник штаба Владивостокской крепости, с 1908 г. генерал-майор. В 1913–1914 гг. генерал-квартирмейстер штаба Приамурского военного округа. В октябре 1914 г. генерал-квартирмейстер штаба 10-й армии. С декабря 1914 по октябрь 1915 гг. начальник штаба 10-й армии. В 1915 г. командовал 40-й пехотной дивизией, а затем 70-й пехотной дивизией. В 1916 г. произведен в генерал-лейтенанты. С 22 марта 1917 г. командовал 14-м армейским корпусом. В 1918–1919 гг. жил в Японии, Китае и Манчжурии. С начала 1919 г. находился в распоряжение начальника штаба Верховного Главнокомандующего А. В. Колчака. В 1919 г. последовательно занимал должности главного начальника снабжения и инспекции при Верховном Главнокомандующем, помощника начальника штаба Верховного Главнокомандующего, военного министра. В ноябре 1919 г. в связи с болезнью был отчислен от занимаемой должности, с назначением в распоряжение Верховного главнокомандующего. До января 1920 г. начальник штаба Приамурского военного округа. В эмиграции жил в Японии, Китае, с 1923 г в США. Начальник 1-го Северо-Американского отдела РОВС, почетный председатель Общества русских ветеранов Великой войны. Автор мемуаров. Умер в Сан-Франциско.

35. Земский союз, или «Всероссийский Земский союз помощи больным и раненым воинам» — общественная организация, созданная 30 июля 1914 г. на съезде уполномоченных губернских земств (в большинстве членов кадетской и октябристской партий), во главе с главноуполномоченным князем Г. Е. Львовым. Совместно с аналогичным Всероссийским союзом городов занимался главным образом помощью больным и раненым (оборудование госпиталей, санитарных поездов, пунктов питания, заготовка медикаментов, белья, обучение медицинского персонала). В дальнейшем они стали также выполнять заказы Главного интендантства на одежду и обувь для армии, организовывали помощь беженцам. Финансы Союзов складывались из правительственных субсидий, а также взносов местных организаций союзов и пожертвований. Плохо справлялся с взятыми на себя задачами, помимо общественно-благотворительной деятельности, вел политическую работу либерально-оппозиционного толка. 4(17) января 1918 г. декретом СНК главные комитеты Земского и городского союзов (Земгор) были упразднены.

36. Наживин Иван Федорович (25.08.1874–05.04.1940), русский писатель. Сын крестьянина-лесопромышленника. Монархист, во время Гражданской войны сотрудник «Осведомительного агентства» (контрразведки) («Освага») при отделе агитации Особого Совещания, служил в Русской Армии. С 1920 г. в эмиграции, жил в Бельгии. Автор записок, исторических и религиозных романов.

37. Сологуб (н. ф. Тетерников) Федор Кузьмич (17.02.1863–05.12.1927), русский поэт, писатель и переводчик. Упоминаемое Раупахом в цитате Сологуба взятие Риги германскими восками произошло 27 августа 1917 г.

III. ВОИНСТВЕННОСТЬ

38. Гексли (Huxley) Томас Генри (04.05.1825–29.06.1895), английский зоолог, один из основоположников эволюционной биологии. Первым использовал эмбриологию, сравнительную анатомию и палеонтологию для доказательства происхождения человека от обезьян.

39. Дарвин (Darwin) Чарльз Роберт (12.02.1809–19.04.1882), английский естествоиспытатель, создатель теории происхождение видов путем естественного отбора, основоположник дарвинизма, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии Наук (1867).

40. Гераклит Темный, сын Блосона (ок. 550 — ок. 480 до н. э.), древнегреческий философ, эфесский аристократ, один из крупнейших представителей ионийской школы философии.

41. Гомер — слепой странствующий певец-аэд, живший предположительно в VIII в. до н. э. Автор эпических поэм «Илиада» и «Одиссея».

42. Юрий Галич, литературный псевдоним русского поэта, писателя и журналиста Георгия Ивановича Гончаренко (1877–12.12.1940), Генерального штаба генерал-майора, служившего в Вооруженных силах Юга России и войсках Приамурского правительства. С 1923 г. в эмиграции в Риге. Повесился при занятии Латвии Красной Армией.

43. Гаммураби (в наше время принято «Хаммурапи»), сын Синмубаллита, царь Вавилона из Аморейской династии, правил в 1792–1750 гг. до н. э. Вел успешные войны в Месопотамии, существенно расширил границы своего царства. При нем был составлен первый известный письменный свод законов, т. н. Кодекс Хаммурапи.

44. Карл Великий (02.04.742–28.01.814), король франков с 768 г. из династии Пипинидов. Вел многочисленные войны с арабами, саксами, басками, аварами, славянами, лангобардами и др. Существенно расширил границы своего государства, в 800 г. коронован Папой в качестве Римского Императора.

45. Ксеркс I (ок. 521–08.465 гг. до н. э.), Царь Персии из Династии Ахеменидов, правил с 486 г. до н. э. Успешно подавил несколько восстаний вспыхнувших в первые годы его царствования, в 480–478 гг. до н. э. совершил крупномасштабный поход на Элладу, закончившийся его поражением. Убит заговорщиками.

46. Карфаген — древний город-государство в Северной Африке (в районе современного г. Тунис). Основан в 825 г. до н. э. финикийцами. Вел завоевательные войны на Средиземноморье. Уничтожен в 146 г. до н. э. римлянами.

47. Ганнибал (247 — ок. 183 до н. э.), карфагенский аристократ, сын Гамилькара Барки, один из величайших военачальников древности. В ходе 2-й Пунической войны (218–201 гг. до н. э.), совершив переход через Альпы, вторгся в римские владения в Аппенинах. Одержал победы у рек Тицин, Треббия (218 г. до н. э.), у Тразименского озера (217 г. до н. э.), при Каннах (216 г. до н. э.). В 202 г. до н. э. был разгромлен при Заме (Северная Африка). Не принимая условий римско-карфагенского мира, продолжал сражаться с римлянами в армиях царей Сирии, Армении и Вифинии. Отравился, опасаясь выдачи Риму.

48. Цезарь Гай Юлий (GaiusJulius Caesar), (13.07.100–15.03.44 до н. э.), римский патриций, политический деятель и полководец. Покоритель Галлии. Добился единоличной власти в Риме, победив сторонников республики во главе с Г. Помпеем. Провозглашен пожизненным диктатором и «отцом отечества». Убит в Сенате в результате заговора республиканцев.

49. Аттила (Эцел «Бич Божий») (ум. 453), сын Мундцука, верховный вождь племени гуннов. С 434 г. правил совместно со старшим братом Бледой, после его убийства в 445 г. единолично. Воевал с Римской Империей, которую принудил платить дань. Из покоренных гуннами германских, скифских и тюркских племен, основал сильный союз народностей, распавшийся после его смерти.

50. Ронсеваль (Roncesvalles), селение и ущелье в Западных Пиренеях (Испания). Около Ронсеваля 15 августа 778 г. баски, являвшиеся союзниками арабов, уничтожили арьергард франкской армии Карла Великого.

51. Роланд (ум. 15.08.778), граф, военачальник Карла Великого, командовал арьергардом его армии при походе на Пиренеи. Погиб в битве при Ронсевале. Герой средневековой эпической поэмы «Песня о Роланде».

52. Карл Мартелл (ок. 688–22.10.741), сын Пипина Геристальского, в 715 г. наследовал ему в должности майордома Франкского королевства. Остановил вторжение арабов во Францию, разгромив их в битве при Пуатье 4 октября 732 г.

53. Батый (Бату-хан, Саин-хан) (1207–1255), монгольский царевич, внук Чингисхана, второй сын хана Джучи. Совершил разорительные походы на Русь и в Восточную Европу, завоевал Волжскую Булгарию, на землях которой в 1243 г. основал обособленный улус — Золотую орду.

54. Тимур (Тамерлан) (11.03.1336–15.01.1405), происходил из отуреченного монгольского племени Барулас. В 1370 г. принял титул великого эмира и основал государство со столицей в Самарканде. Успешный полководец, совершавший завоевательные и разорительные походы в Иран, Закавказье, Индию, Золотую Орду, Малую Азию и др.

55. Ян Жижка из Троцпова (ок. 1360–11.10.1424), мелкопоместный дворянин, возглавивший вооруженные отряды таборитов, одного из течений чешского национально-религиозного движения гуситов (последователей учения Яна Гуса), боровшихся с Католической церковью и властью Германского Императора.

56. Сфорца Франческо Алессандро (23.07.1401–08.03.1466), незаконнорожденный сын известного кондотьера Муцио Аттендоло (1369–1424), прозванного Сфорца («берущий силой»), крестьянина, ставшего графом на службе Неаполитанского Короля. В качестве кондотьера служил попеременно Милану, Венеции и Флоренции и в 1450 г. хитростью и насилием овладел Миланом, ссылаясь на права своей второй жены Бианки-Марии, побочной дочери последнего миланского герцога из фамилии Висконти. Основал в Милане новую династию Герцогов Сфорца.

57. граф фон Тилли Иоганн Церклас (02.1559–30.04.1632), происходил из бельгийских дворян. С 1574 г. на испанской, а затем на австрийской военной службе. Ревностный католик и талантливый военачальник, участвовал в кампаниях австрийских войсках в Венгрии и Турции. С 1605 г. фельдмаршал. Перешел в 1610 г. на службу к герцогу Максимилиану Баварскому, произвел реформу баварской армии и стал главнокомандующим войсками Католической лиги. В ходе Тридцатилетней войны одержал ряд побед над чехами и датчанами. В 1630 г. после отставки Валленштейна — главнокомандующий имперской армией, которая захватила и разгромила в 1631 г. союзный шведам г. Магдебург, но 17 сентября 1631 потерпела поражение от шведской армии при Брейтенфельде. Смертельно ранен в сражении со шведами при р. Лех.

58. Валленштейн (правильнее Вальдштейн) Альбрехт-Венцеслав-Евсевий (24.09.1583–25.02.1634), богемский дворянин. Немецкий полководец, выдвинулся во время войн Австрии с Венгрией, турками и Венецией. За свой счет создал и вооружил армию, подавившую Чешское восстание 1618–1620 г., за что был возведен в имперские князья, а в 1624 г. стал герцогом Фридландским. В 1625 году во время Тридцатилетней войны назначен имперским главнокомандующим, с 1630 г. в отставке. В 1632 г. вновь назначен главнокомандующим, но был устранен после поражения при Лютцене, обвинен Императором в измене и убит группой офицеров.

59. Густав IIАдольф (09.12.1594–06.11.1632), король Швеции из династии Ваза с 1611 г. Большую часть правления провел в непрекращавшихся войнах. Талантливый военный реформатор и полководец. Проиграл Дании Кальмарскую войну 1611–1613 гг., вынудил Московское государство подписать Столбовский мир в 1617 г., отвоевал Ливонию у Речи Посполитой в 1629 г., успешно предводительствовал шведскими войсками в Тридцатилетней войне 1618–1648 гг. поддерживая протестантских курфюрстов Германии в их противостоянии Габсбургам. Разбил армию Валленштейна в сражении при Лютцене 6 ноября 1632 года, но сам погиб в этой битве.

60. Евгений Савойский (18.10.1663–21.04.1736), итальянский принц. Прославился в качестве талантливого полководца в ходе Австро-турецких войн, Войны за испанское наследство 1701–1714 гг. и подавлении антигабсбургских выступлений в Нидерландах. С 1697 г. австрийский генералиссимус, позднее глава Военного и Тайного советов при Императоре Священной Римской Империи германской нации.

61. Кромвель (Cromwell) Оливер (25.04.1599–03.09.1658), сын небогатого пуританского землевладельца. Член т. н. «Долгого парламента». Один из вождей Английской революции 1642–1648 гг. и организаторов парламентской армии, одержавшей победы над армией Короля Карла I Стюарта в ходе Гражданской войны. Руководитель политического движения индепендентов. Способствовал казни Короля и провозглашении республики в 1649 г. С 1650 лорд-генерал (главнокомандующий всеми вооруженными силами). Подавил движения левеллеров и диггеров, освободительные движения в Ирландии и Шотландии. В 1653 г. установил режим единоличной военной диктатуры — протекторат.

62. Карл XII (17.06.1682–30.11.1718), король Швеции с 1697 г. из династии Пфальц-Цвейбрюкен. Выдающийся полководец, во главе шведской армии умело противостоял коалиции России, Дании, Ганновера, Саксонии, Пруссии и Речи Посполитой в ходе Северной войны 1700–1721 гг. Убит при осаде крепости Фредрикстен в Норвегии.

63. Фридрих II Великий (24.01.1712–17.08.1786), король Пруссии с 1740 г. из династии Бранденбургских Гогенцоллернов. Один из выдающихся полководцев своего времени. В ходе войны за Австрийское наследство 1740–1748 гг. захватил Силезию; развязал Семилетнею войну 1756–1763 гг. напав на Саксонию, в ходе которой чуть было не потерпел поражение; участвовал в Первом разделе Польши в 1772 г.

64. Наполеон Бонапарт (15.08.1769–05.08.1821), из небогатой корсиканской дворянской семьи. По окончании Королевской военной школы в Бриенне и Парижской военной школы, поступил во Французскую Королевскую армию в чине лейтенанта артиллерии. Выдвинулся в период Великой французской революции 1789–1799 гг. проявив полководческий талант в войнах, ведшихся революционной Францией, приобрел популярность и чин бригадного генерала. В ноябре 1799 г. совершил государственный переворот (18 брюмера), в результате которого стал первым консулом, фактически сосредоточившим в своих руках с течением времени всю полноту власти; в 1804 г. провозглашен Императором французов. Благодаря победоносным войнам значительно расширил территорию империи, поставил в зависимость от Франции большинство государств Западной и Центральной Европы. В 1812–1814 гг. потерпел поражение от антифранцузской коалиции, отрекся от престола и отправился в ссылку на о. Эльба. Вновь занял французский престол в марте 1815 г. После поражения при Ватерлоо вторично отрекся от престола. Последние годы жизни провел на острове Святой Елены пленником англичан.

65 Гейне Генрих (13.12.1798–17.12.1856), немецкий поэт и публицист.

66. Книга немецкого писателя Эриха Марии Ремарка (22.06.1898–25.09.1970) «На западе без перемен» (Im Westennichtsneues) впервые увидела свет в 1929 г.

67. Хитлер (Hitler) — принятое в эмиграции написание фамилии Адольфа Гитлера (20.04.1889–30.04.1945), фюрера Национал-социалистической рабочей партии и имперского канцлера Германии (1933–1945), автора политико-публицистической книги воспоминаний «Моя Борьба» (Mein Kampf).

68. Шпенглер (Spengler) Освальд (29.05.1880–08.05.1936), немецкий право-консервативный философ-идеалист, представитель философии жизни. Стал известным после сенсационного успеха своего главного труда «Закат Европы» («Der Untergangdes Abendlandes», Bd1–2, 1918–1922).

69. Бочкарёва Мария Леонтьевна (07.1889–16.05.1920), дочь крестьянина Новгородской губернии Леонтия Семеновича Фролкова. В 1905 г. вышла замуж за крестьянина Томской губернии Афанасия Сергеевича Бочкарева. В начале Первой мировой войны по Высочайшему разрешению Императора Николая II зачислена рядовым в 25-й Томский запасной батальон. С начала 1915 до мая 1917 гг. находилась в действующей армии. В составе 28-го Полоцкого полка 7-й пехотной дивизии участвовала в боевых действиях, была четырежды ранена. Полный Георгиевский кавалер. В мае 1917 г. обратилась к Временному правительству и Верховному Главнокомандующему с предложением: для участия в боевых действиях на фронте создать добровольческий женский батальон. По разрешению правительства сформировала такой батальон, который под ее командованием в июне 1917 в составе 1-го Сибирского корпуса участвовал в наступлении на Западном фронте. За отвагу, проявленную в боях, Бочкарева произведена в подпоручики, а затем в поручики. После Октябрьской революции проживала в Томске. Женские батальоны были распущены большевиками в январе 1918 г. В начале 1918 выехала на лечение в США, затем посетила Англию и в том же году вернулась в Россию. В конце 1918–первой половине 1919 гг. находилась в резерве Архангельского фронта, с июля 1919 г. в армии адмирала А. В. Колчака. Летом 1919 г. в Омске сформировала 1-й женский добровольческий санитарный батальон для ухода за ранеными и больными военнослужащими. В ноябре 1919 г. после занятия Омска войсками Красной Армии арестована и 16 мая 1920 г. расстреляна в Красноярске органами ЧК.

70. Пальчинский Петр Иоакимович (1875–23.05.1929), из дворян. Племянник известного эсера Н. В. Чайковского. Окончил Горный институт Екатерины Великой. В 1902–1906 гг. директор-распорядитель Головинского горнопромышленного товарищества Иркутской губернии. В 1905 г. избран секретарем Комитета служащих и рабочих станции Иркутск, арестован на три месяца за связи с социалистами. С 1906 по 1913 гг. заграничный представитель Совета Съездов горнопромышленников Юга России. В 1913 г. вернулся в Россию; член Совета съездов горнопромышленников Юга России и Урала, директор правлений акционерного общества «Лысьвенский горный округ», общества «Люборад» и общества Токмакской железной дороги. В 1915 г. секретарь Комитета Военно-технической помощи, с 1916 г. гласный Петроградской городской думы. Во время Февральской революции товарищ председателя Военной комиссии Временного комитета Гос. Думы и член Исполкома Петросовета. С марта 1917 г. товарищ министра торговли и промышлен-ности. Участник подавления Корниловского мятежа. Член предпарламента, министр без портфеля, губернатор Петроградской губернии. 25 октября 1917 г. назначен начальником обороны Зимнего дворца. Арестован большевиками, содержался в Петропавловской крепости. Освобожден под залог в 1918 г. С 1920 г. читал лекции в Петроградском (Ленинградском) горном институте, профессор. Член-консультант Госплана. Арестовывался в 1922 и 1928 гг. Расстрелян в Москве за «контрреволюционную вредительскую деятельность».

71. см.: Синегуб А. П. Защита Зимнего дворца // Архив русской революции, Том IV. — Берлин, 1922–1926.

72. Раупах путает; взорвать Петербургское охранное отделение после совершения покушения хотела не Зинаида Коноплянникова (смертельно ранившая генерала Г. Мина), а Евстосия Рогозинникова (убившая начальника Главного тюремного управления А. М. Максимовского).

73. см.: Ветхий Завет. Книга Судей. 16:22–31. Самсон, сын Маноя из колена Данова — судья Израилев во времена владычества филистимлян (1069–1049 гг. до н. э.).

74. Прозаическое стихотворение Ивана Сергеевича Тургенева (1818–1883) «Порог», было написано предположительно в 1878 г. В советском литературоведении считалось, что оно было посвящено Вере Засулич либо Софье Перовской. По воспоминаниям современников, Р. Р. фон Раупах считал, что в данном произведении наиболее емко и полно выражены героизм и решимость русской женщины.

Глава 4. КРИЗИС ВЛАСТИ

I. НАКАНУНЕ

1. Александр III Александрович (26.02.1845–20.10.1894), Всероссийский Император с 1881 г.

2. Бекман Владимир Александрович (31.05.1848–26.11.1923), из дворян. Окончил Николаевское училище гвардейских юнкеров (1866) и Николаевскую академию Генерального штаба (1873). Службу начал в лейб-гвардии Уланском полку. В 1876–1878 гг. служил при штабе Варшавского военного округа. В 1878–1880 гг. начальник штаба 5-й, в 1884–1886 гг. 6-й кавалерийских дивизий. В 1886–1891 гг. командир 29-го драгунского Одесского полка. С 1891 г. генерал-майор, начальник штаба 11-го армейского корпуса. С 1899 г. генерал-лейтенант, начальник 8-й кавалерийской дивизии. В 1904–1905 гг. командир 12-го, а в 1905–1906 гг. 20-го армейских корпусов, временный Курляндский военный генерал-губернатор. С 1906 г. командир 22-го корпуса и начальник всех войск и крепостей Финляндии, в 1907 г. произведен в генералы от кавалерии. В 1908–1909 гг. генерал-губернатор Финляндии. Вел более жесткую политику по сравнении со своим предшественником Н. Н. Герардом; распустил 2-й Сейм и требовал выдачи русских революционеров, однако его заявления о незыблемости Конституции Финляндии вызвали недовольство со стороны правых кругов российского общества и привели к его отставке. С 1909 г. и вплоть до Февральской революции член Гос. Совета. Выпущен из Советской России по просьбе Финского правительства. Умер в Финляндии.

3. Зейн Франц-Альберт Александрович (1862–1918), из дворян. Окончил Николаевскую академию Генерального штаба. С 1891 г. служил в Финляндии, занимая последовательно должности капитана в штабе Финляндского военного округа, старшего адъютанта мобилизационного отделения штаба. В 1900–1904 гг. директор Канцелярии финляндского генерал-губернатора; генерал-майор, один из разработчиков реформы по упразднению Финских вооруженных сил. В 1906–1907 гг. гродненский губернатор, обратил на себя внимание П. А. Столыпина, который способствовал назначению его на пост помощника финляндского генерал-губернатора. Конфликтовал с генерал-губернаторами Н. Герардом и В. Бекманом, требуя усиления мер по русификации Финляндии. В 1909 г. произведен в генерал-лейтенанты и назначен генерал-губернатором Финляндии. Вел жесткую политику борьбы с сепаратизмом и терроризмом, инициатор изменения порядка принятия законов в отношении Финляндии, принял ограничительные меры в отношении прессы. Распустил несколько созывов сейма. Во время Первой Мировой войны отвечал за оборону Великого Княжества Финляндского, генерал от инфантерии. Во время Февральской революции, арестован и посажен в Петропавловскую крепость, затем освобожден. Убит большевиками.

4. Пуришкевич Владимир Митрофанович (12.08.1870–11.01.1920), из дворян Бессарабской губернии. Окончил Кишиневскую гимназию и историко-филологический факультет Новороссийского университета. Гласный Аккерманской уездной земской управы (1895), затем ее председатель (1898–1900) и гласный Бессарабского губернского земства. В 1901 г. причислен к Министерству внутренних дел и назначен младшим ревизором Страхового отделения Хозяйственного департамента, в 1904–1906 гг. чиновник особых поручений при Министре внутренних дел В. К. Плеве, затем чиновник Главного управления по делам печати. С 1907 г. в отставке. Правый публицист, поэт-любитель, печатался в газетах «Новое время», «Бессарабец», «Русское знамя» и др. Один из лидеров русского монархического движения. Член Совета Русского Собрания, почетный член Русского Монархического Собрания и др. организаций. С 1906–1908 гг. товарищ председателя Союза Русского Народа, с 1908 г. председатель Главной палаты Союза Михаила Архангела. Член II, III и IV Государственной Думы, талантливый оратор, член Совета фракции правых. Горячий сторонник вступления России в Первую Мировую войну и сближения с Англией. Организатор санитарных поездов. В 1916 г. председатель «Общества русской Государственной карты», в IV Думе оппонент правительства и Императрицы Александры Федоровны. 19 ноября 1916 г. вышел из фракции правых. Организатор и участник убийства Г. Е. Распутина 16/17 декабря 1916 г. Во время Февральской революции поддержал Временное правительство, однако в сентябре 1917 г. был арестован и заключен в «Кресты». Издавал газету «Народный трибун». В октябре 1917 г. создал подпольную монархическую организацию, пытавшуюся выйти на связь с генералом А. М. Калединым. В конце 1917 г. арестован Петроградской ЧК и приговорен к принудительным работам. В мае 1918 г. попал под амнистию. С июня по декабрь 1918 г. жил в Киеве, где основал Общество активной борьбы с большевизмом. В 1919 г. пытался основать монархическую «Всероссийскую Народно-государственную партию», издавал газету «В Москву!» и журнал «Благовест». Скончался в Новороссийске от сыпного тифа.

5. Веселкин Михаил Михайлович (13.11.1871–1918), из дворян. Сын тайного советника. Окончил Морской корпус в 1894 г. Участник Китайского похода 1900–1901 гг. и Русско-японской войны 1904–1905 гг. Ст. адъютант морской канцелярии Главнокомандующего. В 1906 г. адъютант морского министра, в 1907–1908 гг. адъютант генерал-адмирала Великого князя Алексея Александровича. Командовал несколькими кораблями. С 1913 г. командир крейсера «Бородино», действовавшего на Дунае с целью оказания помощи Сербии. Во время Первой Мировой войны заведовал командами в Дунайско-Добруджанском районе, с 1915 г. контр-адмирал Свиты. Заведовал снабжением Румынского фронта. Правый монархист, противник морского министра И. Григоровича. В 1916–1917 гг. генерал-губернатор и комендант крепости Севастополь. Арестован во время Февральской революции. Расстрелян большевиками.

6. Вступление Румынии в войну на стороне Антанты произошло 4 (17) августа 1916 г.

7. Григорович Иван Константинович (26.01.1853–03.03.1930), из дворян. Окончил Морское училище (1874). Службу начал во II-м Балтийском флотском экипаже. Служил на различных флотских должностях на Балтийском флоте, совершал плавания по Атлантическому и Тихому океанам. В 1896–1898 гг. морской агент в Англии, с 1897 г. капитан I ранга. С 1904 г. контр-адмирал, участник Русско-японской войны, в 1904 г. командир порта ПортАртур. В 1905–1906 гг. начальник штаба Черноморского флота, контужен при покушении на вице-адмирала Чухнина. В 1906–1908 гг. командир порта в Либаве, 1908–1909 гг. военный губернатор Кронштадта. С 1909 г. вице-адмирал, товарищ Морского министра. С 1911 г. адмирал, Морской министр, с 1912 г. генерал-адъютант, с 1913 г. член Гос. Совета. Странное и противоречивое поведение в дни Февральской революции 1917 г. дало основание подозревать его в сочувствии к революционерам. Уволен со службы в марте 1917 г. с мундиром и пенсией. В советское время эксперт Военно-морской комиссии по исследованию опыта войны 1914–1918 гг. на море и сотрудник Петроглавархива. В 1924 г. с разрешения Советского правительства эмигрировал во Францию, где и скончался. Оставил воспоминания.

8. фон Дрентельн Александр Александрович (19.01.1868–14.05.1925), из дворян. Службу начал в 1890 г. В 1909–1915 гг. штаб-офицер для поручений при Императорской главной квартире. Флигель-адъютант, близкий друг Николая II, убежденный противник Г. Распутина. С 1915 г. командир лейб-гвардии Преображенского полка. В 1916 г. произведен в генерал-майоры Свиты. С апреля 1917 г. в отставке. Умер в Вологодской губернии.

9. князь Орлов Владимир Николаевич (31.12.1868–1927), из дворян. Окончил Пажеский корпус (1889). Службу начал в лейб-гвардии Конном полку. С 1901 г. помощник начальника, с 1906 начальник военно-походной Канцелярии Его Величества. Флигель-адъютант, с 1909 г. генерал-майор Свиты. Входил в ближайшее окружение Николая II. Крайне негативно относился к Г. Е. Распутину и по требованию императрицы Александры Федоровны был удален от двора. С 1915 г. генерал-лейтенант, помощник по гражданской части Наместника на Кавказе Великого князя Николая Николаевича. Уволен от службы после Февральской революции, с конца 1917 г. жил в Крыму, вместе с Великим князем Николаем Николаевичем, затем эмигрировал во Францию. Умер в Париже.

10. Рассказ «Мелюзга» был написал Александром Ивановичем Куприным (26.08.1870–25.08.1938) в 1907 г.

11. Анна Александровна Вырубова (урожденная Танеева) (16.07.1884–20.07.1964), из дворян. Дочь главноуправляющего Собственной Е. И. В. канцелярии А. С. Танеева (1850–1918). С 1903 г. фрейлина Императрицы Александры Федоровны. В 1907 г. вышла замуж за ст. лейтенанта А. В. Вырубова (1880–1919), но в 1908 г. развелась с ним и вернулась ко Двору. Входила в ближайшее окружение Императорской семьи. Глубокая почитательница Г. Е. Распутина. После Февральской революции была арестована; в марте-июне 1917 г. находилась в заключении в Петропавловской крепости, затем в Свеаборге. Освобождена по требованию Петросовета. После нового ареста в октябре 1918 г. бежала, скрывалась в Петрограде. В 1920 г. нелегально выехала в Финляндию, где и умерла в эмиграции. Оставила воспоминания «Страницы моей жизни».

12. Распутин Григорий Ефимович (09.01.1869–17.12.1916), крестьянин села Покровского Тюменского уезда Тобольской губернии. В 1890-х гг. стал странствующим богомольцем, посетил множество монастырей Сибири и Европ. России, был в Афоне (Греция) и Иерусалиме. Будучи полуграмотным, хорошо изучил Священное писание, свободно интерпретировал его в духовных беседах, приобретя славу духовного наставника, провидца и целителя. В 1904 г. впервые оказался в Санкт-Петербурге, по рекомендации викария Казанской епархии епископа Варнавы был принят ректором Санкт-Петербургской духовной академии епископом Сергием (Страгородским), Феофаном (Быстровым) и другими церковными иерархами. Приобрел известность в петербургских религиозных салонах и имел много последователей и наставников. Попал в дом Великого Князя Николая Николаевича. 1 ноября 1905 г. впервые встретился с Императорской семьей. Умением останавливать кровь у больного гемофилией Наследника, приобрел большое влияние на Императрицу Александру Федоровну, обращающуюся к нему за советами, в т. ч. и по государственным вопросам. Имел неоднозначную репутацию, что привело к появлению большого количества слухов и домыслов, позволивших создать «миф о Распутине», который был использован оппозицией в целях подрыва авторитета Императорской Семьи и российской Монархии. Все попытки удаления Распутина ни к чему не привели, что побудило группу заговорщиков организовать его убийство в Юсуповском дворце в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г.

13. Руднев Владимир Михайлович, судебный следователь, затем товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда, в марте 1917 г. включен в Чрезвычайную следственную комиссию с поручением «обследовать источник безответственного влияния при дворе».

14. Штюрмер Борис Владимирович (15.07.1848–20.08.1917), сын ротмистра. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1872). Служил в Министерстве юстиции, Министерстве Императорского Двора и Министерстве внутренних дел. С 1891 г. действительный статский советник. В 1896–1902 г. Ярославский губернатор. С 1902 г. директор Департамента общих дел МВД, в 1904–1916 гг. член Гос. Совета. В 1916 г. обер-камергер Двора, одновременно занимал должности председателя Совета Министров (январь-ноябрь), министра внутренних дел (март-июль) и министра внутренних дел (июль-ноябрь). Монархист, член Русского собрания и Съездов объединенного дворянства. С 1917 г. в отставке, арестован во время Февральской революции. Неоднократно допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией. Умер в Петропавловской крепости.

15. Протопопов Александр Дмитриевич (18.12.1866–27.10.1918), из дворян. Окончил 1-й кадетский корпус (1883) и Николаевское кавалерийское училище (1885). Службу начал лейб-гвардии Конно-Гренадерском полку. В 1890 г. в чине штаб-ротмистра вышел в отставку. Служил в Ведомстве учреждений Императрицы Марии. В 1905–1916 гг. предводитель дворянства Корсунского уезда, в 1916 г. предводитель дворянства Симбирской губернии. С 1908 г. камер-юнкер, с 1909 г. действительный статский советник. Член III и IV Государственной Думы от Партии октябристов, член «Прогрессивного блока», в 1914–1916 гг. товарищ Председателя Думы. С 1916 г. министр внутренних дел. Знакомый Г. Распутина, расследовал его убийство. Основал монархическую газету «Русская воля». Во время Февральской революции арестован, содержался в Петропавловской крепости, допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией. Летом 1918 г. перевезен в Москву, где был расстрелян ВЧК.

16. Елизавета Федоровна (20.10.(01.11.)1864–18.07.1918), Великая Княгиня. Урожденная принцесса Елизавета-Александра-Луиза-Алиса Гессен-Дармштадтская, дочь Великого герцога Гессенского и Рейнского Людвига IV и принцессы Алисы Великобританской. Сестра Императрицы Александры Федоровны. С 1884 г. супруга Великого Князя Сергея Александровича. Приняла православие в 1891 г. После гибели мужа, приняла иночество и основала Марфо-Мариинскую обитель милосердия в Москве, с 1910 г. настоятельница обители. Противница Г. Распутина. Арестована 7 мая 1918 г. Увезена на Урал, где была убита большевиками в шахте Нижне-Селимской под Алапаевском. Канонизирована Русской Православной церковью.

17. Салон графини Софии Сергеевны Игнатьевой (урожденной княжны Мещерской) (1850–1944), вдовы убитого эсерами генерала от кавалерии графа Алексея Павловича Игнатьева (1842–1906), располагался в принадлежавшем ей петербургском доме, по адресу: Французская набережная, 26. В нем собирались правые общественные и религиозные деятели той эпохи. Первоначально Распутин был радушно принимаем в Салоне графини Игнатьевой, но после его ссоры с епископом Гермогеном (Долгановым) и иеромонахом Илиодором (Труфановым), большинство посетителей салона стали его противниками.

18. Имеется в виду: княгиня Ольга Валериановна Палей, урожденная Карнович, в первом браке Пистолькорс (02.12.1865–02.11.1929), морганатическая жена Великого Князя Павла Александровича (1860–1919), активно увлекавшаяся спиритизмом и религиозным мистицизмом.

19. Серафим Саровский (в миру Мошнин Прохор Исидорович) (19.07.1759–02.01.1833), сын курского купца. В 17 лет ушел в монастырь, в 1786 г. принял иноческий постриг. Иеромонах, деятельно участвовал в устроении Дивеевской обители. Жил в затворе, совершал подвиг столпничества. В 1825 г. оставил затвор и начал принимать всех приходивших к нему, подавая страждущим духовную помощь и утешение. Канонизирован Святейшим Синодом в 1903 г. в качестве святого преподобного. День памяти 2 (15) января.

20. С 1914 г. Распутин проживал в Петербурге по адресу: Гороховая ул., 64, кв. 20.

21. От брака с крестьянкой Прасковьей Федоровной Дубровиной (1887–1932), у него было две дочери — Матрена (1898–1977) и Варвара (1900–1937), и сын Дмитрий (1895–1933).

22. Феодоровский Государев Собор был заложен в 1908 г. на территории Фермерского парка Царского Села, принадлежавшего Императорской Семье. 20 августа 1912 г. в присутствии Императора Николая II состоялось его торжественное освящение. Во время Первой Мировой войны летом 1916 г. при Феодоровском Соборе был открыт лазарет № 17 Великих Княжон Марии Николаевны и Анастасии Николаевны (расформирован в 1918 г.). При большевиках в 1921–1922 гг. Собор подвергся ограблению, а в 1933 г. был закрыт, после чего в его помещении была размещена конюшня, а затем овощехранилище. В 1991 г. здание Собора вновь передано Русской Православной Церкви.

23. Ломан Дмитрий Николаевич (1868–09.1918), из дворян. Сын поэта. Окончил Павловское военное училище. Службу начал в 1892 г. в Новочеркасском полку. С 1894 г. служил в лейб-гвардии Павловского полка, с 1905 г. в Сводно-Гвардейском батальоне, затем штаб-офицер для поручений при дворцовом коменданте, состоял при министре Императорского Двора и Уделов. Полковник. С 1904 г. председатель Комитета народного чтения и член правления Петербургского общества грамотности. С 1905 г. редактор газеты «Листок Царскосельского Комитета Красного Креста», с 1906 г. «Царскосельской газеты». Член Русского Собрания. Ктитор Феодоровского Государева Собора в Царском Селе. Близок к Царской Семье, доверенное лицо Императрицы Александры Федоровны, друг Г. Распутина. С началом Первой Мировой войны уполномоченный по Царскосельскому военно-санитарному поезду № 143 Императрицы Александры Федоровны, начальник Царскосельского лазарета № 17 и др. После Февральской революции арестован, содержался в Петропавловской крепости, затем отправлен на фронт. Расстрелян большевиками.

24. Союз Михаила Архангела (полное название «Русский Народный Союз имени Михаила Архангела») — одна из крупнейших русских монархо-патриотических (черносотенных) организаций. Возникла 8 ноября 1907 г. в результате раскола в Союзе Русского Народа и выхода из него группы В. М. Пуришкевича, который и возглавил вновь организованный союз. Прекратил свое существование после Февральской революции.

25. Имеется в виду: Эрнст Гессенский (25.11.1868–09.10.1937), Великий Герцог Гессенский и Рейнский с 1892 по 1918 гг., генерал пехоты Германской армии, до 1914 г. августейший шеф: 6-го гусарского Клястицкого полка Русской Императорской армии. Брат Императрицы Александры Федоровны и Великой княгини Елизаветы Федоровны.

26. Палеолог (Paleologue) Жорж Морис (13.01.1859–21.11.1944). С 1880 г. служил в МИД Франции, на различных дипломатических должностях в Италии, Германии, Кореи и Болгарии. В 1912–1914 гг. директор политического департамента МИД. Был близок к президенту Франции Р. Пуанкаре, занимал антигерманскую позицию. С января 1914 по май 1917 гг. посол Франции в Петербурге; способствовал вовлечению России в Первую Мировую войну, во время которой, отстаивая интересы Франции, пытался оказывать давление на российское правительство с целью более активного участия Русской Императорской армии в военных действиях. Имел широкие знакомства и влияние в аристократических, правительственных и общественных кругах Петрограда. Приветствовал Февральскую революцию и свержение монархии. С 1920 г. генеральный секретарь МИД Франции. С 1921 г. в отставке. В 1928 г. избран членом Французской академии. Автор воспоминаний «Дневник посла».

27. Бадмаев Петр Александрович (до принятия православия Жамсаран Засоголович) (1851–29.07.1920), сын богатого бурятского скотовода. Окончил Иркутскую гимназию, факультет восточных языков Петербургского университета и Медико-хирургическую академию. Крестник Александра III. С 1875 г. на службе в Азиатском департаменте МИД. С 1914 г. действительный статский советник. Автор проектов развития северных и сибирских территорий России. Одновременно занимался врачебной и коммерческой деятельностью. Убежденный сторонник монархии. Первоначально противник Распутин, затем перешел на его сторону, особенно сблизился с ним в 1916 г. В августе 1917 г. был выслан Временным правительством за границу, но вскоре вернулся в Петроград. При большевиках неоднократно арестовывался ЧК. Автор воспоминаний «За кулисами царизма».

28. В 1916 г. Председателями Совета министров были: Иван Логгинович Горемыкин (до 20.01), Борис Владимирович Штюрмер (с 20.01 по 10.11), Александр Федорович Трепов (с 10.11 по 27.12) и князь Николай Дмитриевич Голицын (с 27.12).

29. Трепов Александр Федорович (15.09.1862–10.11.1928), из дворян. Окончил Пажеский корпус (1880). Начал службу в лейб-гвардии Егерском полку. В 1889 г. вышел в запас поручиком по армейской пехоте. В 1889–1892 гг. предводитель дворянства Сквирского уезда, а в 1892–1898 гг. Переяславского уезда Киевской губернии. С 1899 г. помощник статс-секретаря Гос. Совета, с 1902 г. действительный статский советник, с 1905 г. егермейстер Двора, с 1906 г. сенатор. С 1914 г. член Гос. Совета. С января по декабрь 1916 г. министр путей сообщения, с ноября по декабрь 1916 г. председатель Совета Министров. После Февральской революции скрывался в Петрограде, в марте получил «охранное свидетельство» от Думы и был уволен со службы. В 1918 г. в эмиграции Финляндии, председатель пронемецкого монархического «Русского комитета». Переехал во Францию, активный монархист, член Высшего Монархического Совета и сторонник Великого Князя Николая Николаевича.

30. Кривошеин Александр Васильевич (19.07.1857–28.10.1921), сын подполковника. Окончил Варшавскую гимназию, учился на физико-математическом, затем на юридическом факультетах Петербургского университета. С 1884 г. состоял чиновником на различных должностях в Министерстве юстиции, затем Министерстве внутренних дел. С 1904 г. действительный статский советник, с 1905 г. гофмейстер, с 1907 г. член Гос. Совета. В 1908–1915 гг. Главноуправляющий земледелием и землеустройством (министр земледелия). Член Русского Собрания, придерживался правых взглядов, сподвижник П. А. Столыпина в проведении сельскохозяйственной реформы. С 1910 г. статс-секретарь. После Февральской революции уволен со службы. Разрабатывал планы освобождения Царской Семьи. В 1917 г. член Совета Всероссийского Союза земельных собственников, в 1918 г. в Москве возглавлял прогерманский «Правый центр». Уехал на Юг, в 1919 г. председатель Совета государственного объединения России, в 1920 г. председатель Правительства Юга России. Сподвижник генерала барона П. Н. Врангеля, провел земельную реформу в Белом Крыму. В эмиграции во Франции, затем в Германии.

31. князь Шаховской Всеволод Иванович (13.09.1874–17.08.1954), сын тайного советника. Окончил Морское училище (1893). Лейтенант Гвардейского экипажа. С 1898 г. чиновник Министерства финансов. С 1911 г. гофмейстер Двора, с 1912 г. действительный статский советник. Талантливый администратор, с 1915 г. министр торговли и промышленности. Арестован в первые дни Февральской революции, был освобожден в марте 1917 г., но неоднократно допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией. В 1919 г. эмигрировал в Данию, а затем во Францию.

32. Барк Петр Львович (06.04.1869–16.01.1937), сын чиновника. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1892). Изучал банковское дело в Берлине. Службу начал в Министерстве финансов. В 1897 г. директор Петербургской канторы Гос. Банка, с 1898 г. председатель правления Учетно-ссудного банка в Персии, с 1901 г. товарищ председателя фондового отдела Петербургской биржи, с 1905 г. управляющий Петербургской конторы Гос. Банка, с 1906 г. товарищ управляющего Гос. Банка. Член правления нескольких коммерческих банков и акционерных обществ. С 1911 г. товарищ министра торговли и промышленности, с 1914 г. министр финансов, также с 1915 г. тайный советник и член Гос. Совета. Видный финансист, инициатор введения «сухого закона» и финансовой реформы. Арестован во время Февральской революции, освобожден в марте 1917 г. До 1920 г. жил в Крыму, финансировал Белое движение. В эмиграции в Великобритании, служил финансовым советником, получил титул баронета.

33. Меньшиков Михаил Осипович (23.09.1859–20.09.1918), из духовного звания. Окончил Опочецкое уездное училище и Кронштадтское морское техническое училище. Военно-морской гидрограф, вышел в отставку в чине штабс-капитана. Видный ультраправый мыслитель и публицист, постоянный автор газеты «Новое время». В 1908 г. один из основателей Всероссийского Национального союза. Во время Февральской революции, оставаясь убежденным националистом, приветствовал свержение монархии. Расстрелян большевиками на берегу озера Валдай.

34. Иванов Николай Иудович (22.07.1851–27.01.1919), сын солдата. Окончил 2-ю Петербургскую военную гимназию, Павловский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище (1869). Участник Русско-турецкой 1877–1878 гг. и Русско-японской 1904–1905 гг. войн. В 1905–1907 гг. командир I армейского корпуса. С 1906 г. член Совета государственной обороны, с 1907 г. генерал-адъютант, главный начальник Кронштадта и временный Кронштадтский генерал-губернатор. Принял решительные действия к пресечению беспорядков в частях. С 1908 г. командующий войсками Киевского военного округа, генерал от артиллерии. Во время Первой мировой войны в 1914–1916 гг. главнокомандующий Юго-Западным фронтом, в 1916 г. заменен генералом Брусиловым, назначен членом Государственного совета и состоять «при Особе Его Величества». Пользовался доверием Николая II, с началом Февральской революции 27 февраля 1917 г. был назначен главнокомандующим войсками Петроградского военного округа с чрезвычайными полномочиями и приказанием прекратить волнения в столице. Во главе Георгиевского батальона и 2 пулеметных рот проделал путь из Могилева, по охваченной беспорядками железной дороги, и вечером 1 марта прибыл в Царское Село. В ночь с 1 на 2 марта получил телеграмму от Николая II: «Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать». Тогда же генералом Алексеевым ему было приказано вернуть на фронт те части, которые были двинуты на Петроград для подавления восстания. После отречения Николая II, арестован и доставлен в Петроград. Допрашивался Чрезвычайной Следственной Комиссией. После освобождения, в конце 1917 г. уехал в Новочеркасск. В октябре 1918 г. назначен генералом П. Н. Красновым командующим Особой Южной армией. Умер от тифа.

35. Маклаков Василий Алексеевич (10.05.1869–15.07.1957), из дворян. Окончил 5-ю московскую гимназию. Слушал курс физико-математического и историко-филологического факультетов Московского Университета, откуда был исключен за участие в студенческих беспорядках. В 1896 г. сдал экстерном экзамен за курс юридического факультета и стал присяжным поверенным Московской судебной палаты, участник громких политических процессов. Земский деятель, с 1906 г. член ЦК партии кадетов. Избирался во II, III и IV Государственную Думу, талантливый оратор, один из лидеров Прогрессивного блока. С 1914 г. активный сторонник войны и член Всероссийского земского союза. Противник политики Николая II, один из участников заговора с целью убийства Г. Распутина. Во время Февральской революции комиссар Министерства юстиции, глава юридического совещания при Временном правительстве, член Особого совещания по изготовлению проекта Положения о выборах в Учредительное Собрание. В сентябре 1917 г. стал членом Предпарламента и послом Российской республики в Париже. Отстранен после Октябрьского переворота, избирался в Учредительное Собрание. С 1918 г. в эмиграции в Париже, инициатор создания Совета послов и Русского политического совещания. С 1924 г. председатель Эмигрантского Комитета. Активный масон. В 1943 году на 5 месяцев был арестован гестапо. Автор воспоминаний о русской революции. Умер в Швейцарии.

36. Нилов Константин Дмитриевич (07.02.1856–1919), из дворян. Окончил Морское училище. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1878 г. командир миноносца «Палица». В 1890–1903 гг. адъютант генерал-адмирала Великого князя Алексея Александровича. Одновременно в 1894–1899 гг. командовал яхтой «Стрела», в 1899–1901 гг. крейсером 1-го ранга «Светлана». В 1903–1908 гг. командир Гвардейского экипажа. С 1905 г. флаг-капитан Его Величества, с 1908 г. генерал-адъютант, с 1912 г. адмирал. Один из наиболее приближенных к Николаю II людей, вопреки утверждению Р. Р. фон Раупаха отрицательно относился к Распутину, хотя и не выражал своего мнения так открыто как генерал А. фон Дрентельн. После Февральской революции уволен в отставку, арестован большевиками, погиб в заключении.

37. Глобачев Константин Иванович (24.04.1870–01.12.1941), из дворян. Окончил Полоцкий кадетский корпус, 1-е военное Павловское училище, 2 класса Николаевской академии Генерального штаба по 2 разряду. Службу начал в лейб-гвардии Кексгольмском полку. С 1903 г. в Отдельном корпусе жандармов, служил в Петроковском, Бакинском, Гродненском и других жандармских управлениях. С 1909 г. начальник Варшавского охранного отделения, с 1912 г. Нижегородского, с 1914 г. Севастопольского жандармских управлений. В 1915 г. произведен в генерал-майоры и назначен начальником Петроградского охранного отделения. Убежденный сторонник самодержавия, накануне Февральской революции подал докладную записку, где во многом предсказывались предстоящие события. Арестовывался после падения монархии. Участник Белого движения. Начальник информационного бюро контрразведки Русской Армии в Константинополе. В эмиграции во Франции, затем в США. В 1930–1934 гг. начальник контрразведки РОВС. Умер в Нью-Йорке.

38. Прогрессивный блок — объединение 6 фракций IV Государственной думы и 3 групп Гос. Совета, с лидирующим положением кадетов, созданное в августе 1915 г. Программа сводилась к требованиям создания «правительства доверия», проведения политики либеральных реформ и доведения войны до «победного конца». После Февральской революции 1917 г. лидеры Прогрессивного блока участвовали в создании Временного правительства первого состава.

39. Конституционно-демократическая партия («кадеты», «Партия Народной свободы») — крупнейшая либерально-демократическая партия дореволюционной России. Основана в Москве 12–18 октября 1905 г. на основе ранее действовавших Союзов Освобождения и Земцев-конституционалистов. Председатель ЦК профессор П. Н. Милюков. Участвовала в работе Государственной Думы всех созывов, занимая в I и II лидирующее положение. Настаивала на проведении в России либеральных реформ и изменению государственного устройства по образцу английского парламентаризма. В 1915 г. инициировала создание «Прогрессивного блока» и перешла в резкую оппозицию к правительству. Во время Февральской революции члены партии заняли лидирующее положение во Временном правительстве первого состава, однако с июля 1917 г. перешли в оппозицию к нему, заявляя о необходимости военно-республиканской диктатуры. После Октябрьского переворота объявлена «партией врагов народа», ее члены приняли участие в работе нескольких антибольшевистских правительств. После раскола 1921 г. партия прекратила свое существование.

40. «Луч» — ежедневная рабочая газета, издававшаяся меньшевиком Уманским в Петербурге 1912–1913 гг., после закрытия сменила название на «Живая жизнь».

41. «Летопись» — ежедневная непартийная, оппозиционная, политическая газета, издававшаяся в Петербурге в 1906–1907 г.

42. «День» — ежедневная социалистическая газета, издаваемая меньшевиками в Петербурге-Петрограде с 1912 по 1918 гг. В 1917–1918 гг. неоднократно закрывалась Временным Правительством и большевиками и была вынуждена менять названия: «Новый день», «Грядущий день», «Ночь», «Полночь» и т. д.

43. «Русская воля» — монархическая, проправительственная газета, основанная министром внутренних дел А. Д. Протопоповым в декабре 1916 г. имевшая цель объединить все конструктивные силы готовые на диалог с властью. Закрыта после Февральской революции.

44. В действительности В. М. Пуришкевич скончался от тифа в Новороссийске 11 января 1920 г.

45. князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон Феликс Феликсович (младший) (11.03.1887–27.09.1967), представитель одной из богатейших аристократических фамилий России. Сын генерал-лейтенанта князя Феликса Феликсовича Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона (старшего) и княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой. Окончил частную гимназию Я. Гуревича в Санкт-Петербурге. Учился в Санкт-Петербургском и Оксфордском университетах и на специальных курсах при Пажеском корпусе. С 1914 г. состоял в браке с племянницей Николая II, дочерью Великого Князя Александра Михайловича — княжной императорской крови Ириной (1895–1970) (у Раупаха «графиня П.»). Один из организаторов заговора с целью убийства Г. Е. Распутина, после которого выслан в имение отца Ракитное в Курской губернии, под негласный надзор полиции. В 1919 г. эмигрировал вместе с Императрицей Марией Федоровной. Жил во Франции, где в 1924–1931 гг. владелец дома мод «Ирфе». Автор мемуаров.

46. Имеется ввиду: поручик лейб-гвардии Преображенского полка Сергей Михайлович Сухотин (1887–?).

47. Димитрий Павлович (06.09.1891–05.03.1942), Великий князь. Сын Великого Князя Павла Александровича (1860–1919) и принцессы Александры Георгиевны Греческой (1870–1891). Воспитывался Великим князем Сергеем Александровичем и Великой княгиней Елизаветой Федоровной. Окончил офицерскую кавалерийскую школу. Флигель-адъютант, штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного полка. Участник Олимпиады в Стокгольме. За участие в убийстве Г. Распутина выслан в персидский отряд генерала Баратова. После Февральской революции перешел на английскую военную службу. В эмиграции в Лондоне, затем в Париже. Женился морганатическим браком на американской миллионерше Одри Эмери (1903–1971). Представитель Императора Кирилла Владимировича в Париже. Председатель Союза русских военных инвалидов. В 1935–1938 гг. председатель Главного Совета Партии младороссов. Умер в Швейцарии.

48. Юсуповский дворец находится в Петербурге по адресу: набережная реки Мойки, дом 94. Место хорошо знакомое Раупаху, поскольку в соседнем здании (дом 96) располагалась Александровская Военно-юридическая академия.

49. Головина Мария Евгеньевна (1887–1972), дочь действительного статского советника, камергера Евгения Сергеевича Головина и фрейлины Любови Валериановны Карнович. Вместе с матерью и сестрой, была ревностной почитательницей Распутина, его секретарь и доверенное лицо. Умерла в эмиграции во Франции.

50. Лазаверт Станислав Станиславович (Сергей Сергеевич), старший врач отряда Красного Креста в военно-санитарном поезде В. М. Пуришкевича. Участник убийства Распутина. В эмиграции во Франции.

51. По некоторым свидетельствам, в эмиграции доктор Лазаверт признавался, что он, вспомнив о клятве Гиппократа, заменил в последний момент яд на безвредное лекарство. Этим может объясняться чрезвычайная нервозность Лазаверта во время убийства Распутина. Кроме того, вскрытие профессора Военно-Медицинской Академии Д. Н. Косоротова показало отсутствие яда в организме Распутина.

52. attendezunpeu — (франц.) «подождите».

53. feu — (франц.) «огонь», т. е. снял с предохранителя.

54. Григорьев Георгий Николаевна (05.01.1868–?), окончил Псковский кадетский корпус и 1-е военной Павловской училище. Службу начал в 1886 г. в лейб-гвардии Санкт-Петербургском гренадерском полку. С 1904 г. полицмейстер в Санкт-Петербурге, с 1905 г. полковник.

55. В ту ночь помощь князю Юсупову оказал его камердинер Нефёдов.

56. Супруга Пуришкевича — Анна Николаевна Албранд, бессарабская помещица, член Русского Собрания.

57. Труп Распутина был спущен под лед Малой Невки у Елагина моста.

58. Брут Марк-Юний (79–42 гг. до н. э.), выходец из древнего плебейского римского рода. Первоначально сторонник Помпея, затем перешел на строну Цезаря, входил в его окружение. Пользуясь близостью к Цезарю, возглавил республиканский заговор с целью его убийства, произошедшего в римском Сенате в 44 г. до н. э. Потерпев поражение от войск 2-го триумвирата, покончил с собой.

59. Шауман Евгений Владимирович (Эуген Вольдемарович) (10.05.1875–16.06.1904), сын финского сенатора, шведского происхождения. Камерюнкер, секретарь при Сенате Великого Княжества Финляндского. Преподавал стрельбу на курсах для финской молодежи. Финский националист, убил в здании Сената генерал-губернатора Н. И. Бобрикова, в знак протеста против проводимой им политики ущемления прав Великого Княжества Финляндского, и застрелился сам. На теле Шаумана нашли письмо к Николаю II, где он призывал Императора изменить национальную политику Российской Империи, в особенности в отношении Финляндии, Польши и Прибалтийского края.

60. Бобриков Николай Иванович (27.01.1839–(04)17.06.1904), из дворян. Службу начал в 1858 г. в Казанском военном округе. Окончил курс в Николаевской академии генерального штаба; в 1884–1894 гг. был начальником штаба войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. Генерал от инфантерии (1897), генерал-адъютант (1898). С 1898 г. финляндский генерал-губернатор и командующий войсками Финляндского военного округа. При вступлении в должность подал Николаю II предложения о последовательном ограничении автономии Финляндии и пересмотре положения о генерал-губернаторе Великого Княжества, изданного в 1812 г. На посту генерал-губернатора, игнорируя Конституцию Финляндии, объявил о первенстве общегосударственных законов над финляндскими; ограничил значения статс-секретариата; в 1901 г. отменил самостоятельность финляндской армии, введя службу финнов вне пределов Финляндии; расширил преподавание русского языка в учебных заведениях и ввел его обязательное применение в делопроизводстве; облегчил поступление чиновников из России на службу в Финляндии; в 1902 г. выслал за границу в административном порядке (до тех пор в Финляндии не существовавшем) ряд общественных деятелей и закрыл несколько оппозиционных газет; пытался ограничить крупных землевладельцев в пользу безземельных торпарей. Все эти ограничительные меры вызвали недовольство у значительной части финского общества. 16 июня 1904 г. генерал Бобриков был смертельно ранен в здании Сената финским националистом.

61. Иннукай Тсуиоши (20.04.1855–15.05.1932), сын самурая. Японский политик, журналист и общественный деятель, неоднократно избирался в Парламент и был министром просвещения. В 1931 г. назначен премьер-министром Японской Империи. Был убит группой молодых офицеров флота считавших его политику слишком умеренной и пытавшихся поднять путч.

62. Герценштейн Михаил Яковлевич (1859–14.07.1906), сын одесского еврея. Окончил юридический факультет Новороссийского университета в Одессе, затем учился в Берлине и Гейдельберге. Служащий Московского земельного банка. С 1903 г. приват-доцент Московского университета, с 1904 г. профессор политэкономии и статистики в Московском сельскохозяйственном институте. В 1905 г. гласный Московского губернского земского собрания. Автор многочисленных трудов по банковскому делу и аграрному вопросу. Один из организаторов кадетской партии. Член I Государственной Думы. Критик аграрной политики Правительства. Убит в Финляндии членами «Союза Русского народа».

63. Андрей Владимирович (02.05.1879–30.10.1956), Великий Князь. Младший сын Великого князя Владимира Александровича. Окончил Михайловское артиллерийское училище и Александровскую Военно-Юридическую академию. В службе с 1895 г. С 1899 г. флигель-адъютант, с 1910 г. сенатор, с 1915 г. генерал-майор, командир лейб-гвардии Конной артиллерии. Уволен от службы после Февральской революции, во время Гражданской войны жил на Кавказе, с 1920 г. в эмиграции во Франции. В 1924–1932 гг. состоял председателем Государева Совещания, при Императоре Кирилле Владимировиче. Глава Гвардейского объединения и Русского Историко-родословного общества в Париже.

64. «Егорий» — просторечное название ордена Св. Георгия.

65. Георгий Михайлович (11.08.1863–29.01.1919), Великий князь. В службе с 1870 г. С 1883 г. флигель-адъютант, с 1909 г. генерал-лейтенант и генерал-адъютант. Управляющий Русским музеем и председатель Русского Генеалогического общества. Во время Первой мировой войны состоял при Ставке, вместе с другими Великими князьями предлагал Императору издать Манифест с обещанием создать «правительство доверия», уволен со службы после Февральской революции. Расстрелян большевиками в Петрограде.

66. Николай Михайлович (14.04.1859–29.01.1919), Великий князь. Получил домашнее образование и окончил курс Николаевской Академии Генерального Штаба. В службе с 1875 г. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1879 г. флигель-адъютант. В 1897–1903 гг. командир Кавказской гренадерской дивизии, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Крупный российский историк, профессор Московского и Берлинского университетов. Председатель Русского географического и Русского исторического обществ. Либерал, с симпатией относился к думской оппозиции. Приветствовал Февральскую революцию, с марта 1917 г. в отставке. После Октябрьской революции выслан в Вологду; 1 июля 1918 г. был арестован, перевезен в Петроград и расстрелян.

67. Александр Михайлович (01.04.1866–26.02.1933), Великий князь. Получил домашнее образование. Службу начал в 1882 г. на Балтийском флоте. Плавал по Тихому, Индийскому и Атлантическому океанам. С 1886 г. флигель-адъютант. Находился в конфликте с двоюродным дядей, генерал-адмиралом Великим князем Алексеем Александровичем, из-за расхождения во взглядах на будущее российского флота. Главноуправляющий торгового мореплавания и портов (1902–1905). Заведующий организацией авиационного дела во всей действующей армии (1915–1917). С 1909 г. генерал-адъютант, с 1915 г. адмирал. Полевой генерал-инспектор Военно-воздушного Флота (1916–1917). По постановлению Временного Правительства уволен со всех занимаемых должностей. С апреля 1917 г. находился под домашним арестом в Крыму, откуда в апреле 1918 г. освобожден кайзеровскими войсками. С декабря 1918 г. в эмиграции во Франции, где выступал с призывами к странам Антанты об интервенции против Советов. Почетный председатель Союза Русских военных летчиков, Парижской кают-компании и Объединения чинов Гвардейского Экипажа, почетный член РОВС. Оставил мемуары «Книга Воспоминаний» в 2-х томах.

68. Спиридович Александр Иванович (05.08.1873–30.06.1952), из дворян. Окончил Нижегородский кадетский корпус и Павловское военное училище. Службу начал в 105-м Оренбургском пехотном полку. С 1899 г. на службе в Отдельном корпусе жандармов. В 1902–1905 гг. начальник Киевского охранного отделения. Активно боролся с революционными группами. После покушения эсеров на его жизнь, прикомандирован в штабу жандармского корпуса. С 1906 г. начальник дворцовой охранной агентуры. Генерал-майор. С 1916 г. ялтинский градоначальник. Арестован после Февральской революции, допрашивался Чрезвычайной Следственной комиссией Временного правительства. В эмиграции в США, автор нескольких исторических и публицистических работ, являющихся ценным источником по истории дореволюционной России.

69. Голицын Николай Дмитриевич (31.03.1850–02.07.1925), князь. Окончил Александровский лицей (1871). С 1871 г. служил по Министерству внутренних дел. С 1879 г. архангельский вице-губернатор, в 1884–1885 гг. вице-директор Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел, с 1885 г. архангельский, в 1893 г. калужский, в 1897 г. тверской губернатор. С 1903 г. сенатор, активный деятель Российского Красного креста, член совета Императорского Александровского лицея. С 1914 г. действительный тайный советник, с 1915 г. член Гос. Совета, с 27 декабря 1916 г. председатель Совета министров. Арестован во время Февральской революции, 4 марта 1917 г. заключен в Петропавловскую крепость; 13 марта освобожден. После Октябрьской революции жил в Москве, затем в Рыбинске, занимался сапожным делом, работал сторожем. Дважды арестовывался ОГПУ. Расстрелян большевиками.

II. ОТРЕЧЕНИЕ

70. Родзянко Михаил Владимирович (31.03.1859–24.01.1924), из дворян. Окончил Пажеский корпус. В 1877–1882 гг. служил в лейб-гвардии Кавалергардском полку, вышел в запас в чине поручика. С 1883 г. почетный мировой судья Екатеринославской губернии, в 1886–1891 гг. предводитель дворянства Новомосковского уезда. Участник земского движения, с 1900 г. председатель Екатеринославской земской управы. С 1906 г. действительный статский советник, один из организаторов и член ЦК «Союза 17 октября». В 1906–1907 гг. член Гос. Совета по выборам. С 1907 г. член III Гос. Думы, с 1910 г. председатель фракции октябристов, с 1911 г. председатель Государственной Думы, после переизбрания, занял тот же пост в Думе IV созыва. С июля 1915 г. один из лидеров оппозиционного Прогрессивного блока, сторонник сохранения монархии, при расширении роли парламента. Один из лидеров Февральской революции, 27 февраля 1917 г. избран председателем Временного комитета Государственной думы, от имени комитета вел по телеграфу переговоры со Ставкой, завершившиеся отречением Николая II и созданием Временного правительства, в которое, однако, не вошел. До октября 1917 г. продолжался считаться председателем Думы. После большевицкого переворота, уехал на Дон, где безуспешно пытался создать Объединение членов Гос. Думы. В эмиграции в Югославии. Автор мемуаров «Крушение империи».

71. Автор ошибается: отличавшийся своей реакционностью и крайне правыми взглядами министр внутренних дел Российской Империи Николай Алексеевич Маклаков (09.09.1871–05.09.1918), был уволен по требованию думской оппозиции не в 1905 г., а в 1915 г.

72. Дубенский Дмитрий Николаевич (1868–05.07.1923), с 1912 г. генерал-майор, состоял при Главном управлении коннозаводства. Редактор-издатель газеты «Русское чтение», редактор журнала «Летопись войны», состоял в свите Царя в качестве историографа. В эмиграции в Париже в 1922 г. издал воспоминания «Как произведен переворот в России».

73. Фредерикс Владимир Борисович (16.11.1838–01.07.1927), барон, с 1913 г. граф. С 1856 г. на службе в лейб-гвардии Конном полку, в 1875–1883 гг. его командир. С 1871 г. флигель-адъютант, с 1879 г. генерал-майор, состоял в Свите Е. И. В. С 1891 г. шталмейстер, генерал-лейтенант, с 1893–1897 гг. товарищ министра, а с 1897–1917 гг. Министр Императорского двора и уделов, канцлер российских императорских и царских орденов. С 1896 г. генерал-адъютант, с 1900 г. генерал от кавалерии, с 1905 г. член Гос. Совета. Один из самых приближенных лиц к Императорской Семье, сопровождал Царя практически во всех поездках. Во время Февральской революции находился при Императоре, скрепил своей подписью Манифест об отречении от Престола. С марта 1917 г. удален от Николая II, арестован в Гомеле и доставлен в Петроград. Находился в больнице, допрашивался Чрезвычайной Следственной Комиссией, затем отпущен из-под ареста. После Октябрьской революции получил право выехать в Финляндию, где и умер.

74. Михаил Александрович (22.11.1878–13.06.1918), Великий Князь. Брат Императора Николая II. В службе с 1884 г. С 1899 г. флигель-адъютант. С 1899 по 1904 гг. Наследник-цесаревич Российского престола. С 1901 г. член Гос. Совета. В 1909–1911 гг. командир 17-го гусарского Черниговского полка, в 1911–1912 гг. командующий Кавалергардским полком. Из-за морганатического брака был вынужден покинуть Россию. После начала Первой Мировой войны вернулся, назначен командующим Кавказской туземной (Дикой) конной дивизии. С 1916 г. генерал-лейтенант, генерал-адъютант, командующий 2-м кавалерийским корпусом. В январе 1917 г. назначен генерал-инспектором кавалерии. Во время Февральской революции предлагал брату издать Манифест с обещанием создать «ответственное министерства». Рассматривался частью думской оппозиции, в качестве кандидатуры на смену Николая II. 2 марта 1917 г. Николай II отрекся от престола в его пользу, однако 3 марта 1917 г. он отказался принять престол, поставив решение судьбы будущего государственного устройства России в зависимость от решения Учредительного собрания. Уволен со службы, жил в Гатчине. Выслан большевиками в Пермь, где был убит вместе с секретарем Н. Н. Джонсоном.

75. Бубликов Александр Александрович (1875–29.01.1941), сын чиновника. Окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения. Служил начальником по изысканиям на железной дороге Москва — Казань — Екатеринбург. Директор Ачинско-Матусинской железной дороги. В 1912 г. избран в IV Гос. Думу, вошел во фракцию прогрессистов. С начала Февральской революции 1917 г. Временным Комитетом Гос. Думы назначен комиссаром в Министерство путей сообщения и в ночь с 27 на 28 февраля с отрядом солдат захватил его. В ту же ночь использовал телеграф Министерства для оповещения начальников всех железнодорожных станций страны о том, что власть перешла к Гос. Думе, что сыграло важную роль в ускорении революционных событий по всей стране. Пытался установить контроль над сетью железных дорог в России. В числе 4 комиссаров Гос. Думы 8 марта прибыл в Могилев для препровождения Николая II в Царское Село. После большевицкого переворота эмигрировал. Умер в США.

76. Апушкин Владимир Александрович (02.09.1868–1937), из дворян. Окончил Александровскую Военно-Юридическую Академию. Журналист, генерал-лейтенант. В 15 марта 1917 г. избран военной комиссией Временного комитета Государственной думы Главным военным прокурором и начальником Главного военно-судного управления. Находился на этом посту до 1 июля 1918 г. Член Чрезвычайной Следственной комиссии Временного правительства. По его инициативе в законодательном порядке отменены смертная казнь в армии, телесные наказания в военно-тюремных заведениях и дисциплинарных батальонах, ликвидированы военно-полевые суды. Признал Советскую власть, остался в СССР.

77. Начальник Главного Артиллерийского управления, генерал от артиллерии Алексей Алексеевич Маниковский (13.03.1865–01.1920), проживал в Петрограде в служебной квартире, на Моховой улице, 1.

78. Беляев Михаил Алексеевич (23.2.1863–09.1918), из дворян. Окончил гимназию в Петербурге, Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую Академию Генштаба. Службу начал в 1886 г. в 29-й артиллерийской бригаде. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1906 г. в Главном штабе: начальник отделения, с 1909 г. генерал-квартирмейстер. Постоянный член Главного крепостного комитета (1909–1914). С 1910 г. начальник отдела по устройству и службе войск Главного управления Генерального штаба. Генерал от инфантерии (1914). 2 августа 1914 г. возглавил Главное управление Генерального штаба, одновременно с июня 1915 г. занимал должность помощника военного министра. С августа 1916 г. член Военного совета, с сентября 1916 г. представитель русской армии при румынском командовании. Как верный сторонник Самодержавия, по рекомендации Императрицы Александры Федоровны, 3 января 1917 г. назначен военным министром. В дни Февральской революции пытался организовать подавление беспорядков, вместе с С. С. Хабаловым объявил Петроград на осадном положении, просил организовать присылку с фронта верных частей, сжег секретные бумаги. Уволен со службы и арестован Временным правительством, содержался в Петропавловской крепости, где допрашивался Чрезвычайной Следственной Комиссией. После Октябрьской революции освобожден, в 1918 г. вновь арестован и расстрелян.

79. В это время генерал-майор Михаил Ипполитович Занкевич (17.09.1872–14.05.1945), занимал пост начальника военной охраны Петрограда.

80. Хабалов Сергей Семенович (21.04.1858–1924), из дворян. Окончил Михайловское артиллерийское училище (1878) и Николаевскую академию Генштаба (1886). В 1886–1900 гг. служил в штабе Петербургского военного округа. С 1903 г. начальник Московского, с 1905 г. Павловского военного училища. Генерал-лейтенант (1910). В 1914 г. назначен военным губернатором, командующим войсками Уральской области и наказным атаманом Уральского казачьего войска. В 1916 г. назначен главным начальником Петроградского военного округа, с 6 февраля 1917 г. был переименован в командующего войсками Петроградского военного округа. Во время революционных беспорядков пытался организовать сопротивление, но утратил контроль над армейскими частями. 28 февраля 1917 г. арестован и заключен в Петропавловскую крепость. В октябре 1917 г. освобожден из тюрьмы. В 1919 г. уехал на Юг России. В 1920 г. эвакуировался из Новороссийска в Салоники.

81. Полное название: Временный комитет Государственной думы по восстановлению порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами — был создан 27 февраля 1917 г. депутатами Думы, входившими в Прогрессивный блок, под председательством М. В. Родзянко. Взял на себя 1 марта управление страной и по договоренности с руководством Петроградского совета создал Временное правительство. Затем действовал как представительный орган Государственной Думы и был ликвидирован 6 октября 1917 г. после ее официального роспуска.

82. Дом Военного министра располагался на набережной реки Мойки, 67–69.

83. Шильдер Михаил Владимирович — коллежский асессор, секретарь Военного министра.

84. Некрасов Николай Виссарионович (01.02.1879–07.05.1940), сын священника. Окончил Институт инженеров путей сообщения (1902). Профессор Томского технологического института. Активный кадет, руководитель Ялтинского отделения партии, член ЦК с 1909 г. Депутат III и IV Гос. Думы. Во время Февральской революции призвал членов Думы не подчиняться Указу Царя о приостановки работы до апреля, член Временного комитета Государственной думы. 2 марта 1917 г. назначен министром путей сообщения Временного правительства, под его воздействием Временное правительство отклонило предложение П. Милюкова об объявлении России республикой 3 марта. В ходе июльского кризиса вышел из кадетской партии. С 8 июля 1917 г. заместитель министра-председателя, с 24 июля в новом составе правительства — заместитель председателя и министр финансов. С сентября 1917 г. занимал пост генерал-губернатора Финляндии. После Октябрьской революции жил и работал в Казани под фамилией Голгофский. Затем арестован, после освобождения работал в кооперации и преподавал. В 1930 г. приговорен к 10 годам, освобожден в 1933 г. Вновь арестован в 1939 г. расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда.

85. Князь Вяземский Дмитрий Леонидович (12.11.1884–02.03.1917), гласным Петербургской городской Думы и Усманского уездного земского Собрания.

86. Имеется ввиду: Петроградский рабочих и солдатских депутатов — созданный 27 февраля 1917 г. представителями левых партий, как «орган революционной власти». Председателем Исполкома Совета (состоявшего из 15 человек) был избран лидер меньшевистской фракции Государственной думы Н. С. Чхеидзе, товарищами (заместителями) председателя — эсер А. Ф. Керенский и меньшевик М. И. Скобелев. Совместно с Временным комитетом Государственной Думы взял на себя 1 марта управление страной и создал Временное правительство. В отличие от Временного комитета не утратил власть, а продолжал управлять страной вместе со Временным Правительством, имея представительства в армии и на местах. После усиления в его рядах представителей большевиков, превратился в орган РСДРП(б) и с 1918 г. полностью лишился самостоятельного политического значения.

87. Шульгин Василий Витальевич (01.01.1878–13.02.1976), из дворян, сын профессора Киевского университета. Окончил 2-ю Киевскую гимназию и юридический факультет Киевского университета (1900), пробыл один год в Киевском политехническом институте, в 1901–1902 гг. отбывал воинскую повинность, вышел в запас прапорщиком. Убежденный националист, товарищ председателя Русского собрания, депутат II, III и IV Гос. Думы от фракции правых, редактор газеты «Киевлянин». В 1914 г. пошел добровольцем на фронт, был ранен. В 1915 г. вышел из фракции правых и образовал фракцию умеренных националистов, вошел в Прогрессивный блок, сблизился с М. В. Родзянко и А. И. Гучковым. 27 февраля 1917 г. избран в состав Временного комитета Государственной Думы. 2 марта 1917 г. вместе с Гучковым ездил в Псков к Императору Николаю II и принял документ о его отречении в пользу Великого князя Михаила Александровича. За поддержку мятежа генерала Л. Г. Корнилова был арестован, но вскоре освобожден. Отказался войти в Предпарламент, возглавив в Киеве «Русский национальный союз». После большевицкого переворота активный сторонник Белого движения, издавал газету «Россия» (затем «Великая Россия»), а в 1919 г. возобновил издание «Киевлянина». С 1920 г. в эмиграции, член «Русского Совета» в Константинополе, в 1922–1923 гг. жил в Болгарии, Германии, Франции, с 1924 г. в Сербии. Сторонник РОВС. В 1944 г. вывезен в СССР, до 1956 г. в заключении. Жил во Владимире. Оставил воспоминания и мемуарные источники.

88. Мрозовский Иосиф Иванович (14.12.1857–16.09.1934), из дворян. Окончил Полоцкую военную гимназию (1874), Михайловское артиллерийское училище (1877) и Михайловскую артиллерийскую академию (1882). Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг., Китайского похода 1900–1901 гг. и Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1905 г. и. д. начальника артиллерии 1-го армейского корпуса. В 1906 г. начальник артиллерии Петербургского военного округа. С 1908 г. начальник 1-й гвардейской пехотной дивизии. В 1912–1915 гг. командир Гренадерского корпуса, во главе которого вступил в войну. С 1914 г. генерал от артиллерии, в 1914 г. переименован в генералы от инфантерии. С 1915 г. командующий войсками Московского военного округа. Во время Февральской революции открыто заявил о своем неподчинении Временному Комитету Государственной Думы и о верности Николаю II, ввел осадное положение, организовал высылку из Москвы всех неблагонадежных, закрыл ряд оппозиционных газет, чем пытался взять ситуацию в городе под свой контроль. Несмотря на угрозы со стороны Родзянко, вновь и вновь заявлял о верности Николаю II. После перехода запасных батальонов Московского гарнизона на сторону восставших, был арестован. После освобождения, эмигрировал во Францию. Монархист-кирилловец, глава Корпуса Императорского Армии и Флота на Юге Франции.

89. Воейков Владимир Николаевич (02.08.1868–08.10.1947), из дворян. Выпускник Пажеского корпуса. Службу начал в лейб-гвардии Кавалергардском полку. Флигель-адъютант (1906). В 1907–1913 гг. командир лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, генерал-майор. Возглавлял российский олимпийский комитет (1912). С 1913 по 1917 гг. назначен дворцовым комендантом и в этом качестве являлся одним из ближайших лиц к Императору. Присутствовал при отречении Николая II 2 марта 1917 г. 7 марта арестован в Москве, доставлен в Петроград в Министерский павильон Таврического дворца. До сентября 1917 содержался в Петропавловской крепости, затем переведен в больницу, откуда в дни Октябрьской революции бежал. Умер в эмиграции в Швейцарии. Оставил воспоминания: «С царем и без царя».

90. Рузский Николай Владимирович (06.03.1854–18.10.1918), из дворян. Окончил 2-е Константиновское училище (1870) и Николаевскую академию Генштаба (1881). Участник Русско-турецкой 1877–1878 гг. и Русско-японской 1904–1905 гг. войн. С 1909 г. генерал от инфантерии, член Военного Совета. Один из разработчиков Полевого устава 1912 г. С 1912 г. помощник командующего войсками Киевского военного округа. С началом мировой войны назначен командующим 3-й армией Юго-Западного фронта, взявшей Львов. С 3 сентября 1914 г. главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта. С 1915 г. член Государственного и Военного советов, главнокомандующий армиями Северного фронта. С декабря 1915 г. по август 1916 г. по болезни оставил должность, председатель Всероссийского общества памяти воинов русской армии. В августе 1916 г. вернулся на должность главнокомандующего армиями Северного фронта. В дни Февральской революции отозвал посланные с фронта части для усмирения беспорядков в Петрограде. Принял активное участие в давлении высшего командования на Николая II, приведшее к его отречению, что дало позднейшим исследователям считать Н. Н. Рузского ключевой фигурой февральского антимонархического заговора. В апреле 1917 г. вышел в отставку и уехал в Кисловодск. В сентябре 1918 г. взят большевиками в качестве заложника, расстрелян в Пятигорске.

91. Сахаров Владимир Викторович (20.05.1853–08.1920), генерал от кавалерии. В описываемый период: помощник Августейшего Главнокомандующего армиями Румынского фронта. После Февральской революции уволен в отставку. Жил в Румынии и на юге России. Убит бандитами в Крыму.

92. Брусилов Алексей Алексеевич (19.08.1853–17.03.1926), генерал от кавалерии, генерал-адъютант. В описываемый период: командующим Юго-Западным фронтом. Позже при Временном Правительстве: Верховный главнокомандующий (май-июль 1917 г.); при большевиках — служил в центральном аппарате Наркомвоена. В 1923–1924 гг. инспектор кавалерии РККА. С 1924 г. состоял для особо важных поручений при Реввоенсовете. Умер в Москве.

93. Эверт Алексей Ермолаевич (20.02.1857–10.05.1926), генерал от инфантерии, генерал-адъютант. В описываемый период: Главнокомандующий армиями Западного Фронта. После Февральской революции уволен в отставку. Остался в СССР, жил в Подмосковье, где занимался пчеловодством.

94. Непенин Адриан Иванович (21.10.1871–4.3.1917), вице-адмирал. В описываемый период: командующий Балтийским флотом. После Февральской революции заявил о своей поддержке Временного правительства. Несмотря на свои действия, заподозрен матросами в монархических симпатиях, арестован на борту флагмана «Кречет». Убит матросом в порту Свеаборга выстрелом в спину.

95. Нарышкин Кирилл Анатольевич (28.04.1868–1924), из дворян. Образование получил в Императорском училище правоведения, выдержал офицерский экзамен при 2-м Константиновском училище (1890). Служил в лейб-гвардии Преображенском полку. С 1906 г. штаб-офицер для поручений при Императорской Главной квартире, флигель-адъютант. В 1909 г. назначен помощником начальника Военно-походной канцелярии Его Величества, с 1915 г. ее начальник. Генерал-майор Свиты (1916). После Февральской революции уволен от службы с мундиром.

96. герцог Лейхтенбергский Николай Николаевич (05.10.1868–02.03.1928), 5-й принц Богарне. Выдержал офицерский экзамен при Павловском военном училище (1892). Офицер лейб-гвардии Преображенского полка. В чине полковника был командиром 12-го Туркестанского стрелкового полка. Флигель-адъютант (1912), генерал-майор. Находился при Ставе, уволен со службы в марте 1917 г. Арестовывался большевиками весной 1918 г. В 1918 г. посол Всевеликого Войска Донского в Берлине. В эмиграции в Германии. Умер в Баварии.

97. Алексей Николаевич (30.07.1904–17.07.1918), Наследник-Цесаревич Великий Князь. Сын Императора Николая II и Императрицы Александры Федоровны. Атаман всех казачьих войск. Убит большевиками в Екатеринбурге.

98. Федоров Сергей Петрович (11.01.1869–15.01.1936), видный российский хирург-уролог, в 1913–1917 гг. лейб-хирург, в советское время в 1929–1936 гг. директор Института хирургической невропатологии (ныне Нейрохирургический институт).

99. Данилов Юрий Никифорович (13.08.1866–03.02.1937), генерал от инфантерии. В описываемый период: начальник штаба Северного Фронта. Позже, при Временном правительстве — командовал 5-й армией, затем находился в резерве при штабе Петроградского Военного округа; в РККА — военспец, вышел в отставку и уехал на Украину; в Вооруженных Силах Юга России — помощник начальника Военного управления ВСЮР. В 1920 г. эмигрировал в Константинополь, затем в Париж. Автор военно-исторических трудов, в т. ч. «Россия в мировой войне 1914–1915 гг.» (1924), «Великий князь Николай Николаевич» (1930), «На пути к крушению» и др.

100. Генерал В. Н. Воейков был женат на Евгении Владимировне Фредерикс (1867–1950), дочери графа В. Б. Фредерикса и Ядвиги Алоизовны, урожденной Богушевской (1838–1919).

101. Львов Георгий Евгеньевич (21.10.1861–06.03.1925), князь. В 1885 г. окончил юридический факультет Московского университета. Служил по Министерству внутренних дел, до 1893 г. член Тульского губернского присутствия. Либерал, выйдя в отставку, стал активным деятелем земского движения, с 1900 г. председатель Тульской губернской земской управы. В 1904–1905 гг. возглавлял отряд Красного Креста в Маньчжурии. В 1906 г. избран депутатом I Гос. Думы, входил в кадетскую фракцию. С 30 июня 1914 г. главноуполномоченный Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам, с 1915 г. возглавлял Главный комитет Земского и Городского союзов по снабжению армии (Земгор). После победы Февральской революции 2 марта 1917 г. возглавил в качестве министра-председателя Временное правительство, в котором занял также пост министра внутренних дел. 7 июля 1917 г. вышел в отставку. После Октябрьской революции уехал в Сибирь, затем жил за границей. В Париже создал «Русское политическое совещание», пытавшееся стать центром «белого дела», правда не признававшееся ни одним Белым правительством. Оставил «Воспоминания».

III. ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

102. Марат Жан Поль (24.05.1743–13.07.1793), врач. Радикальный политический деятель эпохи Великой Французской революции, один из вождей якобинцев. Противник монархии, руководитель восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. отнявшего власть у жирондистов, идеолог якобинского террора. Убит молодой девушкой Шарлоттой Корде, мстившей за казнь жирондистов.

103. Дантон Жорж Жак (26.10.1759–05.05.1794), адвокат. Один из лидеров Французской революции. Противник монархии, голосовал за казнь Короля Людовика XVI. Боролся с жирондистами. Подвергался критике со стороны радикальных якобинцев, за свою умеренность. За время революции скопил громадное состояние, что и послужило формальным поводом для его казни.

104. Робеспьер Максимилиан-Мари-Изидор (06.05.1758–28.07.1794), адвокат. Один из лидеров Французской революции. Вождь якобинцев, ввел революционную диктатуру и беспощадный террор, в отношении всех политических противников. Создатель «культа разума». В 1793–1794 гг. глава Комитета общественного спасения, руководившего революционной Францией. Казнен термидорианцами.

105. Троцкий Лев Давидович (наст. имя и фам. Бронштейн Лейба) (25.10.1879–21.08.1940), сын еврея-арендатора. Учился в еврейской религиозной школе и в реальных училищах Одессы и Николаева. В 1898 г. арестован за участие в социал-демократическом «Южнорусском рабочем союзе», провел два года в тюрьме, затем был выслан в Иркутскую губернию, откуда бежал заграницу в 1902 г. На 2-м съезде РСДРП примкнул к меньшевикам, в 1904 г. перешел к большевикам. В октябре — ноябре 1905 г. заместитель председателя петербургского Совета рабочих депутатов. Был арестован и осужден на «вечное поселение» в Сибири, но бежал по пути. В 1912 г. организовал т. н. «Августовский блок», направленный против В. И. Ленина и большевиков. В начале Первой мировой войны издавая (вместе с меньшевиком Л. Мартовым) в Париже антивоенную газету «Наше слово», был выслан из Франции. В 1916 г. в США издавал газету «Новый мир», в которой пропагандировал свою идею «перманентной революции». Летом 1917 г. вошел в партию большевиков, как член Межрайонной организации РСДРП. В начале июля предостерегал рабочих от преждевременного вооруженного выступления, но тем не менее 23 июля был арестован Временным правительством. 2 сентября освобожден. 25 сентября избран председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Внес большой вклад в подготовку восстания в октябре 1917 г., после чего занимал посты: наркома иностранных дел, наркома по военным и морским делам, председателя Реввоенсовета Республики, члена Политбюро ЦК РКП(б) и члена Исполкома Коминтерна. Один из организаторов массового террора и изъятия церковных ценностей. Составил оппозицию И. Сталину, за что в 1927 г. исключен из партии, в 1929 г. выслан из СССР, в 1932 г. лишен советского гражданства. Находясь в эмиграции, продолжал активную политическую и публицистическую деятельность. Был убит в Мексике агентом НКВД испанцем Р. Меркадером.

106. Имеется в виду: Джеймс Монро (Monroe) (28.04.1758–04.07.1831), американский государственный деятель и дипломат, пятый президент США в 1817–1825 гг., автор т. н. внешнеполитической «доктрины Монро», основанной на принципе «Америка для американцев».

107. Дмовский Роман Валентьевич (09.08.1864–02.01.1939), польский ультраправый политик. Окончил Варшавский университет по естественному факультету. В 1892–1893 гг. сидел в варшавской тюрьме за организацию манифестации к столетию восстания Т. Костюшко. Лидер Народно-демократической партии, член II и III Гос. Думы, в которой возглавлял Польское коло. Будучи убежденным противником русификации, выступал за разумный диалог с Царским правительством, не поддержал революционные беспорядки 1905–1907 гг. С началом Первой мировой войны создал проантантовской Польский национальный комитет в Петербурге в 1914 г., в Париже в 1917 г. признанный Францией как законное польское правительство. Один из делегатов Польши на Версальской мирной конференции. Политический противник Ю. Пилсудского. В 1919–1923 гг. министр иностранных дел Польши. Лидер радикальных организаций: с 1926 г. «Лагерь Великой Польши» и с 1932 г. «Национальной партии», выступавших с позиций расизма, антисемитизма и социал-дарвинизма.

108. «Еще Полска не сгинела» («Jeszcze Polskaniezgin’Ba») или «Мазурка Домбровского» («Mazurek Dbrowskiego») — гимн, написанный в 1797 г. Йозефом Выбицким для Польского легиона генерала Генрика Домбровского в войсках Наполеона в Италии. Позже стала популярной польской патриотической песней и в 1927 г. была утверждена в качестве Польского национального гимна.

109. Соллогуб Василий Иустинович, генерал-лейтенант, генерал-губернатор Прибалтийского края в 1905–1906 гг., впоследствии начальник Военно-ученого комитета Главного штаба.

110. Имеется в виду: увольнение после систематических волнений и беспорядков части преподавателей и отчисление студентов Дерптского Университета в 1907 г.

111. «Мехелимовская система пассивного сопротивления», по имени финляндского политического и государственного деятеля, лидера финских либералов и главного министра Великого Княжества Финляндского (1905–1908) Леопольда Генриха Станислава Мехелина (24.11.1839–26.01.1914).

112. Герард Николай Николаевич (1838–1929), из дворян. Окончил Петербургский университет. Служил по ведомству юстиции. С 1871 г. и. д. правителя канцелярии Министерства юстиции. С 1874 г. и. д. обер-прокурора 4-го департамента Сената. С 1876 г. сенатор, в 1884–1886 гг. главноуправляющий Ведомства Учреждений Императрицы Марии, с 1898 г. член Государственного совета, с 1902 г. председатель Департамента гражданских и духовных дел, и. д. главноуправляющего Императорской канцелярии. С ноября 1905 по февраль 1908 гг. финляндский генерал-губернатор. Проводил политику уважения конституции и законов Финляндии. Тайный советник. Выпущен из Советской России по просьбе Финского правительства. Умер в Финляндии.

113. Салтыков Александр Александрович (1873–1943), граф. Камер-юнкер, философ, эссеист, автор нескольких поэтических сборников. В эмиграции жил в Германии. Приобрел широкую известность после издания «национально-психологических» очерков, собранных в книге «Две России» (Мюнхен, 1924).

114. Ллойд-Джордж (Lloyd George) Дэвид (17.01.1863–26.03.1945), видный английский государственный деятель. В 1905–1908 гг. министр торговли, в 1908–1915 гг. министр финансов, в 1916–1922 гг. премьер-министр Великобритании; один из крупнейших лидеров Либеральной партии. В 1944 г. удостоен звания первого графа Двайфорского.

115. Трубецкой Евгений Николаевич (23.09.1863–23.01.1920), князь. Окончил юридический факультет Московского университета (1885); доктор философии (1897). Профессор в Киеве и в Москве. Русский религиозный философ, последователь и друг В. С. Соловьева, один из идеологов «мирнообновленчества». Участник Белого движения.

116. Объединенное дворянство — сословная политическая организация поместного дворянства (1906–1917), основанная на коллективном членстве. Ежегодно собирались съезды уполномоченных от губернских дворянских собраний, в перерывах между ними действовал Постоянный совет объединенных дворянских обществ (первый председатель граф А. А. Бобринский, активную роль играли лидеры крайне правых Н. Е. Марков и В. М. Пуришкевич). Во время Первой мировой войны, помимо черносотенных организаций, в руководстве Объединенного дворянства усилилась роль Прогрессивного блока. После Февральской революции 1917 г. часть руководителей приветствовало Временное правительство. Распалась в 1917 г.

117. Милль (Mill) Джон Стюарт (20.05.1806–8.05.1873), английский экономист, последний представитель т. н. «классической школы политэкономии», философ и социолог, идеолог либерализма, основатель английского позитивизма.

118. Акбар Джелаль-ад-дин (14.10.1542–1605), с 1556 г. правитель Индостана, из династии Великих Моголов (потомков Тамерлана).

Глава 5. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

1. Данное сравнение принадлежит генералу от кавалерии Петру Николаевичу Краснову (10.09.1869–16.01.1947), в 1918–1919 гг. войсковому атаману Всевеликого Войска Донского, талантливому писателю, автору романа «От двуглавого орла к красному знамени».

2. Юденич Николай Николаевич (18.07.1862–05.10.1933), из дворян. Окончил Московское земледельческое училище, Александровское военное училище (1881) и Николаевскую академию Генерального штаба (1887). Службу начал в лейб-гвардии Литовском полку. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1907 г. окружной генерал-квартирмейстер штаба Казанского военного округа. С 1912 г. генерал-лейтенант, начальник штаба Казанского, а с 1913 г. Кавказского военного округа. С началом Первой мировой войны назначен начальником штаба Кавказской армии, с декабря 1914 г. командующий II Туркестанским армейским корпусом, разгромил турок в ходе Сарыкамышской операции. В январе 1915 г. произведен в генералы от инфантерии и назначен командующим Кавказской армией, успешно взял крепость Тавриз, занял Западную Армению, успешно провел Евфратскую и Алашкертскую операции. В 1916 г. блестяще провел Эрзерумскую, Трапезундскую и Эрзинджанскую операции. После Февральской революции, был 3 марта назначен и. д. главнокомандующего отдельной Кавказской армией, а после образования Кавказского фронта 3 апреля назначен его главнокомандующим. В мае 1917 г. отстранен от командования «за сопротивление указаниям» Временного правительства. В ноябре 1918 г. эмигрировал в Финляндию, а затем в Эстонию. В мае 1919 г. создал «Политическое совещание», с июня 1919 г. назначен Верховным Правителем России А. В. Колчаком главнокомандующим российскими вооруженными и морскими силами в Прибалтийском районе. В августе 1919 г. вошел в состав Северо-Западного правительства. Несмотря на нехватку вооружения и живой силы, дважды подступал к Петрограду. В октябре-ноябре 1919 г. командующий Северо-Западной армией, с которой был вынужден отступить в Эстонию, где она была разоружена. В январе 1920 г. арестован частями генерал-майора С. Н. Булак-Булаховича, освобожден по настоянию англичан, после чего выехал в Великобританию. С 1931 г. почетный председатель Союза северо-западников. Умер на юге Франции.

3. Талейран граф де Перигор Шарль Морис (13.02.1754–17.05.1838), выдающийся французский дипломат и политический деятель, отличавшийся особой беспринципностью и прагматизмом. При Короле Людовике XVI — епископ Отенский; в начальный период Французской революции — член Генеральных штатов, инициировал декрет о национализации церковных земель, затем в эмиграции в США; министр иностранных дел при Директории, в период Консульства и империи Наполеона, при Людовике XVIII в 1797–1799, 1799–1807 и 1814–1815 гг. Глава французской делегации на Венском конгрессе 1814–1815 гг. В 1830–1834 гг. посол в Лондоне. С 1806 г. князь Бенавентский.

I. СИБИРСКАЯ ВАНДЕЯ

4. Колчак Александр Васильевич (04.11.1874–07.02.1920), из дворян. Окончил Петербургскую классическую гимназию и Морской корпус (1894). Службу начал на Тихом океане. Выдающийся русский ученый-полярник и гидрограф, действительный член Русского географического общества, участник полярных экспедиций 1900–1903 и 1908–1911 гг. Во время Русско-японской войны командовал эсминцем, а затем береговой артиллерийской батареей в Порт-Артуре. В 1905–1906 гг. в японском плену. В 1906–1909 и 1911–1914 гг. служил в Морском Генштабе. Во время Первой Мировой войны, помощник командующего Балтийским флотом по оперативному планированию морских операций. С 1915 г. командующий минной дивизией и морскими силами в Рижском заливе. За успешные действия в районе Рижского залива в 1916 г. дважды повышался в звании, сперва контр-адмирал, затем вице-адмирал. С 28 июня 1916 г. по 6 июня 1917 г. командующий Черноморским флотом, после его фактического разложения по собственному прошению отозван в Петроград. В июле 1917 г. командирован Временным правительством в качестве начальника морской военной миссии в США и Великобританию. После Октябрьского переворота перешел на английскую военную службу и отправлен в Месопотамию, однако в марте 1918 г. вернулся на Дальний Восток для помощи в организации борьбы против большевизма. 7 ноябре 1918 г. приехал в Омск, где был назначен военным и морским министром правительства эсеровской Директории. 18 ноября 1918 г. опираясь на силы начальника Омского гарнизона Волкова и казаков-монархистов, совершил переворот и был провозглашен Верховным правителем России и верховным командующим всех сухопутных и морских сил России, тогда же ему было присвоено звание адмирала. В 1919 г. организовал наступление для захвата Москвы и низложения Советского правительства, но потерпел поражение. Бежал из Омска в Иркутск. После разгрома Русской армии советскими войсками 4 января 1920 г. передал власть генералу Деникину на Западе и генералу атаману Семенову — в Сибири и на Дальнем Востоке. Взят под охрану Чехословацким корпусом. Выдан чехами эсерам, передавшим его большевикам. Расстрелян на берегу р. Иртыша.

5. Отдельный Чехословацкий корпус — сформирован по инициативе Союза чехословацких обществ в России осенью 1917 г. из военнопленных и эмигрантов чешской и словацкой национальностей, до марта 1918 г. дислоцировался в тылу Юго-Западного фронта; состоял их двух дивизий и запасной бригады (численностью около 30 тысяч чел.). Командовал корпусом генерал В. Н. Шокоров, начальник штаба — генерал М. К. Дитерихс. В январе 1918 г., по согласованию с державами Антанты, он был объявлен автономной частью французской армии. Антанта поставила вопрос о переброске Корпуса в Западную Европу. 26 марта 1918 г. Совет Народных Комиссаров заключил с отделом Чехословацкого Национального Совета в России договор, по которому его должны были эвакуировать через Владивосток, но 24 мая 1918 г. вследствие давления Германии Троцкий издал приказ о насильственном разоружении частей корпуса. Это было воспринято чехами и словаками как агрессивное действие и послужило сигналом к началу, 25 мая 1918 г., восстания от Пензы до Владивостока, к которому присоединились местные антибольшевистские силы. В результате, к осени огромная территория от Волги до Тихого океана была очищена от красных. На силах Чехословацкого корпуса лежала одна из главных ролей в сопротивлении большевикам летом — осенью 1918 г. на Восточном фронте. На захваченной территории чехи ликвидировали органы Советской власти и содействовали образованию контрреволюционных правительств (в Самаре — «Комуч», в Екатеринбурге — кадетско-эсеровское «Уральское правительство», в Омске — «Временное сибирское правительство»). С 1919 г. Корпус приобрел статус Чехословацкой армии, его командующим стал генерал (бывший поручик) Ян Сыровы (1888–1970). Из-за «антидемократичных» действий лидеров антибольшевистского движения Сибири, корпус отказался от дальнейшего боевого сотрудничества с белыми и в январе 1919 г. был отведен в тыл, для охраны Транссибирской магистрали от большевицких и анархических банд, участвовал в антипартизанских акциях. В конце 1919 г. — начале 1920 г. в условиях разгрома войск А. В. Колчака, началась эвакуация Чехословацкого корпуса, на захваченных ими 20 тысячах вагонов с ценностями на огромную сумму. Стремясь обеспечить быстрый проезд частей своего корпуса к Владивостоку, командование Чехословацкого корпуса по согласованию с Верховным советом Антанты согласилось передать 15 января 1920 г. на станции Иннокентьевская близ Иркутска арестованных ими А. В. Колчака и председателя Совета Министров «Омского правительства» В. Н. Пепеляева эсерам. 7 февраля 1920 г. на станции Кайтун было подписано перемирие между Советским правительством и командованием Чехословацкого корпуса. 2 сентября 1920 г. последние чехословаки покинули Владивосток, откуда были перевезены в Чехословакию.

6. граф фон Мирбах-Харф Вильгельм (07.08.1878–06.07.1918), немецкий дипломат. Участник советско-германских переговоров в Брест-Литовске в декабре 1917 по март 1918 гг. С апреля 1918 г. посланник Германской Империи при правительстве РСФСР в Москве. Смертельно ранен бомбой брошенной в здании Германского посольства (Денежный переулок, 5) двумя левыми эсерами Андреевым и Блюмкиным, переодетыми в форму ВЧК. Убийство графа Мирбаха послужило сигналом к началу восстания левых эсеров против их бывших союзников большевиков. Восстание было моментально подавлено, что дает некоторым исследователям основание делать предположение об изначальной причастности ВЧК к его организации.

7. Гайда Радола (Гейдель Рудольф) (14.02.1892–15.04.1948), чешский авантюрист. Получил фармацевтическое образование. Во время Первой Мировой войны фельдшер в Австро-венгерской армии, попал в плен к черногорцам, перешел к ним на службу, назвавшись офицером. С февраля 1917 г. в рядах Чехословацкого корпуса в России. Отличился в боях, с марта 1918 г. капитан, командир 7-го стрелкового полка Чехословацкого корпуса. Член Временного исполнительного комитета Легиона. Активный участник Чехословацкого мятежа, с сентября 1918 г. генерал-майор, командир 2-ой чехословацкой дивизии. С октября т. г. командующий Северо-Уральского фронта. С января 1919 г. генерал-лейтенант, командующий Сибирской армии. В июле 1919 г. из-за конфликта со ставкой уволен с Русской службы и лишен чина генерал-лейтенанта. Перешел в резерв Чехословацкого корпуса, участвовал в антиколчаковском мятеже во Владивостоке, после чего выслан на родину. В 1920 г. прошел военную подготовку в Париже, принят на чехословацкую службу. С 1922 г. дивизионный генерал, с 1924 1-й заместитель, а 1926 г. начальник Главного штаба Чехословакии. Готовил государственный переворот, уволен со службы. В 1927 г. лидер Национальной фашисткой общины Чехословакии. Избирался депутатом в Парламент. После оккупации Чехословакии, активный коллаборационист, член фашистского комитета Св. Вацлава. В 1945–1947 гг. в заключении. Умер в Праге.

8. Семенов Григорий Михайлович (13.09.1890–30.08.1946), из забайкальских казаков. Окончил Оренбургское военное казачье училище (1911). В составе казачьей сотни охранял русское консульство в Монголии. Во время Первой Мировой войны участвовал в боевых действиях в Восточной Пруссии, на Юго-Западном, Кавказском и Румынском фронтах. В 1917 г. есаул, направлен Временным правительством комиссаром по образованию добровольческой армии для Иркутского и Приамурского военных округов, командир сформированного им Монголо-бурятского полка. За организацию полка на принципе «отказа от революционности», впал в немилость к Керенскому. После большевицкого переворота последовательный враг Советской власти. Первая стычка его отряда с большевиками произошла 12 ноября 1917 г. Во время попытки его ареста, оказал сопротивление и повел вооруженную борьбу с большевизмом. Действовал на территории Манчжурии, где сформировал Особый Маньчжурский Отряд, с которым вторгся в Забайкалье. Получил поддержку со стороны Японии, Англии и Франции. С сентября 1918 г. полковник, с октября т. г. атаман Забайкальского казачьего войска, командир 5-го Приамурского и Восточного казачьего корпусов. Первоначально не признал власть Адмирала Колчака, объявил себя Атаманом казачьих войск Дальнего Востока, после нормализации отношений с Омским правительством произведен в генерал-майоры и назначен командующим Восточно-Сибирской Армии и уполномоченным Командующего войсками Приамурского военного округа по охране гос. порядка и общественного спокойствия. Прославился жестокими карательными акциями по усмирению крестьянских восстаний и революционных мятежей. В декабре 1919 г. произведен в генерал-лейтенанты. Перед сложением Адмиралом Колчаком своих полномочий, назначен Главнокомандующим всеми вооруженными силами Российской восточной окраины, с мая 1920 г. атаман всех казачьих войск восточной окраины. В эмиграции с 1921 г. в Китае, в 1922 г. подвергался судебному преследованию в США, но был оправдан. До 1930 г. жил в Японии, затем переселился в Китай. Убежденный монархист, вел антисоветскую работу в Манчжурии, где возглавлял Дальневосточный Союз казаков. Почетный член Российской Фашистской партии. Арестован 22 августа 1945 г. советской военной контрразведкой «СМЕРШ». Доставлен в Москву, судим и повешен.

9. Калмыков Иван Павлович (12.05.1888–01.10.1920), из мещан. Окончил Харьковскую духовную семинарию (1909) и Чугуевское военное училище (1912). Офицер Приморского саперного батальона. Есаул Уссурийского казачьего войска в 1917 г., обманом получил офицерскую должность, представившись кубанским казаком. В январе 1918 г. избран Атаманом Уссурийского казачьего войск. В марте 1918 г. создал Уссурийскую отдельную бригаду (позже дивизию). Формально подчинялся генералу Д. Хорвату, но в июле 1918 г. отошел от него. При поддержке японцев и чехословаков очистил от большевиков значительную часть Уссурийского края и взял Хабаровск, прибегая к самым жестким мерам. С октября 1918 г. генерал-майор. В 1920 г. назначен атаманом Семеновым командующим Уссурийской группой войск. Будучи разгромленным красными, бежал в Китай, где был судим и казнен за грабежи его частями китайских купцов и обстрел китайской канонерской лодки на Амуре.

10. Орлов Николай Васильевич (ум. 1930-е), полковник, участник Первой Мировой войны, в 1918 г. создал отряд на КВЖД в Харбине, не признавал власть Сибирского Омского правительства.

11. Иванов-Ринов Павел Павлович (26.07.1869 — после 1925), из дворян. Окончил Сибирский кадетский корпус (1888) и 1-е Павловское военное училище (1890). Служил на русско-китайской границе, участник Китайского похода 1900–1901 гг. В 1900–1901 гг. на военно-административной службе в Туркестанском генерал-губернаторстве. С 1906 г. начальник Пржевальского, Вернинского и Ходжентского уездов, помощник военного губернатора. С началом Первой Мировой войны отправился на фронт. Полковник, командир 2-й Кубанской казачьей бригады, затем 8-го полка Сибирской казачьей дивизии. С 1916 г. Семиреченский вице-губернатор, за подавление восстания местного населения назначен и. д. ферганского военного губернатора. Смещен после Февральской революции, командующий Отдельной Сибирской казачьей бригады на Кавказском фронте. В апреле 1918 г. глава подпольных офицерских организаций в Омске и Петропавловске. 7 июня 1918 г. руководил антисоветским восстанием в Омске, где возглавил гарнизон. С июня по сентябрь 1918 г. командир Степного корпуса, генерал-майор. С 15 августа 1918 г. войсковой атаман Сибирского казачьего войска. В сентябре-октябре т. г. военный министр, также до декабря состоял командующим Сибирской армией. Помощник по военной части Верховного уполномоченного на Дальнем Востоке и командующий войсками Приамурского военного округа. В мае-ноябре (с перерывами) 1919 г. командир Отдельного Сибирского казачьего корпуса, генерал-лейтенант. В ноябре 1919 г. помощник по административной части командующего Восточным фронтом, в декабре т. г. арестовывался генералом Пепеляевым по обвинению «в измене», но был освобожден генералом Каппелем. В январе 1920 г. скрылся в захваченном красными Красноярске, затем жил в Чите и Харбине. В июле-сентябре 1921 г. начальник штаба Атамана Семенова. В 1922 г. начальник тыла армии во Владивостоке, вместе с остатками войск генерала Дитерихса эвакуировался в Корею. Жил в Китае, стал активно сотрудничать с советским агентом генералом Гущиным, и помогал формировать антигоминдановские части китайского генерала Фэн Юйсяна, но был разоблачен и объявлен предателем, скрылся в СССР, дальнейшая судьба неизвестна.

12. Хрещатицкий Борис Ростиславович (11.07.1881–22.07.1940), из дворян Всевеликого войска Донского. Окончил Александровский кадетский корпус и Пажеский корпус (1900). Службу начал в лейб-гвардии Казачьем полку. Участник Русско-японской 1904–1905 гг. и Первой мировой войн. В 1914–1916 гг. командир 52-го Донского казачьего полка. С 1916 г. генерал-майор, командир 2-й бригады 1-й Донской казачьей дивизии, с ноября по декабрь 1917 г. командующий Уссурийской казачьей дивизии. С марта по ноябрь 1918 г. начальник штаба российских войск полосы отчуждения КВЖД. С ноября 1918 по август 1919 гг. Верховный уполномоченный на Дальнем Востоке и инспектор иностранных формирований русской службы. В декабре 1918 г. Украинской дальневосточной краевой радой избран атаманом Дальневосточного украинского войска. С 1919 г генерал-лейтенант. В сентябре-ноябре 1919 г. инспектор Дальневосточных формирований стратегического резерва и генерал для поручений при командующем войсками Приамурского военного округа. В апреле-июле 1920 г. начальник штаба всех казачьих войск Российской Восточной окраины, с июня 1920 г. управляющий ведомством иностранных дел правительства атамана Г. М. Семенова. С июля 1920 г. представитель атамана Г. М. Семенова в Китае. В 1921 г. член Верховного военного совета Забайкалья. Эмигрировал в Китай, с 1925 г. во Франции. Служил во французском иностранном легионе в Сирии и Северной Африке. Умер в Тунисе.

13. Шерабан Мария Александровна, певица-цыганка, вторая жена атамана Г. М. Семенова, после развода с ним супруга Хана Нахичеванского 2-го.

14. Имеется в виду: войсковой атаман Уральского казачьего войска генерал-лейтенант Владимир Сергеевич Толстов (07.07.1884–1956).

15. Лебедев Дмитрий Антонович (25.12.1883–06.03.1928), из дворян. Окончил Сибирский кадетский корпус (1900), Михайловское артиллерийское училище (1903) и Николаевскую академию Генерального штаба (1911). Участник Русско-японской 1904–1905 гг. и Первой Мировой войн. В 1917 г. полковник, член Главного комитета Союза офицеров армии и флота, участвовал в мятеже генерала Л. Г. Корнилова. До 13 ноября 1917 г. находился в Быховской тюрьме. После прибытия на Дон назначен начальником штаба 1-ого отряда Добровольческой армии. С февраля 1918 г. представитель Добровольческой армии в Сибири. Участник переворота Адмирала Колчака. С ноября 1918 г. по август 1919 г. начальник штаба Ставки Верховного Главнокомандующего. С января 1919 г. генерал-майор. С мая по август 1919 г. военный министр. С августа т. г. командующий Степной, а с ноября Уральской группой войск. Участник Сибирского Ледяного похода. В 1920 г. директор кадетского корпуса во Владивостоке. В 1922 г. начальник вооруженных сил Владивостока. Эмигрировал в Китай. Жил в Шанхае, где редактировал газету «Русская мысль».

16. Имеется в виду: генерал-лейтенант (в описываемое время генерал-майор) Николай Тимофеевич Сукин (1878–1937), командир 6-го Уральского корпуса Западной Армии адмирала А. В. Колчака.

17. Доманевский Владимир Николаевич (12.03.1878–04.04.1937), из дворян. Окончил Пажеский корпус (1897), Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую Академию Генерального штаба. Участник Русско-японской 1904–1905 гг. и Первой Мировой войн, в 1916 г. начальник штаба русского экспедиционного корпуса в Персии. С 1917 г. генерал-майор, начальник штаба Приамурского военного округа. С 1918 г. в распоряжении генерала Д. Л. Хорвата. С 1920 г. генерал-лейтенант, начальник штаба войск Временного Приамурского правительства. В эмиграции в Китае, Сербии, затем во Франции. Лектор на высших военно-научных курсах генерала Н. Н. Головина.

18. Надсон Семен Яковлевич (14.12.1862–19.01.1887), русский поэт, лирика которого полна любовными и пейзажными сюжетами. В 1885 г. удостоен Пушкинской премии.

19. Имеется в виду: генерал-майор Михаил Сергеевич Летернер, в 1919 г. находившийся в резерве чинов при Штабе Приамурского военного округа.

20. Такаянаги Ясутаро, японский генерал, военный представитель Японии при правительстве Адмирала Колчака в 1918–1919 гг. В 1920 г. находился в Приморье в должности начальника штаба японских экспедиционных сил.

21. Прибылович Виктор Николаевич (1878 —?), генерал-майор. Выпускник Михайловского артиллерийского училища (1898). В 1919 г. инспектор артиллерии при Адмирале Колчаке, полевой инспектор артиллерии Восточного фронта.

22. Пепеляев Анатолий Николаевич (03.08.1891–14.01.1938), сын офицера. Окончил Омский кадетский корпус (1908) и Павловское военное училище (1910). Участник Первой Мировой войны. В мае 1918 г. сформировал отряд и поднял антибольшевицкий мятеж в Томске. С августа 1918 по июль 1919 гг. командир 1-го Средне-Сибирского корпуса в Сибирской армии, произведен в полковники, затем генерал-майоры. Войска корпуса освободили Иркутск (11.07.1918), Нижнеудинск (31.06.1919) и другие города Прибайкалья. С июля 1919 г. генерал-лейтенант, до декабря т. г. командующий 1-й Сибирской армией Восточного фронта. Был близок к эсерам, готовил переворот против Колчака, но отказался от этого замысла. В марте 1920 г. из остатков 1-й Сибирской армии пытался сформировать Особый Сибирский Партизанский Отряд. В июле 1922 г. формировал во Владивостоке Сибирскую добровольческую дружину, с которой в сентябре 1922 г. присоединился к Якутскому восстанию. До 18 июня 1923 г. глава антисоветских сил Якутии, попал в плен на побережье Охотского моря в Аяне в результате измены. В 1924 г. был осужден в Чите Ревтрибуналом 5-й Красной Армии и приговорен к расстрелу. ВЦИК заменил расстрел на 10-летний срок заключения. После освобождения, призывал Дальневосточную эмиграцию прекратить борьбу с Советской властью. Жил в Воркуте, в 1937 г. арестован и расстрелян.

23. Флуг Василий Егорович (19.03.1860–03.12.1955), из дворян. Окончил 2-ю Петербургскую военную гимназию, Михайловское артиллерийское училище (1880) и Николаевскую академию Генштаба (1890). Службу начал в 7-й конно-артиллерийской батарее. Участник Китайского похода, Русско-японской и Первой Мировой войн. С 1903 г. генерал-майор, с 1905 г. военный губернатор Приморской области и наказной атаман Уссурийского казачьего войска. С 1908 г. генерал-лейтенант, с 1909 г. начальник 37-й пехотной, с 1912 г. 2-й гвардейской пехотной дивизии. С 1913 г. помощник Туркестанского генерал-губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа. В августе-сентябре 1914 г. командующий 10-й армии. С декабря 1914 г. генерал от инфантерии, командир 2-го армейского корпуса. С мая 1917 г. в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. После Октябрьского переворота уехал на Дон и поступил в Добровольческую армию. С 1918 г. командирован в Сибирь и на Дальний Восток. В декабре 1918 г. помощник Верховного уполномоченного на Дальнем Востоке генерала Хорвата по гражданской части. По поручению Адмирала Колчака вернулся на Юг России. Находился в резерве чинов ВСЮР. В 1920 г. эмигрировал. Жил в Югославии, где служил в Военном министерстве, также в 30-е гг. возглавлял 4-й отдел РОВС, затем переехал в Германию и США. Являлся постоянным сотрудником журнала «Часовой» и «Вестника военных знаний». Умер в Сан-Франциско.

24. Головин Николай Николаевич (04.12.1875–10.01.1944), из дворян. Окончил Пажеский корпус (1894) и Николаевскую академию Генштаба (1900). Службу начал в Гвардейской конно-артиллерийской бригаде. Профессор Николаевской академии Генерального штаба, крупный военный ученый-теоретик, историк и психолог. С июля 1914 г. командир лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, во главе которого выступил на фронт. С ноября 1914 г. генерал-майор, и. д. генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии. С 1915 г. и. д. начальника штаба 7-й армии. После Февральской революции 1917 г. и. д. начальника штаба помощника Главнокомандующего армиями Румынского фронта, генерал-лейтенант. В октябре 1917 г. переведен в распоряжение министра-председателя и Верховного главнокомандующего А. Ф. Керенского. После прихода к власти большевиков уволен со службы. В декабре 1918 г., в числе чинов ВСЮР, уехал в Париж, затем в Лондон, где занял должность помощника по военным вопросам С. Сазонова — официального представителя адмирала А. В. Колчака и генерала А. И. Деникина на Версальской мирной конференции. В 1919 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего Адмирала Колчака. В октябре 1919 г. в связи с последствиями контузии, полученной на германском фронте, был эвакуирован в Токио. В 1920 г., после поражения армий адмирала А. В. Колчака, уехал во Францию, где занимался военно-научной и преподавательской деятельностью. Организовал зарубежные Высшие военно-научные курсы в Париже (1927) и Белграде (1930). В 1926–1940 гг. являлся официальным представителем Гуверовского института войны, революции и мира в Европе, занимался сбором документов и материалов по истории российской эмиграции. Читал курсы лекций по военной истории в Военной академии в Вашингтоне, в Высшей военной школе в Париже и др. учебных заведениях. После оккупации Франции помощник главы коллаборационистского Комитета взаимопомощи русских эмигрантов (преобразованного в апреле 1942 в Управление делами русских эмигрантов во Франции), занимаясь отправкой добровольцев на работу в Германию и пополнением армии генерала А. А. Власова. Умер от разрыва сердца после получения угроз от представителей французского движения Сопротивления расправиться с ним.

25. Лохвицкий Николай Александрович (07.10.1868–05.11.1933), из дворян. Окончил 4-й Московский кадетский корпус (1887), 2-е Константиновское военное училище (1889) и Николаевскую Академию Генерального Штаба (1900). Службу начал в 105-м пехотном Оренбургском полку. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1906 г. полковник, с 1912 г. командир 95-го пехотного Красноярского полка. В 1915 г. в чине генерал-майора командир бригад 25-й, а затем 24-й пехотных дивизий. В январе 1916 г. назначен командиром 1-й Особой пехотной бригады (позже дивизии), сражавшейся во Франции. С 1917 г. генерал-лейтенант. До июля 1918 г. командовал русской военной базой в Лавале, активно занимался созданием русского легиона во Франции. В 1919 г. вернулся в Россию, прикомандирован к штабу Адмирала Колчака. В апреле-июне 1919 г. командовал 3-м Уральским горным корпусом, затем 1-й и 2-й армиями. С апреля по август 1920 г. командующий Дальневосточной армией, затем служил у атамана Г. М. Семенова. С 1923 г. жил в Париже. С 1927 г. председатель Совета по военным и морским делам при Императоре Кирилле Владимировиче. Глава Общества монархистов-легитимистов. Одновременно служил в военно-исторической комиссии Военного министерства Франции. Умер в Париже.

26. Сукин Иван Иванович (1890–?), из дворян. Дипломат, служил секретарем российского посольства в США. В 1918 г. прибыл в Омск, с ноября начальник дипломатической канцелярии. С декабря 1918 по декабрь 1919 гг. министр иностранных дел Российского Правительства Адмирала А. В. Колчака. Эмигрировал в Китай, затем в США. Оставил «Записки».

27. Маннергейм Карл Густав Эмиль (Карл Карлович) (04.06.1867–28.01.1951), барон. Окончил Финляндский кадетский корпус (1886), Гельсингфорсский университет (1887) и Николаевское кавалерийское училище (1889). Генерал-лейтенант Русской Императорской Армии. Финский государственный и военный деятель, с января по май 1918 г. и 1939–1946 гг. Главнокомандующий Финскими вооруженными силами, с 1942 г. Маршал Финляндии. В декабре 1918–июле 1919 гг. регент Финляндии, в 1942–1946 гг. Президент Финляндской республики.

28. Нокс (Knox) Альфред Уильям (30.10.1870–09.03.1964), британский генерал-майор. Служил в Индии, в 1911–1918 гг. британский военный атташе в России. Находился в Зимнем дворце при его захвате большевиками в октябре 1917 г. В 1918–1920 гг. глава британской военной миссии в Сибири. Друг Адмирала А. Колчака, один из организаторов военного переворота 18 ноября 1918 г. Член Консервативной Партии, от которой избирался в Палату общин с 1924 по 1945 гг. Возведен в рыцарское достоинство. Оставил мемуары.

29. Каппель Владимир Оскарович (16.04.1883–26.01.1920), из дворян. Окончил 2-й кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1903) и Николаевскую Академию Генштаба (1913). Службу начал в 54-м драгунском Новомиргородском полку. Участник Первой Мировой войны: начальник штаба 347-го пехотного полка, начальник штаба 37-й пехотной дивизии. В 1917 г. уволен из армии и проживал в Перми. В 1918 г. как военный специалист был привлечен на службу большевиками. После захвата Самары чехословаками стал командиром 1-й добровольческой дружины Народной армии КОМУЧа, затем командир отдельной Симбирской бригады в составе 6-й стрелковой дивизии. С августа 1918 г. возглавлял объединенные Симбирскую и Казанскую группы Поволжского фронта, полковник. После прихода к власти адмирала А. В. Колчака получил чин генерал-майора. В 1919 г. командовал Сводным, затем 1-м Волжским корпусом, а с июля т. г. Волжской группой войск 3-й армии. С ноября 1919 г. командующий Московской группой армий и 3-й армией Восточного фронта. В декабре 1919 г. в условиях тяжелого Сибирского Ледяного похода был назначен главнокомандующим Восточным фронтом. Во время перехода войск по реке Кан провалился в полынью, но продолжал путь. Сотрудничал с Атаманом Семеновым. Умер от воспаления легких.

II. АГОНИЯ

30. Сахаров Константин Вячеславович (18.03.1881–23.02.1941), из дворян. Окончил Оренбургский кадетский корпус, Николаевское инженерное училище и Николаевскую академию Генерального штаба (1908). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. С 1916 г. полковник, начальник штаба 3-й Финляндской стрелковой дивизии. После Февральской революции служил в Ставке Верховного главнокомандующего, участник мятежа генерала Корнилова, был арестован, но вскоре освобожден. В 1918 г. арестовывался большевиками, бежал из тюрьмы в Астрахани. На службе в войсках Уфимской Директории, в ноябре 1918 г. произведен в генерал-майоры. Начальник гарнизона острова Русского, начальник учебно-инспекторских курсов во Владивостоке. С марта 1919 г. генерал для поручений в штабе Ставки Адмирала Колчака. С мая т. г. начальник штаба Западной армии (впоследствии именовалась 3-й и Московской), с июня ее командующий. С ноября 1919 г. генерал-лейтенант, командующий армиями Восточного фронта. В декабре т. г. арестован братьями Пепеляевыми, освобожден генералом Каппелем. Участник Сибирского Ледяного похода. В феврале-марте 1920 г. в войсках Атамана Семенова, командир 3-го корпуса. Эмигрировал в Японию, затем в Германию. Монархист-легитимист, чин Корпуса Императорской Армии и Флота, близок к русским фашистам. Автор книги «Белая Сибирь». Умер в Берлине.

31. В описываемое время генерал-лейтенант Михаил Ипполитович Занкевич, был начальником штаба Ставки Главнокомандующего Русской армией адмирала Колчака.

32. Масарик Томаш (07.03.1850–14.09.1937), чехословацкий государственный и общественный деятель. Первый президент независимой Чехословакии (1918–1935).

33. Адмирал А. В. Колчак и последний Председатель его Правительства Виктор Николаевич Пепеляев (1884–1920), были расстреляны на берегу р. Иртыш по постановлению Иркутского военно-революционного комитета перед которым сложил свои полномочия эсеровский «Политический центр».

34. Вандея — департамент на западе Франции, бывший с 1792 по 1860-е гг. очагом контрреволюционных, монархических восстаний и партизанской борьбы.

III. ДОБРОВОЛЬЦЫ

35. Данное предписание было подписано полковником Р. Р. фон Раупахом.

36. Текинский конный полк — туземная часть Русской Императорской Армии, создана в 1885 г. и первоначально носила название — Туркменский конный дивизион, формировалась преимущественно из уроженцев современной Туркмении. С августа 1917 г. полк нес охрану тюрьмы в городе Быхов, где содержались участники мятежа генерала Л. Г. Корнилова. После освобождения генерала Корнилова полк (24 офицера, ок. 300 всадников и 2 офицера Георгиевского батальона) пытался пробиться вместе с ним на Юг России, но из-за невозможности сделать это был разделен на мелкие группы. Официально распущен в Киеве, хотя небольшая часть текинцев составила конвой генерала Корнилова в Добровольческой Армии.

37. Каледин Алексей Максимович (12.10.1861–29.01.1918), из старинного казачьего рода. Окончил Воронежский кадетский корпус (1879), Михайловское артиллерийское училище (1882) и Николаевскую академию Генерального штаба (1889). Участник Русско-японской 1904–1905 гг. Во время Первой Мировой войны: командир 12-й кавалерийской дивизии, затем командир 1-го армейского и 5-го конного корпусов. С 1916 г. в чине генерала от кавалерии, назначен командующим 8-й армией Юго-Западного фронта. В мае 1917 г. был отстранен Временным правительством от командования армией за невыполнение распоряжений о демократизации в войсках. Уехав на Дон, 17 июня 1917 г. был выбран Войсковым кругом Атаманом войска Донского. Резко критиковал создание Советов, выразил поддержку мятежу генерала Корнилова, за что Временное Правительство пыталось отстранить его от должности Атамана, чему воспротивился Войсковой круг. После Октябрьской революции объявил военное положение и начал разгон советов, пытаясь организовать вооруженное сопротивление большевикам. После ряда тяжелых поражений от войск большевиков признал положение противников Советской власти безнадежным, сложил свои полномочия атамана и в тот же день выстрелом в сердце покончил с собой в атаманском дворце.

38. Эрдели Иван Георгиевич (15.10.1870–03.07.1939), из дворян. Окончил Николаевский кадетский корпус (1887), Николаевское кавалерийское училище (1890) и Николаевскую академию Генерального штаба (1897). Службу начал в Лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку. В 1899–1900 гг. штабофицер для поручений при штабе Киевского военного округа, в 1900–1905 гг. старший адъютант штаба генерал-инспектора кавалерии Великого Князя Николая Николаевича. С 1905 по 1907 гг. старший делопроизводитель в Совете государственной обороны. С 1907 г. командир 8-го Драгунского Астраханского полка. С 1910 г. генерал-майор и командир Лейб-гвардии Драгунского полка. В 1911 г. зачислен в свиту Его Величества. С 1912 по 1914 гг. генерал-квартирмейстер штаба Санкт-Петербургского военного округа. С началом войны 1914 г. назначен начальником штаба 9-й армии. В сентябре 1914 г. начальник 14-й кавалерийской дивизии. В мае 1916 г. генерал-лейтенант, а с ноября 1916 г. начальник 64-й пехотной дивизии. С марта 1917 г. командир 18-го армейского корпуса, в июне командующий 11-й армией, с июля генерал от кавалерии, командующий Особой армией на Юго-Западном фронте. Арестован в конце августа 1917 г. за поддержку генерала Корнилова и участие в его выступлении. Заключен в Быховскую тюрьму. В ноябре 1917 г. освобожден из Быхова, при участии полковника Р. Р. фон Раупаха. Прибыл на Дон, где участвовал в формировании Добровольческой армии. В 1-м Кубанском походе командир отдельной конной бригады. Во 2-м Кубанском походе с июня 1918 г. начальник 1-й конной дивизии. С апреля 1919 г. Главноначальствующий войсками Терско-Дагестанского края. С июля 1919 г. Главноначальствующий на Северном Кавказе. В Русской армии в распоряжении Главнокомандующего генерала Врангеля. В эмиграции жил в Париже. С 1934 г. начальник 1-го отдела РОВС. В 1937–1938 гг., председатель Особой комиссии по делу о предательстве генерала Скоблина.

39. Деникин Антон Иванович (04.12.1872–07.08.1947), сын отставного майора, вышедшего из крестьян. Окончил Ловичское реальное училище (1890), курсы при Киевском пехотном юнкерском училище (1892) и Николаевскую Академию Генерального Штаба (1899). Службу начал во 2-й артиллерийской бригаде. С 1905 г. полковник. В 1906 г. штаб-офицер для особых поручений при штабе 2-го кавалерийского корпуса, затем штаб-офицер при управлении 57-й пехотной резервной бригады. С 1910 г. командир 17-го пехотного Архангелогородского полка. С 1914 г. генерал-майор, генерал для поручений при командующем войсками Киевского военного округа. С началом Первой мировой войны генерал-квартирмейстер штаба 8-й армии. С сентября 1914 г. командир 4-й стрелковой бригады, в 1915 г. развернутой в дивизию. С 1916 г. генерал-лейтенант, командир 8-го армейского корпуса. После Февральской революции помощник начальника штаба Верховного Главнокомандующего, затем начальник штаба Верховного Главнокомандующего. Пытался воспротивиться введению советов в армии. С мая по август 1917 г. Главнокомандующий армиями Западного, в августе т. г. Юго-Западного фронтов. Арестован за поддержку мятежа генерала Корнилова, содержался в Бердичеве, позже в Быхове. В ноябре 1917 г. выпущен из заключения полковником Р. Р. фон Раупахом, после чего бежал на Дон. Один из организаторов Белого движения на Юге России. В 1-й Кубанский поход выступил заместителем Командующего Добровольческой армией генерала Корнилова. Командующий, а после смерти генерала Алексеева Главнокомандующий Добровольческой армией. С 8 января 1919 по 5 апреля 1920 гг. Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России и постоянный член Особого Совещания. В апреле 1920 г. после отказа в поддержке со стороны Военного совета, сложил с себя полномочия Главнокомандующего в пользу генерала барона П. Н. Врангеля. Эвакуировался в Константинополь. В эмиграции в Великобритании, Бельгии, Венгрии, с 1926 г. во Франции. Активного участия в политической деятельности в эмиграции не принимал. Во время Второй Мировой войны выступал против сотрудничества с немцами и в поддержку советской армии. С 1945 г. жил в США, где и скончался. Автор мемуаров «Очерки Русской смуты», «Старая армия», «Путь русского офицера» и др.

40. Симановский Василий Лаврович (ум. 1918), полковник. Сформировал в декабре 1917 г. офицерский добровольческий отряд, включенный в Добровольческую армию. Участник 1-го Кубанского похода. Командовал батальоном Корниловского ударного полка. Убит бандитами в г. Кобеляки в конце 1918 г.

41. Марков Сергей Леонидович (07.07.1878–25.06.1918), из дворян. Окончил 1-й Московский кадетский корпус (1895), 2-е Константиновское училище (1898) и Николаевскую академию Генштаба (1904). Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1911 г. полковник, штатный преподаватель военных наук Николаевской военной академии. С началом Первой мировой войны в действующей армии, с 1915 г. генерал-майор, с 1916 г. начальник штаба 2-й Кавказской казачьей дивизии. В январе 1917 г. генерал для поручений при командующем 10-й армией. В апреле 1917 г. командующий 10-й пехотной дивизией. В мае 1917 г. переведен в Ставку и назначен 2-м генерал-квартирмейстером при Верховном главнокомандующем. С июня и. д. начальника штаба армий Западного, в августе Юго-Западного фронта, генерал-лейтенант. Активно поддержал выступление генерала Л. Г. Корнилова. Арестован, заключен в Быховскую тюрьму. После освобождения 19 ноября 1917 г., прибыл на Дон. Один из участников создания Добровольческой Армии. Участник 1-го Кубанского похода. В 1918 г. командир 1-го Офицерского пехотного (позже Марковского) полка, 1-й пехотной бригады, а затем 1-й пехотной дивизии Добровольческой армии.

42. Дроздовский Михаил Гордеевич (07.10.1881–01.01.1919), из дворян. Окончил Киевский Владимирский кадетский корпус (1899), Павловское военное училище (1901), Николаевскую академию Генерального штаба (1908) и курс Офицерской школы авиации в Севастополе (1913). В службу вступил в Лейб-гвардии Волынский полк. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Во время Первой Мировой войны на штабных должностях в различных частях Северо-Западного и Юго-Западного фронтов. С 1916 г. полковник. С апреля 1917 г. командир 60-го пехотного Замосцкого полка, с ноября 1917 г. начальник 14-й пехотной дивизии. Вопреки приказу штаба Румынского фронта сформировал отряд русских добровольцев в составе около 1000 человек, который под его командованием выступил 26 февраля 1918 г. из Ясс на Дон для соединения с Добровольческой армией генерала Корнилова. Пройдя походным порядком из Румынии до Ростова, отряд 21 апреля 1918 г. занял Ростов после упорного боя с отрядами Красной армии. Выйдя из Ростова, отряд помог казакам, восставшим против красных, удержать Новочеркасск и в мае 1918 г. воссоединился с Добровольческой армией. Отряд был переформирован в 3-ю пехотную (позже Дроздовскую) дивизию и участвовал во 2-м Кубанском походе. В ноябре 1918 г. произведен в генерал-майоры. Скончался от заражения крови в госпитале в Ростове.

43. Нежинский Степан Игнатьевич (1856–после 1921), генерал-майор, служил в Армии Украинской Державы, ВСЮР и Русской Армии. В эмиграции в Югославии.

44. Щербачев Дмитрий Григорьевич (06.02.1857–18.01.1932), из дворян. Окончил Орловскую Бахтина военную гимназию, Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба (1884). Службу начал в 3-й конно-артиллерийской батареи. С 1898 г. начальник штаба 2-й гвардейской пехотной дивизии, с 1901 г. командир 145-го пехотного Новочеркасского, с 1903 г. лейб-гвардии Павловского полка. Руководил подавлением беспорядков в Кронштадте и бунта в лейб-гвардии Саперном батальоне. С 1906 г. начальник 1-й Финляндской стрелковой бригады, с 1907 г. начальник Николаевской военной академии. С 1912 г. командир IX Армейского корпуса, с 1914 г. генерал от инфантерии, с 1915 г. генерал-адъютант, командующий 11-й, затем 6-й армией Юго-Западного фронта. После Февральской революции 1917 г. помощник Августейшего Главнокомандующего армиями Румынского фронта. С 1918 г. в эмиграции в Румынии, затем в 1918–1920 гг. Военный представитель русских армий при союзных правительствах и союзном верховном командовании в Париже. Умер в Ницце.

IV. АРМИЯ И ТЫЛ

45. Соколов Константин Николаевич (1883–1927), профессор права Петербургского университета, бывший член ЦК партии кадетов, один из редакторов газеты «Речь». Во время Гражданской войны: автор Положения об Особом совещании при Главнокомандующем ВСЮР, начальник отдела пропаганды и отдела законов Особого совещания, создатель контрразведывательного органа — Осведомительное агентство «ОСВАГ». В эмиграции в Болгарии.

46. Мамонтов (Мамантов) Константин Константинович (16.10.1869–14.02.1920), из дворян. Окончил Николаевский кадетский корпус (1888) и Николаевское кавалерийское училище (1890). Участник русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1912 г. полковник. Во время Первой Мировой войны командовал 19-м Донским казачьим и 6-м Донским казачьим полками. С апреля 1917 г. генерал-майор, командир 6-й Донской казачьей дивизии. В 1918 г. организатор антибольшевицкого мятежа на юге Дона, командир Нижнечирского партизанского отряда. Участник «Степного похода» генерала Попова. С апреля 1918 по июль 1919 гг. командир конной группы Донской армии. С февраля 1919 г. генерал-лейтенант. В июле 1919 г. назначен командиром 4-го Сводного Донского казачьего корпуса ВСЮР, совершившего рейд по тылам Красной армии и захватившего Тамбов, Лебедянь, Елец и, совместно с корпусом генерала Шкуро, — Воронеж. Был разгромлен в ноябре 1919 г. конницей Буденного. Умер от тифа в Екатеринодаре.

47. де Роберти Николай Александрович (1880–после 1930), из дворян. Окончил Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генштаба (1911). Участник Русско-японской и Первой Мировой войн. В 1917 г. подполковник, начальник штаба 39-й пехотной дивизии. С 1918 по июль 1919 гг. полковник, начальник штаба 1-й пехотной дивизии ВСЮР. Осужден на 4 года за взятки и денежные махинации. Освобожден их тюрьмы РККА в марте 1920 г. Штатный преподаватель тактики школы Красных Коммунаров. В 20–30-е годы агент иностранного отдела ОГПУ. В роли представителя несуществующей структуры «Внутренняя российская национальная организация», использовался ОГПУ для действий против РОВС и монархистов-легитимистов. Однако сообщил главе РОВСа генералу Кутепову о возможности его похищения. Отозван в Москву, где расстрелян.

48. Добровольский (или Добророльский) Сергей Константинович (11.10.1867–1930), из дворян. Окончил 1-й Московский кадетский корпус, Николаевское инженерное училище (1888) и Николаевскую академию Генштаба (1894). Участник Русско-японской и Первой Мировой войн. С 1914 г. генерал-лейтенант. После Октябрьской революции примкнул к Белому движению на Юге России. В 1919 г. командовал 4-й пехотной дивизией ВСЮР, затем войсками Черноморского побережья. С 1919 г. в эмиграции в Югославии. Сменовеховец, выступал за сотрудничество с большевиками. По ряду сведений застрелился или вернулся в СССР.

49. Шкуро (Шкура) Андрей Григорьевич (07.02.1886–16.01.1947), из кубанских казаков. Окончил 3-й Московский кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище (1907). Во время Первой мировой войны полковник, командир Кубанского конного (партизанского) отряда особого назначения. В мае 1918 г. сформировал добровольческий отряд, возглавил антисоветское восстание и освободил Кисловодск. С июля 1918 г. начальник Кубанской партизанской бригады, с ноября генерал-майор, начальник Кавказской конной дивизии. С 1919 г. генерал-лейтенант, командир 3-го Кубанского конного корпуса. В 1920 г. командующий кубанской армией. В эмиграции во Франции. В 1941–1945 гг. формировал казачьи части Вермахта. Выдан англичанами и казнен в Москве.

50. Май-Маевский Владимир Зенонович (15.09.1867–13.11.1920), из дворян. Окончил 1-й кадетский корпус (1885), Николаевское инженерное училище (1888) и Николаевскую академию Генштаба (1896). Службу начал в лейб-гвардии Измайловском полку. Участник Русско-японской и Первой Мировой войн. С 1914 г. генерал-майор, командиром бригады 11-й пехотной дивизии. В 1915 г. генерал для поручений при командующем 11-й армией. С 1916 г. командующий 35-й, с 1917 г. 4-й пехотных дивизий. С июля 1917 г. командир 1-го гвардейского корпуса. В 1918 г. на Дону вступил в Добровольческую армию. С ноября 1918 г. командир 3-й стрелковой (Дроздовской) дивизии. В феврале 1919 г. командир 2-го армейского корпуса, в мае 1919 г. назначен командующим Добровольческой армией, генерал-лейтенант. Снят с командования в ноябре 1919 г. за кутежи и пьянство и уволен в отставку. Умер от разрыва сердца в одной из больниц Севастополя.

51. барон Врангель Петр Николаевич (15.08.1878–22.04.1928), из дворян. Окончил Ростовское реальное училище и Горный институт Императрицы Екатерины II в Санкт-Петербурге (1901). В 1901 г. вступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Конный полк. Выдержал экзамен на чин корнета при Николаевском кавалерийском училище (1902). Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. В 1910 г. окончил курс в Николаевской академии Генерального штаба, но остался служить в строю лейб-гвардии Конного полка. Окончил курс Офицерской кавалерийской школы (1911). С 1914 г. начальник штаба Сводно-казачьей дивизии, с сентября т. г. помощник командира лейб-гвардии Конного полка по строевой части, полковник. С 1915 г. командир 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска. В 1916–1917 гг. командир 2-й, а затем 1-й бригады Уссурийской конной дивизии. В январе 1917 г. произведен в генерал-майоры и назначен временным командующим Уссурийской конной дивизии. С июля 1917 г. командующий 7-й кавалерийской дивизией, затем командующий Сводным кавалерийским корпусом. После Октябрьской революции отправился на Дон, где присоединился к атаману A. M. Каледину, которому помогал в формировании Донской армии. С августа 1918 г. в Добровольческой армии: командовал 1-й конной дивизией, 1-м конным корпусом. В ноябре 1918 г. произведен в генерал-лейтенанты, а в декабре назначен командующим Кавказской добровольческой армии. В декабре 1919 по январь 1920 гг. командующий Добровольческой армией. В феврале 1920 г. из-за разногласий с генералом А. И. Деникиным уволен в отставку. После отставки Деникина, по решению высшего командования ВСЮР 22 марта 1920 г. назначен главнокомандующим ВСЮР, в мае преобразованной им в Русскую армию. Эвакуирован из Крыма в Константинополь 17 ноября 1920 г. В 1922 г. со штабом переехал из Константинополя в Королевство сербов, хорватов и словенцев, в Сремски Карловицы. В 1924 г. под его руководством создан Русский Обще-Воинский союз (РОВС). В сентябре 1927 г. переехал с семьей в Бельгию — в Брюссель, где и скончался.

52. Покровский Виктор Леонидович (1889–09.11.1922), из дворян. Окончил Павловское военное училище и Севастопольскую авиационную школу. Участник Первой мировой войны, военный летчик. В 1917 г. штабс-капитан и командир 12-го армейского авиационного отряда в Риге. После Октябрьского переворота сформировал на Кубани 2-й Добровольческий отряд. В 1918 г. назначен Кубанской радой командующим войсками Кубанской области и произведен в полковники, а затем в генерал-майоры. Командовал Кубанской армией, ушедшей в Ледовый поход, до ее соединения с Добровольческой армией в ауле Шенджий. В Добровольческой армии — командир конной бригады и дивизии. В ВСЮР — командир 1-го Кубанского казачьего корпуса в составе Кавказской армии генерала Врангеля. За взятие Камышина был произведен в генерал-лейтенанты. С ноября 1919 по февраль 1920 гг. — командующий Кавказской армией. Части генерала Покровского отличались большой жестокостью к пленным большевикам и при подавлении восстаний. Разогнал Кубанскую раду. В Русской армии генерала Врангеля не получил назначения на командную должность и эмигрировал в апреле 1920 г. Жил в Болгарии, где создал тайную организацию, которая пыталась подготовить высадку десанта на Кавказ и восприпятствовать возвращению части казаков в Советскую Россию. После убийства активиста «возвращенчества» А. М. Агеева разыскивался болгарской полицией. Убит при попытке задержания.

53. Зигель Дмитрий Михайлович (14.03.1869–11.07.1922), из дворян. Окончил Нижегородский графа Аракчеева кадетский корпус (1887), 2-е военное Константиновское училище (1889) и Николаевскую академию Генерального штаба (1898). Участник военных действий в Китае в 1900–1901 гг., Русско-японской и Первой мировой войн. С 1914 г. генерал-майор, в 1917 г. начальник 127-й пехотной дивизии, затем командир 6-ого Кавказского армейского корпуса. В 1918 г. представитель гетмана Скоропадского в немецкой оккупационной армии, затем резерве чинов ВСЮР. В июне 1919 г. генерал-квартирмейстер Кавказской армии генерала Врангеля. В ноябре 1919 г. начальник штаба Кавказской армии при генерале Покровском. В Русской армии начальник гарнизона и комендант крепости города Керчи, произведен в генерал-лейтенанты. В эмиграции в Югославии.

54. Петлюра Симон Васильевич (17.05.1879–26.05.1926), из мещан. Учился в Духовной семинарии, исключен за участие в Революционной Украинской партии. В 1902 г. переехал в Екатеринодар, где в декабре 1903 г. арестован как член Черноморского Вольного общества. После освобождения в марте 1904 г. уехал во Львов, где учился в университете. Редактор газеты «Селянин», активный член Украинской социал-демократической рабочей партии. По возвращении в Россию работал учителем, бухгалтером, соредактор журнала «Украинская Жизнь». В 1916–1917 гг. заместитель уполномоченного «Союза Земств» на Западном фронте. После Февральской революции избран председателем Украинского Фронтового Совета войск Западного фронта. Один из лидеров украинского сепаратистского движения, с июня 1917 г. генеральный секретарь по военным делам Центральной Рады Украины. После Октябрьского переворота, член Краевого комитета охраны революции на Украине, с ноября по декабрь т. г. генеральный секретарь военных дел Украины. После провозглашения 11 января 1918 г. независимой Украинской народной республики (УНР), создал «Гайдамацкий Кош Слободской Украины». В апреле т. г. избран главой Киевского губернского земства и Всеукраинского Союза Земств. Находился в открытой оппозиции к гетману П. Скоропадскому. В ноябре 1918 г. избран членом Украинской Директории и головным атаманом армии УНР. Руководил антигетманским восстанием, взял Киев. После прихода красных, с февраля 1919 г. глава Украинской Директории. Заключил договор с маршалом Пилсудским и присоединил армию УНР к польским войскам, с которыми ненадолго вернулся в Киев. С 1920 г. в эмиграции, жил в Польше, Венгрии, Австрии, Швейцарии и Франции. Один из лидеров украинской националистической эмиграции. 25 мая 1926 г. был убит в Париже евреем С. Шварцбартом, мстившим за еврейские погромы на Украине.

55. Энкель Оскар Карлович (18.2.1878–1960), сын генерал-лейтенанта. Окончил Финляндский кадетский корпус и Николаевскую академию Генштаба. Службу начал в 1897 г. поручиком в лейб-гвардии Семеновском полку. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1907 г. помощник делопроизводителя, с 1913 г. делопроизводитель Главного управления Генштаба. Один из первых российских военных разведчиков, с 1912 г. полковник. С 1914 г. военный агент в Италии, затем в Сербии. После Октябрьской революции 1917 г. вступил в финскую армию. В 1919 г. командующий береговой обороной. В 1919–1924 гг. начальник Генштаба Финляндии, организатор финской военной разведки. Разработчик линии оборонительных укреплений — «Линия Энкеля», позже замененную на «Линию Маннергейма». В 1924 г. вышел в отставку. Во время советско-финской войны в 1940 г. назначен специальным уполномоченным главнокомандующего финской армией Маннергейма в Лондоне и Париже, занимался вопросами формирования франко-английских добровольческих отрядов в помощь Финляндии. После выхода Финляндии из войны в сентябре 1944 г. вышел в отставку.

56. Франше д’Эспере Луи-Феликс-Мари-Франсуа (25.05.1856–08.07.1942), из дворян. Окончил Сен-Сирскую военную школу (1876) и Академию Генштаба. Участвовал в колониальных войнах в Индокитае, Китае и французском Марокко. Первую мировую войну встретил генералом, командиром 10-го армейского корпуса. С 1914 г. командующий 5-й армией. В марте 1916 г. возглавил Восточную группу армий, в декабре т. г. командующий Северной группой армий. В 1917 г. командовал группой армий в Шампани. С июня 1918 г. командующий Восточной армией в Македонии на Салоникском фронте. В марте-апреле 1919 г. верховный комиссар Франции на Юге России. В середине 1919 г. назначен инспектором североафриканских войск и зарубежных миссий. С 1920 г. член Высшего военного совета. С 1921 г. маршал Франции. В 1923–1931 гг. генерал-инспектор французских войск в Северной Африке. С 1934 г. член Французской академии.

57. Речь идет о Парижской мирной конференции, проходившей с 18.01.1919 по 21.01.1920 гг., на которой был подписан Версальский Мирный договор, положивший конец Первой Мировой войны, основана Лига Наций и определен порядок послевоенного устройства мира.

58. Особое совещание — правительственный орган, созданный 31 августа 1918 г. в Екатеринодаре при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. Возглавлялось с августа по октябрь 1918 г. генералом от инфантерии М. В. Алексеевым, с октября 1918 г. по сентябрь 1919 г. генералом от кавалерии А. М. Драгомировым, с сентября по декабрь 1919 г. генерал-лейтенантом А. С. Лукомским. Уступило место Правительству при Главнокомандующем ВСЮР.

59. Кубанская краевая рада — орган административного управления Кубанской областью, создан 9 марта 1917 г. под председательством полковника (позже генерал-лейтенанта) А. П. Филимонова, избранного войсковым атаманом Кубанского казачьего войска. После большевицкого переворота создала Кубанское краевое правительство, осуществлявшее борьбу с Советской властью и взаимодействие с Особым совещанием при Главнокомандующем ВСЮР. Вступало с последним в острые противоречия, из-за чего в ноябре 1919 г. было разогнано генерал-лейтенантом В. Л. Покровским.

60. Раковский Георгий Николаевич (29.12.1889–29.04.1975), до революции известный донской журналист, близкий к эсеровским кругам. Автор мемуарных книг: «В стане белых (от Орла до Новороссийска)» (Константинополь, 1920) и «Конец белых» (Прага, 1921), повествующих, помимо описания боевых действий, и о политических событиях на Дону и Кубани в годы Гражданской войны.

61. Махно Нестор Иванович (17.10.1889–06.07.1934), сын крестьянина. В годы Гражданской войны один из лидеров крестьянско-анархического движения на Украине, выступал под лозунгами «безвластного государства», «вольных советов», вел вооруженную борьбу против германцев, гетманцев, петлюровцев, белогвардейцев, а затем и против Советской власти. В 1919 г. командир 3-й бригады Заднепровской дивизии Красной армии, самовольно оставил фронт и вышел из состава Красной Армии. Организовал собственную Революционно-повстанческую армию Украины, разгромленную красными в 1921 г., бежал в Румынию, эмигрировал в Польшу, затем во Францию, где и умер.

62. Украинская директория — высший руководящий орган независимой Украины, созданный 14 ноября 1918 г. под председательством В. К. Винниченко, в условиях ухода германских и австро-венгерских войск с ее территории и отречения гетмана П. П. Скоропадского. Заняв Киев 14 декабря 1918 г., войска Директории заявили о воссоздании Украинской Народной Республики. С февраля 1919 г. возглавлялась С. Петлюрой, до мая 1920 г. находилась на территории Польши. После взятия Киева польской армией в мае-июне 1920 г. восстановила свою власть над Украиной. По возвращении Красной армии прекратила своё существование.

63. 25 июня 1918 г. в условиях германской оккупации в Симферополе возникло Крымское краевое правительство, во главе с генерал-лейтенантом М. А. Сулькевичем, после ухода немцев оно передало власть альтернативному правительству во главе с С. С. Крымом, которое прекратило свое существование в апреле 1919 г. после занятия полуострова красными.

64. В марте 1917 г. Временное правительство образовало в Тифлисе Особый Закавказский комиссариат. После большевицкого переворота, 15 ноября 1917 г., он был переформирован в социалистический коалиционный правительственный орган — Закавказский комиссариат, под председательством меньшевика Президента Н. С. Чхеидзе. В марте 1918 г. избранный парламент, Закавказский Сейм, заявил об отделении от РСФСР, упразднил Закавказский комиссариат, а 24 апреля 1918 г. провозгласил создание Закавказской Демократической Федеративной Республики, которая уже 26 мая 1918 г. распалась на Грузинскую демократическую республику (существовала до 25.02.1921), Республику Армения (до декабря 1920 г.) и Азербайджанскую демократическую республику (до 28.04.1920).

65. Суворин Алексей Алексеевич (1862–15.12.1937), сын известного журналиста, издателя и драматурга А. С. Суворина (1834–1912). Окончил Петербургский университет. Член правления и в 1888–1903 гг. ответственный редактор газета «Новое время». Член Совета Русского Собрания. В 1903–1908 гг. выпускал либерально-консервативную газету «Русь». Умер в эмиграции.

V. КАТАСТРОФА

66. Буденный Семен Михайлович (13.04.1883–26.10.1973), сын батрака. С 1903 г. служил по призыву в Приморском драгунском полку. Участник Русско-японской и Первой Мировой войн. Старший унтер-офицер, летом 1917 г. председатель полкового комитета. В 1918 г. на Дону избран членом окружного исполкома, сформировал конный отряд, с которым вел боевые действия против белых. С 1919 г. член РКП(б). В июне 1919 г. части Буденного были развернуты в конный корпус, а в ноябре 1919 г. в 1-ю Конную армию. С 1923 г. помощник главкома РККА по кавалерии и член Реввоенсовета СССР. В 1924–1937 гг. инспектор кавалерии РККА. В 1932 г. окончил Военную академию имени Фрунзе. С 1935 г. Маршал Советского Союза. С 1937 г. командующий войсками Московского военного округа. С 1937 г. депутат Верховного Совета СССР, с 1939 по 1952 гг. член ЦК ВКП(б). С 1940 г. 1-й заместитель Наркома обороны. Во время советско-германской войны входил в состав Ставки Верховного главнокомандования, Комитета Государственной Обороны. В июле-сентябре 1941 г. главнокомандующий войсками Юго-Западного направления. В сентябре-октябре 1941 г. командовал Резервным фронтом, в апреле-мае 1942 г. главнокомандующий Северо-Кавказским направлением, в мае-августе 1942 г. командующий Северо-Кавказским фронтом. С 1943 г. командующий кавалерией РККА и член Высшего военного совета Наркомата обороны. В 1947–1953 гг. заместитель министра сельского хозяйства СССР по коневодству.

67. граф Бобринский Владимир Алексеевич (28.12.1867–09.11.1927), правый политический деятель, депутат II, III и IV Гос. Думы. В 1918 г. глава Союза монархистов «Наша Родина» и Монархического блока в Киеве, участник формирования Южной армии. С 1919 г. в эмиграции в Югославии. Глава Легитимно-монархического союза, представитель Императора Кирилла Владимировича в Югославии, позже служил в его канцелярии. Умер в Париже.

68. Романовский Иван Павлович (16.04.1877–05.04.1920), из дворян. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1897), Константиновское артиллерийское училище (1899) и Николаевскую академию Генерального штаба (1903). Службу начал в лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригаду. Участник Русско-японской войны. С 1909 г. старший адъютант штаба Туркестанского военного округа, затем на службе в Главном управлении Генштаба, с 1912 г. полковник. После начала Первой Мировой войны в действующей армии: начальник штаба 25-й пехотной дивизии. В 1915 г. командир 206-го пехотного Сальянского полка, затем начальник штаба 52-й пехотной дивизии, а с 1916 г. генерал-майор, генерал-квартирмейстер штаба 10-й армии. С апреля 1917 г. и. д. начальника штаба 8-й армии. В мае 1917 г. назначен 1-м генерал-квартирмейстером при Верховном главнокомандующем. После выступления Корнилова вместе с ним был арестован и помещен в Быховскую тюрьму. 19 ноября 1917 г. бежал на Дон, вступил в Добровольческую армию. С декабря 1917 г. начальник строевого отдела штаба армии. С февраля 1918 г. начальник штаба Добровольческой армии, а затем ВСЮР; постоянный член Особого совещания при главнокомандующем ВСЮР. С 1919 г. генерал-лейтенант. После отставки генерала Деникина уехал в Константинополь. Убит членом тайной монархической организации.

69. Убийцей генерала Романовского был поручик ВСЮР Мстислав Алексеевич Харузин (1893–1920). Сын тайного советника, члена совета Русского Собрания. Окончил гимназию в Москве, Лазаревский институт восточных языков, Историко-филологический факультет Московского университета и Михайловское артиллерийское училище. Талантливый археолог, египтолог и этнограф. С 1918 г. сотрудник «Осваг» — Осведомительное агентство при председателе Особого совещания при Главнокомандующем ВСЮР, которое ведало пропагандой на занятой территории, одновременно выполняя функции контрразведки (в феврале 1919 г. было реорганизовано в Отдел пропаганды). С начала 1919 г. служил Константинопольского отделения «Освага». Участвовал в работе миссии генерала Врангеля на переговорах с Кемалем-пашой. Убежденный монархист, вместе со своими соратниками считал генерала Романовского «масоном, скрытым большевиком, повинным в гибели генерала Корнилова и поражении Белого дела». Убил его 5 апреля 1920 г. в помещении биллиардной Русского посольства в Константинополе. Погиб по дороге в Анкару, при невыясненных обстоятельствах.

70. Герасимов Александр Михайлович (14.11.1861–02.03.1931), из дворян. Окончил Морской корпус (1882), Офицерский минный класс (1886) и Михайловскую артиллерийскую академию (1892). Вице-адмирал в отставке. В белом движении с ноября 1918 г. Главный командир портов и судов. С марта 1919 г. начальник Морского управления. В июне 1920 г. старший морской начальник при представителе Главнокомандующего Русской Армии в Закавказье. Эвакуировался с флотом в Бизерту (Тунис), где в 1920–1925 гг. руководил Морским корпусом за границей. Умер в Тунисе.

71. Булак-Булахович Станислав Никодимович (10.02.1883–10.05.1940), сын обедневшего дворянина. Недолго учился на агронома, затем некоторое время работал бухгалтером, а в 1904 г. стал управляющим имения графа Плятера в Виленской губернии. С началом Первой мировой войны служил во 2-м Курляндском лейб-уланском полку. С 1915 г. прапорщик, служил в партизанском отряде при штабе Северного фронта. С 1917 г. штаб-ротмистр. В феврале 1918 г. вступил в Красную армию и по указанию Л. Д. Троцкого сформировал Лужский конный партизанский полк, который под его началом в ноябре 1918 г. перешел на сторону Белой армии, в Псковский корпус. Произведен в подполковники. Продолжил службу в Эстонской армии. С образованием Северного корпуса, в феврале 1919 г. вошел в его состав. С 1919 г. полковник, комендант Пскова, затем генерал-майор. Был знаменит грабежами, жестоким террором. Не подчинился приказу командования Северо-Западной армии разоружиться и переформировать свой отряд, перешел на сторону Эстонской армии. 27 января 1920 г. пытался арестовать генерала Н. Юденича, но по требованию эстонских властей был вынужден его отпустить. В период Советско-польской войны сформировал совместно с Б. Савинковым и белорусскими националистами «Народно-Добровольческую армию», с которой проводил партизанские вылазки в советский тыл. С 1920 г. жил в Польше, активно сотрудничал с польской разведкой. В 1936 г. в качестве наблюдателя польской военной миссии участвовал в Гражданской войне в Испании на стороне франкистов. В 1939 г. участвовал в обороне Варшавы от немцев. Убит в 1940 г. агентами гестапо.

72. Бермондт Павел Рафаилович (после усыновления князь Авалов Павел Михайлович) (04.03.1884–27.12.1973). По одним сведениям, сын караима, по другим еврея, по третьим сын разведенных князя Авалова и княжны Кугушевой, носил фамилию отчима. Получил музыкальное образование, в 1901 г. был зачислен капельмейстером в 1-й Аргунский полк Забайкальского казачьего войска. Участвовал в боевых действиях во время Русско-японской войны. Произведен в чины прапорщика, а затем поручика. В 1906 г. переведен в Уссурийский казачий дивизион и принят в казаки Уссурийского войска. В 1908 г. произведен в хорунжие. Участвовал в Первой Мировой войне адъютантом командующего 2-ого Кавказского корпуса. После Февральского переворота — полковник, был избран командиром 1-ого уланского Петроградского полка, входил в офицерскую монархическую организацию. Летом 1918 г. в Киеве совместно с графом Ф. Келлером участвовал в формировании монархической Южной армии герцога Лейхтенбергского. Командовал Особым русским корпусом, сформированным в Германии, с которым вошел в состав белых сил на Северо-западе. В 1919 г. усыновлен князем М. А. Аваловым. Сформировал Западную Добровольческую Армию, генерал-майор. Вопреки приказу генерала Юденича, занял Ригу, которою был вынужден оставить по требованию Антанты. В эмиграции в Германии, монархист-легитимист, в 1933–1934 гг. фюрер Российского национал-социалистического движения, откуда был исключен «за дух монархического реставраторства». В 1936 г. заключен в немецкий концлагерь. После освобождения жил в Италии, Югославии, затем в США, где возглавлял Монархический союз «Свободная Россия». Умер в Нью-Йорке.

73. Ветренко Даниил Родионович (26.12.1882–16.03.1949), сын личного дворянина. Окончил 2-ю Житомирскую гимназию, Константиновское артиллерийское училище (1907) и Академию Генерального Штаба (1917). Некоторое время учился в Киевском университете. Участник Первой Мировой войны. В 1917 г. в чине капитана и. д. начальника штаба 35-го армейского корпуса. В 1918 г. войсковой старшина и помощник начальника оперативного отдела Генштаба Украинской Державы. Участвовал в формировании 53-го пехотного Волынского полка Южной армии, с которым перешел в Северо-западную армию. С ноября 1918 г. командир Сводного отряда Северного корпуса. В 1919 г. произведен в полковники, затем в генерал-майоры. Начальник 3-й пехотной дивизии, с которой наступал на Петроград. В эмиграции в Польше, откуда в 1928 г. был выслан в СССР, по обвинению в шпионаже. Находился в заключении в 30-е годы. Умер в Ленинграде.

74. Г. Кирдецов, офицер Северо-Западной армии, автор книги «У ворот Петрограда», изданной в Берлине в 1921 г.

VI. ЗА БАРРИКАДОЙ

75. Дмитриевский Сергей Васильевич (12.08.1893–23.05.1964), бывший эсер. Окончил Петербургский университет. В феврале 1917 г. работал в военно-промышленном комитете. Член «Союза возрождения России» Б. Савинкова, вышел из него из-за личного несогласия сотрудничать с интервентами. С 1919 г. член РКП(б). Находился на научной и административной работе. В 1923 г. генеральный секретарь торгового представительства СССР в Берлине. В 1924 г. первый секретарь советского посольства в Афинах, затем управляющий делами Народного комиссариата иностранных дел. С 1927 г. советник советского посольства в Стокгольме, откуда в 1930 г. бежал и получил политическое убежище. Автор книг «Сталин: предтеча национальной революции» (Берлин, 1931), «Судьба России» (Берлин, 1930) и «Советские портреты» (Стокгольм, 1932), в которых в идеалистических тонах изобразил события происходившие в СССР. Отстаивал идеи «национал-коммунизма» («национал-большевизма»), заключавшиеся в возможности перерождения Советской России, под руководством Сталина, в Россию национальную, имперскую и даже «народно-монархическую». Книги Дмитриевского имели большой резонанс в эмиграции, под их влияние попали П. Н. Милюков, евразийцы, младороссы и др., а также, как не трудно догадаться, и сам Р. Р. фон Раупах. Германские спецслужбы и часть эмигрантских кругов подозревали Дмитриевского, как советского агента, призванного идеологически подорвать правые круги Русского зарубежья, пробудив симпатии к СССР.

76. Сталин (н. ф. Джугашвили) Иосиф Виссарионович (06.12.1878–05.03.1953), сын сапожника. После окончания Горийского духовного училища (1894), учился в Тифлисской духовной семинарии, откуда в 1899 г. был исключен за участие в социал-демократическом движении. В 1898 г. вступил в грузинскую социал-демократическую организацию «Месаме-даси». В 1903 г. примкнул к большевикам. В 1906–1907 гг. руководил проведением экспроприаций в Закавказье. Неоднократно подвергался арестам и ссылкам. В 1907 г. один из организаторов Бакинского комитета РСДРП. С 1912 г. кооптирован в ЦК и Русское бюро ЦК РСДРП. В 1917 г. член редколлегии газеты «Правда», Петроградского Совета, Политбюро ЦК большевиков, Военно-революционного центра. После Октябрьского переворота в 1917–1922 гг. нарком по делам национальностей, одновременно в 1919–1922 гг. нарком государственного контроля, с 1918 г. член Реввоенсовета. В 1922–1953 гг. генеральный секретарь ЦК партии. Руководитель Советского государства, в борьбе за власть нещадно уничтожал политических оппонентов, как внутри партии, так и внутри всей страны. Организатор массовых политических репрессий, форсированной индустриализации и насильственной коллективизации.

77. Ворошилов Климент Ефремович (23.01.1881–02.12.1969), сын шахтера. Учился в земской школе. С 1896 г. работал разнорабочим, затем был слесарем, машинистом крана на заводах Луганска. В 1903 г. примкнул к РСДРП(б), профессиональный революционер, участник революционных беспорядков 1905–1907 гг. После Февральской революции председатель Городской думы и совета г. Луганска. В октябре 1917 г. избран членом ВЦИК, в ноябре стал комиссаром Петроградского Военно-революционного комитета. С началом Гражданской войны командовал 5-й Украинской армией, участвовал в обороне Царицына, сблизился с И. Сталиным. С 1919 по 1920 гг. член Реввоенсовета 1-й Конной армии. В 1921 г. командовал делегатами 10-го съезда РКП(б) при подавлении Кронштандтского восстания. С 1921 г. командующий войсками Северо-Кавказского, с 1924 г. Московского военного округа. С 1925 г. нарком по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета СССР, с 1934 нарком обороны СССР. С 1935 г. Маршал Советского Союза. Входил в ближайшее политическое окружение И. В. Сталина, один из организаторов массовых репрессий 1930-х — нач. 1950-х гг. С 1940 г. заместитель председателя Совета Народных Комиссаров СССР. Во время Второй Мировой войны член Государственного Комитета Обороны, Ставки Верховного Главнокомандующего, глава Штаба Партизанского движения, до сентября 1941 г. главнокомандующий войсками Северо-Западного направления. Член Политбюро (Президиума) ЦК партии в 1926–1960 гг. С 1953 г. председатель Президиума Верховного Совета СССР.

VII. ВОЖДИ

78. Верховный Правитель России Адмирал А. В. Колчак был награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. 20 апреля 1919 г.

79. Жанен (Janin) Пьер-Тибо-Шарль-Морис (19.10.1862–28.04.1946), французский дивизионный генерал. Окончил Академию Генерального Штаба Сен-Сир в 1892 г. В 1909–1911 гг. преподавал в Николаевской Академии Генерального Штаба. Глава военной миссии Франции при Ставке Верховного Главнокомандующего Русской армии с мая 1916 до октября 1917 гг. Главнокомандующий союзными войсками в Западной Сибири, и глава французской военной миссии при Российском Правительстве Адмирала Колчака. Один из главных виновников гибели Адмирала Колчака, не воспрепятствовал его выдачи эсеровскому «Политическому Центру», за что в январе 1920 г. был вызван атаманом Г. Семеновым на дуэль, но вызова не принял. Умер во Франции.

80. Лейденская банка (банка Клейста) — один из видов электрических конденсаторов. Имеет форму банки, т. е. цилиндра с более или менее широким горлом или же просто цилиндра, как правило стеклянного.

81. Ключевский Василий Осипович (16.01.1841–12.05.1911), сын сельского священника. Выдающийся российский историк, с 1900 г. академик, а с 1908 г. почетный академик Императорской Академии наук.

82. Фридрих II Гогенштауфен (26.12.1194–13.12.1250), сын германского короля и Императора Священной Римской Империи Генриха VI. Король Сицилии с 1197 г., германский король с 1212 г., император Священной Римской империи с 1220 г., в 1229 г. Император Иерусалима. Предводитель VI крестового похода 1128–1229 гг. Вел ожесточенную борьбу с папством за политическую власть.

83. Людовик IX Святой (25.04.1214–25.08.1270), король Франции с 1226 г. из династии Капетингов. Ревностный и глубоко верующий католик, считавшийся воплощением рыцарственности. Положил конец еретическим движениям катаров и альбигойцев на юге Франции, предпринял VII и VIII Крестовые походы. Умер от эпидемии в Тунисе. В 1297 г. был канонизирован Католической церковью.

84. Плантагенеты — английский королевский Дом, правил Англией с 1154 г. по 1485 г. Являлись ветвью Анжуйского графского Дома, представитель которого граф Готфрид V Анжуйский (1113–1151), по прозвищу Плантагенет в 1127 г. женился на английской Королеве Матильде (1104–1167). Сын от этого брака Генрих II (1133–1189) в 1154 г. утвердился на английском троне, при этом продолжая оставаться графом Анжу. Благодаря браку Короля Эдуарда II Плантагенета (1284–1327) в 1308 г. и принцессы Изабеллы Французской (1292–1357), стали претендентами на Французскую корону, что послужило поводом к началу Столетней войны 1337–1453 гг. между Англией и Францией. В 1385 г. разделились на две ветви: Ланкастеров и Йорков, противоборство которых привело к Гражданской войне в Англии, известной также как «Война алой и белой розы» 1455–1485 гг., закончившейся восхождением на престол новой династии — Тюдоров.

85. Жанна д’Арк («Орлеанская дева») (06.01.1412–30.05.1431), крестьянка. Народная героиня Франции. Ведомая таинственными видениями, возглавила борьбу французов с английскими захватчиками. Освободила в 1429 г. Орлеан, в результате чего в Реймсе был коронован законный Король Франции Карл VII. Захвачена в 1430 г. союзниками англичан бургундцами, придана суду инквизиции, осуждена как еретичка и сожжена. В 1455–1456 гг. на Соборе в Бурже посмертно оправдана. 16 мая 1920 г. была причислена Католической церковью к лику святых.

86. Карлейль (Carlyle) Томас (04.12.1795–05.02.1881), английский публицист, сатирик, историк и философ. Выдвинул концепцию «культа героев», единственных творцов истории.

87. Муссолини Бенито Амилькаре Андреа (29.07.1883–28.04.1945), итальянский политический деятель, основатель и вождь (дуче) Фашистской партии Италии, премьер-министр Итальянского Королевства (1922–1943), глава Итальянской Социальной республики (1943–1945).

88. Тома Альберт (1878–1932), французский политик, эволюционировал в своих взглядах от социалиста до правого социал-патриота. Организатор международного Бюро Труда при Лиге Наций.

89. Камо, партийный псевдоним одного из организаторов боевых отрядов партии большевиков Симона Аршаковича Тер-Петросяна (15.05.1882–14.07.1922).

90. Видимо имеется в виду: директор Кавказской физической обсерватории статский советник Стефан Владиславович Гласек.

91. В 1914 г. Василий Васильевич Галицинский (28.09.1869–?), имел чин полковника и был помощником Военного прокурора Кавказского военно-окружного суда.

VIII. ЧТО БЫЛО БЫ…

92. Лассаль Фердинанд (11.04.1825–31.08.1864), сын еврейского торговца шелком. В 1843–1846 гг. изучал философию, историю и классическую филологию в университетах Бреслау и Берлина. Видный немецкий публицист и адвокат, активный деятель социалистического движения, основатель и президент Всеобщего Германского союза рабочих. Критиковался К. Марксом и Ф. Энгельсом.

93. Ницше Фридрих Вильгельм (15.10.1844–25.08.1900), сын лютеранского пастора. Учился в Боннском и Лейпцигском университетах. Профессор классической филологии Базельского университета. Выдающийся немецкий философ, представитель иррационализма и философии жизни, автор теории о Сверхчеловеке. Скончался в психиатрической лечебнице в Веймаре.

Глава 6. MENE TEKEL FARES

1. Лейкин Николай Александрович (07.12.1841–06.01.1906), из купцов. Русский писатель-сатирик и журналист. С 1882 по 1905 гг. редактор-издатель юмористического журнала «Осколки».

2. «Философские письма», были написаны русским мыслителем и публицистом Петром Яковлевичем Чаадаевым (27.06.1794–14.04.1856) в 1829–1831 гг. В них он высказал мысли об отлученности России от всемирного исторического процесса, о духовном застое и национальном самодовольстве, препятствующих осознанию и исполнению ею предначертанной свыше исторической миссии. После их публикации Чаадаев был объявлен сумасшедшим.

3. Имеются в виду, т. н. «керенки» — денежные знаки выпускаемые Временным правительством, из-за большой инфляции ничего к описываемому времени не стоящие.

4. Марков Сергей Владимирович (1898–03.1944), из дворян. Корнет. Монархист. Участник Первой Мировой войны. Автор книги: «Покинутая царская Семья. 1917–1918. Царское Село — Тобольск — Екатеринбург.»

5. В эмиграции генерал-лейтенант Александр Павлович Кутепов (16.09.1882–26.01.1930), с 1928 по 1930 гг. являлся председателем Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) и вел активную работу по заброске членов боевых групп РОВСа в СССР. В 1930 г. агенты иностранного отдела ОГПУ предприняли попытку похищения генерала Кутепова, во время которой он оказал сопротивление и погиб.

6. Родичев Федор Измайлович (1853–1932), из дворян. Окончил юридический факультет Петербургского университета. Присяжный поверенный. Искусный оратор. Убежденный либерал, один из лидеров партии кадетов, входил в ее ЦК, член Государственной Думы всех созывов. После Февральской революции комиссар Временного Правительства по делам Финляндии. Избирался в Учредительное Собрание. В эмиграции жил во Франции, затем в Швейцарии.

7. Правильнее: Петр (Пьер) Амьенский, по прозвищу «Пустынник» («Отшельник») (ок. 1050–08.07.1115), святой преподобный Католической Церкви. Французский монах, один из духовных вдохновителей и руководителей Первого крестового похода. После взятия Иерусалима (1099) возвратился во Францию, где основал монастырь Нефмутье.

8. Правильнее: Бернар Клервоский (1090–20.08.1153), святой преподобный Учитель Католической церкви. Аббат основанного им монастыря в Клерво (Франция). Средневековый мистик, борец с ересями и вдохновитель Второго Крестового похода.

ЭПИЛОГ

9. Описываемая немецкая десантная операция на остров Эзель (ныне Сааремаа) в Рижском заливе, произошла в ходе сражение за Моонзундские острова 29 сентября — 7 октября 1917 г., в ходе которого Германскому Императорскому флоту под командованием вице-адмирала Эрхардта Шмидта, удалось установить полный контроль над русскими укреплениями. Данное сражение было одним из крупнейших на Балтийском море в ходе Первой Мировой войны. Пытавшимся покончить с собой генералу Мартынову и командиру морского «батальон смерти» капитану II-го ранга П. О. Шишко, защищавшему Ориссарскую дамбу, немецкими медиками была оказана медицинская помощь, и их жизни оказались спасены.

10. Данная рекламная подборка взята фон Раупахом, судя по всему, из номеров ежедневной столичной газеты «Петроградский листок» за сентябрь-октябрь 1917 г. Упомянутая сатирическая пьеса о прошлом времени «Царские грешки» шла в театре А. С. Полонского «Троицкий фарс» (Троицкая ул., 13), как раз в это время и представляла из себя типичную революционную постановку, в комедийной форме порочащую быт и нравы Императорской России. Опасаясь судебных исков и дабы придать зрелищу элементы сатиры Император Николай II выступал в ней под указанным псевдонимом «принц Ники», а балерина М. Ф. Кшесинская вопреки воспроизводимому Раупахом проходила не под настоящим именем, а под псевдонимом «Пшесинская».

* * *

А. полковник (Архипов А. А.), Б. капитан (Бучинский Б. И.), Л. генерал (Летенер М. С.), П. графиня (Ирина Александровна, княжна Императорской Крови), С. поручик (Сухотин С. М.), N. госпожа (Клёпфер Х.)

Примечания

1

В первом издании книги Р. Р. фон Раупаха «Facies Hippocratica» (СПб., 2007), Эрнст-Вениамин-Соломон Раупах был назван дедом автора. Данное ошибочное утверждение основывалось на рукописи воспоминаний баронессы Е. И. фон Майдель «Мои знакомые», экземпляр которой хранился в личном архиве И. Р. Бъёркелунд (1908–2010). Подробное изучение родословной фамилии Раупах позволило установить, что профессор Э.-В.-С. Раупах и полковник Р. Р. фон Раупах действительно принадлежали к одному и тому же роду, но находились между собой в весьма отдаленном родстве.

2

См.: Лекции по русской истории профессора С. Ф. Платонова, доктора русской истории, читанные в 1899–1900 учебн. году в Александровской военно-юридической академии, Императорском С.-Петербургском университете и на Высших женских курсах/издали на правах рукописи слушатели Александровской военно-юридической академии поручики Блинов и фон-Раупах. — СПб., 1900 Вып. I–III.

3

Приведенная в настоящей статье версия побега генерала Л. Г. Корнилова основана на данных, записанных со слов Р. Р. фон Раупаха и содержащихся в рукописи воспоминаний баронессы Екатерины Ивановны фон Майдель «Мои знакомые». Альтернативная версия приводится в воспоминаниях другого члена Комиссии полковника Н. П. Украинцева, хранящихся в ГА РФ Ф. Р-5881 Оп. 2. Л. 687, частично опубликованных им в эмиграции в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк). Несмотря на некоторые расхождения в описании событий Украинцев не оспаривает ведущую роль фон Раупаха в деле освобождения генерала Корнилова.

Content

Роман Романович фон Раупах
Лик умирающего (Facies Hippocratica)
Воспоминания члена Чрезвычайной Следственной Комиссии 1917 года

Роман Романович фон Раупах (1870–1943)

Предисловие автора

Глава 1. При царском режиме

I. На Кавказе

II. В Вильно

III. В Петербург

Глава 2. В Чрезвычайной следственной Комиссии

I. Генеральские Дела

II. Процессы о предательстве

Глава 3. Война

I. Константинополь и Проливы

II. Кровавый экзамен

III. Воинственность

Глава 4. Кризис власти

I. Накануне

II. Отречение

III. Причины и следствия

Глава 5. Гражданская война

I. Сибирская Вандея

II. Агония

III. Добровольцы

IV. Армия и тыл

V. Катастрофа

VI. За баррикадой

VII. Вожди

VIII. Что было бы…

Глава 6. Mene tekel fares

I. Общественность и народ

II. Взбунтовавшиеся рабы

III. Иго действительности

Эпилог

Комментарии

Примечания