Сара ДЮНАН, Итан БЛЭК

РОДИМЫЕ ПЯТНА

(антология)

НА ГРАНИ

(роман)

Люди исчезают каждый день. Они уходят из дома и из жизни в безмолвие холодной статистики. Для тех же, что остаются, — это жесточайшее из долгих прощаний, потому что их удел — лишь боль и сомнения. Неужели человек, которого ты так любил и, как тебе казалось, так хорошо знал, — просто решил уйти и не вернуться? А может, все гораздо хуже и решение принял за них кто-то другой?

Неизвестность мучит и корябает душу в кровь. Вместо ответов — одно воображение. Реальность вытесняется фантазиями. И чем больше ты размышляешь, тем изощреннее и навязчивее становятся эти фантазии.

Истории тех, кто очутился на грани.

Как и эта история.

Анна собирает дорожные сумки и уезжает из дома, оставив любимую шестилетнюю дочку Лили на попечение своих друзей.

Когда отсутствие Анны затягивается, все начинают искать объяснение ее задержке, пока наконец возможность, что она не вернется совсем, не становится ужасной реальностью.

Возникает версия, что она скрылась с любовником, но способна ли женщина, подобная Анне, бросить горячо любимого ребенка? Убийство это или похищение? Не стала ли героиня жертвой больной и опасной фантазии маньяка?

Чем больше возникает предположений, тем напряженнее становится повествование.

Часть I

Глава 1

В пути — Понедельник, днем

Зал ожидания для отбывающих пассажиров южного аэровокзала в Гатуике. Рай для любителей покупок: два этажа розничной торговли высшего класса, объединенных скользящими вверх-вниз стеклянными лифтами и наводненных бесконечным потоком пассажиров, подхлестываемых наличием свободного времени и твердыми скидками — стоит лишь помахать посадочным талоном. Наиболее прозорливые припасают пустую сумку, которую и заполняют здесь купленной одеждой, обувью, книгами, парфюмерией, бутылками спиртного, фотоаппаратами и пленкой. Для многих отпуск начинается уже здесь. Это читается на их лицах. Покупают здесь разборчиво, не то что на загородных гуляньях, где теряют всякий здравый смысл, в бешеном энтузиазме хватая что ни попадя. Здесь бродят не спеша, поглядывая вокруг и выискивая; парочки ходят обнявшись, не разнимая рук, как на пляже, дети волочатся за родителями, кружа вокруг, в безопасности охраняемого пространства. Ведь о краже детей из зала ожидания для отбывающих пассажиров слышать нам не приходилось, не правда ли?

На втором этаже рядом с магазином «Все для тела» расположился кофейный бар «Капуччино», выставивший в зал свои столики. За одним из столиков сидит женщина, рядом с собой она поставила небольшую дорожную сумку, посадочный же талон ее лежит перед ней возле пластиковой кофейной чашечки. Ни другой ручной клади, ни пакетов «дьюти-фри» у нее нет, и покупками она не интересуется. Вместо этого она наблюдает за публикой и вспоминает свое первое пребывание здесь, в этом аэропорту, двадцать лет назад, когда подростком она впервые одна отправлялась на континент. Ничего подобного тогда здесь не было. До того, как придумали использовать под магазины любое незанятое пространство, воздушное путешествие считалось делом серьезным, требующим к себе почтительного отношения. Тогда в аэропорт отправлялись принаряженными, а под «дьюти-фри» подразумевалась покупка двадцати пачек сигарет «Ротмен» или духов от Элизабет Арден. Время это казалось теперь далеким, как эра черно-белой фотографии. Тогда, помнится, вылет задержался на три часа. Слишком юная для дешевой выпивки и слишком бедная, чтобы интересоваться духами, она сидела в ряду глубоких, как люлька, красных кресел, намертво привинченных к полу, и читала свои путеводители, описывающие тот или иной город, прежде виденный ею лишь в мечтах, читала, стараясь утихомирить волну бурлящего в крови адреналина. Вся ее будущая жизнь лежала за заграждением сектора № 3, и ей не терпелось пройти за это заграждение.

Теперь все изменилось. Хоть адреналин по-прежнему ощущается в жилах, в этом нет ни бурления, ни страсти. Он лишь жжет изнутри опасливой настороженностью пополам с кофеином. Временами она даже жалеет, что отправилась. Или что не взяла с собой Лили. Лили бы понравилось все это коловращение, ребячья болтовня заполнила бы пустоту, а ее любознательность вытеснила бы цинизм, открыв путь удивлению и чуду. Но путешествие это — не для Лили. Ее отсутствие — часть замысла.

Она отодвигает кофейную чашечку, кладет посадочный талон обратно в карман. Когда она в последний раз глядела на табло, посадка на рейс в Пизу еще не начиналась. Теперь на табло мелькал сигнал: «Посадка заканчивается». Сектор № 37. Она встает, направляется к стеклянному лифту.

Двадцать лет назад, идя на посадку, она мысленно напевала песенку битлов «Она ушла из дома». Уже тогда ее слова казались наивными, воспринимались с иронией. И, прокручивая их в уме, она не могла не улыбаться. Наверное, в этом все дело: теперь ирония ее не утешает.

Глава 2

Амстердам — Пятница, днем

Вечером в пятницу я люблю ловить кайф. Наверно, это можно назвать привычкой, но привычкой не закоренелой. Для меня это просто способ расслабиться — работа кончена, можно отпраздновать конец недели — что-то в таком роде. Порою я употребляю наркотик, порою — алкоголь. Как почти все в моей жизни, сопровождается это определенным ритуалом. Я вхожу, включаю радио, готовлю косячок, сажусь за кухонный стол и жду, пока мир вокруг не раскроется по-новому. Мне нравится, как меняется жизнь, когда я под кайфом: предметы плавятся, очертания их приобретают мягкость. Возникает знакомое чувство, и это меня радует, бодрит. Ведь покуриваю я уже давно. Начала еще подростком, когда мне не было и двадцати. Первую дозу я выкурила на квартире у мальчика моей подруги — эдакая увлекательная подростковая вольница. В первый раз я курила в компании, но очень скоро я раскрыла для себя прелесть уединения. Я забиралась к себе наверх и курила в окно. Если отец мой и знал об этом (с годами я уверилась, что он не мог не знать), у него хватало ума ничего мне не говорить. Я стремилась не к бунту, а лишь к уединению, к отрешенности от мира. И так это и пошло. Хотя по моему виду не скажешь. Я не выгляжу женщиной, употребляющей наркотики. Один из главнейших моих талантов — умение с девяти до пяти производить впечатление профессионала до мозга костей, служащей, обладающей интеллектом, острым и четким, как линии моего костюма — безукоризненно строгого, без всяких там оборочек и финтифлюшек. Одним словом, женщиной положительной. Во всех отношениях правильной. Такой, которой можно довериться. Однако всем время от времени необходимо распустить тесную шнуровку.

Иногда по пятницам на меня находит стих заменить наркотики алкоголем. И вовсе не из-за того, что стесняюсь незаконных удовольствий. Одной из многих привлекательных сторон этого города, ставшего мне родным, является его знаменитая терпимость к наркотикам, терпимость, которой он так гордится, а также система их распространения, устраивающая самых добропорядочных граждан. Нет. Просто случаются пятницы, когда душа моя тяготеет к иному способу раскрепощения. В таких случаях я даю волю своему пристрастию к ледяной водке. Удивительно приятно смотреть, как она льется из горлышка — тяжелая вода, греховный поток чистого алкоголя, струящийся по кубикам льда. Я держу для этого специальную стопочку — маленькую, как раз на одну порцию, и тяжелую, как жидкость, наполняющая ее. Стопочка от холода запотевает, и, когда берешь ее в руки, пальцы оставляют на стекле маленькие влажные отпечатки.

Первый глоток лучше всего делать на пустой желудок. Поэтому в такой день я стараюсь пообедать пораньше, чтоб домой прийти достаточно голодной. Голодной острее чувствуешь, как проникает в кровь алкоголь, как он течет по венам, пощипывает в кончиках пальцев, как обжигает желудок. Быстро начинаешь балдеть. Тогда я приступаю к готовке. Тут важно правильно рассчитать время. Если прождать слишком долго, можно упустить момент: или чересчур проголодаешься, так что трудно будет смаковать каждый кусочек, или же успеешь опьянеть так, что будет не до еды. Я включаю музыку, чтобы не отвлекаться, и готовлю что-нибудь вкусное, быстро наполняющее воздух ароматом, вызывающим воодушевление и самые приятные чувства. Когда чувства эти возникают, я усаживаюсь и ем, глядя по видео какую-нибудь хорошую картину, которую я предварительно заботливо выбираю в видеомагазине. Телевизор я не смотрю, и дело тут не столько в языке, сколько во вкусовых пристрастиях. Как и посетители современных клубов, вечерние программы телепередач кажутся мне теперь какими-то недозрелыми, а телевизор — не времяпрепровождением, а тратой времени.

В последние годы я стала острее ощущать бег времени. Не в будничном смысле, а в глобальном, стала видеть как бы со стороны его этапы. Иногда меня даже посещают видения: большие куски моей прожитой жизни плавают в пространстве, как звездные осколки, они кружат вокруг меня, эти трех-четырехлетние промежутки времени, сорвавшиеся со своей орбиты, навсегда утраченные. Вот проплывают годы от двадцати двух до двадцати шести, проплывают так близко, что кажется, вот-вот ухватишь их рукой. Потом, немного в отдалении, я вижу грань тридцатилетия, мои тридцать с небольшим, они вращаются в безвоздушном пространстве — картины службы, интерьеры полупустой квартиры в шотландском городишке, в нем все время шел дождь, а все сколько-нибудь благопристойное ускользало из рук и было недостижимо, как отходящий от перрона поезд. Возможно, следует покрутить это в памяти, пересмотреть, и тогда мнение это изменится и Шотландия покажется торжеством стиля и элегантности. Но, думаю я, стоит ли трудиться? Все это — в прошлом, кончено, завершено, возможности и шансы закостенели, став непреложностью сделанного выбора, и представляют теперь лишь исторический интерес. Да без всего этого и легче, свободнее. Думаю, по-своему я счастливый человек. В отличие от других, меня мало тяготят прожитые годы.

Конечно, можно было в свое время постараться и получше попользоваться молодостью, хоть оправданий, если б мне вздумалось прибегнуть к оправданиям, у меня предостаточно. Но факт остается фактом: в период, когда другие прокладывали звездные пути, горя энергией и честолюбием, я оставалась на обочине, внизу, и лишь стряхивала со своей одежды сыпавшиеся на меня от них искры; я боялась даже глаза на них поднять из страха, что их огонь перекинется и на меня. Однако в последние годы я наблюдаю все больше и больше обломков и следов пожарищ, оставляемых шустрыми удачниками с их яркой и красочной жизнью: прогоревшие акции, вторые браки, намечающиеся вторые подбородки, разорительные счета от психотерапевтов. Если эти обломки и следы так явственны к сорока годам, воображаю, что будет с этими людьми в последующее десятилетие.

С ними, но не со мной. Возможно, потому, что я всегда желала меньшего, я получала больше. Можно сказать, что я достигла почти полного довольства жизнью. Мне нравится этот город. За внешним спокойствием он таит в себе энергию. И это при том, что вне города здесь все крайне неторопливо. Кажется, что вода, которая так долго покрывала эту землю, наделила ее своей невозмутимостью, невозмутимостью поистине кошмарной, но так как в Голландии все сколько-нибудь значительное в конце концов перебирается в Амстердам, беспокоиться о том, что происходит за его пределами, на этом полуморе-полусуше, нет нужды. Моя жизнь сосредоточена здесь. Квартира моя находится в одном из старых купеческих домов на канале (богатство нации копилось веками, и стоит поскрести деревянные полы — и можно уловить аромат этих веков). У меня есть работа, которую я люблю, и даже (что совсем уж удивительно) есть мужчина, который меня любит бескорыстно, не нуждаясь ни в моих деньгах, ни в моей квартире. Я довольна. При том, что раньше я умела довольствоваться (и довольствовалась) меньшим, большего я и не желаю.

Обычно в таком настроении я вспоминаю, что пора звонить Анне хотя бы для того, чтобы доставить ей приятность вывести меня из состояния самодовольства своими подтруниваниями. В минуты более сентиментальные меня посещает мысль, что на плаву нам помогает оставаться наша дружба. В то время как супруги скучают, а одинокие ожесточаются, верные подруги чутко блюдут взаимные интересы. Конечно, лепту свою внесла и Лили, но равновесие в заботах друг о друге у нас установилось до ее появления на свет.

По пятницам мы связываемся по телефону. Не всякую неделю, конечно. Иногда тут вмешиваются дела или отлучки, но, как правило, перезваниваемся мы а пятницу, а в ту пятницу, помнится, я очень ждала разговора, так как до этого несколько недель мы пропустили и я чувствовала потребность наверстать упущенное. А кроме того, наверно и даже наверняка, во мне гнездилось смутное беспокойство о ней, подозрение, что в жизни ее могли происходить события, мне пока не известные. Но я была уверена, что все для меня прояснится. Потому что в конце концов она все мне расскажет, как это всегда делала и я.

Обычно мы приурочивали наши звонки к десяти часам вечера. Дожидались времени, когда Лили уж почти наверняка отправлялась в постель и мы могли поговорить всласть, чаще всего в присутствии Пола, который готовил что-нибудь изумительное с восточными пряностями и на кунжутном масле, но при этом не возражал, однако, чтобы Анна ела его стряпню, не отрываясь от телефонной трубки. Поэтому когда в 7.50 вечера в пятницу раздался телефонный звонок, в то время как на сковороде у меня доходил тонко нарезанный лук, а стекло водочной стопочки и мое сознание туманила вторая порция водки, я сразу поняла, что звонят слишком рано и, значит, это не она.

— Эстелла? Ты?

— Привет, Пол. Как дела?

— Прекрасно. Слушай, Анна случайно не у тебя?

— Анна? Нет. А почему ты вдруг решил?

— Зн… ну, просто она уже неделю как уехала. И мы подумали, не к тебе ли она завернула на обратном пути?

Небо в открытых окнах начало лиловато синеть, сгущаясь в сумерки. Снизу до меня доносится чух-чух туристского катерка, первым отправляющегося в вечернее экскурсионное плавание по каналам.

— Нет. Ее у меня нет. А куда она отправилась?

— В Италию.

— В Италию? Зачем?

— Толком не знаю. Ты общалась с ней в последнее время?

— Нет. Уж недели две, как мы с ней не говорили по телефону. — Прижав покрепче к уху трубку мобильника, я направилась с ним к плите, чтобы не упустить лук на сковородке. — У тебя встревоженный голос, Пол. Ты нервничаешь?

— Возможно. Она должна была вернуться вчера вечером. Но о ней ни слуху ни духу. Похоже, она пропала.

Анна. Пропала. Я налила себе еще водки и выключила огонь под сковородкой с луком. После того, что я услышала, мне было не до ужина.

Глава 3

Отсутствие — Четверг, утром

В четверг, в свое последнее утро во Флоренции, Анна вернулась в сувенирную лавку рядом с отелем. Стиль заведения был бесспорно итальянским — смесь ярко-желтого хрома и элитного китча: цветное стекло парфюмерных флаконов, вправленное в серебряную филигрань, амурчики из папье-маше, заимствованные не то у Фра Анжелико, не то у Диснея, затейливые футляры для компакт-дисков, выполненные в форме падающей Пизанской башни, — и все это по ценам, соотносимым лишь с непомерной экзотичностью этих творений.

Деревянная лошадка, однако, была иного рода; не столь претенциозной, более живой. Она привлекла внимание Анны еще при первой ее прогулке по городу. Позднее Анну потянуло вернуться, чтобы узнать цену, но жгучее солнце загнало к тому времени город в послеполуденную сиесту, и рассмотреть табличку с ценой, плашмя лежащую на стеклянной полке, можно было только через витринное стекло. Похоже было, что стоит лошадка 60 тысяч лир, что даже при самом хорошем обменном курсе — а курс здесь был хорошим — означало свыше двадцати фунтов. Для подарка ребенку дороговато. Впрочем, увлечение Лили лошадьми было уже не совсем детским — к каждому новому пополнению коллекции она относилась трепетно и с благоговением, скорее как к предмету поклонения, чем как к игрушке, чья участь — быть сломанной. Анна так и видела то место на полке, где будет гордо выситься это украшение коллекции, пока его, вместе с его собратьями, не спустят вниз для ежедневной прогулки по ковру в спальне и дальше — в простор холла.

Лили за игрой. Она мысленно любовалась картиной, которая, наряду с массой других, всегда была с ней, в ее сердце. Даже теперь, когда, по замыслу, она должна была вкусить одиночества, Лили продолжала вторгаться в ее сознание, Разве я не самое главное в твоей жизни? Как же ты могла вообразить мир без меня? Вся ее внутренняя жизнь была настолько захвачена дочерью, что временами она сомневалась, что сможет когда-нибудь вместить туда что-нибудь другое или кого-нибудь еще. Нельзя сказать, что это причиняло ей страдание — с рождения Лили времени на страдания у нее не оставалось, недовольна она была скорее самой собой. Что частично и объясняло это путешествие во Флоренцию — исполнение давнего и настойчивого желания, хитрый маневр, план возрождения.

И долгое время здесь она наслаждалась пьянящей тишиной уединения. Она ходила и ходила без устали, до мозолей, впечатывая этот город в свои подошвы, а изысканная красота его еще усугублялась сладким вкусом общения лишь с самой собой. Будь рядом Лили, она теребила бы ее за руку и за душу, требуя еды и развлечений, теперь же, в полном одиночестве, она могла часами питаться лишь воздухом и своими фантазиями. Она всегда была хорошей путешественницей, а сейчас поняла, что представляет собой эталон туристки-одиночки. Она восхищалась былым, знакомясь с ним через искусство прошлого, восхищалась настоящим, которое просматривалось в стиле окружающей жизни, и при этом она не общалась ни с кем, кроме портье отеля и случайного официанта, и если последнее обстоятельство и приносило ей разочарование, она не позволяла себе это ощутить. Предположение, что она уехала из дома ради приключений (хотя, возможно, так оно и было), являлось чересчур грубым. И тем не менее она осознавала, что, если путешествие это было своего рода паломничеством к истокам, в прошлое, она отыскала в нем драгоценный след той жизнерадостной девушки, что бродила здесь вместо нее двадцать лет назад. Воспоминание о той, другой Анне, легкой на ногу, кокетливой сумасбродке, оказалось горше, чем можно было ожидать. Она не могла определить природу этого чувства — просто ли тоскует она о юности или нее испытывает нечто иное, более глубокое. Точно так же и с мыслью о возвращении — она не понимала, удручает ее эта мысль или же успокаивает. К тому последнему утру в лавке она уже оставила всякие попытки это понять.

Зайдя туда вновь, она обнаружила в лавке народ — туристы мешались там с местной публикой. Взяв в руки лошадку, она проверила цифры, проставленные аккуратным мелким почерком на табличке, прицепленной к лошадиному копыту. Шестерка при этом оказалась восьмеркой, что приблизило цену уже к тридцати фунтам. Поставив лошадку на место, она продолжила осмотр, намереваясь порыскать в поисках чего-нибудь еще — может быть, отыщется подарок подешевле, — но было ясно, что больше ничего интересного вокруг нет, и вскоре ее опять прибило к полке с лошадкой; она ощупывала ее так и сяк, пытаясь убедить себя, что вещь стоит таких денег. Впрочем, сколько она стоит — Лили не касается, на ее долю выпадет лишь разворачивание восхитительно шуршащей подарочной бумаги и радость ожидания.

В нескольких шагах от себя Анна заметила хорошо одетого мужчину лет сорока, внимательно за ней наблюдавшего. Высокий, плотный, с поредевшими темными волосами, он показался ей странно знакомым. Возможно, они виделись в отеле, хотя если он и постоялец, то все равно итальянской крови — в этом она уверена, иначе откуда эта гладкая кожа, так хорошо умеющая удерживать влагу под самым жгучим солнцем? Ведь у уроженцев Британии кожа краснеет и шелушится — для них солнечные лучи скорее бич, нежели благо.

Взгляды их встретились, и он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, так как смутно почувствовала, что не улыбнуться было бы вызовом, после чего опять занялась лошадкой. Она представляла себе, как пальчики Лили станут разворачивать блестящую бумагу, неуклюже тыча в нее и продирая острыми краями лошадиных копыт, как поняв, что это такое, она начнет повизгивать от восторга.

— Простите…

Она подняла глаза.

— Ведь вы моя соседка, да? По отелю Корри?

— Да. — Значит, виделись они и вправду в отеле.

— Вы англичанка?

— М… да.

— Вам нравится лошадка? — Последнее слово он произнес чересчур старательно и четко, будто не был уверен, что сможет сделать это должным образом.

«А-а, понятно, он торговец», — подумала она. Вежливо кивнув, она опять обратила взгляд на фигурку лошади.

— Но за такую штуку цена непомерная, не находите?

— Простите?

— Восемьдесят тысяч лир! Это, как вы говорите, обдираловка! На рынке такие лошадки вдвое дешевле.

— Правда?

— Разумеется. Это ведь не итальянцы делают. Лошадки эти из Африки. Ими торгуют сенегальцы-лоточники. Не видали?

— Нет.

Однако сенегальцев она видела. Молодые красавцы с кожей, блестевшей на солнце, как черный уголь — так выделявшиеся в городе, основными красками которого были золотистый и цвет жженой охры. Присутствие здесь этих парней было одним из отличий теперешней Флоренции от той, которую она увидела во время первого своего, такого давнего, сюда приезда. Если бы сегодня превратилось бы во вчера, как знать, не предпочла ли бы она одного из этих сенегальцев смуглолицему, с оливковым оттенком кожи юному Ромео, за которым охотилась в то незрелое лето, наполненное итальянскими глаголами и строками Данте? Возможно, все-таки не предпочла бы. Эти ласковые юноши, похоже, больше думают о деньгах, чем о любви, что доказывается и товаром, аккуратно выложенным на пестрые тряпки — стеатитовыми или вырезанными из дерева фигурками. Среди таких фигурок ей попадались слоны, реже — дикие кошки, но лошадей она не видела. Их она бы не упустила.

— Конечно, решать вам, — сказал мужчина, — но вы сэкономили бы приличную сумму.

По-английски он говорил очень хорошо, гораздо лучше, чем Анна по-итальянски — язык этот она уже много лет как забросила. Она не могла понять, польщена ли его вниманием или раздражена той проницательностью, с которой он так точно определил, что путешественница ограничена в средствах. Может быть, ее выдал отель — не из лучших, хотя, видит бог, не такой уж дешевый.

— Вообще-то я сегодня отсюда уезжаю, так что времени для рынка у меня не будет.

Ах, так вы возвращаетесь в Англию?

Да.

— А вылетаете откуда? Из аэропорта во Флоренции или из Пизы?

— Из Пизы.

— В котором часу? Ответила она не сразу.

— Ну… около восьми.

— Отлично. А спросил я только из-за поездов. Вам надо ехать на шестичасовом. Он доставит вас прямо в пизанский аэропорт и вовремя. А еще у меня к вам предложение. Отправляйтесь на вокзал пораньше, и там перед главным входом вы увидите сенегальцев с лошадками. Вы сделаете выгодную покупку, прекрасно доедете, и у вас еще останутся деньги на кофе-эспрессо с пирожным в аэропорту. Она рассмеялась, невольно очарованная тем, как это было сказано.

— Благодарю!

Он пожал плечами — жест, у англичанина выглядевший бы чересчур театральным, здесь казался вполне естественным: уместно, и не более того.

— Не за что. Это просто, как вы говорите, разумный совет на случай. Приятного полета домой.

Она принялась было опять благодарить его, но он уже отошел, переключив внимание на что-то другое. Она пожалела, что разговаривала с ним так чопорно. Ее осенило, что в этом-то отчасти и заключается ее проблема — так привыкла за эти годы воздвигать вокруг себя оборонительную стену, что в простой доброте подозревает хитрую подоплеку. Надо научиться больше доверять людям. Она еще раз взглянула на лошадку, но решение уже было принято, и вскоре она вышла из лавки, так ничего и не купив.

А через несколько минут мужчина, подойдя к кассе, положил на расчетный столик две ассигнации по пятьдесят тысяч лир. Рядом с ними он поставил фигурку лошади. Когда продавщица хотела упаковать покупку, он, наклонившись, что-то сказал ей, продавщица нырнула под прилавок и вытащила Оттуда рулон серебряной оберточной бумаги.

Глава 4

Отсутствие — Четверг, утром

В четверг, в последнее свое утро во Флоренции, Анна не покидала номера. Даже спускаться к завтраку она не стала, ожидая звонка. Окно с видом на грязный внутренний дворик не пропускало ни малейшего свежего дуновения — номер, в котором можно было только спать, но уж никак не проводить время, дешевый номер, хотя в разгар сезона не такой уж и дешевый. Она лежала на кровати и смотрела, как лениво вращаются на потолке лопасти вентилятора. Постепенно, истомленная ожиданием, она так и уснула — одетая, на постели. Проснулась она разбитая и под впечатлением от снов, которые помнила лишь смутно, но из которых вынесла память о какой-то молчаливо грозящей ей опасности, страшной и неизбежной.

Проснувшись, она первым делом позвонила на коммутатор узнать, не было ли звонка, который она, возможно, не слышала. Никаких звонков не было. Почему он не звонит? Может быть, что-нибудь случилось? Он опаздывает уже на два дня. Непонятно.

Поначалу Анна не имела ничего против такой паузы. Напротив, она благодарила судьбу за продых. Она даже умышленно прилетела двумя днями раньше, чтобы к его приезду успокоиться, обрести равновесие, чтобы знать, что говорить, и не позволить желанию увлечь себя и сбить с пути. Равновесие должен был подарить ей город. Она часами бродила и бродила по нему, выбирая маршруты в стороне от обычных достопримечательностей, привлекающих к себе туристов, — осматривала церкви, удостоившиеся одной-единственной строки в туристских справочниках, выходила на площади, в целом обойденные историей. И всюду она ловила тень себя прежней — молодой, жадной до жизни, неоперившейся и влюбленной в город и в ощущение своего могущества и вседозволенности в этом городе. Тень этой прежней Анны была настолько четкой, что однажды ей показалось, будто она вдруг увидела себя в маленькой пухленькой девушке в броских солнцезащитных очках и с короткой панковской стрижкой — но то было лишь доказательство причудливых кульбитов, какие выделывает мода, с легкостью возвращая тебя в прошлое.

В городе ее привлекала именно эта черта — легкость, с которой в нем уживались противоположные стили. Местные уроженки — увешанные золотом и напомаженные, чтобы скрыть возраст, мешались на улицах с приезжими хиппи — парнями в металлических заклепках и татуировках, девицами с голым пупком и спиной, загоревшей до черноты, по-детски тоненькими, худыми, как палка. Было время праздников, и то тут, то там в окрестностях устраивались фиесты — рай для бродяг и любителей покрасоваться. Но в конце концов все возвращались во Флоренцию. Ближе к полудню зной призывал их к фонтану возле бокового входа в кафедральный собор — лохматые парни, чьи пышные мелкозавитые шевелюры походили на бисерные занавески, голые по пояс, плескались в воде, как щенки, плескались и брызгались.

Она как зачарованная глядела на эту картину. Ей живо вспомнилась ночь, которую много лет назад она провела, вернувшись из Рима в общежитие, где остановилась, и обнаружив, что место ее занято и общежитие переполнено. Заночевала она тогда в конце концов на ступенях Баптистерия, а наутро мылась в туалете ближайшего кафе. Теперь такое она посчитала бы немыслимым. Куда канули все эти годы? Места, люди, любовники, службы… С рождением Лили словно горлышко песочных часов расширилось, и время ринулось туда уже не как песок, а как поток воды. Эти парни возле собора по возрасту, наверное, ближе к ее дочери, чем к ней самой. Как могло это случиться? Невозможно, непредставимо.

Лили. В последние дни она мало думала о ней. Мучаясь своей виной, она понимала, что нити, связующие ее с дочерью, стали тоньше. В вечер приезда она позвонила домой, но Лили была поглощена просмотром видеофильма и не была настроена на разговор. Анна расслышала хруст чипсов и уловила рассеянность дочери, чье внимание было приковано к картинкам на экране. Лили было хорошо. В матери она не нуждалась.

А вот Анне она была нужна. До того, как эта история с Сэмюелом стала грозить ее мирку, норовя разрушить, разодрать его в клочья, присутствие Лили она живо чувствовала и в периоды их разлук.

Душевная связь ее с дочерью ей представлялась чем-то вроде жевательной резинки — любовные нити, тянущиеся, липкие, вязкие, все больше истончающиеся, пока не придет охота запихнуть жвачку обратно в рот и слепить опять воедино. Но не может ли случиться, что от слишком большого натяжения в один прекрасный момент нити порвутся? Не ведет ли к тому ее нынешняя прихоть?

Время в номере отеля истекало. Теперь уж он не придет. Отчасти это было даже каким-то облегчением. Будь у него самая уважительная причина для отсутствия, все равно это станет началом конца. Чтобы успеть на самолет, ей придется покинуть отель к середине дня. По ее просьбе портье проверил расписание. Оказалось, что поезда в Пизу идут нерегулярно и не все из них следуют прямо в аэропорт без пересадки. Пятичасовой прибывал слишком рано, семичасовой — слишком поздно.

Она уже собрала вещи, сложила одежду; деревянная лошадка, купленная на рынке в первый же день, была аккуратно обернута ночной рубашкой, чтобы не поцарапать выступы фигурки, когда она станет запихивать покупку в багажный ящик над самолетным креслом. По крайней мере, Лили убедится, что она о ней думала. Закрыв молнию дорожной сумки, она встала с постели. Теперь ясно, что он не придет, а ей пора выбираться отсюда. Может, оно и к лучшему. Оставив сумку на постели, она направилась вниз, в вестибюль отеля — надо выпить чего-нибудь прохладительного.

Глава 5

Дома — Пятница, днем

В кризисных ситуациях я не теряюсь. Видно, качество это у меня в генах. Я примчалась в аэропорт за двадцать минут до вылета последнего рейса, но при всей моей ловкости путь от Амстердама до Западного Лондона занял три с половиной часа. Однако я не дала времени меня размягчить. Не дождетесь. Вместо этого я всю дорогу составляла различные сценарии возвращения Анны. Если она не вернулась в срок, как сказала, на это должна быть причина. Вероятнее всего, она звонила, чтобы сказать, что задерживается, но автоответчик дал сбой и не записал звонок. Да, может быть, она уже сейчас в пути. Я представляла себе, как она вылетает из такси, торопливо вбегает в парадную дверь, швыряет багаж и бежит по лестнице наверх, в комнату Лили, чтобы, разбудив ее, поздороваться. Я так живо и детально это представляла, что позвонила Полу прямо из Хитроу, из зала прибытия, желая удостовериться, что не ошиблась. Он мгновенно взял трубку. Нет, он все еще находился в ожидании.

Я взяла такси. В Лондоне было жарче, чем в Амстердаме. Трава по обочинам автострады была сухой, как пересушенные плохим перманентом волосы, в воздухе пахло выхлопными газами. В такие дни «скорая помощь» обычно держит наготове кислородные маски для поступающих в больших количествах астматиков. На полдороге в Чизвик тучи так сгустились, что их наконец прорвало — стеной полил дождь. От дороги шел пар, как от только что снятого с плиты блюда, а капли все стукались и стукались о покрытие, и окна такси мгновенно запотели.

Англия. Я и позабыла, какие сюрпризы здесь может готовить погода.

Но когда я съехала с автострады на дорогу, ведущую к дому Анны, ливень прекратился, а духота, напитавшись влагой, несколько ослабла. Воздух за окошком благоухал зеленью. Я вылезла из такси. По-видимому, Пол услышал звук мотора, потому что дверь открылась раньше, чем я успела поднять руку к звонку.

Кивком он пригласил меня войти и, приложив палец к губам, указал наверх. На втором этаже дверь в комнату Лили была приоткрыта. Я кивнула, и мы тихонько проследовали в кухню. Первым делом — вещи наипервейшие. Из холодильника я извлекла мою неизменную лондонскую бутылку водки (в каждой гавани своя посудина) и налила нам обоим выпить. Пол отказался, что заставило меня пристальнее в него вглядеться. Когда-то он был таким сногсшибательным мужиком, что все на него оборачивались, но сейчас он выглядел не лучшим образом. Лицо его осунулось и приобрело какой-то землистый оттенок — Кристофер Уокен, в очередной раз играющий психа, — а глаза слегка покраснели. Похоже, он провел бессонную ночь. Но в любовных утехах или в тревоге — с Полом в этом вопросе определенности быть не могло.

— Все еще никаких известий?

— Ни единого слова.

— А что ты сказал Лили?

— Что она опоздала на самолет и прилетит, когда сумеет сесть на другой.

— И она поверила тебе? Он пожал плечами:

— Чего ж тут неправдоподобного? По какой другой причине мама может не вернуться, если сказала, что вернется?

Он сел за стол и на секунду прикрыл глаза, надавив на веки двумя пальцами — большим и средним. Нет, подумала я, на этот раз секс тут ни при чем.

— И ты все время здесь? Он покачал головой.

— Патриция, нянька, позвонила мне утром. Я и так почти каждую пятницу провожу с Лили, а тут еще Патриция собиралась на субботу-воскресенье в Ирландию на свадьбу племянницы и, видимо, разволновалась, что Анны нет.

— Когда точно она должна была вернуться?

— Вчера вечером.

— Ты звонил в аэропорт? Он пожал плечами.

— Все рейсы из Флоренции состоялись. Задержек не было. Отмененных рейсов — также. А списков пассажиров они не выдают.

— Из Флоренции?

— Ага. Она туда уехала.

— Что ей там делать? Он пожал плечами.

— Спроси что-нибудь полегче. В последний раз я говорил с ней на той неделе. Она ни слова не сказала о том, что уезжает. По всей вероятности, она и Патрицию попросила побыть с ребенком лишь за два дня до отъезда. Патриция считает, что отправилась она по служебным делам, но сегодня утром я позвонил в ее газету, и начальница Анны сказала, что она совершенно не в курсе, как и все прочие. — Он помолчал. — Я подумал, может быть, она что-то сказала тебе.

Нет, не сказала. Водка у меня в пищеводе из ледяной вдруг превратилась в горячую. Надо налить еще. Я старалась припомнить наш последний телефонный разговор две — нет, три! — недели назад. Анна была занята какой-то своей статьей, какой — она не сказала. Голос ее мне показался каким-то… ну, рассеянным, что ли, но я приписала это работе. Она всегда излишне отдается работе. В отличие от лучшей своей подруги. Ну а Флоренция? Если это возникло заранее, она непременно поделилась бы со мной. Это уж точно. Хотя в ее жизни Флоренция существовала и до нашей встречи, я об этой поездке знала все. У каждого из нас имеется история о том, как было тебе восемнадцать лет, и о городе, где ты стала окончательно взрослой или по крайней мере взрослой в твоих собственных глазах. Она не возвращалась туда много лет. Если б ей захотелось вновь очутиться во Флоренции, мне бы она это сказала.

— А телефона, по которому с ней можно связаться, она не оставила?

— Какой-то оставила, но Патриция боится, что она неверно его записала. Когда сегодня днем я позвонил, мне ответила директор магазина готового платья.

— И все-таки, — сказала я, — это непонятно. Почему она не торопится с возвращением? Она же знает, что Патриции надо уезжать. Ты уверен, что она не передавала никакого сообщения?

— На автоответчике ничего нет.

— Может быть, не записалось?

— А может быть, она и не звонила. Мы оба помолчали.

— Я хотел дождаться тебя… — Он запнулся. — Мне кажется, стоит обратиться в полицию.

— Слишком рано, — сказала я, хотя и не была в этом уверена.

Он пожал плечами.

— Если к утру она не вернется, будет уже две ночи. Не думаю, чтоб мы смогли обойтись без полиции. А ты как считаешь?

— Считаю, что если обращаться в полицию, трудно будет скрыть все от Лили.

— Ну а что ты предлагаешь? Ты готова переехать сюда и принять все на себя до ее появления?

— Погоди минутку, Пол… Ты же не думаешь, что она действует намеренно?

— Не думаю. Я знаю не больше твоего. Но мне кажется это подозрительным, вот и все. Во-первых, не сказать никому ни слова — ни тебе, ни мне… Сесть на самолет и не вернуться… По-моему, если к утру от нее не будет известий, нам останется предположить, что с ней что-то случилось.

— Например, что?

— Господи, Эстелла, ну не знаю я! Что-нибудь! Что-нибудь. Понимай как хочешь. Не так давно мне попались на глаза данные статистики, согласно которым по всему миру каждый день в дорожных катастрофах погибают 2090 человек. Есть, наверное, и другие данные — сколько из них погибает в заграничных поездках. Но морги цивилизованных стран блюдут определенные правила, а паспорт ее или кредитные карточки не могут находиться в месте ином, чем ее сумочка… Ладно, забудем. Анна не из тех женщин, которых давит автобус где-нибудь в закоулках на окраинах Флоренции. С ней такого случиться не может. Как и со мной. Как это говорится о молнии — что дважды она не ударяет в одно место? Или дважды в одну семью? Мою семью. Суеверное это представление, как ни странно, меня успокоило.

Из открытого окна кухни с улицы донеслось Урчание мотора. Я взглянула на часы. Без двенадцати час. Самолеты из Европы прилетают не позже десяти часов вечера. Но не все же прибывают самолетом. Что, если она, задержавшись и выяснив, что в пятницу на самолетах свободных мест нет, решила ехать наземным транспортом? Перед главами карикатурно всплыла картинка: женская фигура в полный рост стоит на ветру, вглядываясь морсскую даль, где уже показались дуврские скалы. А потом из Дувра до Лондона на пассажирском поезде. Или же, если уж очень припоздала, на такси. За окном мотор все еще урчал — пассажир платил таксисту, вынимал ключи от входной двери. Мы услышали, как хлопнула дверь, затем — другая. Вскоре такси уехало. Мы избегали встретиться взглядом. Как долго сможем мы ждать? Он вздохнул.

— Ты долго сможешь пробыть здесь?

— Сколько потребуется, — ответила я. — А ты?

— У Майка в конце недели монтировочные. Во вторник первый прогон.

Это не было прямым ответом на мой вопрос, но хоть отвлекло немного.

— Как он?

Сколько времени уж это длится? Наверное, год, не меньше.

— Майк? Прекрасно. Весь в делах. А ты как? Как работа?

Я пожала плечами.

— Ну, ты же знаешь эту волынку с налогами. Отнести А в графу В, чтобы не платить С. Сама удивляюсь, как я в этом поднаторела.

— Потому что это не твои деньги.

— Возможно, — сказала я.

— Во всяком случае, у тебя это получается. Я постучала по рюмке.

— Не без помощи допинга.

— Возможно, у нее есть травка, если желаешь.

Как и многим другим, представлять себе юриста, нарушающего закон, казалось ему забавным. Не понимает, что существует профессиональный риск. Вообще для гомосексуалиста Пол во многих отношениях весьма добропорядочен, что, наряду с другими его чертами, и составляет его прелесть. Интересно, не меньше ли внимания он стал уделять Лили с тех пор, как в жизни его появился Майк? В прошлом одно другому не мешало — мальчики отдельно, девочки отдельно, но, насколько я знаю от Анны, Майк — это статья особая.

— Спасибо, но мешать одно с другим я не стану. Мы посидели еще немного, но ожидать вдвоем нам показалось хуже. Он встал из-за стола.

— Пойду лягу.

— Ты спишь в гостевой?

— Ага.

Стало быть, спать мне придется в комнате Анны.

— Лили знает о том, что я приехала? Он кивнул.

— После разговора с тобой я сказал ей, что ты приезжаешь на уик-энд.

— Думаешь, Лили не будет неприятно, если я посплю в постели Анны?

— Если даже это и будет ей неприятно, она, скорее всего, ничего не скажет.

— Не скажет. — Есть мнение, что дети как никто умеют скрытничать. Мне ли не знать, хотя я и помалкивала, как Лили. Впрочем, это долгая история.

Он потоптался возле стола, словно желая еще что-то сказать. Я придвинула к себе бутылку. Он проводил ее глазами. Ничего, друг, в свое время я видела тебя порядочно тепленьким, подумала я. Так что лучше бы тебе не вякать.

— Это давняя традиция, — сказала я, — вечера в пятницу. Анна бы не хотела, чтоб ее отсутствие вклинилось и испортило мне этот вечер.

Он пожал плечами.

— Ты же меня знаешь. Что одному здорово, другому — нож острый. Спи спокойно.

— Постараюсь. И знаешь, Пол, — решительно сказала я, — не волнуйся. Наверняка выяснится причина, почему она не смогла позвонить. А завтра она будет дома, в этом я уверена.

— Ага, — сказал он. — И я уверен тоже.

Глава 6

Отсутствие — Четверг, днем

Последовав совету незнакомца, Анна отправилась на центральный вокзал с запасом времени. Но хотя лоточников возле входа и было полно, никаких сенегальцев с лошадками среди них не наблюдалось. Обстоятельство это вызвало у нее досаду. Надо было хватать эту лошадь, когда была возможность. А теперь возвращаться в лавку уже поздно. Придется рискнуть и поискать что-нибудь подходящее в аэропорту.

Она взбежала по ступенькам в здание вокзала. Псевдопомпезный главный зал был переполнен. Слева возле каждого окошечка змеилась очередь — отдельные местные жители и толпа туристов — каникулярный наплыв. Слава богу, что у нее хоть время есть. Она пристроилась к самой короткой из очередей (даже и эта очередь была порядочной) и стала смотреть вывешенное высоко на стене расписание. Выяснилось, что поезд на Пизу-центральную ушел двадцать пять минут назад. Никакого шестичасового в расписании не значилось. Следующий поезд до аэропорта отправлялся в 7 часов, то есть через час с четвертью, и к ее рейсу явно не успевал. Она обратилась бы в справочную, но боялась потерять очередь, так как за ней уже стал набираться народ. Она лихорадочно соображала, на какой бы автобус ей сесть, когда позади нее кто-то сказал:

— Привет!

Обернувшись, она увидела перед собой мужчину, с которым говорила утром в лавке. Пиджак он снял, и вид у него был озабоченный.

— О, слава тебе господи, это все-таки вы! Как я рад, что нашел вас! Я весь вокзал обрыскал. Вы ведь меня помните, да? В лавке утром?

— Помню. Здравствуйте. Ну и?..

— Простите меня, пожалуйста! Расписание изменилось. Шестичасового до аэропорта в Пизе больше нет. Поезда идут — как это сказать? — согласно летнему расписанию. Я этого не учел.

— Вы приехали сюда, чтобы сообщить мне это? Он рассмеялся.

— Нет, нет. Я провожал друга на поезд в Рим. Подвозил его на вокзал. А когда смотрел расписание, вспомнил, что сказал вам.

— Значит, отсюда на поезде в аэропорт я доехать не смогу?

— На ваш рейс — не сможете. Ведь вылет ваш, кажется, в восемь, так вы сказали?

— В семь сорок пять. Ну а если автобусом? Он щелкнул языком.

— Нет. Идет — как это по-вашему? — стачка. Водители в аэропорт не возят. Требуют повышения зарплаты. Там у входа объявление. Вы проходили мимо. Отсюда здесь такая пропасть народа.

— Почему же не добавить в расписание поездов?

Он ничего не сказал, ограничившись красноречивым жестом, который у всех народов означает одно и то же: сетование на бесконечную тупость властей.

Ни поездов, ни автобусов. Пропуск рейса грозил ей кошмаром: ведь самолеты переполнены, счастье еще, что она втиснулась на этот чартерный рейс. А такси отсюда непомерно дорого. Да и итальянской валюты в таком количестве у нее и близко нет. Она стала озираться в поисках обменного пункта.

— Пожалуйста…

Встревоженная, она почти забыла, что он все еще здесь.

— Вы должны разрешить мне помочь вам. У вокзала моя машина. По автостраде мы доедем очень быстро — через час вы уже будете на месте. Полно времени останется, не правда ли?

Она покачала головой.

— Нет, я возьму такси. Но сначала мне надо поменять деньги.

Она направилась было к обменному бюро, но он преградил ей дорогу.

— Синьора… Пожалуйста… Ведь это моя вина. Я ввел вас в заблуждение, и неприятности ваши — из-за меня. Разрешите мне помочь вам. Живу я неподалеку от Пизы. Мне все равно в ту сторону. Аэропорт от меня довольно близко. Пожалуйста! Разрешите, я помогу вам!

Сказать, что она без колебаний ухватилась за предложение, было бы неправдой. Напротив, она и Лили уже успела вдолбить правило — никогда не принимать ничего от незнакомцев, правило, которому сама она следовала интуитивно. Однако на этот раз в ней перевесила потребность чувствовать доброту и расположение совершенно чужих людей. Разве, в частности, не за этим она вернулась в этот город, чтобы вновь обрести прежнюю легкость, веру в чудесные возможности жизни? «Связать воедино».[1]

Когда двадцать лет назад она впервые прибыла в Италию, у нее, как и у многих тогдашних подростков, роились в голове идеи, почерпнутые в высокоумных романах Форстера, и она щеголяла его жизненным кредо как символом романтической бесшабашности. Но не слишком ли плоско применять возвышенные идеи двадцатилетней давности к вещам столь прозаическим, как поездка в аэропорт на попутной машине? И тем не менее…

— Ладно, — сказала она. — Если и вправду вам для этого не придется делать крюк…

Глава 7

Отсутствие — Четверг, днем

Внизу на аппарате мигал сигнал сообщения — туманное желтое пятнышко загоралось, гасло, опять загоралось, опять гасло — огонек бакена на отмели, остерегающий суда подходить чересчур близко к берегу. Она увидела сигнал, едва открыв дверь, но после столь долгого ожидания подойти к аппарату ей оказалось не по силам. Вместо этого она лихорадочно стала складываться. Даже в ванной, когда она забирала оттуда кремы и зубную щетку, ее через стену преследовало мигание сигнала. Слишком поздно, думала она. Слишком поздно ты оставил сообщение. Туман рассеялся. Я возвращаюсь домой. Уезжаю, не встретившись с тобой. Так лучше для всех.

Подхватив вещи, она направилась к двери. А времени у нее еще полно. Ведь вылет не раньше семи с минутами. Можно прослушать сообщение, а потом уже выбираться из отеля. Но внутреннее чутье ей подсказывало, что искушение может оказаться слишком велико. Она заперла дверь и пошла по коридору, сжимая в кулаке ключ в кармане жакета. Огонек сигнала все еще будет мигать, когда она спустится в лифте вниз, к конторке портье потом выйдет в вестибюль и дальше, на улицу, чтобы ловить такси на вокзал. А вскоре он погаснет: когда ее выписка будет зарегистрирована, сообщение сотрут, готовя номер для следующего постояльца. Сообщение пропадет. Исчезнет. Окончится. Встречи не будет. Так просто.

Стоя в ожидании лифта, она воображала свою жизнь загадочной картинкой из детской книжки. Вот она — маленькая фигурка в углу страницы на перепутье, где вьются, пересекаясь, спутываясь, змейки дорог, пока в конце концов одна из них не выводит к обрыву, с которого единственный путь — вниз, в пропасть, в то время как другая сулит приятную прогулку по зеленому прекрасному лугу. Хайди должна вывести дедушкино стадо к летним пастбищам. Какой же путь ей выбрать, чтобы избежать несчастья?

Лифт пришел. Дверцы открылись. И закрылись вновь.

Она повернулась и пошла по коридору обратно, разжимая кулак и перехватывая ключ пальцами.

Когда в ухо ей ударило сообщение, она даже прикрыла глаза — так надрывал ей душу этот голос. Потом она услышала адрес. Около телефона лежали карандаш с блокнотом, но она не сделала движения, чтобы взять их в руки. Забыть этот адрес и ничего не случится, мелькнуло в голове во время ее последнего кивка неизбежному.

На заднем сиденье такси было так жарко, что кожа ее прилипла к обивке. Когда таксист спросил, куда ехать, она на минуту запнулась, после чего собственный голос, произнесший адрес — очень четко произнесший, с отличным выговором. Когда она осведомилась, далеко ли это, таксист сказал, что это в Фьезоле, через реку. Она взглянула на часы. Время сильно поджимает, ведь надо успеть в аэропорт. Наверное, придется и туда взять такси. Деньги у него будут. Она возьмет в долг, а ему выпишет чек. Анна открыла окно, чтобы впустить немного воздуха, но оттуда потянуло жаром. Попетляв по улицам, они выехали к рынку, где она в первое утро выторговала для Лили деревянную лошадку. Кажется, это было так давно. Пальцы ее сжали дорожную сумку, лежавшую на коленях.

Глава 8

Дома — Суббота, ранним утром

Шаги Пола вверх по лестнице замерли возле двери Лили на втором этаже. Должно быть, она спала, потому что почти сразу же он двинулся выше. Вскоре я услышала звук воды, спускаемой в туалете, а потом дверь захлопнулась.

Если сейчас поднять трубку, не услышу ли я их беседу с Майклом? Анна говорит, что у них это ритуал — ежедневные ночные беседы по телефону до двух-трех часов. Она считает, что съехаться вместе — для него и Майкла лишь вопрос времени. Казалось бы, ей должны быть неприятны столь явные и теплые семейные отношения Пола с кем-то помимо нее, однако Майкл ей нравится, она говорит, что он старше своих лет и не дает Полу стать наркоманом. Она одобряет Майкла. И Лили, судя по всему, тоже его одобряет. Кажется, Майкл владеет секретом без усилий нравиться ребенку и умеет смешить ее. То есть она принимает его, как подсказывает мне собственный опыт. Так неужели у Пола теперь две семьи? Вероятно.

Я пила воду, сидя в кухне. В окне смутно маячил маленький садик — плиты патио, бордюры, яркая рама с вьющимися растениями. Там была настоящая помойка, свалка строительных отходов, судя по мусору, который мы выгребли оттуда в выходные после ее вселения. Тогда тоже стояло лето, правда, и вполовину не такое знойное. Денег нанять помощников у нее не было, и она созвала друзей — велела тащить все: и пиво, и съестное, и всякие там мотыги-лопаты. Мы выгребли два полных чана мусора. Лили в это время висела в гамаке, привязанном к бельевой веревке и кусту бузины у задней двери, и, как только она начинала плакать, тот, кто проходил мимо, останавливался и качал ее. Обедали мы стоя, поедая всухомятку хлеб с сыром и салями. Пол сказал, что это похоже на кадры дурной итальянской кинокартины: пот льется, солнце печет, а ты возделываешь землю и рад-радешенек. Такие дни запоминаются как ключевые вехи в истории поколения.

Где все эти люди сейчас? Преуспевают, наверное, так что могут позволить себе садовников. Мне они были симпатичны, хотя дружила с ними больше она, чем я. Видятся ли они теперь? Обмениваются ли поздравительными открытками на Рождество? Она о них ничего не рассказывает, по крайней мере насколько я помню. Впрочем, теперь она вообще мало о ком говорит, за исключением, разумеется, Лили, а также Пола, а в последнее время и Майкла. Наверно, если б мне понадобился кто-нибудь из них, я смогла бы найти в телефонной книге их номера. Интересно, в каком возрасте начинаешь искать в телефонной книге не столько друзей, сколько знакомых?

Я начинаю чувствовать действие водки — первые красноречивые признаки накатывающей слезливости — как червяк на дне бутылки с мексиканской настойкой. В Амстердаме сейчас почти три часа ночи, там я давно бы уж вырубилась. Сумрак ночи. Выключив свет, я поднялась наверх.

Комната Анны выглядела пугающе прибранной — кровать застелена, покрывало не смято. Чистота выглядела даже преднамеренной — так оставляют комнату, когда, пакуя вещи, знают, что вернутся не скоро. Потом я вспомнила, что в отсутствие Анны здесь убиралась Патриция — пропылесосила пол, развесила по местам брошенную одежду, словом, уничтожила самые явные следы беспорядка, которым обычно окружала себя Анна. Дабы подтвердить свою догадку, я открыла шкаф. На меня вывалился целый ворох одежды, отчетливо пахнущий Анной — слабый запах ее духов мешался с запахом ее тела. Индивидуальный запах, здесь он был настолько явствен, что казалось, оглянись я, и увижу Анну. Но за спиной у меня Анны не было.

Я прошла в соседнюю комнату — пресловутую «гостевую», как именовалась эта комната на жаргоне квартирных риэлторов: Анна устроила там кабинетик, теснота которого еще увеличивалась обилием мебели. В нем были письменный стол, шкаф с картотекой, компьютерный столик и всюду бумаги и горы книг. Даже Патриция не могла да и не хотела пробираться в эти джунгли.

Я села за стол, зажгла лампу. Если и возможно в кабинете что-то отыскать, то, несомненно, это здесь. Я откинулась на спинку кресла. На доске с мятными записками, висевшей над столом, на уровне глаз были прикноплены фотографии. Я увидела фото Лили на игровой площадке — руки вскинуты над головой; кадр запечатлел девочку в момент безудержного восторга перед тем, как ей съехать с горки. Рядом висела моя фотография, где я выглядела моложе и серьезнее, и на руках у меня был ребенок, наш единственный ребенок; а вот Пол и подросшая Лили, сидят друг напротив друга в какой-то американской едальне, лица сняты в профиль, рты у обоих разинуты, зубы вгрызаются в два гигантских гамбургера. Это год назад во время бесплатного путешествия, когда Анна по заданию газеты летала в Монтану и Пол встретился там с ними по дороге из Лос-Анджелеса, и втроем они провели неделю в Скалистых горах. На последней фотографии все трое сидели на капоте автомобиля, улыбаясь во весь рот и глядя в объектив фотоаппарата, щелкнувшего их замедленным кадром на фоне пустыни, — счастливое семейство на отдыхе любуется видами, наращивает дорожные мили, ночует в мотелях, где они втроем спят в одной постели, уютно прижавшись друг к другу, как лепестки в цветочном бутоне. Чем не счастливая семья? Ах, отсутствие секса, так как мужчина — голубой? Но почему бы и нет? Разве рука, качающая детскую колыбель, непременно должна быть связана с пенисом, это дитя породившим? В качестве суррогатного отца Пол превосходит многих натуральных отцов. А сколько пар вообще и думать забыли о сексе!

И как подтверждение этой мысли в углу доски заметила выцветший снимок, засунутый за рамку: Эльсбет и Джордж в своем саду в Йоркшире в преддверии холодов. Лет им на этой фотографии никак не больше шестидесяти пяти, но костлявый из «Седьмой печати» уже поджидает их, притаившись за кустами. К этому времени Эльсбет уже полностью сроднилась с Джорджем и наслаждалась тем, что могла угадывать его мысли и заканчивать за него фразы. Они притерлись друг к другу так плотно, что даже капле воздуха не удалось бы просочиться между этими сросшимися телами. Возможно, некоторых бы это умилило, мне же это видится кошмаром. Но, думаю, я получила право и имею резоны не верить в счастливую семейную жизнь. Умер он год спустя. Как мне представляется, для него это был единственный способ оторваться от нее. Однако она все-таки свое взяла, еще через год сама последовав за ним. Продержись она еще чуть подольше — и дожила бы до внучки, хотя в то же время я подозревала, что отсутствие в поле зрения мужчины, которого определенно можно было бы назвать отцом ее внучки, так или иначе убило бы ее. Позже Анна стала считать, что именно с потерей обоих родителей она задумалась о ребенке. Возможно, так оно и было, хотя мне всегда казалось, что ключевую роль тут сыграл Кристофер вкупе с кознями дьявола.

Помню день, когда она мне призналась.

Было субботнее утро, и я на кухне варила первую свою чашку кофе. Исполнилось десять месяцев, как я перебралась в Амстердам. Я успела обзавестись верным каналом получения травки и надежным велосипедным замком. Стены моей квартиры украсились картинами, и мне начало казаться, что город открывает мне возможности не только новой работы, но и новой жизни. Что все-таки не означало что я была готова ко всему на свете. Поэтому, когда она мне впервые сказала об этом, я даже не сразу поняла ее. Наверно, слышим мы лишь то, что хотим услышать. И не слышим противоположного.

— Ты еще на проводе, Эстелла?

— Ага. На проводе. Когда ты это выяснила?

— Я сделала тест. — Она помолчала. — Да, по-моему, я и без него уже знала.

— Почему же ты мне ничего не сказала?

— Наверное, не знала, как это сделать.

От тона, которым это было произнесено, у меня пересохло во рту. Я, конечно, догадывалась, кто отец ребенка. Почему она и не знала, как мне это сказать. Должно быть, так.

— Что случилось? Что, Кристофер вспомнил, что оставил у тебя парочку кассет, и вернулся их забрать?

— Вовсе нет. Он улетает за границу. А это его прощальный подарок, вот и все.

Сколько уж было этих прощаний, подумала я, но прикусила язык. К тому времени я уже так привыкла не любить этого человека, что даже не отдавала себе отчета в причинах своей нелюбви — из-за того ли я не люблю его, что он подонок, или из-за того, сколько горя принес Анне. Каждый раз, когда она порывала с ним, я ликовала. Последний разрыв произошел примерно за полгода до признания был и столь мучительным и драматичным, что я и впрямь начала верить, что теперь уж все кончено, и кончено бесповоротно.

— И что же ты собираешься делать? — наконец выговорила я, и наступившая пауза была такой долгой, что, помню, я успела всыпать ложечкой сахар в чашку и размешать его.

Еще я услышала, как она набрала в легкие воздух перед тем, как ответить.

— Я собираюсь оставить ребенка, Стелла. — Она запнулась. — И не из-за него. Я хочу ребенка.

Три слова. Всего три. Я хочу ребенка. Анне должно исполниться тридцать три года. Я знаю ее с девятнадцати лет, и за все эти годы ни разу не уловила ни намека на тиканье биологических часов. В тишине, воцарившейся на другом конце провода, я отчетливо услышала тогда это тиканье.

— А что он? Готов содержать две семьи, да? — Я знала, что проявляю жестокость, но уж слишком обидным мне показалось, что она скрывала это от меня так долго, и я хотела дать ей это понять.

— Не злись на меня, Стелла. И без того тошно. К Крису это не должно иметь никакого отношения.

Я немедленно пошла на попятный.

— Прости. Что же он говорит? Ты ему сказала?

— Нет. И не собираюсь. Все равно его здесь не будет. Получил корреспондентский пост в Вашингтоне. Он и пришел мне это сообщить. На следующей неделе они улетают.

Помню, что я мысленно воскликнула: «Слава тебе господи!» Значит, больше не будет его рожа вечерами маячить на наших телевизионных экранах. Вместо этого мы будем лишь со страхом подмечать отдельные черточки сходства с ним в его ребенке.

— Я хочу растить ребенка самостоятельно. Хотя, конечно, надеюсь, что и вы с Полом тоже в стороне не останетесь.

— Господи, Анна — все-таки проговорила я, потому что в подобных случаях выбора нет: надо говорить правду. — Я даже не уверена, что люблю детей…

— Потому что у тебя не было опыта. Этого ребенка ты полюбишь. Обещаю.

И она оказалась права. Ребенка я полюбила. Как и все мы. Однако впоследствии, думая об этом, я все-таки помнила свою обиду на то, что Анна так долго таила все от меня, и далее прелесть Лили не могла перечеркнуть для меня эту обиду. В конце концов, даже самая сильная любовь не мешает видеть недостатки и промахи любимого существа, и, кажется, примерно тогда я уяснила для себя, что Анна, всегда обладавшая явным талантом вранья в необходимых житейских размерах — касалось ли то экзаменационных работ, сроков, устанавливаемых нанимателями, или же интимных отношений с любовниками, — могла также скупиться на откровенность и со мной, своей лучшей подругой.

Шесть месяцев спустя я прибыла в Лондон к моменту рождения ребенка, и Лили явилась в этот мир под опеку крестной, которая была ей ближе, чем кровные родственники, и суррогатного отца, уделявшего ей больше внимания, чем мог бы уделять родной.

Что же до собственных моих биологических часов, то либо я тугоуха, либо, едва начав тикать, они вскоре и встали, ибо, насколько я помню, желания иметь ребенка у меня никогда не было. Ничего особенного — обычный здоровый эгоизм, отвергающий возможность любого соперничества. Строго говоря, я и о мужчине-то до поры до времени задумывалась мало, во всяком случае, серьезно не задумывалась. В личном плане мне это не кажется какой-то моей эмоциональной ущербностью, это больше связано с тем, что мне не надоедает общение с самой собой, а незакрытая крышка унитаза, когда я вхожу в уборную, раздражает сверх всякой меры. Разумеется, существует и теория, согласно которой дети, рано потерявшие родителей, вырастая, опасаются создавать собственную семью, страшась дальнейших потерь. Правда, есть на этот счет и другая теория, утверждающая нечто прямо противоположное. Однако мне было не до теорий — жизнь и без них оказывалась чересчур сложной и запутанной. Как бы там ни было, романы мои по большей части длились недолго — так называемые мимолетные связи (для которых Амстердам представляет идеальную почву) с молодыми людьми, паспорта которых были испещрены обилием виз. Для подобных романов месяц — это уже солидный срок, по истечении которого предмет исчезал, отправляясь еще куда-нибудь, я же возвращалась к привычной своей жизни, заново наслаждаясь одиночеством.

Строго говоря, присутствие в моей жизни Рене никак этого одиночества не нарушало, хотя по возрасту и общественному положению он был мне по меньшей мере ровней. Познакомились мы с ним еще до рождения Лили. В Амстердам он приехал на конференцию, и первую нашу ночь мы провели с ним в его номере отеля, где поначалу мне даже пришло в голову, что знакомство с ним — это моя последняя отчаянная попытка сравняться с Анной и тоже забеременеть. Однако на практике до этого дело не дошло, и когда потом я спросила его, в минуту передышки положившего голову на мой живот, уж не слышит ли он там звуков зарождения новой жизни, то сделала я это только потому, что была абсолютно уверена, что ничего там он не слышит и слышать не может. Наутро я с новой силой впряглась в работу, еще острее ощущая и красоту города, и радость одиночества в этом городе.

Я не виделась с ним шесть лет. Затем четыре месяца тому назад, подняв телефонную трубку, я вдруг услышала его голос. Он жил теперь в Амстердаме и хотел знать, свободна ли я. Таким образом, мы возобновили то, что было прервано, и в той же форме — от случая к случаю секс, беседы и общая потребность вести жизнь независимую. Он много разъезжает (работа консультанта по финансовой части связана с частыми поездками), в то время как я тоже очень занята — собственная работа, Лили и необходимость оберегать отдельное свое пространство поглощают меня целиком. Подозреваю, что попытайся мы сблизиться теснее, это кончилось бы еще большим отдалением. Считаю эту страницу своей жизни одной из удачных, прозревая тут некую симметрию: теперь и у меня, как и у Анны, имеется подобие нетрадиционной семьи. По-моему, жизнь наша диктует распространение таких семей.

Я занялась осмотром ее стола.

Глава 9

Отсутствие — Четверг, днем

Машина его оказалась удивительно чистой, и пахло в ней приятно — на сиденьях не было ни конфетных оберток, ни липких, захватанных пальцами отпечатков, ни сломанных кассет, ни кусочков пластика, в который упаковывают игрушки от «Макдоналдса» — словом, ни намека на хаос, производимый детскими пальчиками или постоянной, вошедшей в привычку спешкой. Вместо этого — отполированные, тщательно вычищенные поверхности, коврики под ноги и маленькое бумажное деревце, болтавшееся под зеркалом водителя и распространявшее вокруг себя слабый запах искусственного соснового экстракта. За местом водителя был прицеплен даже крючок для куртки.

«Видно, детей у него нет», — было первой мыслью Анны.

Водитель, газанув, рванулся от обочины. Кто-то просигналил ему, мужчина в ответ также прикоснулся к сигнальному рожку, после чего заверил ее:

— Я шофер хороший, не беспокойтесь. И от аэропорта мы примерно в часе езды, что, правда, вскоре увеличит и интенсивность движения.

Слева она увидела рыночный развал. Шарфы, картины, кошельки, майки — никаких лошадок там не было. Он бросил на нее взгляд:

— Сердитесь, должно быть? Сперва с лошадью накладка, потом — с поездом. Эти африканцы постоянно здесь гужуются. Не могу понять, куда они подевались!

— Ничего, — сказала она, роняя голову на спинку сиденья, на специальную подставку. — Мне важнее успеть на самолет.

— Разумеется. О, я и забыл — вы капуччино любите?

— М… да.

— Вот и хорошо. — Он указал на плотный бумажный пакет на сиденье позади Анны. — Вы с сахаром пьете?

— Да, но…

Когда она не взяла пакета, он, сняв с баранки одну руку, потянулся к нему, сам взял его и передал ей.

— Прошу! — Казалось, он слегка раздосадован тем, что она не поняла его жеста. — Кофе, думаю, еще не остыл. Я припас его для друга, чтобы он взял его с собой в поезд, а он не захотел. Так не пропадать же добру, верно?

Слушая его, она неожиданно подумала, уж не педераст ли он. Тогда понятны становятся и безукоризненная чистота в машине, и его щеголеватость, и едва ли не чрезмерная вежливость. Анне вспомнился Пол и то, как расправлялся тот с хаосом ее наполненного ребенком существования. Возможно, есть в ней нечто, притягивающее педерастов. Наверное, это отсутствие агрессивной сексуальности, чуть ли не с грустью подумала она.

— Пожалуйста!

Он предлагал ей кофе, и было ясно, что ее отказ огорчил бы его. Между водительским сиденьем и сиденьем пассажира находилась полочка с углублениями для стаканчиков. Порывшись, она вытащила из пакета два пластиковых контейнера, обернутых в кучу бумажных салфеток. Выбрав и вскрыв контейнер без нацарапанного на нем слова «сладкий», она поставила его в углубление. Это для него. Потом, вскрыв другой контейнер, для себя, она сделала глоток и поморщилась.

— Не нравится? — с тревогой спросил он. — Может быть, слишком сладкий?

— Не пойму… Вкус какой-то странный… Что это?

— Ах, возможно, это миндальная отдушка. Сейчас такой сироп иногда добавляют. Мода такая. Американские штучки, знаете ли… Но ведь вкусно, не так ли?

— Вкусно, — сказала она, хотя кофе и показался ей чересчур крепким, но в духоте машины ей требовалась толика кофеина, чтобы взбодриться. Она торопливо выпила весь кофе до дна.

— Ну вот. — Он остановился возле светофора. Через дорогу тут же хлынула толпа — час пик после окончания работы в конторах и к тому же магазины открываются после сиесты. Самое бойкое время для Флоренции. Он улыбнулся ей. — Можете не волноваться теперь. — Сказано это было тоном радушного хозяина на вечеринке. — Доставлю вас заблаговременно.

— Вы очень любезны.

— Никакая это не любезность. Просто — как это вы говорите? — мельчайшее, что я могу для вас сделать.

— Минимальное.

— Минимальное? Ну да, да, конечно. Минимальное, что я могу для вас сделать, — повторил он, самодовольно растягивая слова.

Они погрузились а молчание. Вскоре тесные улочки центра уступили место более просторным и открытым бульварам, за которыми потянулись промышленные пригороды. Италия оборачивалась то новой, то старой, то безобразной, то прекрасной. Именно это всегда так нравилось в ней Анне, бодрило и воодушевляло ее. Пустой стаканчик она сунула обратно в пакет, блюдя царившую в салоне чистоту. То и дело беря свой кофе из углубления на полочке, он все еще пил его мелкими глотками, словно жидкость была чересчур горячей и обжигала.

Она покосилась на него. В лавке лицо его показалось ей каким-то расплывшимся и потому некрасивым, но теперь, в профиль, черты приобрели большую четкость и определенность, производя впечатление высеченных или вытравленных на камне, но рука с кисточкой, окунутой в кислоту, словно дрогнула, обводя некоторые основные контуры. Поначалу она решила, что ему лет сорок, теперь же она засомневалась; возможно, он и постарше. Возраст его трудно определить. Чувствовалась в нем и какая-то сдержанность, мешавшая понять, что таится за внешней любезностью.

Возможно, он все-таки и не педераст. Она представила себе его жизнь — прошлое, влачившееся за ним, как полоска следа от самолетного двигателя. Вот они пересекаются — две серебристые полоски в пустынном небе. Встретились, чтобы разойтись. Нет, это ведь, кажется, встречные корабли потом расходятся в темном море. Она попыталась изменить образ, но картинка ускользала. Внезапно она ощутила усталость — как это утомительно: поездка и необходимость поддерживать вежливую беседу!

— Итак, вы любите лошадей… — Они были уже почти на автостраде, въезжая в густой поток машин.

— О, я не для себя, это для дочки.

— Дочки? — Казалось, он удивлен. — У вас есть дочь?

— Да.

— Я… М-м… — На этот раз нужные слова пришли к нему не так быстро. — На мать вы не похожи. — Если это и был комплимент, то какой-то туманный. А может быть, это хитрая попытка обольщения? В таком случае должна ли она возгордиться или же вознегодовать? — А сколько же ей лет?

— Шесть. Скоро семь.

Он помолчал, ведя машину.

— А пистолеты вы ей покупаете?

— Пистолеты?

— Разве современные женщины этого не делают? Не придерживаются в воспитании принципов юнисекса?

Явное простодушие этого вопроса невольно вызвало у нее смех. Однажды кто-то подарил Лили машину на батарейках — яркую, сверкающую огнями фар. Так она поиграла с ней всего дважды, после чего забросила, оставила ржаветь в кустах, где та и сгинула.

— Ни пистолетов, ни сабель она не любит. Ей скучно играть в войну. Существуют природные склонности, которые не изменишь.

Он кивнул, как ей показалось, одобрительно.

— А ваш муж? Он того же мнения?

— У меня нет мужа. Я мать-одиночка. — Последнюю фразу она произнесла даже с некоторым вызовом, как бы опережая возможные возражения.

— Ясно, — сказал он. — И вас это устраивает?

— Да, — сказала она. — Устраивает.

— И с кем же сейчас ваша дочь?

— С нянькой. Моей приятельницей. Разговор о Лили вызвал у нее тоску по дому.

Перед возвращением тоска усиливается. Так голубя тянет к дому некий эмоциональный радар, направляя его полет. Она взглянула на часы. Без двадцати семь. И часовая разница во времени. Лили должна быть сейчас уже дома. Если только Патриция, ведя ее после школы домой, не согласилась немножко поиграть с ней в парке. В Англии в это время года темнеет еще не скоро.

А здесь другое дело. Здесь уже пахнет сумерками. Она взлетит навстречу средиземноморскому закату, а приземлится в северный белый день. Кончено. Никаких приключений, никаких перемен. Так тому и быть. Да и представлять себе иное было чистой воды романтизмом. Билет на самолет не меняет твою жизнь, он лишь перемещает тебя в пространстве. Для подлинных же перемен требуется большая храбрость — или же большая глупость. Она почувствовала, как веки ее смыкает усталость, наползающая, окутывающая ее все плотнее, со всех сторон. Ей надо было встряхнуться, чтобы как-то поддерживать разговор. Они ехали по средней полосе автострады, с двух сторон теснимые сплошным потоком машин. Она снова взглянула на часы. Почти семь. Сейчас уже и время регистрации прошло.

— Не беспокойтесь, — сказал он в ответ на невысказанный вопрос. — Теперь мы совсем близко. Видите?

Вдали над обочиной показались дорожные знаки, правый обозначал аэропорт — серебристые крылья самолета, уже поднявшегося в воздух. Ее вдруг охватила тошнота, словно самый вид самолета вызывал дурноту. Она потянулась к кнопкам на двери.

— Простите, но я хочу приоткрыть окно. Мне душно.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Потом нажал на кнопку, и ее стекло бесшумно поползло вниз. В лицо ударила волна дымного смрада — хуже, чем спертая атмосфера салона. Она почувствовала, как от едкого дыма слезятся глаза, и попыталась закрыть окно. И опять на помощь ей пришел он.

— Я включу кондиционер. Сейчас мы выедем из потока машин. Почему бы вам не откинуться назад и не закрыть глаза? Через десять минут мы будем на посадке.

Она хотела было сказать, что все в порядке, что ее просто укачало и это пройдет, едва она выйдет из машины. Но тут ей стало совсем худо — казалось, мозг ее погружается в ядовитый туман, в котором она тонет, тонет. Она схватилась за голову, но так ее совсем замутило — пришлось сделать, как ей советовали: откинуться назад, положив голову на подголовник, и позволить мраку охватить ее. Она закрыла глаза. Наверно, она даже тихонько застонала. Последнее, что она услышала, было кваканье его сигнального рожка — машина резко повернула, пересекла автостраду и ринулась по дороге к аэропорту.

Глава 10

Отсутствие — Четверг, днем

Комната была просторной — пропорции ее закладывались еще тогда, когда богатство желало постоянно видеть над головой напоминание о небесах. Первоначально на потолке была фреска: по-ребячьи упитанные херувимы, порхающие вокруг Святой Троицы, поправляющие складки одежд, тычущие пухлыми, в ямочках кулачками в небесный покров, в то время как сбоку, с колесницы, на них взирали жаждущие вечного блаженства смертные — важные и знатные владельцы дома. Но изменившаяся мода и время давным-давно уничтожили подобные сантименты, и теперь потолок представлял собой двускатное грязно-белое покрытие, темневшее по краям многолетней серой пылью, забивавшейся под карниз.

Но пол, видно, сохранился в первоначальном виде — охристо-желтые, местами потертые паркетные плитки, окаймленные геометрическим бордюром. По контрасту с полом все остальное в комнате было подчеркнуто и вопиюще современным: алая обивка объемистого, как надутые губы, дивана, а у противоположной стены — стол белого дерева с перуанской деревянной вазой, на которой вырезаны райские птицы. Другая стена — с окнами, в которые бьет солнечный свет, превращаемый гардинами в полосы тюремной решетки на полу.

Они стояли, разделенные этими полосами, отдаленные друг от друга расстоянием, неловко себя чувствующие — идеальные временные обитатели этой комнаты, где никто не жил или же, во всяком случае, не оставил после себя видимых следов. Его чемодан, черный, солидный, деловой, стоял прислоненный к дивану; ее обтрепанная дорожная сумка притулилась возле двери, как старый пес, терпеливо ожидающий, когда хозяйка сделает ему знак идти.

— Где ты был? Ты обещал мне быть во вторник! Он поцокал языком.

— Нет, Анна, я сказал, что сообщу тебе. Я и раньше знал, что, может быть, не сумею вырваться так рано. В понедельник я позвонил тебе в Лондон — предупредить, но тебя не было.

— Я уже улетела, — быстро сказала она. — Но сообщения ты не оставил, ведь так?

— Не оставил. Мы же договорились не оставлять. Но во вторник я оставил тебе сообщение в отеле. Разве ты не получила его?

— Нет. — Она представила себе конторку портье и череду пышногрудых девиц с их извечным выражением скучающей рассеянности на лице — словно есть у них дела и поважнее работы. — В этом отеле персонал был не из самых внимательных.

— Тебе следовало остановиться в отеле получше. Я же предлагал тебе оплатить счет.

— Я решила, что с этим покончено. И не нужны мне твои деньги, — сказала она кротко и огляделась вокруг. — А что это за место?

— Дом моего друга. Он работает в транснациональной компании и почти все время в разъездах. Здесь он бывает редко.

— А он в курсе?

— Того, что я временами здесь живу? Да. Что сейчас я здесь с тобой? Нет.

— Где же ты должен был бы сейчас находиться?

— Где-нибудь. Не здесь. Не важно, где именно. А как насчет тебя? — осведомился он после паузы. — Что ты наврала?

— О, наплела какую-то ерунду по поводу работы. Но пообещала вернуться сегодня вечером.

— Сегодня вечером?

— Ну да, я понимаю. Но планировали-то мы все именно так, помнишь? Ты сказал: во вторник. — Она еле заметно передернула плечами.

— Ну, потом ты сможешь им позвонить. Ты переменила рейс?

Она покачала головой.

— Это невозможно.

— Они всегда так говорят. Воспользуйся моей карточкой. И все сразу станет возможным.

— Нет, ты не понял, Сэмюел. Я хотела сказать — для меня невозможно. Я не могу этого сделать. Что и приехала тебе сообщить. Я не останусь. Сегодня вечером я улечу, как и обещала. Я так решила еще до твоего звонка.

Он помолчал.

— Решила из-за домашних дел или из-за нас? Она пожала плечами.

— Не знаю. Возможно, по обеим причинам.

— Ясно. Так почему же ты сейчас здесь?

— На сообщении не было номера, куда мне позвонить. И я подумала, что будет лучше сказать это тебе при встрече.

Он улыбнулся, давая понять, что не верит ей, но особого значения этому не придает.

— Что ж, теперь ты сделала то, что хотела. Спасибо.

В полуоткрытое окно внезапно ворвался ветерок и шевельнул гардины. Темная решетка на полу выросла в размерах, затем съежилась в лучах света. Она знала, что наступил ее черед что-то сказать, но не могла придумать, что именно.

— Я думал, Анна, что мы преодолели все препятствия, — мягко сказал он. — Думал, что у нас все хорошо.

— Я тоже так думала. Но это не так. — И с внезапным ожесточением она добавила: — Мне пора. Если я не уйду сейчас же, я опоздаю на самолет.

— Послушай, — сказал он так тихо, что ей пришлось напрячь слух. — Ты не виновата. И никто не виноват. Так уж произошло.

Она затрясла головой.

— Неправда! Мы все сделали, чтобы это произошло. — Голос ее стал хриплым и злым. — Это в твоем ключе, да? — вдруг выпалила она. — Ты часто так делаешь? И раньше делал, да?

Он громко расхохотался.

— Ты что же, хочешь, чтобы я солгал тебе, как лгу ей? Так и быть. Да, у меня это вошло в привычку. Начинаешь вроде бы с пустяка, а потом это длится, наращивается, пока не выходит из-под контроля. — Он помолчал. — Не только ты одна мучилась, приезжать ли. История эта и для меня из ряда вон и ломает все мои принципы и правила.

— По-моему, ты говорил, что правил тут нет и быть не может. В первую нашу ночь говорил, помнишь?

— Ну чего не скажешь в первую ночь… Брось, Анна, не делай из меня подонка. Ты знаешь, что это не так.

Она прикрыла глаза.

— Черт! — шепнула она.

Она не двигалась. Чего же она ждет? Чтобы он дотронулся до нее? Если это произойдет, останется она или уедет?

Он покачал головой.

— Я не могу сделать это за тебя. Понимаешь? Так не получится. Ты должна сама принять решение.

Минуты текли. Она сделала шаг к нему. Если она не вернется вечером, из школы Лили заберет Патриция и останется с ней. Она почитает ей перед сном, а утром проводит в школу, откуда, как обычно, ее заберет Пол. С Лили все будет в порядке. Слава богу, жизнь этой маленькой счастливицы заполнена любящими ее людьми. А она потом их отблагодарит. Всех и каждого из них в отдельности. В конце концов речь идет об одной-двух ночах. И разве все мы не заслуживаем счастья, хотя бы изредка? Возможности напитаться летним теплом в преддверии будущих зим?

И когда они приблизились друг к другу, жар, исходивший от их кожи, уничтожил последние крохи рассудительности. Ее дорожная сумка осталась стоять, где стояла, с билетом на самолет, стыдливо засунутым в боковой кармашек.

Глава 11

Дома — Суббота, ранним утром

Среди раскиданных бумаг, писем, счетов и газетных вырезок на ее столе я обнаружила ежедневник. Уж конечно, Пол раньше меня догадался здесь порыскать, просмотреть фамилии и даты. Если же он ничего не нашел, значит, здесь ничего и не было. Я взяла ежедневник в руки, и он сразу же раскрылся в нужном месте, так как там находилась скрепка. Неделя была пуста — ни единого упоминания о поездке, никаких подробностей полета, рейса, ни названия отеля, даже слова «Флоренция» и то я не встретила. Как это возможно — сорваться с места без малейших приготовлений или же с приготовлениями тайными, никак не зафиксированными? Через некоторое время я поняла, что не знаю, чего ищу.

Дети, как и животные, когда хотят, могут двигаться совершенно бесшумно. Я почувствовала чье-то дыхание, и в ту же секунду она была уже около меня. От неожиданности я похолодела. Девочка же, в отличие от меня, была теплой, уютно заспанной, и пахло от нее молоком.

— Кто… а, привет! Ты напугала меня!

— Стелла… — проговорила она, глядя на меня недоуменным взглядом.

— Ага. Пол ведь предупредил тебя о моем приезде, да? — Она коротко кивнула. — Ты так поздно не спишь!

— Завтра уже наступило?

— Нет. — Я тихонько засмеялась. — Сейчас за полночь.

— Ты с мамой прилетела на самолете?

— Нет, дорогая, я же из Амстердама. Мама еще не вернулась.

Я протянула к ней руки. Она секунду помедлила в нерешительности (мне ужасно нравится наблюдать за ходом мыслей в ее головке), но осталась стоять там, где стояла. Я не обиделась. С Лили нельзя торопиться. Так было всегда. Это не было направлено против меня лично.

— Ты только что проснулась, а, Лил? Она покачала головой.

— Я услыхала шум. Я подумала, что это мама.

— Нет. Это всего лишь я. Мне надо было здесь кое-что найти.

Она бросила взгляд на письменный стол, поворошила бумаги. Торопить ее бесполезно.

— Мама улетела в Италию, — сказала она спустя немного.

— Да.

Ты бывала в Италии?

Да.

— Там красиво?

— Ага.

— Бывает, что вокруг так красиво, что даже домой не хочется.

— О, не думаю, что это Италия произвела на нее такое впечатление. Она просто не смогла вылететь.

Девочка нахмурилась. У меня мелькнула мысль, что при всем искусном вранье Пола (а врать он умеет) Лили ему не поверила.

— Я уверена, что она скоро вернется. Не беспокойся, — заверила ее я, так как пока что враньем это не было. — Мне уложить тебя обратно в постель?

Она решительно покачала головой.

— Ты простудишься.

Она опять покачала головой, а затем взобралась ко мне на колени и прижалась ко мне, уютно угнездившись в ложбинах моего тела, позволяя себя обнять. Я крепко обхватила ее руками. А ведь до рождения Лили я и за собакой-то присмотреть не могла. Удивительно, как быстро научают нас дети тому, чему хотят научить. Она была такой теплой, словно ее температура была выше моей. Неужели с годами мы теряем тепло? В голову пришла мысль о смерти и ее неприютной холодности. Водка. Но, согревая тело, душу она леденит.

— Надо зажечь свет.

— Какой свет?

— На крыльце. Мама может приехать и подумать, что дома никого нет.

— Ладно, — предусмотрительно согласилась я. — Я обязательно проверю свет на крыльце.

— Ты спишь на ее кровати?

— Да. А в другой спальне спит Пол.

— Так где же спать маме?

— О, милая, если она вернется, я переберусь вниз. Мне достаточно дивана.

Секунду подумав, она сказала;

— Но она-то как узнает? Оставь ей записку на лестнице, предупреди, что спишь на ее кровати. Чтобы она разбудила тебя.

Я смотрела на нее. Каков бы ни был твой кругозор, упорядоченность ему не помешает. А разница лишь в широте охвата.

— Хорошая идея. Хочешь, напишем записку вместе?

Я диктовала ей текст по буквам, и она очень старательно выводила их крупным петляющим почерком. При свете лампы я как зачарованная любовалась ею. В абрисе свежего, как розовый персик, лица я различала черты сходства с Анной — то же лицо, только глаже. И кудри уже как у Анны — густые, угольно-черные, возможно, даже чересчур пышные для такого маленького личика — сладострастное изобилие волос. Отцовские черты не так бросаются в глаза, правда, его я и знала куда как хуже.

Лили все еще трудилась над запиской.

— Послушай, здорово, у тебя отлично получается! Ты делаешь успехи!

Она искоса смерила меня холодным взглядом.

— Это всего лишь буквы, Эстелла. Их кто угодно напишет.

Я еле сдержала смех.

Когда мы закончили нашу работу, я проводила ее вниз по лестнице и уложила. Спальня была как теплый уютный кокон, в котором от ночника по стенам и потолку метались тени. Скользнув между двух конвертов, девочка отвернулась от меня и почти мгновенно погрузилась в сон.

— Поцеловать тебя? — шепнула я ей на ухо, но ответа не последовало.

Выходя, я хотела прикрыть за собой дверь.

— Оставь открытой. Значит, не спит.

Я открыла дверь, как она велела. Записку я положила в холле на середину ковра — в месте, где ее сразу увидят обе — и Анна, и Лили. Девочка проснется раньше нас, а памятлива она, как слон.

Затем, как обещала, я зажгла свет на крыльце. Снаружи все было тихо и неподвижно, дома напротив стояли темные, без огней.

Решив дать себе отдых, я легла.

Чтобы добраться до постели, пришлось перелезать через кучу книг и газет (эту часть завалов Патриции трогать не полагалось). Бумаги я попутно просмотрела — так, на всякий случай. Газеты были старые, недельной давности, левые и правые, бульварные и рекламные листки. Подразумевалось, что если ты пишешь для газеты, следует изучать и своих конкурентов. Но на практике этому мешает словоблудие газетчиков, и большую часть газет Анна даже не раскрыла. Тут и там в завале этом мне попадались детские книжки, захватанные, не один раз читанные, и журналы; обнаружила и какой-то исчерканный карандашом черновик. Похоже, статья, над которой она работает. Я пробежала глазами статью в надежде, что тут-то все и разъяснится: какое-нибудь скандальное разоблачение итальянской мафии, действующей во Флоренции и похищающей для педофилов мальчиков-хористов.

Но Анна уже сколько лет не занимается скандалами, и статья, как оказалось, критиковала работу детских садов, не умеющих подготовить пятилеток к школе в соответствии с новыми требованиями.

Тем не менее вот еще одна статья, о которой она умолчала. Одно время, до рождения Лили, карьера Анны быстро шла в гору, но в последние годы Анна, казалось, потеряла к этому интерес. Матерям-одиночкам, однажды пояснила она, не стоит тягаться с мужчинами. Иначе неизбежны разочарования.

В ящиках прикроватной тумбочки я нашла несколько шариковых ручек, потрепанную книжку стихов Одена, изгрызенную соску-пустышку — память о бессонных ночах, когда к соске прибегали как к единственному спасению, а также засунутый в глубь ящика сборник эротических рассказов. Я полистала сборник, но рассказы, на мой вкус, были слишком литературными — авторы злоупотребляли эвфемизмами, обходили скользкие моменты и грубую реальность секса. Насколько я помню, вкусам Анны это также не отвечало. В былые дни, когда я только что обосновалась в Амстердаме, нашим любимым развлечением субботними вечерами было смотреть, как мужчины разглядывают проституток в их залитых розовым светом витринных окнах, и угадывать, кто тут кого эксплуатирует, наблюдая, как причудливо переплетаются в людских сексуальных мечтаниях жажда власти и жажда наслаждения. Помню, однажды, вскоре после рождения Лили, летним вечером мы с Анной опять посетили этот квартал. Ребенок был приторочен ремнями на животе у матери и удивленно таращил глаза, озираясь, как это делают все дети на свете.

Я лежала, разглядывая потолок над головой. Отсутствие Анны длится уже ночь, день и почти еще одну ночь. Невозможно предположить, что она решила задержаться, ничего не сообщив домой. Следовательно, по какой-то причине сообщить она не может. Лежа в постели, я представляла себе другую — койку в итальянской больничной палате и на ней под простыней бледную женщину, ко рту и носу которой тянутся какие-то трубочки и провода монитора, а на экране монитора зеленая волнистая линия вдруг уплощается, сплющивается, и мирное попискивание машины превращается в вой, сигналя тревогу. Я заморгала, и картинка переменилась: на этот раз я увидела ту же женщину, но уже без экрана, и кругом нее было безмолвие — как в палате, так и в ее сознании. А на следующей картинке женщина сидела в кресле со спутанными ногами и руками, привязанными к подлокотникам, и искаженное лицо ее заливала смертельная бледность — она с ужасом глядела на склоняющуюся к ней темную фигуру.

Сев в постели, я потрясла головой, прогоняя видения. Наверное, Пола наверху тоже преследует нечто подобное, а может, это только я так впечатлительна из-за собственного моего горького опыта. Сколько дней тогда прошло с исчезновения мамы, прежде чем сообщили о ее смерти? Дня два-три? Не помню. Да, по-моему, я и раньше не знала. Поразительно, с какой скоростью множатся раковые клетки воображаемых ужасов — быстрее даже, чем настоящие раковые клетки. Но если это не несчастный случай и не преступление, то что же это такое, а, Анна? Должна же ты понимать, что люди здесь буквально сходят с ума от волнения!

Глава 12

Отсутствие — Четверг, днем

Тело ее было словно воздушный шар, наполненный гелием. Стоило попробовать шевельнуть рукой или ногой — и ей казалось, что она отрывается от земли и летит, кувыркаясь в воздухе, вращаясь в медлительном танце, совершенно не соответствующем пронзительному чувству паники. Ей хотелось посмотреть, куда она летит, но перед глазами стоял мрак. Дышать было больно. Воздух, тяжелый, вязкий, влажный, заползал в ноздри, лип к коже. Она попыталась отодрать, стряхнуть его с себя, но движение это лишь усилило ощущение полета. Она понимала, что сознание едва брезжит в ней, что она просыпается после глубокого сна или же еще спит и ей лишь снится, что она просыпается, но не могла ни вместить эту мысль, ни уяснить себе, что ее так мучает.

Потом, в очередной раз оторвавшись от земли, плывя и вращаясь в воздухе, что нарушало все законы тяготения, она услышала похрустывание гравия и на мгновение, как моментальный снимок, ей приоткрылось что-то — вечереющее небо, темно-розовые полосы на иссиня-черном фоне, как яркие зарницы, оставленные молнией. В ее теле тоже бушевали зарницы, оно горело и таяло. Кто-то схватил ее за руки и словно сбросил обратно на землю. Стремительность этого падения вызвала волну тошноты, она почувствовала, что ее сейчас вырвет. И опять наступил мрак.

Когда она вновь открыла глаза, полет прекратился, хотя поняла она это не сразу. Она лежала на спине, одетая, и тело было тяжелым, словно налитое свинцом. Казалось, воздух придавил и распластал ее. Но к ней вернулось хотя бы сознание. Она лежала на мягком — кушетке или кровати, и все успокоилось, как снаружи, так и внутри. Мало-помалу окружающий мрак сгустился в какие-то формы, в силуэты разной степени темноты. Прямо перед собой она различила какую-то громаду — шкаф или другой какой-то массивный предмет меблировки; справа же от нее, возле пола, протянулась грязно-желтая полоса света — видимо, там находилась дверь.

У нее раскалывалась голова, и хотелось помочиться, очень сильно хотелось, так, что трудно было сосредоточиться на чем-то другом. Она с трудом поднялась, ноги были как ватные или как мокрая губка, и чтобы добраться до двери, пришлось опираться о стенку.

Призрачный тусклый свет осветил тесную ванную: кафельные стены, ванна, мраморный умывальник с раковиной, аккуратный ряд белых полотенец и неподалеку от них гостиничные бутылочки шампуня и кондиционера.

Пуговица на брюках поддалась не сразу, и моча так и хлынула в унитаз. Еще секунда — и она бы не вытерпела. Похоже на ребенка, который, заигравшись, мчится потом со всех ног в уборную. Ребенок… Лили… Лили! Мысль эта ударила ее, словно током. Лили! И она тут же вспомнила светофоры на автостраде, знак — указатель аэропорта — и лицо мужчины, с тревогой глядящего на нее со своего водительского места. Потом припомнились и пожар заката, и рвота. Пошатываясь, она встала с толчка. Я больна, подумала она. Но почему? Как это случилось? И она почувствовала, как все в ней содрогается от страха. Горло драло, словно она грызла камешки. Она глотнула пригоршню воды прямо из-под крана, но это не помогло.

В комнате она нащупала выключатель, и зажегшийся свет ослепил ее. Проморгавшись, она увидела пустой и безукоризненно чистый гостиничный номер: односпальная кровать, столик у стены, гардероб, комод, кресло — скромная казенная мебель, очень похожая на ту, что была в оставленном ею утром номере отеля. Одна стена была затянута тяжелыми шторами. Она отдернула штору, слабо надеясь, что за ней окажется панорама вечернего города с его огнями, но вместо этого обнажилось окно, но гораздо более узкое, чем затянутое шторами пространство, а за окном — чернота. Когда она подняла шпингалет, рама опустилась на несколько дюймов, а затем встала. Пахнуло воздухом, неожиданно оказавшимся прохладным. Он проникал в щель с тихим шуршанием — так потрескивает ток на проводах электропередачи. Казалось, что окно это обозначает конец мироздания.

Когда она отвернулась от окна, комната словно переменилась — холодная, неприветливая. Она заметила, что в ней не было ни телефона, ни светильника возле кровати, ни почтовой бумаги и ручек с конвертами на столе, ни рекламных листков — ничего. Даже стены в номере были совершенно голыми. Такой же голой изнутри выглядела и дверь — никаких правил внутреннего распорядка или противопожарных инструкций в рамочке. А когда она нажала на ручку, дверь не шелохнулась. Каким бы ни был замок, заперта дверь была снаружи.

Открытие это возмутило Анну. Порывшись в сумбуре памяти, она выудила оттуда кофе с сиропом, за которым последовали дурнота и неодолимый сон. Всплыло лицо ее спутника, бодро ей улыбавшееся, затем встревоженное. Нет, не может быть, это невозможно… Мысль тут же перенеслась к каким-то диким историям похищений по-итальянски — о богачах или их детях, запертых в подвалах, где им отрезают один за другим члены, требуя от их родных громадных денег в качестве выкупа. Нет, к чему представлять такую бессмыслицу? Кто в здравом уме польстится на нее, заурядную туристку, мать-одиночку, не имеющую ни родных, ни денег? Просто произошла какая-то нелепая ошибка.

Она с силой, всем телом, стала колотиться в дверь, с пронзительным криком дубасить ладонями по дереву. Сколько времени она находилась без сознания? Опять подступила тошнота, и пот прошиб ее. Перестав стучать, она взглянула на свои часы, но стекло на циферблате треснуло, а стрелки неизменно показывали без десяти девять. Была поздняя ночь. Но какого дня? Сколько уже она здесь находится?

В новом приступе паники она опять подступила к двери, на этот раз колотя в нее кулаками; она все била и била в дверь, пока головная боль не заставила ее прекратить это занятие. Никто не слышал ее, а если и слышал, то делал вид, что не слышит. Внезапно ею овладела сильнейшая жажда. Она пошла в ванную и выпила еще воды. Схватила стоявшую у умывальника пластмассовую бутылочку. Зеленый гель для душа, «Произведено в Милане» — такие бутылочки тысячами рассылаются по отелям. Где она? Закружилась голова, и, отступив к кровати, она опустилась на нее. Она сидела, отдуваясь, стараясь глубже дышать.

Тишина вокруг была полной, беспросветнее, чем эта комната, это здание. Ее тошнило, кожа казалась липкой, потной. Она опять легла, укрылась по самые плечи. Из вентиляционного отверстия раздалось гудение — включился кондиционер, как это бывает в отелях. В отелях… По крайней мере, не в подвале. И это было последней ее мыслью, прежде чем она опять погрузилась в сон.

Глава 13

Отсутствие — Пятница, утром

Анна сидела у окна в огромном кресле, таком глубоком, что боковины его, казалось, обнимают ее, загораживая остальную часть комнаты; широкими подлокотниками можно было пользоваться как столиком. На одном из подлокотников стоял стакан с шипучим напитком, а на полу возле кресла валялось полотенце.

Она сидела голая, подобрав под себя ноги и отбросив с лица мокрые волосы. Кожа ее была чистой, без косметики — чисто вымытая, кожа блестела, как у ребенка. Выглядела она утомленной, но спокойной. Казалось, она разглядывает что-то за полуоткрытым окном, но разглядывать там было нечего. Поздней ночью даже город угомонился. Флоренция раскинулась под ними вдали, и городские огни были подобны дальним созвездиям. Она чуть-чуть двинула правой ногой, и бедро ее, отлипнув от левой икры, издало чмокающий звук Она провела пальцами по задней стороне икры и почувствовала, что кожа потная. Плоть дрогнула от прикосновения. Она не помнит, чтобы раньше так остро чувствовала свое тело. Нет, неправда. Помнит, и очень ясно.

Анна увидела себя возвращающейся домой к Лили после первого свидания. Они распрощались в номере отеля в центре Лондона, и она покатила по Вестуэй тихим ранним утром, таким похожим на сегодняшнее, добавив свою машину к числу редких машин на улицах. В дом она вошла очень тихо. Патриция спала наверху в гостевой, Лили — в своей постели. Ей мучительно хотелось вновь увидеть дочь. Не для того, чтобы облегчить себе сознание вины, предательства, а просто из потребности обнять ее и увериться, что все осталось по-прежнему. Хотелось принять ванну — кожа пропахла его запахом, — но ванная была рядом с комнатой Патриции, и шум льющейся среди ночи воды разбудил бы ее. Анна разделась, вычистила зубы и тихонько заползла в постель, из-за всех этих ухищрений на секунду почувствовав себя неверной возлюбленной.

Лили, как ракета с тепловой самонаводкой, моментально нащупала мать, придвинулась. Хлопчатобумажная ночная рубашка девочки сбилась и задралась на талии, тельце ее было теплым и нежным. Ребенок вслед за взрослым, женское вслед за мужским — контраст был столь же разителен, сколь и приятен. «Я люблю тебя», подумала Анна. А то, что сегодня произошло, ничего не меняет. Ее тянуло разбудить девочку, чтобы сказать ей это. Она пошевелилась, высвобождаясь из детских объятий, и Лили кашлянула — раз, другой, и, закашлявшись сильнее, проснулась.

— Мама?

— Да, дорогая, что ты?

— Привет! — Голос девочки был хриплым, поскрипывал, как расщепленная древесина.

— Привет. Ты кашляешь?

— Мм… — Она еще не проснулась окончательно, но новый приступ кашля был похож на сердитый лай.

— Ты здорова?

— Хочу водички.

Анна слезла с кровати и налила девочке стакан воды из-под крана в ванной. Лили ждала ее сидя в постели, моргая и тараща глаза, серьезная, строгая! Схватив стакан обеими руками, девочка шумно выпила воду. Анна слышала, как булькает у нее в горле струя воды.

— Ты пахнешь по-другому, — сказала Лили, возвращая ей стакан, и сморщила носик.

— Правда? — сказала Анна, удивляясь безошибочному, как радар, нюху девочки. — На улице жара. Я вспотела.

— Где ты была?

— Работала.

— Тебе было приятно?

— Ничего, — ответила она, бодро укладываясь рядом с Лили. — Ну, ложись же. Забирайся под конверт.

— Знаешь, я плакала перед сном.

— Плакала? Почему?

— Скучала по тебе.

— Глупышка! Ведь Патриция была здесь.

— Мм… Она тоже сказала, что я глупышка. А потом разрешила мне лечь в твою постель.

И ты успокоилась?

Да.

— Понятно.

— Но плакала я не за этим.

— Конечно же, нет! Ну, хватит, давай засыпай!

— Похоже на сигареты.

— Ты это про что?

— Про то, как ты пахнешь. Элеонорин папа так пахнет. Элеонора говорит, что он скоро умрет, но что ей на это наплевать. — Теперь она совсем проснулась и пустилась фантазировать, радуясь этому неожиданному бодрствованию среди ночи.

— Хм… Все мы умрем раньше или позже. Но думаю, что папа Элеоноры не так уж много курит, чтоб умереть.

— Нет, он курит так много. Она достает из мусорного ведра пустые пачки.

— Маленькая лазутчица. — Что такое «лазутчица»?

— Ничего. Слушай, сейчас поздняя ночь. Неужели ты не устала? — сказала Анна, но без должной серьезности. Ей нравилась болтовня Лили, нравилось ее любопытство, и эти тайные их доверительные беседы по ночам доставляли ей самой удовольствие не меньшее, чем дочери.

Секунду Лили лежала тихо. Затем последовало:

— Мама, Пол мне вроде как папа, да?

— Да, дорогая. Вроде как папа. Пауза.

— А теперь Майкл будет вторым папой?

— Нет. Майкл — это просто друг. Тебе он нравится?

— Да, ужасно! Он такой забавный. Но второго папу я не хочу. Хватит одного.

В темноте Анна прижала к себе дочь.

— Да, хватит одного. Ну а как насчет мамы? Хочешь подобрать себе новую, про запас?

— Нет, глупенькая! — прощебетала она, по-обезьяньи обвивая Анну руками и ногами.

А Анна потом лежала без сна, думая о том, с какой легкостью переместилась она от него к ней, как разделены, не смешаны в ней оказались мать и любовница, подобно тому, как не смешиваются вода с растительным маслом — только в ней это был результат процесса скорее биологического, чем химического. Наутро, возвращаясь после того, как отвела Лили в школу, она услышала еще из-за двери телефонный звонок. Она знала, что это звонит он. Он спросил номер ее телефона, не пожелав сообщить свой. Она знала, что будет говорить ему. Смятение этой ночи научило ее всему, вплоть до того, что, как она подозревала, было их взаимной ложью.

— Доброе утро! — Голос, уже ставший знакомым, интонация первой фразы, по которой она сразу его узнала. Она удивилась той нежности, которую пробудил в ней этот голос. — Как чувствуешь себя?

— Усталой.

— Я тоже устал. — Он помолчал, и паузу вдруг заполнили его руки. Ей вспомнилось, как пальцы его скользнули ей под юбку, как гладили ее живот, чертя вдоль него линию. — Ты работаешь сегодня?

— Да. И уже собираюсь уходить.

— Жаль. Слушай. Выяснилось, что на той неделе мне опять надо быть в Лондоне. Ты сможешь освободиться?

Благодари Бога, но не его, помни это. Но было слишком поздно. Вместе со многим другим, что подарила ей эта ночь, она внезапно разожгла в ней желание большего, страсть к продолжению. Потом она придумает, чем оправдать это перед собой. Она попыталась, чтобы голос ее звучал строго и резко.

— Ладно. Только у меня есть несколько условий. Никаких обязательств, обещаний, всех этих глупостей. Знакомиться с семьей не нужно, и каждый из нас имеет право бросить все в ту же минуту, как только пожелает. Согласен?

— Совершенно согласен. — Казалось, ситуация его забавляет. — Что-нибудь еще?

— Есть и еще кое-что. Ресторан должен быть подешевле. У меня не так много денег, а чтобы платил ты, я не согласна.

— Чудесно. А в сексе нашем ты тоже хочешь что-то изменить или, может быть, в чем-то одном у нас все в порядке?

— Надо подумать. Но пока можно все оставить как есть.

— Слава богу. — Пауза. — Мы ведь подходим друг другу, правда?

— Это ведь только начало, — сказала она. — Не торопи события.

У нее за спиной из ванной донесся звук отключаемого душа. Она закрыла глаза. Через секунду она услышала шлепанье его шагов по кафельным плиткам. Войдя, он сел перед ней на корточки. Она не пошевелилась. На нем был темный купальный халат, а на руках и ногах в волосках застряли капельки воды. Он с улыбкой отвел с ее лица влажную прядь волос, выбившуюся из-за уха. Она по-прежнему не реагировала. Было темно, и она почти не видела его глаз. Он нежно поцеловал ее, потерся губами о ее губы, ожидая, что она подхватит игру и сделает то же самое. Начав, она внезапно отстранилась. Вновь откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

Склонившись к ней, он снова поцеловал ее, на этот раз поцеловал ее лоб. Она поморщилась, словно ей стало больно. Открыла глаза и устремила их вверх, к его склоненному лицу. Он взял ее руку и провел его у себя под халатом, между ног, где уже ощущал возбуждение. Оба улыбнулись — и его призыв, и ее прикосновение намекали скорее на уют, чем на вспышку страсти.

— Ты такой прохладный, — сказала она.

— Это ненадолго. Тебе уже опять жарко.

— Мм… — Она не то вздохнула, не то тихонько застонала.

— Ты не плохо себя чувствуешь? Ответила она не сказу.

— Не знаю.

— Почему бы тебе не лечь?

— Мне все-таки надо было позвонить. Он провел пальцем по ее лицу.

— Все хорошо. С ней ничего не случится. Ты же сама говорила. А утром позвоним.

— Ты должен был разбудить меня.

Он улыбнулся.

— Ты проспала всего-то около часа. Ты была такая усталая.

Она проигнорировала его слова.

— Я чувствую себя виноватой перед ней.

На секунду он задержал на ней серьезный взгляд.

— Знаешь, что я думаю, Анна? — сказал он, медленно проводя пальцем по ее плечу. — Я думаю, что виноватой ты себя чувствуешь потому, что, положа руку на сердце, не имеешь ничего против того, что ее здесь рядом нет.

— Ну… — Она сидела неподвижно, переживая этот удар под дых. Близость их позволяла ей признать его правоту и не отнекиваться. — Если так пойдет, то еще немного — и я, наверное, стану бояться тебя.

Он улыбнулся.

— Что ж такого? Не привыкла к соперничеству?

— Не льсти себе.

Она огляделась. В сумраке кафельный пол можно было принять за каток — ледяная поверхность, покрытая бледной туманной изморозью. Кажется, такой соблазнительной прохладой веет от нее, подумала она, но это обманчиво. Так вот и тонут люди. Путают восторг и безопасность.

Встав, он хотел было уйти.

— Нет! — Она преградила ему рукой путь. — Не уходи!

— Я устал, Анна, — мягко возразил он. — Я хочу спать и хочу, чтобы ты тоже легла и спала рядом со мной.

Когда в последний раз лежала она рядом с мужчиной, с которым бы ей хотелось проснуться в одной постели? Во всяком случае, так давно, что не упомнишь.

— Я еще не могу лечь. Не знаю, как перебраться через этот пол.

Если слова ее и показались ему странными, виду он не подал. А может быть, он и понял ее. Он опять уселся у ее ног, на этот раз положив голову ей на колени. Волосы его были прохладными, влажными и холодили жар ее ног и живота. Она положила ладонь ему на затылок и медленно гладила его голову, а потом, наклонившись, притянула к себе его всего. Долго они оставались в этой позе. Свет в комнате переменился, ночной сумрак стал редеть, наполняясь первыми предвестниками летнего рассвета. Руки ее скользнули ему под халат и гладили его спину, ласково массировали, ниже и ниже, пока не достигли расщелины между его ягодицами. Она надавила сильнее, проникая пальцем в самое отверстие. Он застонал от этого прикосновения и, подавшись вверх, ринулся ей навстречу, обхватил ее. Когда тела их тесно соприкоснулись, он распахнул халат и прижал ее к себе под халатом.

— Идем в постель.

— Ладно. Только не спать. Он засмеялся.

— Думаю, шансов на это у нас маловато. Знаешь, мы будем вести себя как давным-давно женатая пара. Я поставлю будильник.

После они уснули, свернувшись калачиком в разные стороны, разомкнув объятия лишь в поисках более привычного простора для сна, или же, возможно, из-за жары.

На рассвете он тихонько встал и закрыл наружные ставни, чтобы солнце не мешало им. В комнате опять стало темно. Она не проснулась. В 6.37 утра слишком многие во Флоренции встают одновременно, и напряжение в сети не выдерживает — начинаются секундные отключки. Радиобудильник возле кровати замигал — выключился, затем опять включился, стирая из электронной памяти данное ему до этого распоряжение, цифры на нем хаотически запрыгали. Раздался сигнал — печальный, виноватый. Никто не проснулся от этого сигнала.

Глава 14

Дома — Суббота, утром

Я всегда считаю, что ироническое отношение к полицейским, в общем, оправдано: в молодости ты видишь в них воплощение власти, от них так и несет этой властью — ведь они стоят на страже законов, которые ты сплошь и рядом нарушаешь, и мешают тебе соблюдать твои собственные законы. Потом ты становишься старше, а они все так же молоды, и ты не доверяешь им уже по этой причине. Но когда что-то случается и ты нуждаешься в помощи, которую, кроме них, тебе оказать некому, все-таки всегда есть шансы, что полицейские, к которым ты обратишься, окажутся не столь уж продажными и коррумпированными, как их изображает телевизионная хроника, что встретишься ты с людьми обычными, похожими на тебя, так же озабоченными своей работой, своими невзгодами, обуреваемыми своими мелкими страстишками, поддающимися таким простительным мелким грешкам. Совсем как ты или как эти два молодых человека с гладкими лицами, появившиеся в дверях в это утро, слегка взмокшие в своих тяжелых мундирах, с касками, которые они держали под мышкой, и ореолом корпоративности вокруг головы.

Оба мы, я и Пол, были к тому времени не в лучшей своей форме. Встали мы после бессонной ночи. За ночь я столько раз слышала, как к дому подъезжает машина, что не могла бы сейчас сказать, когда это было на самом деле, а когда только снилось, но, проснувшись, как от толчка, от какого-то шума в кухне, я постаралась не обольщаться, чтобы после не разочаровываться, выяснив, что это всего лишь Пол.

Он сидел за столом с кофейником и телефонным справочником, и я ощутила в нем какую-то новую напряженность, беспокойство, словно за ночь обуревавший его страх пересилил надежду, и его волновало, что, ожидая слишком долго, мы совершили ошибку. Вероятно, точно такое же беспокойство он заметил и во мне, потому что, едва встретившись со мной взглядом, он потянулся к телефону. Но он не успел — телефон сам зазвонил, как только он прикоснулся к нему. От звонка мы оба вздрогнули. Он поспешно схватил трубку, и я расслышала в телефоне женский голос. Конечно, подумала я, она вернулась. Я знала, что так и будет! Но в эту секунду Пол дал мне знак — покачал головой.

— О, Патриция, здравствуйте! Как доехали? Прекрасно, прекрасно… Нет, нет, ничего. — Пауза. — Нет, с ней все хорошо. Она еще спит. Да, я знаю, мы уже говорили об этом, и я думаю, пора действовать. Ага, прилетела, вчера вечером. Хотите поговорить с ней?

Он передал мне трубку. В ней зазвучал приятный голос Патриции, негромкий, мягкий, таким я представляю себе ирландский деревенский пейзаж, луга, омытые дождем (понимая, что думать так — значит предаваться сентиментальности, я ни за что не призналась бы в этом самой Патриции), голос какой-то очень терпеливый, что ли… Говорила она от своей сестры, из дома в пригороде Дублина, и за ее речью прослушивались звуки праздничного утра, когда примеряются шуршащие свадебные наряды и в воздухе пахнет лаком для волос.

Она чувствовала себя обязанной повторить мне все то, что сказала Полу. Было ясно, что она боится, что в происходящем есть и ее вина тоже. Анна уезжала так неожиданно, так впопыхах, что ей кажется, она могла перепутать день и час прилета. Патриция точно помнила, что она сказала: в четверг, вечером, но после того, как она не появилась, Патриция засомневалась — может быть, она имела в виду пятницу. Надо было ей раньше позвонить Полу или же проверить оставленный телефон отеля… Судя по всему, страх, как искра зажигания в бензиновом баке, мгновенно перекинувшись, теперь охватил нас всех.

Я сделала все возможное, чтобы успокоить ее. Я так и видела ее у телефона — маленькую энергичную женщину лет пятидесяти с небольшим. Наверное, она уже оделась по-праздничному. Интересно, наденет ли она в церковь шляпу? Возможно, и наденет. Католическая свадьба требует соблюдения католических обычаев. Думаю, шляпа ей не пойдет — слишком низкорослая. Впрочем, она никогда особенно не заботилась о том, как будет выглядеть.

Патриция была типичной кумушкой той поры, когда феминизм еще не явился в современный мир для того, чтобы расколоть его, расщепить, как расщепили атом. Такие женщины отлично знают, чем выводятся пятна ржавчины с цветной ткани, но никогда не станут сами заполнять свою налоговую декларацию, так как это мужская работа. Она родила и вырастила троих и согласилась нянчить Лили, так как еще не исчерпала в себе запасов материнства, и сразу же, с тех пор, как Лили исполнилось шесть месяцев, стала неотъемлемой частью нашей необычной семьи поначалу в качестве няни на полный день, потом же — няни на вторую половину дня и в каникулы. Любовь наша была взаимной. Нет такой вещи, которую Патриция не сделала бы для этой семьи, и самым горьким было то, что сейчас она не могла ничего сделать.

Я сказала ей, что в случае нашего обращения в полицию им может понадобиться сверить с ней какие-то детали, и спросила, разрешает ли она дать им телефон сестры. Она сказала: да, но дома никого не будет до самого позднего вечера, и помним ли мы, что в одиннадцать часов у Лили занятия в бассейне и что мама ее подружки Кайли заедет за ней в половине одиннадцатого, а костюм Лили — в ванной на крючке возле стиральной машины. Я соврала ей, сказав, что мы все помним и пусть она выкинет сейчас эти заботы из головы, а в понедельник днем, когда она вернется, мы все, в полном составе, увидимся с ней. И пусть она передаст племяннице наши поздравления и наилучшие пожелания. Я положила трубку и сказала Полу, что, по-моему, нам следует позвонить в полицию немедленно.

Я заваривала чай, пока он звонил в полицию. Наконец я услышала, что он дозвонился. А ведь кто-то сидит у телефона и целый день отвечает на подобные звонки, это его работа, подумала я. Пол отошел в угол комнаты, чтобы не смотреть на меня, и, отвечая на вопрос полицейского, назвал себя близким другом семьи. Он говорил и что-то еще, когда в дверях показалась Лили.

— Привет, Лил! — громко сказала я, так как Пол не видел девочку. — Судя по твоему виду, ты проголодалась.

Обернувшись, Пол помахал девочке рукой и пошел с телефоном в сад. Лили проводила его взглядом, после чего шмыгнула внутрь и уселась за стол.

— Завтракать будешь? — предложила я. — Как насчет блинчиков? Я замешу тесто, если ты мне поможешь разбить яйца.

— Сегодня суббота, — объявила девочка. — У меня утром занятия по плаванию. Мама сказала, что к занятиям она будет дома и отвезет меня.

— Ну, дорогая, она не сможет это сделать. Вместо нее ты поедешь с Кайли и ее мамой.

Девочка насупилась.

— Но она обещала! — Я ожидала, что девочка раскапризничается, но вместо этого она сказала: — А почему ты или Пол не отвезете меня?

Снаружи доносился голос Пола:

— Да-да! Прекрасно. Мы будем здесь. Спасибо.

— Лили спрашивает, не отвезем ли мы ее в бассейн к одиннадцати, — сказала я, когда он вернулся.

Пол, звучно щелкнув, повесил трубку.

— Нет, постреленок. Эстелле и мне предстоит работа. Но, думаю, потом мы сможем заскочить в «Макдоналдс».

Девочка покачала головой.

— У меня эти их куриные котлеты уже из ушей лезут! — Я подняла бровь. — Тебе повезло, Эстелла. Там, где ты живешь, коровы еще не взбесились!

Они прибыли через десять минут после того, как дети отправились в бассейн. Было так тепло, что мы расположились в саду вокруг щелястого, собственной сборки столика из «Икеи», водружённого здесь в 1995 году. Я прекрасно запомнила, как мы это делали, так как покорябала себе в кровь большой палец, случайно прищемив его в щели. Лили даже облачилась в свой докторский халатик, чтобы лечить меня.

Приход в дом полицейских сделал отсутствие Анны еще более зловещим, и мне опять стало не по себе — слегка подташнивало, как бывает на важных встречах, когда предстоит выступать и говорить слишком долго. Пол вел себя более уравновешенно, но он больше, нежели я, склонен к лицедейству. Что они подумают о нас, за кого примут — за отца семейства и его подругу?

Должна сказать, что держались они прекрасно, такие внимательные, чуткие, привыкшие беседовать с теми, у кого нервы на взводе. Фамилия, возраст, рост, вес, цвет волос, одежда. Длинные ряды вопросов, графы, которые следовало заполнить. Подобно словесной голограмме, Анна постепенно вырисовывалась перед нашими глазами.

Пропавшая — Анна Франклин, пол женский, тридцать девять лет, рост пять футов семь дюймов. Внешне очень привлекательная — «хорошенькая» — это про Анну слишком слабо сказано — хорошо сложена (после рождения Лили слегка располнела, но это не очень заметно), волосы черные, густые, на затылке пострижены клинышком, лицо открыто, лоб широкий, губы полные, как бы слегка припухшие.

Особые приметы: уши проткнуты, браслетов на теле не носит, но на щиколотке имеется татуировка — маленький синий слоник (никаких новомодных райских птиц или пантер, на этом она настояла; но почему бы не сделать слоника побольше, предложила я, сидя с ней в приморском салоне в Брайтоне, пока специалист орудовал иглой).

Одета хорошо, со вкусом, возможно, даже несколько не по средствам, во что конкретно — понятия не имею, впрочем, Пол уверен, что на ней льняной желтый жакет, который она вот уже два месяца как надевает, выходя из дома, а сейчас этого жакета на вешалке нет, а разве я имею право с ним не согласиться?

Характер — умная, взбалмошная, энергичная, верная.

После всех этих ответов наступила пауза. Так вот она какая, Анна! И это все? Было и еще что-то, но я не знала, как это облечь в слова. Во всяком случае, в разговоре с посторонними.

— Были приступы депрессии, помешательства, чего-нибудь подобного?

— Нет, никогда. — В два голоса, очень решительно.

— Часто она ночует вне дома?

— Изредка, когда уезжает в служебные командировки.

— С кем же тогда остается девочка?

— По будням с Патрицией, нянькой. А по субботам и воскресеньям обычно со мной.

— Но вы ведь не являетесь отцом ребенка?

— Нет. Фактическим — нет. Но я провожу здесь много времени.

— Не могли бы вы разъяснить характер ваших отношений с мисс Франклин?

Пол улыбнулся.

— Мы, офицер, являемся просто добрыми друзьями. — Сказано это было очень мило и изящно.

— Понятно. — Но было ясно, что ему ничего не понятно. — Значит, если бы это был кто-то другой — я имею в виду другого мужчину, с которым она бы встречалась, — вы не обязательно знали бы об этом? То есть она не рассказала бы этого вам?

— Au contraire.[2] Я убежден, что рассказала бы. — До этого времени он вел себя безукоризненно — ни тени гомосексуальности в жестах и манерах, и было видно, как безотказно действует его обаяние. Но и сейчас это проявилось настолько мимолетно и слабо, что, может, они ничего и не заметили. Славные парни. — Но она не рассказывала. Я имею в виду, мне не рассказывала.

Ну а мне? Тут же подумала я. Своей лучшей подруге? Кто же мог знать это, если не я? Вероятно, они каким-то образом почувствовали мою невысказанную мысль, потому что обратились взглядом ко мне.

Я покачала головой.

— Нет, любовника у нее не было. Если б был, я бы знала.

Наступила легкая пауза, во время которой, как мне показалось, они проверяли свой вопросник, чтобы убедиться, не пропустили ли какую-нибудь из граф.

Было ясно, что их представление об этой типичной современной неполной семье как-то не складывалось. И я гадала, будет ли это иметь последствия. Впрочем, большинству полицейских, уж конечно, приходится сталкиваться на работе с такой грязью, что они должны понимать, насколько далека от ортодоксальных норм современная жизнь с ее стремительными темпами.

— Значит, раньше ей не случалось так вот «пропадать»?

Последовала если не пауза, то нечто похожее на явное замешательство. Странно, как мы, зная наперед, что такой вопрос неизбежен, не договорились заранее, как на него отвечать. По крайней мере, надо было решить, кто из нас станет отвечать на него.

Я набрала побольше воздуха.

— Несколько лет назад она на некоторое время исчезла, никому не сказав куда. Но отсутствовала она недолго, и было все это до рождения Лили. Сейчас она так бы не поступила.

Тем не менее полицейских это заинтересовало. Еще бы. Необычно.

— Вы обращались тогда в полицию?

— Нет. Это было не столь серьезно.

— Не можете ли вы рассказать поподробнее? А и вправду — могу или не могу?

— В ее жизни это был трудный период, вот в чем дело. У нее были неприятности личного характера, мать была больна, и, по-моему, она очень переживала. В конце концов чаша терпения переполнилась. И… она собрала чемодан, села в поезд и поехала куда глаза глядят. Лишь бы уехать от всего этого…

— И куда нее она направилась?

— В какое-то место в Озерном крае, в отель.

— И сколько времени она не давала о себе знать?

— Недолго. Пять-шесть дней.

И она никому не сказала, что уезжает?

Да.

— Как же вы ее нашли?

— Она мне позвонила. И я поехала, чтобы встретиться с ней.

Я увидела, как Пол отвел взгляд и внимательно рассматривает что-то на стене. Взяв графин с водой, он наполнил пустые стаканы.

— А в этот раз вы не связались с тем отелем?

— Нет, — усмехнувшись, проговорила я. — Мне это не пришло в голову.

— Не помните название отеля?

Помню. «Уиндермир». По названию озера. — Полицейский записал название.

Но тогда ситуация была совершенно другой.

— Вы хотите сказать, что сейчас она не находится в угнетенном состоянии?

— Я имела в виду, что сейчас у нее есть Лили.

— И в угнетенном состоянии она не находится, — повторил он, старательно изгоняя из этих слов оттенок вопроса.

— Нет, — подтвердила я, ожидая, что Пол меня поддержит. Когда он не сделал этого, я подняла на него глаза. Но взгляд его по-прежнему был устремлен вниз, на стол.

Вы того же мнения, сэр?

Да.

Офицер улыбнулся.

Кажется, вы не слишком уверены в ответе.

Верно. Так оно и было. Пол пожал плечами.

— Она — как все мы. Страшно занята — работа, маленький ребенок. Устает очень. Порою испытывает стрессы. И все же… не думаю… ну, не кажется мне, что причина в этом!

— Но, уезжая, она знала, что Лили не останется без присмотра?

— Да, но… — Пол не закончил фразы.

— Каким образом вы станете разыскивать ее? — спросила я, чтобы не отвечать на их вопросы.

— Отрапортуем, как только вернемся, начальник свяжется с Флоренцией, проверит рейсы из Флоренции и Пизы в эти дни, время вылетов, узнает, улетела ли она и куда. Если выяснится, что она ёеще в городе, мы отправим ее описание в Интерпол. — Он помолчал. — Знаете, девяносто процентов всех, чьи розыски начинает полиция, звонят сами или находятся в течение первой же недели.

Ни больше, ни меньше. Мы вновь очутились в стародавнем мире официальной статистики, на которую ориентируется полиция, в мире, где закон нарушают негодяи, за что их преследуют добропорядочные граждане. Такую сказку я вполне могла бы прочесть Лили перед сном, если не бояться того, что и ребенок в нежном возрасте Лили припрет тебя к стенке, усомнившись, правда ли это.

Напоследок у них был к нам ряд просьба требовались фотография и дальнейшая помощь в описании одежды, которая могла быть у Анны с собой.

Наверху я первым делом занялась одеждой, более тщательно проверив гардероб. Я перерыла все полки и вешалки, после чего, кажется, припомнила черные креповые брюки, купленные ею в Амстердаме ранней весной, которых сейчас в шкафу я не обнаружила. Желтого жакета не было и в комоде. В ванной я проверила ее украшения. Анна была страстной любительницей серег, однако как я могла знать, скольких из них не хватает? Взглянув в зеркало, я увидела в нем Анну; в черных брюках и желтом жакете, зажав в руке посадочный талон, она глядела на меня.

Господи, где же ты, Анна, почему не снимешь телефонную трубку? Ведь требуется только позвонить. Вспомнилось, что прошлой ночью я находилась под парами. А что, если бы меня не оказалось дома? Мы с Рене могли решить встретиться и отпраздновать конец недели. Сидели бы где-нибудь на площади в средневековом Брюгге или Амьене, попивали кофе, закусывая пирожными, и я воображала бы Анну в целости и добром здравии, стоящей возле лягушатника бассейна в Лондоне и простирающей руки к Лили, которая с фырканьем и плеском плывет в ее сторону. Когда умерла моя мама, мне понадобились месяцы, чтобы осознать тот факт, что она не просто куда-то уехала, не удосужившись написать, куда. Однако размышлять об этом сейчас не время.

Я направилась в кабинет — поискать подходящую фотографию. Та, где они все трое были сняты на каникулах в Монтане, показалась мне нечеткой, а кроме того, не хотелось снимать ее со стены. Я порылась в ящиках письменного стола в поисках чего-нибудь более приемлемого. В нижнем правом ящике под стопкой старых «Гардиан» я нашла фотографии в конвертах. Уже совсем собираясь взять что-то из снимков, запечатлевших прошлое Рождество, я вдруг наткнулась на другую пачку с фотографиями, которых я прежде не видела — они были побольше, формата, должно быть, шесть на четыре дюйма. Анна с легкой улыбкой глядела прямо в объектив. Свет на фотографиях был поставлен профессионально — не снимки, а прямо-таки фотографические портреты. Такие представляют в полицию матери пропавших фотомоделей, чтобы потом дочки их были найдены с перерезанным горлом где-нибудь в безлюдном месте среди хакнейских болот… Зачем такие снимки понадобились Анне, я понятия не имела.

— Как там у тебя дела, Эстелла? — Это Пол окликал меня с площадки. Видно, я замечталась. Офицеры были уже у двери, торопясь уйти.

Быстро выбрав две фотографии, я сунула остальные в ящик.

— Ну? — спросила я, едва закрылась дверь за полицейскими. — Что думаешь? Он пожал плечами.

— Брюнет — традиционалист, второй же может делать это как с женщинами, так и с мужчинами, но еще не знает об этом.

Я не улыбнулась. Он вздохнул.

— Не знаю. Остается надеяться, что они знают, что делают.

— Если только примутся за дело всерьез.

— Почему бы и нет?

— Потому что ты сказал им, что она находилась в расстроенных чувствах, вот почему!

— Нет, Стелла, я сказал не так.

— Нет, так.

— Я сказал, что она может испытывать стресс, а это не то же самое, что находиться в расстроенных чувствах, — не думаю, чтобы они могли отнести ее к группе риска только из-за того, что я сказал что-то о нервных стрессах.

— А я считаю, что не стоило давать им зацепку, которая позволила бы им расслабиться.

— И потому, вероятно, ты им и наврала насчет Озерного края?

— Я не врала!

— О, послушай, Эстелла, кончай, не выводи меня из себя. Она позвонила тебе? Я, если помнишь, тоже не вчера родился! Ты отыскала на клочке бумаги у нее в квартире телефон отеля и позвонила. Скажешь, я сочиняю?

Во время беременности Анны был период, когда мы с Полом не ладили. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, почему. Я тогда еще подозревала, что не за горами пора, когда мы опять с ним подружимся. Так оно и произошло. Однако дружба наша всегда оставалась косвенной, через третьи лица — вначале через Анну, потом через Лили. Что же до наших личных отношений, их всегда угрожала омрачить некая тень.

— Ладно. Я соврала. Но если бы я сказала правду, они попросту решили бы, что это повторение прошлого случая, и не стали бы утруждать себя поисками.

— Верно. Знаю. — Он кивнул, потер себе лоб. — Господи боже, я всю ночь напролет думал об этом. Почему она опаздывает? Где она? Все эти заботы — Лили, Майкл, служебная нервотрепка — в последнее время не оставляли даже возможности поговорить по-человечески, как бывало. — Он помолчал. — Но, по-моему, она как-то переменилась, что ли… Стала какой-то отчужденной, рассеянной. Не знаю даже, как сказать… Мне приходило в голову, что тут может оказаться замешан мужчина. Но в случае серьезного романа она ведь сказала бы тебе, правда?

Что мне оставалось думать? Я не виделась с ней с Пасхи. Прошло больше двух месяцев. Они с Лили гостили у меня тогда. Анна занималась репортажами о слабых наркотиках, разрешенных в Амстердаме к употреблению. Три дня мы с Лили играли, в то время как Анна пропадала в моих любимых малайских кафе и приемных местных политиков. Каждый из нас получал максимум удовольствия. С тех пор для нас оставались только вечера по пятницам, когда мы с трудом отрывались от дел: я — немного под градусом, она — немного — что? Как бы это выразить? Замотанная делами? Усталая? Небрежная? Может быть, было что-то, что я упустила, не заметила? Что-то заслоненное водочными парами, наркотической пеленой? Чего же Анна не захотела мне рассказать?

— Но не с Крисом же Мензисом это связано, правда? — сказала я, потому что имя это так или иначе вскоре бы всплыло.

— Этот продавец телевизионной спермы? — Как человек, сам зарабатывающий на жизнь трудами для малого экрана, Пол питал предубеждение против телевидения. Он не доверял ему, считая, что телевидение опошляет культуру нации. Многие из моих знакомых, также принадлежащие к этой нации, посчитали бы, что в подобном преступлении по крайней мере повинен и Пол. Но в оценке Мензиса мы были с ним единодушны. — Нет, не думаю. Она о нем никогда и не упоминает.

— Куда он подался после Вашингтона? Пол пожал плечами.

— Вот уж не знаю. Куда-то в Европу, кажется. Возможно, в Париж.

Не так уж далеко от Флоренции. Я покачала головой. Он прав. Не может быть, что это Мензис, особенно теперь.

Пол поглядел на часы.

— Я обещал маме Кайли забрать детей из бассейна и позавтракать с Лили. Составишь нам компанию?

— Я думаю, кто-нибудь из нас должен остаться здесь, — сказала я. — На случай звонка от нее.

Но даже сказав это, я уже понимала, что гарантий у нас нет.

Глава 15

Отсутствие — Пятница, утром

Солнце всей мощью своею ломилось в окно, а от двери неслось постукивание — кто-то постучал в дверь, прежде чем отпереть ее. Анна дернулась, выскочила из постели и встретила его уже на ногах, натянутая, как струна, готовая заорать или ринуться вон из комнаты.

— Проснулись? — с улыбкой произнес он. — Хорошо. — Дверь за ним с шумом захлопнулась сама собой. — Как самочувствие? — Он стоял, неловко держа в руках поднос: кофейник, молоко, чашка, блюдце. Ей стоило труда удержаться и не сбросить все это на пол, кинувшись к двери.

— Вы страшно ошиблись, — резко сказала, как выпалила, она. — Не знаю, что вы себе вообразили на мой счет, но денег у меня нет — совсем. И никто за меня вам не заплатит, ясно?

Улыбка на его лице была где-то рядом, но так и не забрезжила. Казалось, он не может понять, о чем это она толкует. Тихо, спусти на тормозах, подумала она, попробуем еще раз.

— Где я? Что случилось? Что вы сделали со мной?

— Пожалуйста! Не волнуйтесь! Все совершенно и очень в порядке. В машине вы заболели. Не помните? Я вызвал доктора для вас. Доктор сказала, что вы выздоровеете.

— Где я?

— В моем доме. Я привез вас сюда вчера вечером после того, как вам стало плохо. Вы не помните, как выбирались из машины? Вы разговаривали со мной. Я объяснил вам, что происходит. Доктор осмотрела вас и сказала, что, может быть, это — не помню слова — кажется, эпилепсия? Или реакция на что-то, но я не мог сказать ей, что вы до этого ели.

Во рту и в горле у нее пересохло, и она не могла решить, от страха ли это или она еще не проснулась окончательно.

— Это не от еды. От питья. От кофе.

— Кофе? Но как же… Я тоже выпил чашку. Если только сироп… У вас нет аллергии на миндаль? Не думаю…

Она резко мотнула головой. Он слегка пожал плечами, словно столкнувшись с очередной загадкой природы, объяснить которую невозможно. Припомнилась закрытая дверь, тьма. Врет он. Даже его английский не выдерживает, ломается под напором этой лжи. Он поставил поднос на столик, и она мгновенно проскользнула мимо него к двери.

Он не сделал попытки ее удержать. Дверь была не заперта. Она машинально выглянула в коридор, упиравшийся в лестничную площадку. Она побежала к площадке. Лестница вела вниз, в холл. Перегнувшись через перила, она различила входную дверь. А теперь куда? Постояв секунду в нерешительности, она направилась назад, но в комнату обратно не вошла, остановившись в дверях. Он не шелохнулся, не сдвинулся с места. Поднос с кофе все еще стоял на столике. Незнакомец выглядел озабоченным — хорошо одетый приличный господин, чья гостья попала в беду — ни намека на бандитизм, и на гангстера не похож. Она внезапно ощутила какую-то неловкость.

— Вы не слышали, как я кричала ночью? Я вопила, чтобы кто-нибудь зашел ко мне. Дверь была заперта.

— Вы ночью проснулись? — Казалось, он искренне огорчился. — Ради бога, простите меня. Спальня моя внизу, в другом крыле дома. А дверь я запер, чтобы служанка, которая приходит убирать рано утром, вас не потревожила. Вы не прочли записку?

— Записку? — Она окинула взглядом комнату. — Какую записку?

— Я оставил ее возле кровати.

Быстро подойдя к прикроватному столику, он наклонился, затем выпрямился, держа что-то в руке.

— Вот. Она упала.

Но и тут Анна даже не пошевелилась. Он сам двинулся к ней и протянул записку издали, держа ее в вытянутой руке, чтобы не пугать Анну. На клочке бумаги, вырванном из тетрадки, было пять строк, написанных аккуратным мелким почерком.

Беспокоиться не надо. Вы в безопасности. Доктор осмотрела вас. Она дала вам что-то, чтобы заснуть. Я позвонил вам домой по номеру, который отыскал у вас в сумочке, и оставил сообщение. Я поставил их в известность, что вы задерживаетесь. Утром я вас разбужу.

Так любезно, заботливо, на таком правильном английском… Она почувствовала, как вновь паника борется в ней со смущением. Даже домой к ней позвонил… Лили…

— Который час? — быстро спросила она.

— По-моему, часов одиннадцать.

— Одиннадцать? Я должна позвонить дочери.

— Но я же объяснил вам, — мягко сказал он, — что уже все сделал. Наговорил сообщение на автоответчик. Сказал, что вы задержались и приедете, как только сможете. Сказал, чтобы не волновались. Надеюсь, я все сделал правильно. А ваша дочь, она же будет в школе, ведь правда?

Одиннадцать часов здесь — значит, там десять. Да, она будет в школе. А Патриция уже на пути в Дублин. Прошлую ночь она провела с Лили и оставила аппарат включенным. Можно было бы попытаться позвонить Полу на его мобильник, но номер его часто недоступен. Как бы там ни было, по пятницам Пол всегда забирает Лили из школы и ведет ее куда-нибудь выпить чаю или в кино. Если она успеет на дневной самолет, то очутится дома немногим позже их.

Подняв глаза, она увидела, что он пристально вглядывается в нее. Выглядел он иначе, чем накануне, но понять, в чем разница, она не могла.

«Выдумал ты все», — внезапно промелькнуло в голове — и про записку, и как все было, выдумал, чтобы успокоить ее.

Но что за глупость так считать! Зачем ему лгать, вместо того чтобы сказать правду? В конце концов, чего с людьми не бывает. Однажды прошлой осенью Лили, будучи в гостях у подруги, внезапно потеряла сознание. Играла в саду и вдруг без всякой видимой причины повалилась на траву. Они тогда три часа прождали в «Скорой помощи», прежде чем доктор ее осмотрел. Он заверил их, что девочка совершенно здорова и что такое иногда случается. Вот и сейчас случилось нечто подобное. И все же чувствует она себя не лучшим образом. Наверно, она не придет в себя, пока не окажется вновь дома и в безопасности.

— Я забронировал вам билет, — сказал он так, словно прочитал ее мысли. — Самолеты сейчас переполнены, но сегодня днем есть рейс «Эр Италия» в Лондон, и там оставалось одно свободное место, которое я и забронировал. Надеюсь, это ничего? Вам придется заплатить: рейс не чартерный. — Он помолчал. — Вы на меня не рассердитесь? Ваш билет я обнаружил в сумке — он был вложен в книгу.

— Нет. — Она коротко засмеялась с чувством явного облегчения. — Нет, я не обижусь. Благодарю вас.

— Таким образом, у вас даже время есть. Аэропорт от меня недалеко. Такси вызвано на четыре. Почему бы вам не принять душ и не спуститься вниз позавтракать? Завтрак вас подкрепит.

И, почувствовав ее смущение, он повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Когда она потом тихонько толкнула дверь, та оказалась незапертой.

Вода взбодрила ее, не растворив, однако, в ней чувства паники. Несомненно, он был прав — только еда могла ослабить напряжение в скрученном узлом желудке и заполнить пустоту, ранее занятую страхом. Она переоделась, высушила голову. Снимая рубашку, она почувствовала еле заметный запах рвоты. Она принюхалась, внимательно осмотрела ткань. Слева на груди было пятно, словно кто-то оттирал это место с мылом. Она вспомнила, как ее тошнило в машине и позже — среди ночи. Доктор не станет вытирать рвоту больного. Следовательно, этим занимался он.

Только этого не хватало! Ей была невыносима мысль, что он касался ее бесчувственного тела — нес ее из машины, укладывал в постель, мыл и чистил, ухаживал за ней, ожидая, когда доктор ее осмотрит. Слишком уж похоже на насилие, чтобы можно было бы это простить или забыть.

Она провела рукой между ног. Если она была без сознания, откуда ей знать? Да нет, она бы знала, конечно бы знала. Ей вспомнилась какая-то дикая заметка на первой странице газеты, внизу — о женщине, пациентке нью-йоркской клиники, родившей ребенка, несмотря на то, что три года находилась в коме. Кажется, такие страшные события обрастают небылицами еще до своего возникновения.

Нет-нет, это совершенно исключено. Он не тронул ее, она бы это знала.

Стоит только выбраться отсюда, и все переменится. В самолете она, может быть, даже напишет ему письмо, извинится за свою неблагодарность. Кажется, он приличный человек, он поймет. А ко времени ее возвращения все, что произошло с ней в последние сутки, превратится в ее персональную легенду, живописную, полную забавных подробностей.

При дневном свете комната стала не такой угрюмой, хотя впечатление казенности сохранилось. Возможно, у итальянцев так принято — делать гостевую комнату похожей на отель. Она осмотрелась повнимательней. И гардероб и комод оказались заперты. Она вновь направилась к окну. За ним простиралось безлюдье — заросший сад переходил в лесную глушь, сосны стояли стеной — высокие, с ровными стволами, как солдаты, выстроившиеся в ожидании команды начать наступление. Вот откуда была эта шелестящая ночная мгла.

Едва она открыла окно, как в комнату ворвался вольный воздух, непохожий на спертый городской зной. Он благоухал сосновым ароматом. И тем сильнее почувствовала она, что в голове у нее все еще туманится. Может быть, это и вправду аллергия? Некоторые дети, как ей известно, не переносят орехов. У Лили есть приятели, с которыми дело в этом смысле обстоит настолько серьезно, что перед тем, как им идти к ней в гости, ей даже звонят родители и предупреждают на случай, если она вдруг забудет и угостит ребенка шоколадкой с орехами. Но аллергия обычно не является как гром среди ясного неба. А с другой стороны, она даже не помнит, когда в последний раз пробовала миндаль.

Она собрала вещи, подхватила сумку, оглянулась напоследок, желая запечатлеть в сознании эту комнату, которую ей даже захотелось запомнить, коль скоро она избавится от нее на веки вечные и больше никогда в жизни ее не увидит. Оставив дверь за собой полуотворенной, она бесшумно стала спускаться по лестнице.

Шаги ее гулко отдавались на деревянных ступенях. Дом был просторный, старый, нечто среднее между крестьянской хижиной и жилищем более претенциозным. Красивый дом, спокойный. Никаких следов обитания здесь еще кого-то не было. Уединенность дома опять вызвала у нее сильное беспокойство.

Вещи она поставила внизу у лестницы. По обе стороны от нее тянулись закрытые двери, а в конце коридора виднелась одна открытая. В другое время она могла бы полюбопытствовать и сунуть нос туда-сюда, но сейчас это казалось неуместным. Она пошла на свет.

Комната удивила ее своими размерами — огромная и пустая, с каменным полом и двумя высокими окнами, сквозь которые лились утренние солнечные лучи. Мебели почти не было, за исключением старого дивана возле открытого, без решетки камина, кресла и стола, сервированного для завтрака. Зачем ему одному такие громадные комнаты? Впрочем может быть, он обитает в них не один. Все стены вокруг были увешаны фотографиями — десятками фотографических портретов в рамках, как у картин, и на всех — одна и та же женщина в разных позах и ракурсах.

Женщина была молодая, интересная — черные, как смоль, волосы облаком вились вокруг головы, оттеняя бледную до прозрачности кожу. На некоторых фотографиях женщина что-то оживленно, с жаром говорила, говорила деловито, видимо, не зная, что ее снимают. На других — она глядела прямо в объектив и улыбалась камере почти кокетливо. Красивая, элегантная женщина, так и брызжущая жизнелюбием и энергией. Снимавший ее фотограф, должно быть, создавал эту галерею, трудясь с удовольствием и любовью. Вряд ли это снимал он, подумала она, хотя было ясно, что снимал именно он.

Он поднялся ей навстречу. Он тоже переоделся и был теперь в хлопчатобумажном свитере и джинсах с аккуратно заутюженной спереди стрелкой, а волосы его были зачесаны назад, открывая лоб. Сейчас глаза его казались меньше, и утреннее солнце обозначило на лице сеточку морщин и две глубокие борозды на лбу. Теперь он выглядел старше, чем ей казался вначале. Он странным образом напомнил ей Дирка Богарда периода, когда тот пожертвовал своим статусом кумира женских сердец ради ролей более серьезных и трудных. В том, как он держался, ей показалось что-то натянутое, неестественное… Она вспомнила пятно на рубашке, обилие гостиничных флакончиков в ванной, и в сознании замерцали опасливые огоньки. Даже если я неправа, надо поскорее убираться отсюда, подумала она.

На столе была корзинка со свежими круассанами и всяческой сдобой, а рядом стояло с полдюжины баночек со всевозможными джемами и медом — пародия отличного завтрака.

Он усадил ее, со старомодной любезностью отодвинув для нее стул.

— Вам получше?

— Да, спасибо.

— Хорошо.

От кофе она отказалась, предпочтя простую воду, но съела хлеба с джемом. С довольной улыбкой он глядел, как она с аппетитом ест, но помалкивал, словно предоставляя ей начать разговор.

— Какая огромная комната, — проговорила наконец она, когда молчание грозило стать тягостным.

— Да. В свое время это было частью… — ах, я забыл слово: как называется приют, где молятся, женский приют?

— Монастырь?

— Да-да, монастырь! Но в современной Италии монахинь уже не так много.

— В каком же это месте?

— Как я уже говорил вам, неподалеку от Пизы, но повыше, в горах. Потому здесь и прохладнее.

Пиза — это где-то возле побережья. Не помнится, чтобы рядом были горы, однако Тоскана — область гористая, хотя после стольких лет ее географические познания, уж конечно, не могут считаться точными.

— Мы с женой поселились здесь семь лет назад. — Он обвел рукой комнату. — Это она занималась перестройкой.

Жена… Вот уж не ожидала!

Это она на снимках?

Да.

— Приятно было бы с ней познакомиться.

Он покачал головой, ставя чашку на блюдце. «О, боже, — внезапно осенило ее. — Она умерла, вот вам и объяснение. Он потерял жену и все еще переживает потерю!»

— Она… Ее здесь нет… Вот уже год, как она умерла.

Конечно! Отсюда все — и эти фотографии, и преувеличенная галантность, и странная настойчивость.

— Простите, я… Он насупился.

— Вы не знали. У нее был — как это сказать? — комок. В мозгу. — Он подождал, не подскажет ли она ему нужное слово, но она молчала. — Это было так неожиданно. Она была в саду и вдруг упала. Доктора говорили, что она совсем не страдала. Погрузилась как в сон.

Вот так же и она в машине накануне вечером — жива и радуется жизни, а в следующую секунду проваливается в пропасть, бездонную, как сама смерть. Повторение того, что уже было когда-то, несомненно, потрясло его. Может быть, он вспомнил жену, когда тащил ее в дом, вынув из машины? Может быть, и сейчас он вспоминает ее, и этим объясняется напряженность его позы, пристальность взгляда? Скрытая печаль разъедает душу, отравляет ее ядом, за молчанием его может таиться буря чувств. Значит, причина в этом? Может быть, да, а может быть, нет…

— Почему вы не отвезли меня в больницу? — внезапно спросила она.

— Что?

— Вчера вечером, когда мне стало плохо в машине, почему вы не поехали в больницу? Почему вместо этого вы притащили меня сюда?

Он пожал плечами.

— Больница здесь на другом конце города. А потом, я не знал, есть ли у вас страховка. Это дорого, вот я и подумал, что будет лучше отвезти вас ко мне. Мой личный доктор — отличный специалист. — Она нахмурилась. Он налил ей в стакан еще воды. — Вы перенервничали, должно быть? Вчера вечером — проснуться в запертой комнате… Я не хотел вас пугать.

— Все в порядке, — торопливо сказала она, а затем, словно побоявшись показаться невоспитанной, добавила: — Очень сожалею ло поводу вашей жены.

Наступила неловкая пауза. Она поглядела на ручные часики, потом вспомнила о разбитом стекле на них.

— В котором часу мой рейс?

— В пять. У вас полно времени. Съешьте еще чего-нибудь, прошу вас!

Но еда не приносила успокоения. Анна потягивала воду из стакана. В доме было так тихо. С трудом верилось в то, что аэропорт всего в нескольких милях отсюда.

— Больше не хотите? Ну ладно. Может быть, пройдем в сад, посидим там? Сад сейчас довольно запущен, но там есть чудесное тенистое местечко. Или вы хотите еще прилечь?

Ей вдруг представились скамейка в тени под деревом и женщина, падающая с нее навзничь, бездыханная. Она быстро отодвинула стул и встала из-за стола. Два увиденных образа все никак не оставляли ее.

— Честно говоря, если вы не против, я бы хотела выехать в аэропорт прямо сейчас. — Он молчал, и пауза затягивалась. Ей показалось даже, что он пропустил ее слова мимо ушей. — Мне еще выписывать билет, — неуклюже попыталась оправдаться она.

— Билет ваш в полном порядке, — спокойно сказал он. — Я сделал это по телефону.

— Да, но… я все равно хотела бы поехать пораньше.

В мире, где добрые дела не вызывают подозрений, его заботливость посчитали бы добротой. Она знала, что рисковала показаться грубой, но ей не терпелось как можно скорее уехать отсюда.

— Понятно. Хорошо. — Голос его был ровным. Он поднялся и пересек комнату, подойдя туда, где на серванте стоял телефонный аппарат. Сняв трубку, он обернулся к Анне.

— Вы уверены, что не хотите еще побыть здесь? У вас довольно усталый вид. Не хотите позагорать, искупаться в озере? Я сохранил кое-что из вещей жены. Ее купальник, я уверен, будет вам впору. — Он запнулся. — Я буду рад считать вас своей гостьей.

Мужчина средних лет, увядания, мучительно тоскует по жене, скучает, не знает, как избавиться от одиночества. Зачем воображать себе что-то зловещее, если все это может быть просто печальным? Так будь с ним вежливой, приказала себе Анна, и не показывай, как ты боишься его.

— Да я бы с удовольствием. Но в другой раз, — невозмутимо сказала она. — В другой раз я была бы счастлива остаться.

Он склонился к телефону. Несколько раз произнеся «алло», вздохнул и раздраженно стал перебирать кнопки. Потом повернулся к ней.

— Простите. Телефон не работает. Иногда в это время дня такое случается. Не все согласны платить кругленькую сумму ремонтникам. Попозже я еще попробую. Если не удастся, такси, которое я заказал утром, будет в четыре.

Но сказано это было с какой-то странной интонацией. Ложь, как лужа на каменном полу, словно растекалась, наполняя собой все вокруг. Ее охватила паника, словно какие-то жучки зашевелились, зажужжали в животе. Ей захотелось броситься вон, в дверь. Без вещей она сможет бежать быстро, не хуже него, а может, и лучше. Должна же здесь где-то быть дорога, а там ей встретятся попутки, люди за рулем… Но она совсем забыла, что ее сумочка — все еще у него. Сумочка с билетами, паспортом, деньгами. Без этого она никуда не уедет. Он что-то говорил ей:

…машину.

Что?

— Я говорю, что если это так важно для вас — выехать в аэропорт пораньше, я подвезу вас на машине. Но мне надо вывести ее из гаража.

— Ну… то есть спасибо. — Она замялась, зажатая как между жерновами: его участливостью — с одной стороны, назойливостью — с другой. — Вы очень любезны, я…

— Не стоит благодарности, — оборвал он ее, на этот раз тоном более прохладным. — Собирайтесь. Я пошел за машиной.

— Мне бы мою сумку… Он нахмурился.

— Вашу сумку?

— Да, сумочку. Ночью вы взяли ее, искали в ней записную книжку, помните? Чтобы позвонить мне домой.

— Помню, но я вернул ее вам обратно в комнату.

— Где же она?

— Под кроватью, — с заметным раздражением бросил он. — Я видел ее там утром, когда поднял с пола записку. Вы не нашли ее?

Сумочку она не нашла. Но, может быть, она и не искала как следует, когда стелила постель, считая, что сумка у него? Она почувствовала, как стали ватными ноги. Нет, возвращаться в ту комнату она не хочет! Она замерла в нерешительности, не зная, как быть.

Пройдя мимо нее, он направился к двери. На секунду ей показалось, что он выручит ее.

— Я выведу машину. Через пять минут будьте у входа. — И, круто повернувшись на каблуках, он вышел.

Подождав, пока хлопнет входная дверь, она засуетилась — бросилась в коридор и вверх по лестнице в комнату. Она поискала, чем можно заклинить дверь, чтобы та не захлопнулась, но не нашла ничего подходящего. Подойдя к постели, она откинула перину, обнажив дыру под ней, и, не спуская глаз с двери, пошарила рукой, ища сумочку. Ничего. Нагнувшись, она сунула голову под кровать, вглядываясь. Конечно, вот она лежит, просто она глубоко, в темноте не видно. Ей пришлось встать на четвереньки и чуть не залезть под кровать, чтобы достать сумочку.

Вытащив сумочку, она уже открывала ее, когда внезапно услышала в комнате его шаги. Должно быть, он подкрался по лестнице совершенно бесшумно. Хотя как это ему удалось? Увидев, что паспорта ее и билета в сумочке нет, она почти в то же мгновение была уже на ногах и бежала к открытой двери. Но он опередил ее. Когда он с грохотом захлопнул дверь, она увидела его лицо. На этот раз улыбки там не было.

Глава 16

Отсутствие — Пятница, утром

Она кончила говорить и положила трубку. Под кухонным окном во внутреннем дворике женщина вешала белье, на блоках подвигая его подальше, к солнцу. Картина напомнила ей один старый итальянский фильм, черно-белый, 50-60-х годов. Название она позабыла.

— Все в порядке? — крикнул он из соседней комнаты.

— Патриция не отвечает. Я позвонила Полу на мобильник и оставила сообщение.

— Ну а твоя дочка?

— Я и для нее оставила сообщение. Она помешана на телефонах, особенно — на мобильниках. Обожает нажимать кнопочки.

— Ну и хорошо. Значит, сейчас мы сможем позавтракать.

— Должно быть, Патриция уже уехала в Ирландию. Надо было мне с ней поговорить до отъезда. Она станет волноваться.

— Ты должна была предупредить их, что можешь опоздать.

Он стоял в дверях, приодевшийся для выхода, в льняных брюках и мягкой хлопчатобумажной рубашке, что придавало ему продуманно-небрежный вид. Если сейчас подойти к нему и погладить материю, она ощутит ее дороговизну. А за материей — его тело. Частью своего существа она стремилась опять оказаться с ним в постели. Но, угомонив ее тревогу, утро вновь пробудило в ней прежний страх — она боялась своего желания и того вредоносного, что оно несло с собой для них обоих, что могло испортить жизнь и ему, и ей. Он вдруг почувствовал к ней жалость.

— Разве ты не говорила мне, что этот парень — как его зовут?..

— Пол.

— Что этот Пол, так или иначе, в пятницу заберет Лили из школы?

— Говорила.

— Ну вот… Сейчас он уже получил сообщение и сам скажет все няньке, когда та позвонит. Что ты сказала в сообщении?

— Что опоздала на свой рейс и приеду на днях, как только смогу достать другой билет.

— Тогда идем. Кризис миновал. И давай побыстрее. Я умираю с голоду, идем поедим.

— Сначала я забронирую билет.

— Анна, — со смехом возразил он, — при том, что отношения наши носят сугубо плотский характер, одну вещь касательно меня ты должна была уже усвоить прочно. Ты должна знать, что функционировать на голодный желудок я не могу. Голод делает меня безрассудным и склочным.

С самого начала, с первого его телефонного звонка она поняла, что одной из самых привлекательных его черт является юмор. Ей нравилось, как юмором своим умеет он снимать напряжение, утихомиривать все ее тревоги.

— Только не говори мне, что должен еще пойти на футбол.

Он пожал плечами.

— Зачем, ты думаешь, я выбрал Флоренцию? Подальше от миланского футбола, а?

— Ясно. Типичный пример неверности.

Кафе было на главной площади. Ей хорошо запомнились холмы Фьезоле по прежней ее поездке двадцатилетней давности. Особенно нравились ей эти места зимой, когда туманы и непогода разгоняли туристов. Здесь находился старинный монастырь, в который она часто захаживала, монастырь не действующий. В нем можно было побродить, посидеть в кельях — тесных каменных мешках с подслеповатыми окнами, прорубленными в толще стен, в кельях, где вся меблировка ограничивалась лишь койкой и деревянным столом и все сохранялось в точно таком виде, как это было испокон веков. Ей нравилось тогда представлять себе в этих кельях монахов, проводящих год за годом в неусыпных молитвах и согреваемых лишь любовью к Творцу до тех пор, пока душа не выпорхнет за окно, маленькое, как замочная скважина. Что в восемнадцать лет казалось романтичным, теперь впечатляло суровостью. Но с рождением Лили плакать ее могли заставить даже проявления доброты. Вот до какой сентиментальности доводят дети — прибавить к списку того, как они калечат и ослабляют характер.

За столом он целиком погрузился в заботы о желудке. Она смотрела, как он изучает меню — вот так же изучал он его в первый их вечер вместе. Он предупредил ее тогда о своем увлечении гастрономией. Вначале это ее раздражало, потом стало забавлять. Теперь это было для нее лишь привычно, что даже пугало: как быстро происходит привыкание. А ведь оба они были так уверены в себе, штурмуя волну уверенности, исходящую от партнера. Там, где он видел хороший секс, ей мерещилось увлекательное приключение. Не больше. Приключение вполне безобидное, без всякого риска. Легко и просто. Что же изменилось?

Как-то произошло, что без ее ведома человек этот смог проникнуть за барьеры с надписью «Не входить», которыми она огородила свою жизнь. За шесть с лишним лет, прошедших с рождения Лили, она смирилась с тем, что, как она думала, ей не суждено больше это испытать. И не то чтобы она была сумасшедшей матерью. Напротив — она и хотела, и умела иногда радоваться жизни вдали от дочери, раскинуть карты игрока во взрослой игре. Но не в этой. Не так. Она постепенно уверилась в том, что горькая сладость чувственной любви навсегда и с корнем вырвана из ее сердца или трансформирована в страсть более глубокую — материнскую. Те немногие мужчины, с которыми за эти годы она спала, были заведомо второсортными, выбранными больше по принципу доступности, чем из-за своей харизмы — так запускают двигатель, чтобы не заржавел. Насытившись, она возвращалась к Лили обновленной. Большего она и не желала. Для этого ей не хватало энергии. Порою она, конечно, сокрушалась, что уже не та, но тут же сознание вновь заполняла мысль о Лили, вытесняя ностальгию. Как могла она остерегаться того, что не надеялась больше испытать? По его словам, никто не виноват. Чувствовать можно что угодно, важны поступки.

— Так вот разреши мне поделиться с тобой моими планами на этот уик-энд, — сказал он, макая в оливковое масло кусок хлеба — импровизированная закуска перед тем, как принесут заказ. — Посетим твой монастырь, а затем, я считаю, прочь из города. Поедем в горы, подальше от жары и толпы.

— Куда поедем?

— Может быть, в Казентино? В восточной стороне… Там, по-моему, горы, леса… Мой друг, тот, кому принадлежит квартира, говорит, что это одно из наименее посещаемых мест. Слыхала о нем?

— Название знакомое. Но столько времени прошло…

— Туристский справочник утверждает, что в долине там обилие романских церквей, а повыше, в горах, есть монастырь, построенный на том месте, где истязал себя Франциск Ассизский. Скальная церковь, и в ней ряд фресок Делла Роббиа. Как говорят, одно из самых внушительных собраний.

— Уж не хочешь ли ты попутно еще и делом заняться?

Он пожал плечами.

— Не можем же мы беспрерывно трахаться! По-моему, ты утверждала, что любишь искусство.

— Я и люблю.

— В таком случае, я уже взял напрокат автомобиль и забронировал для нас номер а городке под названием Бибиена. В справочнике есть картинка с видом. Место производит впечатление совершенно не тронутого.

Она откликнулась не сразу.

— Ты был до такой степени уверен, что я соглашусь остаться, да?

Он опять пожал плечами.

— Я был до такой степени уверен, что мне этого хочется. Не думаю, что это одно и то же. В чем дело, Анна? В Лондоне ты ни в чем не сомневалась. Что же произошло?

В не совсем еще рассеявшемся тумане ей почудилось, что на полу дрожит и клубится болотная трясина. Не успеешь оглянуться — и тебя затянет. — Может быть, ты дашь мне время подумать? — У него жена, ребенок, работа. Полной откровенности там нет ни с чьей стороны и, наверное, лжи нагорожено достаточно. Она откинулась в кресле, позволив солнечным лучам жарко ласкать кожу левой руки. Все за то, чтобы принять предложение. И не обязательно видеть в этом компромисс, это можно расценить и как проявление независимости. — Ну а как насчет обратного рейса?

— Я уже все сделал. Тебе зарезервировано место на самый ранний самолет из Пизы в понедельник утром. Можем потом прямо поехать в аэропорт и оставить там машину. Ты даже сможешь забрать ребенка из школы. И приятелю своему успеешь сообщить до отлета номер рейса и все такое.

— Ну а ты?

— Мне надо по делам в Женеву. Я вылечу позже.

— Твоя жена, наверное, считает, что ты уже там?

Он помедлил с ответом, словно, спросив так, она его удивила.

— Да, что-то вроде этого. Я, кажется, предупреждал тебя против подобных вопросов друг другу. Так или иначе, разговор этот неуместен. О семейных делах мы друг с другом не говорим, помнишь? Согласно твоему же условию.

Когда в свое время она познакомилась с Крисом, он не сказал ей, что женат. Почти две восхитительные недели они провели в совместной работе, сближаясь все больше духовно и телесно, но ни словом не обмолвившись ни насчет пеленок, ни насчет прошлых романов. Когда наконец он удосужился ей рассказать, он так нервничал и чувствовал себя таким виноватым, что ей пришлось чуть ли не утешать его. Ее реакция, помнится, удивила тогда даже ее саму. Надо было уметь прочесть предупредительные знаки: осторожно, сильное течение, в воду погружаться только умелым пловцам. Но себя-то она считала пловцом умелым. Как считают большинство, а после тонут. Интересно, сколько раз потом он прибегал к подобной уловке. Кристофер. Она и думать о нем забыла. Странно, что он всплыл в памяти именно сейчас, когда вокруг все зыбится угрозой и надеждой.

Ресторан был полон, а официант не настолько хорошо владел английским, чтобы понять, что лучше ему не вклиниваться в этот напряженный момент. Они молчали, пока он хлопотал вокруг. Паста и салат постепенно заполнили пустоту между ними. Наполнив их бокалы, официант поспешил прочь.

— А можно взглянуть на это и по-другому, — сказал он. — Ведь три дня — большой срок. Мы можем надоесть друг другу. Или даже поссориться и тогда вернуться раньше.

Он улыбнулся. Она ответила ему улыбкой и, улыбаясь, ощутила, насколько к чувству ее примешивается острое ощущение вины, делающее чувство еще пронзительнее. Сколько лет она присыпала этой специей будни существования. Но с рождением Лили, она думала, вкус ее к этому притупился навсегда. А выходит — нет.

Ладно, — сказала она. — Когда едем?

Кончилось тем, что выехали они лишь на следующее утро. В монастырских кельях на фьезоланском холме царила прохлада, такая отрадная в иссушающем полуденном зное, но камни там хранили память о целибате, отрешенности, повествуя о них, и окружающее бесстрастие опять бросило их в жаркие объятия друг друга. Казалось, они только и ждали найти себе оправдание. Отринув жертвенность во имя плотской страсти, они до самого вечера занимались сексом, и ночью тоже, и встали потом еще затемно, чтобы в рассветном тумане покатить на восток и вверх по длинному серпантину, поднимаясь все выше в горы.

На полпути вьющаяся змеей дорога и бессонная ночь сделали свое дело, и ее укачало; чтобы заглушить тошноту, она вспоминала полузабытые легенды этого края. Двадцать лет назад во время своего итальянского путешествия она два месяца прожила в семье одного флорентийского доктора в качестве прислуги-иностранки, работающей за стол, жилье и языковую практику. У детей доктора была книга, которая ей сейчас вспоминалась, книга была старинная, еще бабушкина — истории о ведьмах и чертях, водившихся в лесах Казентино, истории невероятные, где властвовали рок и темная ярость. Среди них была одна, где говорилось о девушке, отказавшейся ходить в церковь и за то потерявшей душу — душа ее провалилась в расщелину скалы, и чтобы обрести ее вновь, девушке пришлось совершить путешествие к самому центру земли. Шестилетняя Валерия вновь и вновь просила ее прочесть эту историю, захваченная ее содержанием, этим хитросплетением непокорности и расплаты.

Она забыла эту историю на долгие годы, но обрывистость дороги, то, как резко, словно удар ножа, врезалась она в скалы, заставило вспомнить историю теперь. Но чем она окончилась, благополучно ли, в памяти не сохранилось.

Глава 17

Дома — Суббота, утром

Прежде чем вернуться к фотографиям, мне надо рассказать об Анне и Крисе. Дело в том, что он постоянно вспоминался мне, не давая покоя, что, возможно, и неудивительно, если учесть, что другая «самовольная отлучка» Анны происходила после того, как завершился их роман, но образ Криса остался в душе у Анны, как крючок во рту сорвавшейся с лески рыбы. Мне он не кажется достойным подобных мук. Но, по моим представлениям, никто из них этих мук недостоин.

Познакомились они за год до моего переезда в Амстердам, когда она работала над разоблачительной статьей о злоупотреблениях в одном из детских приютов. Он был модным репортером скандальной документальной программы на телевидении, вознамерившимся поболтать на эту тему, но так как всю черновую работу сделала она, было решено объединить усилия и, соответственно, разделить лавры. Каким же добросердечным либералом представлялся Кристофер, как он болел душой за всех обиженных, как пекся о положении дел в мире, как уверял, что без ума от Анны, вот только на телефонные звонки ее он мог отвечать, лишь когда жена его выходила из комнаты. Анна считала, что влюблена. Я же считала, что это только увлечение. Это явилось причиной, кажется, единственной нашей крупной ссоры.

Роман длился полтора года. Все это время она была сама не своя, такой я ее еще не видела — ее бросало то в жар, то в холод, сегодня она счастлива, завтра — несчастна, сегодня веселая, завтра — в полном отчаянии. Казалось даже, что она купается в страданиях, которые он доставляет ей. Ее отец за год до этого умер, и меня даже посещала мысль, что Анна каким-то образом искала мужчину, который мог бы заменить ей отца, но, боясь оказаться предательницей, выбрала такого, которому тоже суждено было вскоре сгинуть. Она понимала, что сходит с ума. Порывала она с ним столько раз, что я сбилась со счета. Но стоило ему щелкнуть пальцами — и она опять оказывалась рядом, ожидала в пабах окончания вечерней телехроники, бронировала номера в сомнительных отелях, расположенных бог знает где, уединяясь с ним по будням. Но если все взвесить, могло быть и хуже. Он мог бросить ради нее жену и детей, и она мучилась бы своей виной или спилась бы. Думаю, обе мы понимали, что это было бы поистине невыносимо и гораздо хуже того, что последовало.

В конце концов сделать решительный шаг предоставили ему, он его и сделал — шаг верный, но обставленный самым идиотским образом. В один прекрасный день она позвонила ему в офис, и его помощник (работники массмедиа секретарей не имеют, а вместо них имеют помощников) сказала ей, что на разговоры с ней у него нет времени. Не было ни прощания, ни «спасибо за память», ни «как жаль, что не сложилось» — лишь гудки в телефонной трубке.

Возможно, ночью перед тем он услышал глас Божий. Или жена его услыхала что-то, но уже от людей. Как бы там ни было, но он превратился тогда лишь в лицо, глядящее с телеэкрана, она же, колючая, жесткая Анна, некогда умевшая глотать мужчин, не закусывая, совершенно потеряла над собой контроль.

Никак не предвидя этого, я поначалу даже ничего не заметила. Я тогда лишь недавно переехала и еще не распаковалась, не обжилась, так что, может быть, и не сумела проявить должной проницательности. К тому же я сама никогда не испытывала ничего подобного. Наблюдая то, что происходило с Анной, не могу сказать, чтобы я сожалела об этом. В мое отсутствие она, по-видимому, не спала, не ела и занималась лишь тем, что глядела по телевизору вечерние новости. Примерно в это же время я каждый вечер звонила ей из своего дома на канале, звонила лишь затем, чтобы отвлечь ее от мерцающего экрана: «Ну, как дела? Что поделываешь?» — «Да ничего», — обычно отвечала она.

Но в трубку до меня долетал его голос — он что-то бубнил об очередном кризисе в Бурунди, о крахе медицинской страховой компании и реакции на это в правительстве. Говорил так, будто знает все на свете. Как-то раз я даже позвонила на телевидение и нажаловалась на то, как он ведет репортажи, посоветовав им побольше привлекать к этой работе женщин. Но что значит одинокий голос среди всеобщей апатии телезрителей?

Анна все продолжала горевать. А через две недели вдруг исчезла. К тому времени я уже звонила ей по два-три раза на дню в целях проверки. И однажды утром она не ответила. Ее не оказалось дома, и никто не знал, где она. На работе тоже никто ничего не знал, как не знал и Пол. Дело кончилось тем, что, не на шутку обеспокоенная, я прибыла на поиски. Найдя наконец у нее в столе клочок бумаги с телефоном отеля, я позвонила. Мне сказали, что она на прогулке. Вечером она мне перезвонила почти веселым голосом. Думаю, что она боялась, будто со смертью отца и уходом возлюбленного до нее нет теперь никому никакого дела, а скоропалительный отъезд был формой проверки моих чувств к ней. Да что же это с нами, бабами, происходит? Какими бы современными, умными и храбрыми мы ни были, все равно единственной нашей душевной пищей будет мясорубка любви, и мы суем в нее наше сердце, вытаскивая его потом кровоточащим и истерзанным, и терзаемся, увидев это, плачем и терзаемся. Все, только не я! Если когда-нибудь мне это и было свойственно (в чем я сильно сомневаюсь), то уж история с Анной, которой я оказалась свидетельницей, навсегда излечила меня от подобных глупостей. За что, наряду с некоторыми другими неожиданными вещами, я буду ей всегда благодарна.

Вернувшись в Лондон спустя несколько дней, она казалась волшебным образом исцеленной, словно внезапно пришла к пониманию, что жизнь даже и без него — штука весьма и весьма стоящая. Через какие бы горнила ни прошла она, какое бы пламя ни опалило ее душу, нервы ее лишь закалились от этого. К ней частично вернулась даже ее прежняя бесшабашная веселость, хотя у меня явилось подозрение, что она лишь храбрится и веселость ее деланная, но никак не искренняя. Насколько я знаю, больше они не общались до их самого последнего свидания, когда он отыскал ее, чтобы попрощаться, а ей наконец-то удалось получить от него хоть что-то постоянное и существенное. Потом, разумеется, я стала гадать, не было ли это заранее запланированным. Как утверждает старинная поговорка, относящаяся ко времени, когда о политкорректности еще не слышали, случайной беременности не бывает.

И тем не менее в энтузиазме, с которым Анна встретила этот случай, было нечто такое, что мешало мне задать ей вопрос в лоб. А потом, после рождения Лили, вопрос этот и вовсе стал неуместен, потому что ответом на него обязательно было бы «да», так как в появлении Лили на свет усматривалась абсолютная непреложность, словно девочке уготовано было заполнить нишу в пространстве, предназначенную ей одной, а двоим ее родителям оставалось лишь склониться, повинуясь необходимости заполнить эту нишу.

Таким образом, Кристофера затмил его отпрыск — поделом мужчине с комплексом нарциссизма, а Анна вырвалась наконец из его зубастой пасти. С тех пор я не переставала задаваться вопросом, что было бы, если б она или он встретили в жизни кого-нибудь, к кому могли бы отнестись серьезно.

Однако мне всегда казалось, что Анна такой возможности сопротивляется — уж слишком любит она Лили, чтоб влюбиться в кого-то постороннего.

Я сидела за столом в ее кабинете, стараясь вообразить себя на ее месте. В один из дней в конце прошлой недели она решила отправиться во Флоренцию. Я еще раз с большей тщательностью обыскала стол. Такая работа как раз по мне — она требует упорства, неспешности, методичности. Попадались счета, наброски черновиков, газетные вырезки, некоторые из них были такими старыми, что протёрлись на сгибах. Хаос, всегда окружавший Анну, был ее непременным атрибутом и нес отпечаток ее личности, так же, как нес этот отпечаток запах ее одежды. В годы, когда мы жили вместе, пространство, занимаемое каждой из нас, было строго разграничено. Я вечно завидовала ее способности жить и действовать среди вихрей и ураганов.

Потом в кипе других бумаг я нашла старый конверт с записями касательно путешествия: на обороте — номера рейсов, цены — неразборчивые каракули. Так пишешь, одновременно разговаривая по телефону. У Анны был знакомый в аэропорту, к услугам которого она прибегала, отправляясь в Амстердам, — услужливый парень, за эти годы нередко, наверное, ее надувавший. Я отыскала его телефон, но, дозвонившись, выяснила, что в последние месяцы они не общались, а это означало, что билет она покупала через кого-то другого. Я перелистала ее записную книжку. Возможно, у Анны существуют какие-то неведомые мне знакомые во Флоренции. Странно было наткнуться на мой собственный адрес, записанный наспех, карандашом, с позднее добавленным к нему номером факса. Меня вдруг осенило — если она попала в беду, о которой по той или иной причине не может сообщить домой, разве не мне первой она позвонит? Но когда я проверила свой автоответчик, там оказалось только два сообщения — одно от коллеги, приглашавшего меня на пикник на речном пароходике по случаю его сорокалетия, а второе от Рене — он сообщал мне, что задержался в Стокгольме, и обещал по приезде позвонить.

Возобновив поиски, я под конец еще раз осмотрела ящик с рекламными брошюрами и фотографиями. Последние я разложила на столе, как раскладывает редактор журнала, выбирая подходящий снимок на обложку. На меня смотрело с полдюжины улыбающихся Анн — решительных, спокойных, хладнокровных. Рядом я положила стопку еженедельников «Гардиан» с рекламными объявлениями. Три или четыре номера из них были двухмесячной давности. Если сведения в них безнадежно устаревают на следующий же день после выхода еженедельника, так зачем же их хранить? Я пролистала самый свежий номер. Он открылся на объявлениях. Я глядела на убористый шрифт страницы с объявлениями, по-видимому, частного характера. Текст был разнесен по колонкам, и три-четыре объявления были обведены синим фломастером. Я взглянула на заголовок: Ищу родственную душу. Душу? Потом я прочитала отчеркнутое.

Интеллигентный мужчина, увлекается искусством, музыкой. Любит жизнь во всех ее проявлениях, ЖЗЗ с жизнерадостной женщиной ОЧЮ для совместного времяпрепровождения и бесед, а возможно, и большего. Номер абонента 32657.

Честный взыскательный мужчина желает встряхнуться. Если вам больше тридцати, но вы еще не перебесились, звоните. Номер абонента 457911.

Успешный обеспеченный романтик ищет родственную душу для совместного просмотра видео. Женщин до сорока ОЧЮ тех же склонностей приглашаю позвонить. Номер абонента 75964.

Я заглянула и в другие еженедельники. Каждый из них содержал несколько отчеркнутых объявлений на одну и ту же тему — требовалась женщина, желающая развлечься, возраста до сорока. Я глазам своим не верила — Анна, занимающаяся поисками любовников по объявлениям? Просто невероятно. Ведь я же досконально знаю личную жизнь подруги, разве не так? После рождения дочери у Анны случилась парочка скоропалительных романов — оба во время ее заграничных командировок, и относительно недавно она провела с кем-то ночь, когда Пол возил Лили на субботу-воскресенье в Брайтон. Этой последней связи она настолько не придала значения, что уверяла, будто не помнит даже, как его звали. Мы еще смеялись с ней над подобной амнезией. Но секс по объявлениям? Это все-таки совсем другое. Даже от слов этих веет одиночеством. Какую тоску надо испытывать, чтобы не пожелать смотреть видео в одиночестве! И обратиться за помощью в прессу. Я бы так не могла. Возможно, поэтому она и скрыла это от меня.

Мужчина. Может, и дело-то все только в этом?

Глава 18

Отсутствие — Пятница, днем

Поначалу страх она ощутила чисто физически — захлопывание двери отозвалось в теле так, словно ей дали под дых. Она согнулась, скорчилась от этого удара. В грудь змейками просочилась паника, вытесняя из нее воздух. Даже если бы она и захотела крикнуть, она не смогла бы. Да и дышать ей было трудно. Как и глотнуть, С трудом, усилием воли, она заставила себя распрямиться.

Придя в себя телесно, духовно, она стала разваливаться на куски, в мозгу замелькали картины одна страшней другой — заключение в темницу, пытки, медленная смерть — сценарии многочисленных ужастиков. Но даже полного душевного краха она знала, что не должна поддаваться пошлому ужасу, знала, как важно ей сохранять присутствие духа, если она хочет выжить.

Она заставила себя пойти в ванную и подставить лицо под струю холодной воды. Она стояла так, пока холодная вода не вымыла из нее панику. Пока что она жива. Она цеплялась за эту мысль, как утопающий в бурном море цепляется за бревно. Пока что она жива. Просто ее угораздило стать жертвой какого-то маньяка, чья скорбь по умершей жене трансформировалась в патологическое желание выкрасть женщину. Она не виновата. Таким образом, у нее в запасе есть две ясные мысли, призванные противостоять лавине горестей и боли, обрушившейся на нее. Она жива и не виновата и еще может действовать. Осознав это в полной мере, она сможет оказать сопротивление.

Сидя на унитазе, она стала складывать в общую картину крохи того, что было ей известно. Сначала — где, а потом — как. Призвав на помощь все свои скудные географические познания, она попыталась восстановить хронологию вечера накануне. Последнее, что она помнила перед тем, как потерять сознание, был указатель аэропорта в Пизе, и было это около семи. Когда ее вытаскивали из машины — из-за рвоты ли или же, скорее, из-за того, что они приехали, — закат уже почти померк.

В это время года темнеет после девяти, следовательно, между автострадой и его домом часа два-три пути. Но в каком направлении? Единственный ключ к разгадке — это пейзаж. Окно, достаточное для вентиляции, но недостаточное для побега, выходило в сосновую рощу. Поскольку ей казалось надежнее ни в чем ему не доверять, настойчиво повторяемые им слова насчет побережья заставили ее предполагать обратное: не побережье, а горы. К востоку от Флоренции, как она помнила, есть местность, не так часто посещаемая туристами — ей случалось там бывать в разгар лета, но названия местности вспомнить она не могла — где-то высоко в горах, там на многие мили вокруг простираются леса, тосканская пустошь, место почти безлюдное. Помнится, здесь очень живописно — горные уступы поросли сосновым лесом, и воздух напоен сосновым ароматом, таким живительным после городской парилки. Вот и сейчас здесь так.

Она вспомнила, что ей объясняли, как раньше местность эта была попросту недоступна, экономика ее оставалась примитивной, совершенно неразвитой, как и дорожное сообщение. Но потом, когда сообщение несколько наладилось, наиболее предприимчивые флорентийцы стали строить здесь дачи. К настоящему времени в этих местах должны были вырасти уже сотни почти изолированных усадебных домов, куда люди наезжают лишь изредка, желая отдохнуть, и где приезд очередной парочки может остаться и незамеченным.

Размышления эти вернули ей самообладание, одновременно повергнув в отчаяние — даже ухитрившись отсюда выбраться, как она сможет очутиться в аэропорту, не имея ни денег, ни паспорта? Нет, давай по порядку. Вначале ей следует определить степень его безумия и как-то утихомирить его, совладать с ним.

Он. С момента, когда он с грохотом захлопнул дверь, она отрезала его для себя. Но теперь ей пришлось вернуться к мыслям о нем и взглянуть на него более пристально. Она представляла себе его лицо, напряженную скованность позы, его участливость, неизменную сдержанную любезность. Такой мысленный взгляд давал масштаб и ощущение пропорций. Безумие его оказывалось заурядным, исходящая от него угроза — делом почти житейским. Как далеко простирается его безумие? Не могла же она настолько витать в облаках, чтобы не заметить признаков явного помешательства и сесть в машину психопата! А потом — возможно, помешательство его не буйное, и склонен он не к насилию, а к депрессии. Вот что ей требуется понять.

Уже вечерело (солнце опустилось теперь ниже уровня окна и светило уже не так ярко), когда он вернулся.

По лестнице он опять, должно быть, поднялся почти бесшумно — она услышала лишь стук в дверь, деликатный, почти робкий. Так стучат слуги в гостинице, проверяя, в номере ли постоялец и можно ли перестелить постель. Она вскочила и быстро обвела глазами комнату в поисках предмета, который можно было бы использовать в качестве оружия. Но ни настольной лампы, ни какой-либо статуэтки под рукой не было.

— Проголодались? — Приглушенный дверью голос казался почти радушным. — Если вы отойдете от двери, я принесу вам поесть.

Но стоило ей услышать его голос, как спокойствие, ростки которого она так заботливо в себе пестовала, покинуло ее. Ей захотелось кинуться на дверь, ломиться в нее, бить в нее кулаками, выкрикивая ему в лицо страшные оскорбления — так кричит полоумная жена, которую муж держит под замком на чердаке. И в то же время она отдавала себе отчет в том, что ярость не доведет ее до добра. Необходимо не терять над собой контроль, правильно ориентироваться в пространстве в прямом и переносном смысле.

Если не огнем, то льдом.

— Я отказываюсь от какой бы то ни было пищи до тех пор, пока вы не выпустите меня отсюда, — сказала она, сама удивившись холодной вескости своего тона. — Понятно?

Ответом ей было молчание — долгая безмолвная пауза, а потом послышалось, как шаги его удаляются по коридору. Сокрушенная его уходом, Анна храбрилась, притворяясь, что все не так плохо. Первая схватка — но я осталась жива. Ему не запугать меня. Что же дальше? Не захочет же он морить меня голодом. Это было бы бессмысленно. Надо только подождать, когда он придет во второй раз. Тут уж я не растеряюсь, сердито думала она, буду во всеоружии, это уж точно.

С рождением Лили Анна привыкла к определенным ограничениям — не все места были ей доступны, не всякий успех по плечу, для многого у нее не оказывалось ни времени, ни кругозора. Вообще-то не такая уж это была потеря. Раньше она уже начинала разочаровываться в себе и в жизни, так как неумолимое наступление во всех областях эры феминизма требовало от нее быть лучше и храбрее, чем она была в действительности, толкало вперед, не позволяя останавливаться на достигнутом и насладиться им. Но с появлением Лили все переменилось. Факт рождения у нее дочери был сам по себе чудом, что избавляло Анну от тяги утвердиться в мире, подчиняя его себе. Она почувствовала чуть ли не облегчение от того, что ничто больше не толкало ее вперед и бешеный гон окончен. Теперь она все больше убеждалась в том, что не в состоянии и дальше ценой огромных усилий пробиваться и делать карьеру. Но ничто не вечно под луной, и примерно год назад ее качнуло в другую сторону. Она постепенно начала осознавать, что Лили вот-вот исполнится семь, скоро начнется ее школьная жизнь. Она уже умеет читать и вечерами иногда предпочитает делать это сама, а не требовать, чтобы мама ей читала или рассказывала. У нее появились подруги, с которыми она проводила вечера, в чьих домах иногда оставалась на ночь — тщательно отобранные девочки, хихикавшие и закрывавшие перед твоим носом дверь, когда ты пыталась вклиниться в игру. Конечно, если что-нибудь не задавалось, если она заболевала или случалось что-нибудь, вызывавшее слезы или разочарования, в Лили обнаруживался ребенок, но постепенная, подспудная метаморфоза с ней все-таки происходила. Анна начала задумываться о будущем, когда Лили подрастет.

Эти размышления омрачала легкая тень: ее смущало, что станет с ней самой, когда дочь ее будет самостоятельна и материнство перестанет определять ее жизнь. Мир тоже не стоял на месте, как не стояли на месте ее друзья и коллеги. У Пола появился Майкл, а Стелла… даже и у нее теперь был. Рене. Ей не нужен был мужчина (по крайней мере, она не думала, что он ей нужен), но это не означало, что она всю жизнь собирается провести в одиночестве. Она пробовала опять заняться работой, стала сама писать и предлагать темы, вместо того чтобы брать то, что дают. Не помогло. А сочинительство казалось увлекательным, пока пишешь, результат же не удовлетворял. Постепенно она начала осознавать, что ее жизнь ее не устраивает.

Поэтому, наткнувшись в субботней газете на броское объявление о горящих и потому дешевых рейсах в Европу, она, недолго думая, схватила телефонную трубку. Неожиданно урвать у судьбы три дня. И на что только она надеялась? Вспомнить прошлое, побыть с самой собой наедине? Надеялась на приключение? Что ж, все это она получила с лихвой. Вопрос теперь в том, как положить этому конец.

Первый день клонился к вечеру, постепенно темнело. Голод теперь обосновался в ней не менее прочно, чем страх. Она пила воду из-под крана, наливая ее в пластмассовую кружку для зубной щетки; кружку она держала возле кровати и отпивала из нее маленькими глотками, имитируя еду. Он не возвращался. Измученная, уставшая от переизбытка впечатлений, еще не совсем пришедшая в себя после отравления, она не давала себе уснуть. Непредсказуемость его подтачивала ее силы, сокрушала. Допуская, что он мог поймать ее на слове и оставить умирать без еды, она одновременно страшилась его возвращения и того, что может произойти, если он застанет ее спящей. Встав, она принялась двигать через всю комнату кресло, которым в конце концов подперла дверь. Его это не остановит, но по крайней мере она выиграет время.

А потом я буду во всеоружии, думала она, хоть и не знала, что под этим подразумевает.

Глава 19

Отсутствие — Суббота, утром

Церковь, третья из тех, что они осмотрели этим утром и самая труднонаходимая из них, пряталась за домами на окраине поселка. Стиль ее был строг — простой каменный фасад, относившийся ко времени, когда христианство было еще молодо и потому скромно. Когда они, уже ближе к полудню, наконец отыскали ее, церковь оказалась запертой, но табличка на дверях гласила, что смотритель живет по соседству и его можно вызвать в любое время.

— Наверное, устроил себе раннюю сиесту. Разбудим его?

Она вскинула на него глаза.

— Не знала, что ты читаешь по-итальянски. Он пожал плечами.

— Ну, знаю отдельные слова. И не рискну прочесть их вслух, — сказал он. — Разговаривать будешь ты.

Когда им удалось разбудить смотрителя и он явился, это оказался старик, такой же древний, как сама церковь, согбенный наподобие готической арки и со взглядом туманным, как старинное стекло. Но разум, однако, у него не затуманился, и едва он ступил под церковные своды, стало ясно, что историю этой церкви он знал прекрасно. Уже много лет ей не случалось слышать такого густого тосканского диалекта, и понимать его речь ей было непросто. Все же основное она улавливала; они стояли с ним в проходе, и она переводила, стараясь делать это как можно лучше.

— Он говорит, что эта церковь была построена в одиннадцатом — двенадцатом веках в ряду других церквей на Пути Паломника, но что люди в этой местности жили еще со времен римлян и воздвигнуты эти церкви трудами исключительно местных жителей, в том числе ремесленников.

— Судя по всему, их воображение еще сохраняло в себе немало языческого. Взгляни только на эти фигуры на кафедре.

Каменный барельеф был выполнен грубо, но впечатление производил сильное — изображены были две фигуры, мужская над женской, голова мужчины была зажата в змеиной пасти, тело скорчено, ноги широко раздвинуты и вскинуты вверх так, что почти касались ушей, а пенис его и волосы промежности чуть ли не щекотали буйную шевелюру женщины, находящейся внизу. Ноги женщины, также раскинутые и чуть подогнутые, напоминали рыбий хвост и по бокам были покрыты чешуей.

Старик что-то тараторил.

— Он говорит, что никто не может понять смысла этого изображения. Некоторые считают, что это… символ поля? Наверно, имеется в виду плодородие… Другие же думают, что это Божья кара за… не знаю… не разобрала слова…

— За грехи, как я полагаю, — сухо проговорил он, в то время как внимание его уже перекинулось на что-то другое. Он двинулся по проходу и, пройдя к нефу, рассматривал алтарь, на задней стене которого молено было различить остатки росписи. — Расспроси его об алтаре, хорошо?

Но старик уже углядел, что именно его заинтересовало, и, шаркая, шел по проходу к алтарной преграде, кивая и жестикулируя.

— Он говорит, что алтарная фреска вызывала много вопросов и что год назад они ее расчистили и вот что обнаружили.

— Хм… Дарохранительница тоже довольно красивая.

— Дарохранительница?

— Мраморная рака в алтаре. В ней держат святые дары. Дверца очень изящна и расписана прямо по меди. Пиета. Богоматерь над телом Христа.

— Si, si, la Pieta![3] — быстро закивал старик и разразился новым потоком слов.

— Он говорит… по крайней мере я думаю, что он говорит, будто, когда реставрировали алтарь, даже высказывалось мнение, что картина… на раке… может представлять ценность… Боттено… Боттино… — он упомянул кого-то в этом роде. Он… — Старик перебил ее, затараторив еще быстрее. Она передернула плечами. — Нет, так я уж совсем не понимаю… Что-то насчет дочери… монахини… в дар церкви… Он сказал, что был уверен… что картина ценная, но потом… после реставрации, да? Когда ее отреставрировали, выяснилось, что писал ее все-таки не этот парень… как там его…

— Хм… Жаль! Но кто бы ее ни писал, картина хорошая. — И он улыбнулся старику:

— E bella, la figura de la Madonna.[4]

— Si, si, belissima.[5]

Воодушевленный проявленным искренним интересом, смотритель пустился в подробности, видимо решив провести экскурсию по высшему разряду. Он рассказал о деревянном кресте бокового алтаря, вырезанном из казентинского каштана, показал, светя фонариком, другие выцветшие фрески XIV века и поведал о некоем благородном господине, чьи кости покоились под каменными плитами, аристократ этот был местным уроженцем, и о нем упоминает Данте в части «Ада» своей «Божественной Комедии». Под конец он, встав на могильную плиту, продекламировал даже какие-то строки — видимо, соответствующее место из поэмы.

Такова была некогда тосканская традиция, пояснил он, когда, заперев церковь, они медленно шли к его дому, обливаясь потом от зноя, учить и декламировать стихи из «Божественной Комедии». Раньше среди местных жителей находилось немало таких, которые знали всю поэму наизусть, а теперь вот знатоки перевелись — он знает да еще кое-кто. Было ясно, что утерю этой традиции, как и небрежное сохранение церквей, он считает изменой и святотатством.

Возле его двери они обменялись рукопожатиями. Старик чуть-чуть задержал ее руку в своей.

— Это как ты по-итальянски говоришь, с запинкой! — сказал он, когда, смеясь, они шли к машине. — Очень сексуально получается.

— Еще бы! А ты, между прочим, врун. Я вообще не должна была переводить — ты отлично понимал его и понял почти все.

— Нет, — со смехом возражал он, — не такой уж я сообразительный!

Он предусмотрительно поставил машину под раскидистым каштаном, где тень накрыла их своим гигантским зонтом. Вытащив карту, они расстелили ее в этой тени на капоте и стали намечать дальнейший маршрут.

Половина ее, стоя бок о бок с ним, была погружена в изучение дорог и рельефа местности, в то время как другая половина представляла себе, как будет, когда руки его вновь коснутся ее тела. Она рассматривала его лицо, как сжимаются его челюсти и напрягаются скулы, когда он изучает карту. Что же это делает с нами секс? — думала она. — Каким светом озаряет сознание и все тело! Полтора месяца назад она, встретив этого мужчину на улице, и внимания на него не обратила бы, а сейчас даже движение руки, которой он придерживает карту, отзывается в ней, наполняя ее желанием до краев. Кажется даже, что сам он не имеет к этому отношения, что это собственные ее жизненные соки, бурля, омывают их обоих. И, однако, она знала, что это не так, что жажда их обоюдна, что у него она даже сильнее — жажда не только секса, но и многого другого помимо этого.

А знакомы они еще так недавно. Если собрать все в кучу — время, проведенное вместе за столом, телефонные разговоры, часы, которые они выкраивали для свиданий в гостиницах, то получится, наверное, что вместе они и двух дней не пробыли. И что я знаю о тебе на самом деле? — думала она. — Помимо того что ты уже семь лет, как женат, и зарабатываешь продажей картин, что любишь вкусно поесть, а оральный секс предпочитаешь лишь в малых дозах, как стимулятор? Судя по всему, даже и первые-то два пункта могут оказаться неправдой. Лжет он, как она убедилась, довольно легко. Ну а узнав о нем больше, не разочаруется ли она? Возможно, хлам подробностей его повседневной жизни и замутил бы поток ее страсти.

— Ты что? — Он поднял глаза, почувствовав, что она изучает не карту, а его.

— Ничего. — Она пожала плечами. — Так, замечталась. Скажи мне, ты эту картину знал? Ну, ту, что на дарохранительнице?

Он сдвинул брови.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Ты так разглядывал ее. Как будто проголодался и изучаешь меню. Видно, она произвела на тебя впечатление, и мне интересно, какое.

— Наверно, такое же, что и на того знатока, кто бы он там ни был, который решил, что это может оказаться Боттони. Рисунок очень хорош. И композиция сильная, а для такой миниатюры это крайне валено. И Богоматерь прекрасно написана, не находишь?

Она пожала плечами.

— Не могу сказать. Мне ведь сравнить ее не с чем. А вообще кто такой этот Боттони?

— О, ну я тоже не слишком много о нем знаю. Не мой период. Но если вспомнить, это итальянский живописец восемнадцатого века. По-моему, он был главным образом портретистом. Религиозная живопись его не известна.

— Значит, если бы картину написал он, она в некотором смысле представляла бы собой редкость и ценность?

— Наверное. Редкость — во всяком случае.

— Но ты бы ее продажей заниматься не стал. Он покачал головой.

— Нет. Боттони — это для коллекционеров. А помимо этого, даже если бы подтвердилось, что автор он, покупать ее не стоило бы. Она принадлежит церкви, а такого рода вещи продаются плохо и редко. Нет, я занимаюсь искусством более популярным.

— Расскажи, как ты это делаешь.

— Как если бы занимался любым другим бизнесом. Какая-нибудь компания привлекает меня — сообщает, какую сумму готова потратить. Я даю свои рекомендации относительно того, что растет в цене на рынке, учитывая аукционы, частные коллекции, опись имущества за долги и прочее.

— За этим ты так часто и наведываешься в Лондон?

— Да.

— А в Париже почему живешь?

— Там рынок больше. — И на секунду запнувшись: — И потому, что женат я на француженке.

— А-а, понятно. — Она помолчала. — И выгодный этот бизнес?

— Для меня или для покупателей?

— О тебе я это и так знаю. Можно догадаться по твоим фирменным ярлыкам. А для них?

— Делом невыгодным они не стали бы заниматься. Да, там крутятся большие деньги. И рынок этот — перспективный. Растет главным образом за счет пенсионных фондов. Возможно, и ты, сама того не зная, вкладываешь в это деньги. На то и бизнес — риск малый, доход большой. Тигриная хищность может обернуться кошачьей мягкостью и милосердием, акции растут или падают, но, если не считать легкого спада в конце восьмидесятых, изобразительное искусство постоянно растет в цене.

Потому и ты тут как тут?

Угу.

— Значит, если б эта картина в церкви была кисти Боттони — так, кажется его фамилия? — и ты мог бы ее заполучить, сколько бы она стоила? Я хочу сказать, окупилась бы она тебе?

Он пожал плечами.

— Ей-богу, не знаю. Этим периодом я не занимаюсь, но если прикинуть: итальянский художник второго ряда… вещь необычная… если пустить в открытую продажу и с толком выбрать коллекционера… то, может быть, удастся выручить тысяч двести — триста.

— А тебе из них сколько перепадет?

— Зависит от того, сколько пришлось бы потрудиться. Можно было бы взять процентов двадцать. Правда, цена зависит от того, кто покупает и насколько он заинтересован в покупке. Как я уже говорил, церковь в продажах не заинтересована. А в данном случае и продавать-то нечего. Сомневаюсь, чтобы этот псевдо-Боттони на рынке имел успех.

— И все же неплохо бы им наладить охрану. Кто угодно может войти в церковь и уйти потом, неся это под мышкой.

Он улыбнулся.

— Наверно, охрана там поставлена лучше, чем кажется. Во всяком случае, я не стал бы переоценивать шансы того, кто попробует пронести что-либо под носом у этого старика со слезящимися глазами. Ну так как? Экспертные услуги — занятие более интересное, нежели преподавание?

Она засмеялась.

— Не знаю. В финансовом отношении — во всяком случае. Как ты думаешь, сколько нам ехать до города? — быстро задала она вопрос, желая переключить разговор на другую тему и не попасться на лжи. Если бы в тот первый их вечер в баре она могла предвидеть последующее, неужели она бы не соврала как-нибудь похитрее? А если сейчас признаться, что он скажет? Несомненно, это зависит от того, как это скажет она. Нет, об этом еще рано думать.

Бибиена, когда они въехали в нее, казалось, крепко зажмурилась от солнца — жалюзи на окнах и магазинных витринах были спущены, а на главной площади в буквальном смысле не было ни души.

В отеле она сразу же прошла в номер, оставив его регистрироваться у портье. Поездка оказалась длительнее, чем они рассчитывали, и так как предыдущую ночь они почти не спали, то чувствовали крайнее утомление. Она хотела сразу же связаться с Лондоном, но телефон в номере еще не был подключен, а когда его подключили, лондонский номер был занят. Быстро сбросив с себя одежду, она поспешила под душ.

В окне ванной виднелся кусок колокольни на фоне фаянсовой небесной синевы. Я хотела бы проспать неделю, подумала она. Наверное, я так устала, что даже секса не хочу. Когда она вернулась в комнату, то застала его лежащим на кровати прямо в одежде и с закрытыми глазами. Завернувшись в полотенце, она поискала свою дорожную сумку. Сумки не было. Возле шкафа стояли вещи — его портфель, его сумка с самым необходимым — и то и другое одинаково изящные и безличные, а рядом — большой, старомодного, даже викторианского вида саквояж тончайшей итальянской кожи, мягкий, элегантный, жутко дорогой — такого рода вещь хорошо смотрится на верхней палубе «Титаника». В саквояже что-то было. Сев перед ним на корточки, она покрутила замок. Тот открылся. Внутри лежала ее старая сумка.

— Ну? Как тебе? — послышалось с кровати; глаз он по-прежнему не открывал.

Она подняла на него взгляд.

— Откуда он взялся?

— Из Флоренции. Из магазина, хорошо мне известного. Это ручная работа. Я собирался переложить в него твои вещи, но, знаешь, подумал, что тебе это может не понравиться.

— Что ты хочешь сказать? Что купил это для меня? — Она порывисто бросилась к нему, но он опять сделал вид, что спит. — Эй, Сэмюел! Хватит притворяться, объяснись со мной.

Он вздохнул и с ворчанием приподнялся, опираясь на локоть.

— Очень подходит к этому полотенцу. Всегда так и носи их вместе.

— Что это такое?

— Это подарок. Знаешь, вещь, которую один человек преподносит другому, чтобы выразить свои чувства.

Она покачала головой.

— Я не могу этого принять!

— Почему же? — Казалось, он искренне удивился.

— Потому что он слишком дорогой.

— Откуда ты знаешь, что он дорогой? Не ты же платила!

— Вот именно! Послушай, я…

— Нет, Анна, на этот раз уж послушай ты, — сказал он, вдруг посерьезнев. — Я продаю картины, ты учишь детей. Я зарабатываю хорошо, ты — не очень. Когда между нами это все завязалось, ты потребовала от меня соблюдения некоторых условий, и я согласился. Мы едим в ресторанах, которые выбираешь ты, потому что те, что посещаю я, ты позволить себе не можешь, а чтобы платил я, ты не согласна. Прилетев во Флоренцию, ты остановилась в третьеразрядном отеле, потому что на отель, который предлагал я, у тебя не было денег. Вот я и решил вместо этого сделать тебе подарок.

— Я уже сказал, что не надо ничего говорить. С меня достаточно и того, что он тебе понравился. Я очень рад.

Она хотела подойти к нему, но, видно, не рассчитала расстояния между ней и открытой дверцей шкафа. Удар по лбу был настолько сильным, что оба они даже услышали стук.

— Господи! Ты ничего? — воскликнул он, так и вскинувшись на кровати и бросаясь к ней.

— О, боже мой! — Она сморгнула слезы, набежавшие на глаза скорее от неожиданности, чем от боли. — Ничего, все в порядке. Уже почти прошло.

Он ласково, двумя руками приподнял ее голову и осторожно провел пальцем по покрасневшей коже над бровью.

— Здорово же ты саданулась! Теперь синяк будет. Нам лучше лишний раз не попадаться на глаза гостиничному персоналу. Они будут думать, что я тебя бил.

Она улыбнулась:

— А в действительности?

— Что «в действительности»?

— Ты бьешь женщин?

Он растянул губы в хищной улыбке.

— Только по их собственной просьбе! Хочешь, я схожу и принесу лед?

Она покачала головой.

— Не стоит. Я на самом деле в полном порядке.

— Ну тогда пойди и приляг.

Он отвел ее на кровать, и пока она шла, полотенце спало с нее. Он не стал его поднимать.

Глава 20

Дома — Суббота, днем

Обратившись вновь к первому из еженедельников, я тщательно переписала себе номера. На первой странице раздела была помещена инструкция, как воспользоваться услугами службы. Я набрала номер и тут же соединилась: женский голос, отрывочно, словно обладательница его страдала нервным расстройством, приветствовал меня и, назвавшись центральной справочной, сообщил, какие кнопки следует нажимать, если хочешь обратиться в тот или иной раздел. Я выбрала раздел мужских объявлений. Голос проговорил:

— Спасибо. Теперь наберите личный номер абонента, сообщение которого вы хотите услышать.

Я ткнула в кнопки честного и взыскательного, желающего встряхнуться и познакомиться с женщиной, которая еще не перебесилась.

— Сообщение абонента 457911, — сказала женщина еще отрывистее, так как информацию ей пришлось извлекать из банка компьютерных данных.

В трубке послышался мягкий и как бы извиняющийся мужской голос. Честен — несомненно, но взыскателен? Я представила себе Анну, сидящую на моем месте и слушающую:

— Здравствуйте! Ей-богу, не знаю, как начать. Что ж, меня зовут Фрэнк. Мне сорок два года. Разведен, имею ребенка, с которым вижусь по субботам-воскресеньям и к которому очень привязан. Я здоров и в хорошей форме, занимаюсь спортом — гимнастика, плаванье, все такое прочее. Вкусы обычные — музыка, футбол, кино. Осваиваю подводное плаванье. Осенью собираюсь поехать на Красное море. Я постоянно занят и люблю свою работу, но хотел бы выкроить время и для чего-то другого. Надеюсь отыскать привлекательную, безразлично — блондинку или брюнетку, но желательно стройную, с чувством юмора и с интеллектом. Было бы хорошо, если б она в какой-то мере разделяла мои увлечения. Политические симпатии мои я бы назвал левоцентристскими, но политиков я сторонюсь. Не знаю, что бы еще такое сказать. Я человек заботливый, любящий и ищу женщину, обладающую этими же качествами. Связать себя обязательствами не боюсь, по крайней мере не думаю, что боюсь. В общем, ту, кто считает себя подходящей мне парой, я просил бы оставить сообщение, и я ей перезвоню. Если оставить мне сообщение вы не хотите, желаю удачи в дальнейших поисках. Благодарю за звонок.

Опять вклинившаяся автоматическая леди осведомилась, желаю ли я прослушать сообщение вторично, ответить на него или перейти к другим номерам. Я выбрала последнее — интеллигента, мечтающего о женщине ОЧЮ. ОЧЮ? Что это?

Голос был резче, грубее, но, видно, и такого приперло:

— Привет. Я Грэм. Мне тридцать девять лет. Работаю в Сити. Женат никогда не был. У меня собственный дом и широкий круг друзей. Рост пять футов девять дюймов. Вес сто шестьдесят фунтов. Посещаю спортзал. Люблю футбол, музыку — всякую, в особенности кантри и американскую; а еще люблю путешествовать. Только что вернулся после сафари в Танзании. Хотел бы познакомиться с женщиной от тридцати до сорока, миниатюрной блондинкой, с пышными формами, жизнерадостной, оптимистически настроенной, с хорошим чувством юмора. Похоже на вас? Если да, оставьте сообщение, и я позвоню.

Я так и слышала шуршание бумаги, когда он складывал и клал в карман текст сообщения. ОЧЮ — Обладающая Чувством Юмора. ЖЗЗ — Желает Завести Знакомство. Прибегать к сокращениям не так накладно. Интересно, что делает Грэм в это субботнее утро? Уже лежит с оптимистически настроенной блондинкой с пышными формами или корпит над свежими объявлениями в поисках новых кандидатур?

Я набрала новый номер. Любитель видео, как выяснилось, сообщения не оставил. Но ему можно было передать ваш текст. Зачем же это? Беседовать с кем-то, кто не пожелал беседовать с тобой? Однако что в первую очередь заставило тебя поднять телефонную трубку? Стремление к чему-то недостижимому, к тому, что жизнь отказывалась тебе предоставить? Не с этим ли чувством читала объявления и Анна? Я набрала другой номер. Потом еще один. Подталкивало какое-то подленькое любопытство — вроде как подслушиваешь сеанс психотерапии. «Не боюсь признаться, что хотел бы завязать прочные отношения, для которых, чувствую, уже созрел»… «Ищу женщину, не обремененную чрезмерной рассудительностью и желающую рискнуть». О каком риске речь? Может, в сексуальном смысле? Уж наверное нет. О сексе никто даже не упоминал.

С каждым новым сообщением я становилась все взыскательнее. Фрэнк — чересчур робок и деликатен, Грэм — чересчур напорист. Дэн — слишком занудлив, Рон — слишком серьезен… Список все продолжался. Ну что в них всех могло бы привлечь Анну? Я взяла в руки одну из фотографий. Должно быть, это следующий этап — звонишь, потом обмениваешься фотографиями, а потом свидание под часами на вокзале Ватерлоо.

Взгляд упал на маленькую заметку с инструкциями по безопасности, озаглавленную «Безопасность прежде всего». Там советовалось не приходить на свидание в безлюдных местах, не давать домашнего адреса сомнительным людям, доверять своим инстинктам и, идя на первое свидание, обязательно сообщать об этом домашним или друзьям.

Я мысленно опять прокрутила все услышанные голоса. Для их описания можно было использовать любые прилагательные, но прилагательное «опасный» тут совершенно не подходило. Если что-то и обращало на себя внимание, так это их ординарность — люди говорили нервно или небрежно, порою смущенно, и казалось, что обойдись с ними жизнь капельку получше, им бы и в голову не пришло звонить. Иногда голос был грустным, но и тогда он вряд ли мог принадлежать психопату. Хотя надо признать, что любой психопат по крайней мере предпринял бы попытку скрыть свое состояние. И все-таки Анна обвела эти объявления синим фломастером, слушала сообщения, и если встретилась с кем-то из них, значит, во всяком случае, не вняла последнему из советов по безопасности. Но имеет ли все это отношение к ее исчезновению? Ключа разрешить загадку у меня не было.

На столе передо мной зазвонил телефон. Сердце мое так и рванулось из груди.

— Анна! — вскричала я. — Наконец-то! Что ж ты так поздно?

И я подняла трубку.

Из нее донесся шум, людские голоса, музыка. Я дважды прокричала «Алло!», и только затем сквозь шум прорвался тоненький голосок:

— Мама?

— О, привет, Лили. Это не мама, это Стелла. Как поплавала?

— Прекрасно. А мама дома?

Нет. Она еще не вернулась, детка.

Ах!

Она замолчала.

— Что ты делаешь? — спросила я, чтобы заполнить паузу.

— Ну… здесь аттракционы в парке. Мы проезжали мимо. Пол говорит, что можно сходить посмотреть. — Она опять замолчала, слышно было, как рядом кто-то говорит. — Ты не хочешь с нами пойти?

— Да я бы с удовольствием. Но… Слушай, может, ты мне Пола дашь? Он там рядом?

И не успела я это проговорить, как трубка бешено загудела короткими гудками, после чего заглохла. Через полминуты раздался новый звонок.

— Ничего нового, — сказала я, предугадывая его вопрос. — Что с твоим мобильником? Опять Лили его в воду уронила?

— Откуда ты это знаешь?

— Откуда? Должно быть, от Анны. — Течение будней со всеми их хитросплетениями и неудачами, в очередном пятничном телефонном пересказе. Где же находилась она в прошлую пятницу?

— Нет, я вчера его в метро потерял. Такая досада! Второй телефон за последние три месяца!

— В Амстердаме тебе бы восстановили его через час.

— Знаю. Но с ними же по-голландски надо разговаривать. Слушай, наша любительница куриных гамбургеров что-то нервничает сейчас.

— Плачет или капризничает?

— И то, и другое.

— Это из-за Анны?

— Может быть, хотя в настоящий момент торг идет из-за того, на скольких аттракционах можно побывать.

Итак, подкуп. Что ж, то, к чему прибегают настоящие родители, сгодится и для суррогатных.

— Уступи ей, — сказала я. — Не такой это принципиальный вопрос, чтобы из-за него воевать. Считаешь, что я тоже должна подключиться?

— Я подумал, что, может быть, для нее сейчас неплохо прикосновение теплых женских рук. Не хочешь поймать такси и приехать?

— А если она вернется или позвонит и никого не застанет?

— Оставь записку и включи автоответчик. Это и займет-то от силы часа два.

Положив трубку, я вдруг догадалась, что в случае чего Анна станет набирать номер мобильника Пола. Что, если по той или иной причине она не смогла дозвониться по другим телефонам и, позвонив на номер Пола, оставила там сообщение? Номер заблокируют, и вряд ли воры столь великодушны, чтобы заниматься переадресовкой сообщений на краденом телефоне…

Мне внезапно представилась Анна на фоне солнечного тосканского пейзажа наедине с мужчиной по объявлению, мечтающим о любви и приходящим в ярость оттого, что любви этой он так и не нашел. Нет, нам абсолютно ничего не известно. Что самое горькое и печальное в этой истории.

Глава 21

Отсутствие — Суббота, утром

Ключ от гардероба она нашла днем, и находился он там, где ему и следовало быть, там, куда он и должен был его положить в тот первый вечер, когда она была без сознания — на дне ее сумочки. Было совершенно очевидно, что она вернется к поискам и пороется в сумочке вторично, не лихорадочно и в панике, как рылась в ней, ища паспорт и билеты, но спокойнее и более тщательно, ища чего-нибудь, что помогло бы ей выбраться и что она проглядела в первый раз.

Замок гардероба был единственным, куда этот ключ мог подходить, и когда, распахнув дверцу, она увидела все, что висело там на вешалках — целая жизнь, развешанная в ряд перед ее глазами, — она яснее поняла роль, какую ей предназначили, и почему ей суждено было лишиться собственной одежды, как и свободы. По крайней мере, теперь понятно, с чем ей предстояло бороться.

Утро началось плохо. Она проснулась с первыми лучами солнца, вырвавшими ее из яркого и увлекательного сна, в котором фигурировала Лили: ей снилось, что они вдвоем сидят в ванне, полной пены. Лили то и дело ныряет в воду с головой, а потом выныривает, чтобы глотнуть воздуха, и на голове у нее венчик пены, и она моргает, так как мыло попадает ей в глаза. Рядом, возле головы дочери, знакомая треснутая мыльница в форме лягушки. Она чувствовала ласковое тепло воды, слышала, как хихикает Лили перед каждым новым нырком. Все было реальностью, правдой. Она вновь была дома. И облегчение было таким явным, вкус его она ощущала во рту, как слюну. Когда же она проснулась, по-прежнему в запертой комнате, на полу которой играли солнечные зайчики, проснулась, чувствуя, как бурчит в животе от голода, наглый обман сна пронзил ее волной обиды, а храбрость, которую она ощущала вечером, поглотилась волной отчаяния.

Лили. Она свернулась калачиком на постели, изо всех сил сдерживая боль разочарования. И услыхала собственные тихие стоны. Ох, Лили! Что с ней теперь будет? Не думай об этом, строго приказала она себе, сделать ты все равно ничего не можешь, а воображаемые ужасы могут свести с ума, вызвав полное отчаяние. Но, раз начав, трудно было остановиться. Она чувствовала, как разум ее погружается в сумбур, ей уже не подвластный, и перед глазами мелькают ужасы, в которых к безотрадной реальности добавлена еще фантазия, не менее безотрадная, от которой сердце стынет не страхом, а ужасом, и трудно поверить, что все это лишь игра воображения.

Прошло два вечера, и ее отсутствие уж теперь сплотило клан друзей. Она видела Пола и Эстеллу, вместе поджидающих Лили у дверей школы. Она видела лицо дочери — серьезное, вопрошающее, правой рукой девочка теребит пряди волос за ушами, как всегда делает в минуты замешательства, такие, как сейчас, когда она допытывается, где же все-таки ее мама. В который раз они постараются избежать вопросов, притвориться, что в ее отсутствии нет ничего особенного, обвинят самолетные рейсы или ее работу, потом потащат ее домой ужинать, смотреть телевизор или уведут ее погулять в парк.

В последующие дни, пока полиция будет разыскивать ее в чужом городе, идя по следу, такому незаметному, еле видимому в этом разреженном воздухе, они будут все еще притворяться — согласно этому сценарию, она была уже мертва, погребена где-нибудь в укромном месте сада, а вещи ее были сожжены, и пепел развеян по ветру, хотя они, конечно, этого еще не знают. Они пригласят в дом подружек для игр, притащат новые видеокассеты, чтобы как-то заполнить время и отвлечь от беспокойных мыслей. Но Лили не так легко провести. Первые два дня она будет такой же, как обычно, ласковой и, может быть, лишь чуточку рассеянной, послушной, безропотно идущей в постель по первому зову, чтобы там, в тишине, свернувшись калачиком, натянуть на голову одеяло, уткнуться в него.

Но вскоре броня невозмутимости даст течь. Девочка станет просыпаться ночью, вставать, выходить на лестницу и подолгу сидеть там на площадке, обхватив руками колени, вглядываясь в темноту, как делает всегда, если ее что-то тревожит. Поймет ли Эстелла, что Лили там, на площадке?

Проснется ли от дурного предчувствия, шороха в ночной тишине, выйдет ли на лестницу к девочке? А если и выйдет, какую цепочку ужасов станут они разматывать вместе, сидя рядом во мраке, в котором ложь кажется особенно грубой и явственной? Вот в одну из таких ночей Лили и задаст неумолимый вопрос, от которого уже не отвертеться, а может быть (что даже более вероятно), скажет, что давно уже обо всем догадалась, и только в этот момент Эстелла до конца осознает, как круто изменилась их жизнь.

Бедная Лили. Бедная Эстелла. Ведь на этой лестничной площадке ей предстоит борьба и с собственными демонами. Судьба не могла сыграть с ними всеми шутку более жестокую, и от самой симметрии тут захватывает дух.

Она присаживалась с ними вместе на площадку, стараясь обнять их обеих, обхватить руками. Но помочь им она не могла. Теперь они были одни, в этом-то все и дело. Сколько времени потребуется, чтобы утихла скорбь? И что потом предстоит Лили? Что для нее будет лучше — остаться дома, который теперь перестанет быть домом, или уехать со Стеллой за границу, где, возможно, легче будет обо всем забыть? Ей, несомненно, помогут, призовут целую толпу сочувствующих девочке психотерапевтов, оснащенных куклами, красками и чем только не оснащенных для атаки на боль, пока та не поредеет, не рассеется, как рассеивается, растекаясь по океанским волнам, тонкая пленка пролитой нефти, чтобы потом поглотиться водой. И Лили постепенно начнет ее забывать…

Мысль эта ударила в голову с такой силой, что она даже пробудилась к жизни, вернувшись к реальности. Нет, Лили ее не забудет, потому что она еще жива. Пока она жива. Не умерла еще. Она опять твердила это, как заклинание, чтобы заставить себя сдвинуться с места. Оглядев комнату, она увидела, что стул стоит так, как она его оставила, но рядом с ним на полу валяется сложенный клочок бумаги, очевидно, выдранный все из той же тетрадки. В записке было всего два слова: «Вечером ужин».

Она порылась в гардеробе. Женщина, носившая эту одежду, должна была превосходить ее ростом, но во всех других отношениях между ними усматривалось явное сходство. Сходство в сложении, как и в окраске волос и в цвете лица. Конечно, о полном тождестве тут речи быть не могло — по крайней мере, насколько она могла судить, вспоминая фотографии женщины, — но все зависит от того, что ты хочешь увидеть.

Она вспомнила, как поймала на себе его пристальный взгляд в то утро в лавке, как будто он уже не раз видел ее. Наверное, он за ней следил. Что он делал в городе? Бродил по нему в поисках подобий? И узнал, таким образом, даже то, что кофе она пьет с сахаром? За последние три дня ее нередко можно было видеть в разных кафе. Он мог выследить ее в любом из них. Интересно, какого подобия он ищет — во внешности или в речи? Ей пришло в голову, что женщина его, возможно, была англичанкой. Если не считать случайных ошибок, английским он владеет уверенно и говорит на нем хорошо. Разумно предположить, что выучил он его, общаясь с носителем языка, причем общаясь с ним тесно.

Он сказал, что умерла она год назад. Возможно, поездка эта — своеобразная тризна, которой он отмечает годовщину? И значит, она — его первый выбор? Насколько же страшнее, если уже не первый! Как бы там ни было, надо не падать духом. Придется — если хочешь вернуться домой, к Лили. По крайней мере, теперь у нее есть насчет чего торговаться. Она ощутила даже чуть ли не подъем. Важно, однако, не подавать ему вида.

Когда он опять зашел к ней, он тоже переоделся к ужину. Она услышала сначала бодрые шаги, приближающиеся по плиткам коридора. Слух ее был теперь так обострен, что улавливал малейший шорох. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась, но дальше не пошла: ему мешал стул. Еще раньше она уже немного отодвинула стул так, что ему надо было лишь слегка надавить на дверь, чтобы войти. Вот он толкнул дверь, и она подалась. Толкни еще раз — и войдешь. Она поднялась ему навстречу.

Вид ее буквально сразил его. Он не мог отвести глаз от нее, вернее, от ее платья. Платье было не в ее вкусе, элегантное, но слишком традиционное, недостаточно изысканное, но цвет его, глубокий красный цвет, ей шел, оттеняя черноту волос и почти призрачную бледность кожи. Поразительно. Точь-в-точь фотография, которую она помнила. Он тоже вспомнил эту фотографию. Он стоял, не сводя с нее глаз, и глаза его блестели — казалось, он отбросил теперь всякое притворство, хитрости, политиканство, маску вежливости. Что тебе надо? — думала она. — Жену? Замену жене? Оставалось лишь гадать.

— Какого черта вы пропадаете? — громогласно произнесла она, потому что страх ее превращался в агрессию с той же стремительностью, с какой выдох на морозе превращается в пар. — Я тут с голоду помираю!

Он, казалось, был ошарашен этим напором, которого не ожидал от женщины, надевшей это платье.

— Я утром принес вам еду, но не мог войти. — Взмахом руки он указал на стул. Вранье, подумала она, попытайся ты отодвинуть стул, и я бы услышала.

— Вранье! — сказала она, не сдаваясь и продолжая начатую линию.

Он шагнул к ней.

— Стойте, где стоите!

Он остановился как вкопанный.

Она уловила какой-то сильный исходящий от него запах — пахло какой-то химией, что-то знакомое и в то же время странное. Что это?

— Я уже говорил вам, — спокойно сказал он, — что вам не следует меня бояться.

— Что вам от меня надо?

— А что такое?

— Чего вы хотите? — Последние слова она почти выкрикнула.

Он нахмурился с таким видом, будто счел этот ее всплеск неразумным и препятствующим уже начавшим складываться отношениям.

— Я уже говорил, что хочу видеть вас своей гостьей.

— Гостьей? В каком смысле?

Он запнулся в некоторой нерешительности.

— В смысле… в том смысле, чтобы вы несколько дней пробыли у меня.

— Несколько дней?

— Да.

— Сколько именно?

— Три.

— Три дня. До вторника?

— Да.

— А потом?

— А потом можете лететь домой.

— Во вторник вы меня отпустите?

— Да. Отпущу.

— Вот так просто отпустите? Он кивнул.

— А здесь как это будет?

Он опять нахмурился, как бы не совсем понимая вопрос.

— Как это будет? Вы станете проводить время в моем обществе.

Пауза.

Проводить время в вашем обществе? И это все?

Все.

— Спать с вами я не стану, так и знайте, — сказала она резко, почти грубо. — И если вы попытаетесь тронуть меня хоть пальцем, я убью вас. Понятно?

Он пожал плечами, словно скучно было даже предполагать такое.

— Я и не собираюсь вас обижать, — терпеливо пояснил он. — Если б собирался, я давно бы уж это сделал.

Наступило молчание.

— А если я откажусь остаться? Если скажу «нет»?

Он промолчал. Слова были излишни. Без паспорта, без денег, без билета. В доме, затерянном неизвестно где, с запертыми дверями и окнами. Он прав. Даже обсуждать это бессмысленно.

Три дня. Три дня, а что потом? Возможно, минует какая-то трагическая годовщина? Может быть, это так? Но он ей столько лгал, что верить ему сейчас нет оснований. Ладно, не важно! Важно то, что будет потом.

— Хорошо, — холодно проговорила она. — Значит, вот чего вы хотите. А теперь скажу, чего хочу я. Я хочу позвонить дочери. Поговорить с ней по телефону, сообщить, что я жива и здорова. Понятно? Больше не скажу ничего. Я это обещаю. Но если вы не позволите мне этого, и немедленно, я не сойду с этого места и не пожелаю выходить из этой комнаты, что бы вы ни делали и сколько бы меня здесь ни держали. Так что с обществом тогда ничего не получится. Вы меня поняли?

Секунду он глядел на нее в упор, потом отвел взгляд, и ей почудилось даже, что он вот-вот улыбнется.

— А если вы позвоните, то останетесь? Она набрала побольше воздуха.

— Да, тогда я останусь, — сказала она, потому что одна ложь тянет за собой другую, а после никто не упрекнул бы ее во лжи.

Он сделал шаг в сторону, пропуская ее вперед, и вышел вслед за ней из комнаты.

Глава 22

Отсутствие — Суббота, днем

От секса они перешли к любовной игре иного рода, на этот раз — к словесной, исследуя прошлое друг друга, словно то было тело возлюбленного, и каждый вопрос вызывал очередное откровение или желание подчиниться — занятие это было опаснее, чем секс, потому что труднее было определить, когда следует остановиться, чтобы сохранить чувство защищенности.

— Значит, ты так ему и не сказала?

— Нет.

— Ты не считала, что он имеет право знать?

— Я уже говорила тебе, что он уезжал. Что между нами все было кончено. Он бы потребовал, чтобы я сделала аборт.

— Ты в этом уверена?

— Уверена.

— А что бы ты почувствовала, если бы сейчас он все узнал?

— Каким образом?

— Да не знаю… каким угодно. Воскресным днем ты гуляешь с ней в парке, и навстречу вам по дорожке вдруг движется он с семейством. Поравнявшись, вы делаете вид, что не заметили друг друга, но он смотрит на тебя, потом на нее — и вот вам, пожалуйста; дочка, о существовании которой он ничего не знал!

— Ох-ох! Она совсем на него не похожа. А он никогда не отличался наблюдательностью.

Перевернувшись на спину, она устремила взгляд вверх, на потолок. Хоть солнце уже и перевалило за пик яркости и было не столь сокрушительно, жалюзи в комнате были еще спущены. Постель казалась призрачным ковчегом среди раскаленных волн зноя. Она наслаждалась редкостным ощущением физического комфорта, словно приподнятая в воздух в чьей-то гигантской надежной горсти.

— Так что это было? Секс? Вас так тянуло друг к другу?

— Наверно. Связь наша была очень сексуальной.

— Как сейчас?

— Нет. Не как сейчас. По-другому, — А как именно?

— Думаю, тут большую роль играло предвкушение. То, что мы никогда не знали, когда удастся встретиться. Собственно, в постели все было не так уж грандиозно. Но если ждать так долго, как ждала я, это было не столь уж важно.

— Думаешь, ты была в него влюблена?

Она представила себе, как медленно, один за другим, разжимаются пальцы этой горсти. Похоже на полет. И все прекрасно, если только не смотреть вниз. В таком положении она может делать или говорить что угодно. Даже самые горькие воспоминания сейчас не страшны.

— Влюблена? Не знаю, что означает это слово. Знаю только, что временами я не могла думать ни о чем другом. Каждый вечер я только и надеялась, что он освободится и позвонит. Это было как болезнь, недуг, от которого не хочешь избавиться. Наверное, это и есть влюбленность, думаю, что так.

— И тебя она пугала, эта болезнь?

— Временами. Временами он даже и не нравился мне, И сама я себе не нравилась. И в то же время я ощущала бешеную радость — радость жизни, радость… не знаю, как сказать… опрометчивости, что ли… как будто с цепи сорвалась. Раньше со мной такого не случалось… Словно вдруг наполниться жизненными соками!

Конечно, она знала, что может и низвергнуться вниз, упасть. Упасть может каждый, и это подстерегает всех и всегда. Уж сколько лет теперь она беспокоится не столько за себя, сколько за Лили. Сейчас же, паря во времени и пространстве, она ощущала себя не столько матерью, сколько любовницей. Она перешла некую грань, и чувство риска также вызывало радость. Именно за этим она и приехала сюда. Ей это стало ясно. С возвращением, Анна, думала она, с возвращением!

— Что же произошло потом? В конце?

— А-а, хороший вопрос! Раньше я считала, что это он все прекратил и искалечил мне жизнь. А теперь я в этом не уверена. Думаю, что мы оба как бы выдохлись, потеряли запал. Вернее, запал этот как-то сник. Я чувствовала, словно… не знаю, как выразить… Чувствовала себя какое-то время замаранной, что ли, оскорбленной, словно мне всучили негодную вещь и я потратилась на что-то, совершенно того не стоящее. Это меня просто с ума сводило. Но я это преодолела — постепенно.

— А он? Что чувствовал он?

— Понятия не имею. Когда через девять месяцев мы увиделись, он говорил, что чувствовал себя выпотрошенным, что очень скучал по мне — каждый час и каждую минуту. Но это его особое свойство — умение говорить собеседнику то, что тот желает услышать. Профессиональные навыки… Думаю, что для такого он слишком занят. Двое детей, много работы, светская жизнь. Он человек востребованный, столько людей вокруг его осаждают… Не могу поверить, чтобы для него стало так уж ощутимо отсутствие одного из них.

— И все же ты с ним переспала.

— Лишь потому, что все было кончено и я знала, что ничего не почувствую.

— Так и было?

— Совершенно. Странное такое ощущение. Помню, что, когда он ушел, я села в постели и взяла книгу… И зачиталась.

— А потом родилась Лили.

— Да. Потом родилась Лили.

— Это было намеренно? Она помолчала.

— Я не думала, что забеременела, — осторожно сказала она, чувствуя, что не совсем отвечает на вопрос, и в то же время понимая, что только так и может ответить, как другим, так и себе.

— И тебя не смущало то, как она зачата? То, что ты ничего при этом не чувствовала?

— Нет. Абсолютно не смущало. Наоборот, казалось, так оно и должно быть. Как будто теперь существуем я и она, а вовсе не я и он.

— Значит, теперь ты о нем больше не думаешь?

— Почти не думаю. Странно. По-моему, я даже и помню-то его смутно. Это было так давно, что вроде и не со мной.

— Похоже, что из этой схватки в конечном счете победительницей вышла ты.

— Думаешь? Больше я не воспринимаю это как схватку.

— Так и бывает при победе.

— А-а, что ж, запомню на будущее!

Она шевельнулась, и рука ее коснулась его плеча. На секунду она задержала ее в этом положении, ощущая теплую влажность его кожи и слабо предвкушая движение, с которым он сейчас придвинется к ней. Когда движения этого не последовало, она позволила пальцам прокрасться подмышку, нащупать там поросль его волос. Она тихонько потянула за волоски, ожидая, что вот сейчас он повернется к ней, чтобы в шутку ей отомстить, навалится на нее, пригвоздит своей тяжестью. Зной почти схлынул теперь, и можно было вновь заняться любовью. Их тела сцепятся сейчас, слипнутся, чтобы потом с чмоканьем оторваться друг от друга. Но он никак не отозвался.

Она ткнулась лицом ему под мышку, вдыхая резкий запах его пота. Волосы там были длинными и на удивление шелковистыми, как у ребенка, совсем не похоже на тугие завитки между ног. Она лизнула волосы под мышкой, лизнула на пробу, воображая, каким удовольствием будет получить такую же ласку от него, представляя, как губы его коснутся ее волос и спустятся ниже; представленное возбудило ее еще больше. Язык ее продолжал свое путешествие, оставляя на его груди, под рукой, тоненькую полоску слюны. Кожа его была здесь мягче, словно моложе. Припомнилась безупречная нежная кожа Лили, под мышками такая мягкая, будто еще не наросла окончательно. Она представила себе, как они лежат с Лили в постели, как Лили засыпает, а она тихонько, как перышком, проводит пальцем по дочкиной спинке, очерчивает контуры по-цыплячьи хрупкой лопатки, ползет дальше под мышку. Она слышит, как хихикает девочка, хихикает уже сонно, но требует повторения.

За эти шесть лет Анна совершенствовалась в искусстве касанья, поглаживанья. И все это время грань между чувственным и сексуальным была тонкой, как проблеск мысли, но плотной, как страсть. Она не понимала, как можно спутать одно с другим.

Но перейдя сейчас эту грань и вновь касаясь взрослого тела, она поражалась, сознавая, сколь многому научилась за эти годы. Насколько же сильнее она теперь чувствует, и, что приятнее всего, — чувство порождает она сама. Каким неодолимым эротизмом, как это стало ей ясно теперь, полнится подобная щедрость, которую раньше в романах, происходивших до Лили, она не ведала.

Его упорное нежелание отвечать на ласку лишь сильнее разжигало ее. Она скользнула рукой по его животу к члену, еле заметно напрягшемуся в предчувствии касанья. Ей хотелось длить и длить это касанье. В этом была одна из его привлекательностей как любовника — умение дать соблазнять себя, он не боялся ее желания и не смущался им. Возможно, и он с годами переменился, став таким, каким его сделали возраст и брак. Возможно, встретившись лет двадцать назад, они бы и вполовину не так сильно упивались друг другом. Но тянуло их не только к сексу — так же властно манили, соблазняли запретное, тайное, лишь слегка приоткрытое, влекущая откровенность незнакомцев. В блекнущем свете сумерек то, что они говорили друг другу, было не менее эротично, чем то, что они делали.

— Давай-ка перейдем к тебе, — сказала она и оперлась на локоть, чтобы видеть его лицо, в то время как пальцы ее продолжали шарить по его телу. — За какие это мерзкие секреты тебе требуется искупление? — Она легонько ткнула его под ребро. — Давай, выкладывай, а мы послушаем!

Глаза его распахнулись.

— Эй! — И потом: — Не прерывайся! Мне это нравится!

— Вот и отвечай тогда!

— Зачем это?

— Потому что теперь твоя очередь в исповедальне. Хочу подвергнуть тебя перекрестному допросу.

Он с улыбкой покачал головой.

— Предупреждаю, что я умею уходить от ответа. Под давлением я прибегну к помощи пятой поправки.

— Если не станешь отвечать, я перестану тебя гладить.

— Ладно, ладно, сдаюсь. — Он открыл глаза и теперь глядел вверх, прямо на нее. — Ты ведь уже все знаешь обо мне, Анна. Я женатый мужчина, которому не следовало бы здесь находиться, но который не находиться здесь не может. — Он улыбнулся. — Возможно, виновата в этом ты. Сначала — как его звали? — Крис, теперь я. Возможно, ты принадлежишь к типу женщин-сирен, своим пением заманивающих женатых мужчин на подводные рифы, а, как ты думаешь?

Она засмеялась, но оба они знали, что это не так. Настоящая сирена слышит только себя саму и совершенно глуха к пению других. А в голове у Анны какие только песни не запечатлелись.

— Ерунда! Ты просто хочешь опять вернуть разговор ко мне.

— Ладно. Тогда начинай ты. И скажи, что ты видишь.

Она собралась с мыслями.

— Вижу мужчину, которому все быстро надоедает, привыкшего получать то, что только ни пожелает, и потому желающего невозможного.

Он скривил лицо в гримасе.

— Хм… Ты хочешь перейти теперь к критическому разбору или по-прежнему ограничимся лестью?

Она улыбнулась, но продолжала:

— По-моему, больше всего меня интересует, как ты справляешься с чувством вины.

Он покачал головой.

— Чувство вины — это не моя стихия. Я сказал тебе об этом в первый же вечер. И никогда не была моей стихией, даже в детстве. Какой смысл чувствовать себя виноватым, если не веришь в раскаяние и в искупление, а я в них никогда не верил!

— Так все просто?

— Может, и не так, зато честно.

— Честно. Знаешь, ты, по-моему, злоупотребляешь этим словом.

Он слегка передернул плечами, будто подразумевая, что ответить на это можно было бы, но так как она ему не поверит, зачем отвечать?

Она предприняла новую попытку:

— Скажи мне вот что. Когда ты возвращаешься к ней после свидания со мной, ты как себя чувствуешь? Виноватым или нет? Возвращаешься таким же, как всегда?

Он подумал немного.

— Нет, не таким же, как всегда. Думаю, я становлюсь к ней более внимателен.

Она пожала плечами.

— На мой взгляд, это и есть чувствовать себя виноватым.

— Это потому, что ты не была в моей шкуре. Чувство это более сложное, чем просто чувство вины. Свидание с тобой как будто отдаляет меня от нее. Я ощущаю ее по-новому, немного другой, и мне это нравится.

— Значит, измены делают жену более привлекательной сексуально. Тебя они возбуждают, да?

— Это не исчерпывается сексом, — негромко сказал он.

Она помолчала секунду, глядя на него, ожидая продолжения, но продолжения не последовало. Было непонятно, оттого ли это, что ему нечего сказать, или же он не хочет с ней делиться.

— Где твоя рука? — весело осведомился он. — Ты почему-то прекратила соблазнять меня.

Она засмеялась, и ее пальцы, лежавшие на его груди, дрогнули, но с места не сдвинулись. В последние минуты оба они перешли какую-то грань. И каждый понимал это по-своему.

— Ну, а она? Знает, что ты треплешься в хвост и в гриву?

— Это утверждение или вопрос?

— Понимай как знаешь. Опасная игра, ей-богу.

— Знаешь, Анна, я не верю в то, что обсуждением можно прояснить все на свете.

Дело было не столько в том, что он сказал, сколько в том, как сухо это было сказано. Казалось, что где-то в самом средоточии его существа разверзлась маленькая пустота, аккуратное безвоздушное пространство. К ее удивлению, вместо того чтобы разозлиться, она почувствовала к нему даже какую-то нежность. Она сняла с его груди руку, но он поймал эту руку и вернул ее на прежнее место, крепко сцепив ее пальцы со своими.

— Послушай, говоря так, я не хотел тебя обидеть.

— Я и не обиделась, — твердо сказала она. — Но начать что-то, а потом вдруг прекратить — это нехорошо.

Он вздохнул.

— Ладно. Так что ты спросила?

— Знает ли она, что ты треплешься в хвост и в гриву?

Он секунду помолчал.

— Она знает, что раньше это было.

И опять она мысленно представила себе круг транспортера с саквояжами. Танец саквояжей, совершенно одинаковых, но с разными инициалами, любовно выгравированными на каждом. Девки Сэмюела. Она оказалась права.

Он помолчал, и после паузы:

— Но о тебе она не знает.

Кружение прекратилось, и ее саквояж замер под лучом контроля, и, улыбаясь, как Руби Киллер в камеру:

— Ну, а если б знала? И об этом знала? Он выдержал ее взгляд.

— Думаю, она бы испугалась.

Что-то внутри нее сжалось, потом расслабилось.

— Почему?

Он нахмурился. Она потянула руку, допытываясь:

— Нет, правда, почему?

— Ну прекрати, Анна! Ты же не дурочка. И, как и я, отлично понимаешь происходящее. Мы с тобой рискуем, и чем дольше это длится, тем опаснее становится игра.

— Но ты, по-моему, говорил, что тебе это не опасно.

— Было не опасно. Раньше.

— Но вчера…

— Вчера я сказал то, что, по моему мнению, заставило бы тебя передумать. Потому, что мы были далеко от дома, и потому, что я хотел, чтобы ты осталась. — Он помолчал. — Но раз уж мы разоткровенничались, признайся, что я сказал то, что ты тоже хотела бы услышать. Посмотри правде в глаза, Анна. Ты так же запуталась, как и я. Разве вчера ты осталась бы, скажи я тебе, что подумываю о разводе? Если бы завел разговор о взаимных обязательствах и походах в кино совместно с Лили, для того чтобы получше с ней познакомиться? Потому что тебе половина нужна не больше, чем мне вторая жена. По крайней мере, ты так думала. Мы думали одинаково. И потому ты так в это и втянулась не меньше моего, с чувством вины или же без него. Тут мы были равны, и потому это-то и было так приятно.

— А почему ты употребляешь прошедшее время? — спросила она в наступившей тишине.

Ответил он не сразу, а только крепче сжал ее пальцы своими и притянул к себе. Она не поддавалась, выжидая.

— Потому что истинный риск в том, что теперь я не знаю, чего мне больше хочется, — тихо сказал он. — И я не совсем уверен, что ты это знаешь.

Глава 23

Дома — Суббота, днем

Было восемь часов субботнего вечера, и погода была такой теплой, что мы решили поужинать в саду. Пол обнаружил в морозильнике цыпленка и сейчас экспериментировал с барбекю, в то время как я занималась салатами. Салаты мне удаются, так как от неспешного ритуала резки я получаю удовольствие.

В последнюю секунду к нам присоединился и Майкл с бутылкой шампанского. Было неясно, надеялся ли он отпраздновать тем самым возвращение Анны или же посчитал необходимым нас взбодрить. Так или иначе, шаг этот оказался правильным. Я видела, как он подошел к стоявшему у окна Полу и, приобняв его за талию, чмокнул в затылок. Пол сделал вид, что отстраняется, но я подглядела мимолетное движение его бедер навстречу возлюбленному.

После Пола Майкл подошел ко мне и вместо обычной улыбки приветствовал неуклюжим порывистым объятием. Я даже удивилась, насколько это меня растрогало. Анна говорила, что для Майкла Пол — это лишь второе сильное увлечение, но при всем его молодом задоре в юноше этом есть что-то глубоко домашнее, и гомосексуализм его даже кажется чем-то второстепенным по сравнению с его тяготением к домашнему уюту. Да и какой другой мужчина стал бы терпеть возле Пола эту его странную вторую семью и с легкостью мириться с ней? Не в первый раз я подумала, какой урон нашему женскому сообществу наносит отвратительный современный либерализм, потому что в другие времена таких гомосексуалистов насильно принудили бы к браку, отцовству и тайным гомосексуальным связям, притом совершенно не доказано, что подобная двойная жизнь не была бы предпочтительнее им самим. Неужто так, как сейчас, лучше? Вопрос этот, правда, чисто академический. Против природы не попрешь, и последнее слово всегда за сексом.

— Лили спит? — спросил меня Майкл, наливая шампанское.

— Только что уснула.

— Ну, как она?

Мы с Полом обменялись взглядом.

— Чувствует что-то не то, но делает вид, что все идет как надо, — осторожно сказал Пол. — А с другой стороны, она сегодня так наигралась и наплавалась, что не заснула, а просто вырубилась.

Это было правдой. День этот утомил Лили. Разрываясь между желанием поддержать для девочки нормальный режим и побаловать ее в качестве вознаграждения, мы задержались на аттракционах дольше, чем рассчитывали, испробовав с ней каждое развлечение, и некоторые — дважды. Пол выиграл для нее гигантских размеров панду, оказавшись самым ловким игроком в дартс (игру эту я с ним никак не ассоциировала), а сама Лили стала обладательницей большого шара для игры в панч-болл, сумев верно угадать число, выцарапанное на днище игрушечной утки. Когда мы покидали аттракционы, толпа заметно поменяла облик: родители с детьми, жующими сладкую вату, сменились шумными подростками, не знающими, куда деть захлестывающую их энергию. Лили так измучилась, что дай мы ей волю, она уснула бы прямо в машине. На обратном пути мы покупали рыбу с чипсами, а по возвращении смотрели с ней видео о девочке, которая помогла стае гусей найти дорогу домой. Из-за усталости перед сном она не мылась, но настояла на том, чтобы и я, и Пол рассказали ей по сказке. Анну она и словом не вспомнила; только перевернулась на живот и, поджав под себя ноги, сразу же отключилась. Когда я в последний раз пошла ее проведать, она крепко спала. Я не могла решить, почувствовать ли мне облегчение или беспокойство.

С шампанского мы перекинулись на вино, и я сходила наверх за фотографиями и объявлениями. Выложив все это на стол, я проследила за их реакцией.

— Ты что, вправду думаешь, что это может иметь отношение к тому, что она не приехала? — Было ясно, что Пола это не убедило.

— За отсутствием прочих объяснений думаю, что да. А что? Что ты сам считаешь?

Он покачал головой.

— Не представляю, чтобы она уехала, никому не сказав ни слова, в погоне за каким-то сомнительным приключением.

Я пожала плечами.

— Может, ей было неловко с нами делиться.

— Почему же неловко? — Держа в руках фотографию Анны, Майкл откинулся на спинку кресла, балансировавшего теперь на задних ножках.

— Ну, искать любовников по объявлениям дело не такое уж похвальное. Хвастаться тут нечем.

Пол улыбнулся.

— В вопросах секса, Эстелла, ты всегда была порядочным снобом.

Я рассмеялась:

— Очень любезно с твоей стороны так интерпретировать десятки лет моих неудач на любовном фронте. Ну, если даже это и снобизм, все равно не считаю, что о таких вещах Анне следовало бы кричать на всех углах!

— Ну почему же? — спокойно возразил Майкл. — Пол прав. В наши дни это совершенно узаконено — все эти объявления, брачные конторы. Их расплодилось великое множество. Мир полон одиноких людей с деньгами, но не имеющих времени. Объявления — это способ уловления в сети.

Уловления в сети. Какой-то смутно библейский оттенок. Сначала уловить в сети, потом — разбрасывать семя.

— Ты думаешь?

— Конечно. А потом — это забавно. Особенно вот таким способом. Выбираешь несколько заманчивых объявлений, звонишь и, если откликаются, оставляешь сообщение.

— Ты и сам так делал?

— Конечно, когда только что приехал в Лондон и не знал здесь ни души. Надо же было с чего-то начинать. Я и подумал, что с помощью «Гардиан» войду в круг интеллигентных геев.

— Ну и?..

Он покачал головой.

— Улов был вовсе не так богат, как я рассчитывал.

— Но ты с кем-то познакомился?

— Да, конечно. С двумя. Специалистом по Дальнему Востоку из Саррея — очень приятный был парень. И еще с одним, из Уондсволта. Второй был компьютерщиком. У него еще была отличная коллекция джазовых дисков. Вот только джаз меня не увлекал.

Стоявший рядом с ним Пол бросил на него ласковый взгляд.

— Но ты с ним перепихнулся?

— Нет. Для этого он был чересчур добропорядочен. И не гляди на меня так. Держу пари, что и ты оставлял такие сообщения пару-тройку раз в твои бурные годы! — Пол пожал плечами с намеренно уклончивым видом, и Майк весело ткнул его под ребро: — Вижу, вижу! И бьюсь об заклад, что уж ты-то своего не упустил!

Любовное подтрунивание. Угораздило же стать этому нечаянным свидетелем.

— Ничего подобного! Я даже не встретился ни разу ни с кем из них. Мне голоса их показались… чересчур…

— Ну да — не такими похотливыми, как ты рассчитывал! — хохотнул Майкл, вновь наполняя бокал Пола, а затем, склонившись ко мне, сделал то же самое с моим бокалом. Меня частично даже увлекала эта сцена — интересно было наблюдать оттенки их отношений. Анна была бы в восторге, все это очень ей подходит — выпивка, компания, поддразнивание, болтовня. Вспомнились давние наши вечера, когда у нас было больше времени и сил. Но Анны с нами не было, что и послужило причиной нашего здесь пребывания. Я покачала головой.

— Думаю, у женщин это не так. Для гомосексуалистов же это является своего рода охотой.

Пол благожелательно улыбнулся мне.

— Нет, дорогая Стелла, какая же это охота таким окольным путем! Охота предполагает азарт, действие. А это все слишком умозрительно.

— Ну, на каком-то этапе она прекратила болтовню и начала действовать. Разве не об этом говорят ее телефонные счета?

Счета я нашла в папке, после того как уложила Лили в постель. Счета на конец июня, где все время повторялся номер центральной справочной, а фунты так и летели, множась. Можно было различить три-четыре серии обзвонов — с конца мая и в июне. Где-то в середине июня звонки прекратились. А сейчас июль. Мы сидели, изучая счета.

— Кругленькая сумма выходит, ей-богу! — Майкл тихонько свистнул. — Неудивительно, почему в первые мои месяцы в Лондоне я постоянно был на мели. Но что доказывают эти счета — количество звонков или длительность разговоров, пустую болтовню?

— Второе, если опираться на мой собственный сегодняшний опыт. Но видите, что звонки прекращаются? Либо Анна устала слушать болтовню, либо на чем-то остановилась.

Пол передернул плечами.

— Говоришь, ты позвонила кому-то из парней, которым звонила она?

Я кивнула.

— И они еще отвечают?

— Не все. Некоторые отвечают.

— И какое у тебя от них впечатление?

— Довольно безнадежное.

— Не те мужчины, которыми Анна могла бы увлечься?

— Да уж. Впрочем, если только… — Я запнулась, подыскивая слова. — …Если только она не дошла до какого-то отчаянного состояния. — Наступила пауза. — Я думаю, что ваш союз мог на нее так повлиять… заставить ее почувствовать себя более одинокой, обделенной, лишней…

— Мы старались окружить ее вниманием. — Пол моментально встал в позу обороняющегося. — И она знает, что ничего не изменится.

— И я это знаю. Я не обвиняю тебя. Я только… — По-моему, вы оба ошибаетесь, — вмешался Майкл, и голос его звучал спокойно и самоуверенно.

— В чем ошибаемся? — осведомилась я.

— Во всем этом деле. В Анне. По-моему, ни в каком она не в отчаянном состоянии. Просто она много об этом думала.

— О чем думала?

— О мужчинах. О сексе. Пол задержал на нем взгляд.

— Что навело тебя на эту мысль? Качнувшись на кресле в обратную сторону, Майкл положил фотографию на стол.

— Ну, во-первых, она стала больше заботиться о своей внешности. В последние месяцы экспериментировала с цветом волос, подсвечивала черноту…

— Правда? — вновь удивился Пол.

— Ага. И со мной это обсуждала. Какой оттенок ей подошел бы больше. Это ведь моя специальность — цвет, освещение… Ей нравился оттенок красного дерева. При определенном освещении красноватый отлив — это красиво. Она стала больше переодеваться, наряжаться, предпочитая не укрывать тело, а обнажать его. Словом, она стала явно соблазнительнее.

— Соблазнительнее? — задумчиво повторила я, пробуя на вкус это слово, от которого веяло какими-то резкими и пряными ароматами с привкусом хищности.

— Ага. — Он пожал плечами. — Именно соблазнительнее.

— И что же еще говорила она тебе, помимо соображений о цвете волос? — спросил Пол, и видно было, что он искренне заинтересован — не только тем новым, что ему открывалось в Анне, но и тем, что узнавал он о своем любовнике.

— Да ничего такого. Но ведь это же совершенно очевидно, разве не так? Лили подрастает. И при всей ее любви к дочери она не может этого не замечать. Думаю, ей понадобилось расправить крылья. Попытаться расправить их. И посмотреть, что из этого выйдет, получится ли опять.

И, услышав это, я вдруг отчетливо осознала, что, может быть, мы стали жертвой. Как раз слишком долгое знакомство с Анной, слишком хорошее знание ее сослужили нам плохую службу. Там, где мы видели женщину, в которой основополагающим были прошлые, старые раны и всеобъемлющая любовь к Лили, Майкл увидел личность, сумевшую сквозь все это прорваться, личность, возможно, направленную в будущее.

Пол нахмурился.

— Если не от нее, то откуда тебе это известно? Майкл улыбнулся.

— Знаешь, беда твоя в том, что ты думаешь, будто те, кто моложе, меньше понимают.

— Вовсе нет! — растерянно проговорил Пол. — Но какая наглость!

Майкл осклабился, радуясь тому, что загнал его в угол.

— Послушай, это все просто. В прошлом году я наблюдал, как то же самое происходило с Меган. Меган — это моя старшая сестра, — пояснил он мне. — Три года назад ее бросил муж, оставил с двумя малышами. Она была образцовой матерью, работала и по сторонам не глядела, но потом ей это надоело. Временами она чувствовала, что ей надо встряхнуться, пожить не только для детей, но и для себя, проверить, есть ли еще порох в пороховницах. Думаю, что подобное происходит и с Анной.

Мы оба молча обдумывали услышанное. Я Анну не видела с конца апреля, когда она приезжала ко мне — занятая работой, деятельная, она покупала одежду, а временами пребывала в отличном настроении и точно пьяная. Потом были несостоявшиеся телефонные разговоры или такие, где обе мы говорили кратко из-за работы, ее и моей. Может быть, она считала, что я ее не одобрю, или подозревала, что я со своей размеренной, устоявшейся жизнью не тот человек, с которым надо этим делиться. И то же самое относилось к Полу, занятому расширением дела и новым романом. Обнаруженные теперь в Майкле интуиция и сострадание к ближним сделают его для Пола еще более подходящей парой, обострят их отношения, добавив к ним пикантности, еще теснее сблизят их. Как ни странно предполагать подобное, но исчезновение Анны может повлечь за собой и положительные последствия.

— Так каковы наши выводы? — сказал Пол. — Расскажем ли мы все это полиции? А, Стелла?

— Не знаю. Да и что рассказывать? Ты прав. У нас нет доказательств того, что ее исчезновение как-то связано с этими объявлениями. А если даже и связано, как нам узнать, с которым из них? Зафиксированы десять или пятнадцать звонков. Их могло быть и сотни. Она могла откликнуться и как-то иначе, могла даже сама давать объявления. Мы можем отлавливать их неделями.

— Да, наверное. Если уж ты встал, Майкл, может, принесешь еще бутылку вина? Она там, на полке. И загляни в комнату Лили, проверь, спит ли.

Конечно. — Он собрал тарелки и направился в кухню и тут же вернулся.

Слушайте, ребята, у вас автоответчик включен? Мы с Полом переглянулись.

— Нет, — сказала я. — Я выключила его, когда просматривала сообщения. А что?

— Я это к тому, что, по-моему, в холле кто-то разговаривает.

Глава 24

Отсутствие — Суббота, днем

Когда он отступил от двери, ей стоило труда удержаться и не побежать без оглядки.

На этот раз она замечала все — еще четыре закрытые двери на площадке, решетки на нижних, до половины лестницы, окнах, входную дверь внизу — тяжелую, темного дерева, с виду совершенно неприступную. Ее вдруг посетило видение — женщина в пунцовом платье, рвущаяся в запертую дверь, а потом распахивающая ее и быстро-быстро устремляющаяся по дорожке; подол ее платья цепляется за кусты, и слышен топот погони. Но кто эта женщина — она или кто-то еще, повыше ростом, сказать она не могла. Она отогнала видение прочь.

Внизу были еще закрытые двери. Они прошли мимо, в ту, что была открыта. Даже живя отшельником, он все-таки должен был пользоваться кухней и по меньшей мере спальней. Где-то в этих комнатах должны находиться ее паспорт, ее билет и окно, открывающееся во внешний мир. Не торопись, Анна. Вначале — Лили и поесть. А потом уж она станет обдумывать планы побега.

Комната была убрана для вечера: на камине и подоконниках были расставлены толстые церковные свечи; звучала музыка — псалмы, пропетые молодыми голосами в какой-нибудь старинной церкви. На синей камчатной скатерти, расстеленной на полу возле каминной решетки, был сервирован ужин — изобилие сыров, мясные ассорти, хлеб, всевозможная рыба и жареный перец на ярких керамических тарелках. И в придачу еще бутылка красного вина.

Законченность этой комнаты таила в себе даже что-то зловещее. И тем не менее от вида всей этой еды у нее потекли слюнки. Отвернувшись от камина, она оглядела комнату, ища телефон. Но телефон уже был у него в руке. Ей вспомнилась явная ложь насчет того, что он якобы пытался вызвать такси. Второй раз он не сыграет с ней подобной шутки, не так ли?

— Я наберу вам номер, — негромко сказал он, — чтобы знать, что вы дозвонились туда, куда надо.

Он нажимал какие-то кнопки. Она ждала, недоумевая: неужели он и впрямь запомнил ее номер? Он уверял, что в первый же вечер он позвонил ей домой, чтобы сообщить ее домашним, что она задерживается, но и это, скорее всего, было ложью, ведь так? Однако солгал он тогда или нет, сейчас он судя по всему, действовал уверенно. Она следила, как он набирает номер, и представляла себе погруженную в летние сумерки кухню. Лили почти наверняка уже спит (Пол всегда неукоснительнее, чем она, соблюдает время отхода ко сну для ребенка), и оба они с Эстеллой кружат вокруг аппарата, ожидая звонка от нее. Если сейчас ему ответит кто-то из них, бросит ли он трубку? Вне всякого сомнения. Голос с иностранным акцентом, просящий к телефону Лили, должен вызвать у них немедленные подозрения. Подозрения неизбежны, даже если он тут же бросит трубку. На это она по меньшей мере рассчитывала. А большего она сейчас позволить себе не могла. Ну хоть это… Но можно ли определить номер, с которого был сделан входящий звонок, если номер этот иностранный? Наверняка он и это учел. Она почувствовала, как внутри опять, что-то сжалось. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем прорезался голос. Он поднял на нее глаза.

— Там гудки.

Сейчас все произойдет. Если включен автоответчик, то телефон отключится после второго гудка. Подождав еще несколько секунд, он порывисто протянул ей трубку.

— И помните, — сказал он, передавая ей трубку и держа палец наготове, чтобы в случае чего ее разъединить, — вы скажете только то, о чем мы договорились.

Глава 25

Отсутствие — Суббота, днем

Сказанное им пролегло между ними — его шутливое подначивание, желание вызвать ее на полную откровенность.

Иной раз не поймешь, что больнее — говорить правду или лгать. Но сейчас подходящий момент для исповеди. Не так уж трудно сказать: «Помнишь тот первый вечер в ресторане, Сэмюел? Так вот, я тогда не сказала тебе всей правды. Я не совсем та женщина, какой ты меня считаешь…»

При других обстоятельствах подобная откровенность могла бы оказаться даже эротичной. Раскаяние с подразумеваемым немедленным отпущением грехов. Сексуальность покорности и поражения. Она даже мысленно подобрала слова. Но нет — все-таки момент не совсем подходящий.

Сквозь спущенные жалюзи прорвался крик — пронзительный, как звон разбиваемого стекла; с первой же ноты было ясно, что кричит ребенок, которому больно. Вначале прерывистый вопль и тут же, вслед за ним — рыдание, такое же безудержное, неистовое, полное ужаса и отчаяния, словно он или она сильно ударились или страшно ранены. Лежавшая на постели Анна приподняла голову — так принюхивается, ловя ноздрями ветерок, дикий зверь. Она определила по крику возраст ребенка, примерно ровесника Лили, и детское горе всколыхнуло в ней все. Она высвободилась из его объятий и села.

Рыдания все никак не кончались. Неужели за это время никто не мог подойти к ребенку? Постепенно в рыдания вплелся женский голос, он был все слышнее, перемежаясь новыми всплесками плача, затем истерика стихла, перейдя в прерывистые всхлипы — знакомые, привычные звуки — требовалось утешение, и оно получено. Анна так и чувствовала тяжесть детского тельца на своих коленях, касание горячих, липких от слез щек. Опыт подсказывал, что ни один взрослый не может плакать так горько и самозабвенно и утешиться так полно и безоглядно. Напомнила о себе страсть иная, чем та, что царила в комнате, и вторжение ее разрушило чары, которыми были охвачены они оба.

— Который час, Сэмюел? — внезапно спросила она.

Он улыбнулся, покорно смиряясь с потерей, словно то было пари, которое он был не прочь проиграть. Он протянул руку к часам, лежавшим на полу возле кровати.

— Вот, посмотри. И не надо паники, — сказал он, поднимая часы с пола и поворачивая к ней циферблат. — Она еще не спит. Ведь в Лондоне на час раньше.

Он встал и, направившись через комнату к окну, поднял жалюзи навстречу пастели сумерек.

— Дай мне минуты две, чтобы одеться и выйти отсюда. Я закажу первое, пока ты будешь звонить.

Глава 26

Дома — Суббота, днем

Конечно, мы могли бы найти себе целый ряд оправданий — вечер душный, так и тянет на двор, из соседнего садика гремит музыка, дверь в кухню лишь слегка приоткрыта. Разговор наш был оживленный и перемежался взрывами смеха — все-таки мы немало выпили. Но оправданий было недостаточно. Телефонный звонок в доме мы должны были услышать. А мы его не услышали.

Пол живо схватил висевшую на стене в кухне отводную трубку. Я слышала его «алло! алло!», пока мы с Майклом наперегонки мчались вверх по лестнице к основному аппарату. И почти успели.

В длинной до пят ночной рубашке, с всклокоченной головой, она показалась мне каким-то заблудшим призраком. Она стояла у стола в холле, все еще держа в руке трубку. Из трубки несся голос Пола — настойчивый, почти сердитый:

— Алло? Алло? Анна, это ты?

Должно быть, он испугал ее. Он или кто-то другой. При моем приближении она тут же протянула мне трубку — не то обороняясь, не то как что-то, ей не нужное.

Наклонившись к ней, чтобы головы наши были на одном уровне, я осторожно взяла из ее рук трубку. Голос Пола в ней замолк. Теперь там было молчание. Я услышала его шаги на лестнице и протянула к ней руки, чтобы обнять, но Лили уклонилась от объятий.

— Тебя разбудил звонок, Лили? — мягко спросила я, чувствуя шаги Пола за спиной.

Она слегка передернула плечами — не то «да», не то «нет».

— Прости. Мы были в саду и не слышали. — Я махнула рукой в сторону обоих мужчин, жестом останавливая их. При этом я перехватила взгляд Пола — странный взгляд — и подумала, что должна чувствовать девочка, когда мы все втроем навалились на нее.

— Как здорово, что ты подоспела вовремя! — с улыбкой сказала я. — Кто это был, милая? Они что-то передали?

Она чуть нахмурилась. Растерянность ее неудивительна. Может, она еще не проснулась хорошенько.

— Это была мама. Она сказала, что скоро вернется.

Часть II

Глава 27

Дома — Суббота, днем

Возможно, она выбрала меня лишь только потому, что тело мое было правильной формы, такое же мягкое и тех же очертаний, что и у мамы, а в трудную минуту каждый из нас стремится утешиться чем-то знакомым. По-моему, Пол был раздосадован тем, что ему она предпочла меня, но он так настойчиво допытывался, так кричал в телефонную трубку, а потом он был слишком чуток, чтобы оспаривать ее выбор.

Мы сидели в садике; Лили — у меня на коленях, на столе перед ней — стакан газировки, в руках — кусочек того, что осталось от цыпленка. Она рассказывала нам, как было дело. Мы уже не в первый раз слушали эту историю, но так как она частично каждый раз видоизменялась, нам надо было окончательно во всем утвердиться. Хотя Лили, вне всякого сомнения, была взволнована происшедшим, вместе с тем она чувствовала и его необычность, и свою особую, главную в нем роль.

И опять мы подошли к вопросам — те же факты, но в разном освещении.

— Она, наверное, удивилась, что к телефону подошла ты, да? — как ни в чем не бывало спросила я.

— Да. Она спросила меня, легла ли я уже.

— Надеюсь, ты сказала ей, что легла, — с наигранной суровостью заметил Пол.

— Да, но что я еще не спала.

— Но когда я заглянула в комнату, ты спала, — слегка надавила я на девочку.

— Это у меня просто глаза были закрыты, — с важностью пояснила она. — Я хорошо умею притворяться.

— Она точно сказала, что звонила раньше? Лили кивнула. Она уже устала отвечать на этот вопрос, но Пол все время возвращался к нему.

— А ты сказала ей, что мы не получили сообщения?

Она пожала плечами, потом опять кивнула, но трудно было понять, из каких соображений: действительно ли потому, что она так сказала, или же считая, что такой ответ мы и хотим услышать.

— И она сказала, что скоро вернется? — на этот раз спросила я, пытаясь перевести разговор на другое.

— Да.

— В понедельник? — опять Пол. Девочка насупилась.

— Наверно. Она сказала, что заберет меня из школы.

— Потому что раньше нет билетов на самолет? Лили нетерпеливо кивнула, хотя было ясно, что сведений таких она не имела. Я заметила, как сжался ее рот, словно она стиснула зубы — предупредительный знак, что она почувствовала ловушку.

— Пол, — сказала я веселым голосом, — что, если нам немного прерваться и выпить какао? И, может быть, печеньице съесть. Как ты насчет этого, Лили?

Майкл вернулся, когда уже кипел чайник.

— На звонки из заграницы это не распространяется. У них нет для этого аппаратуры.

— Но если мы звоним за границу, автомат же записывает номер, — заметил Пол. — В счете же потом он проставляется.

— Да, в эту сторону — да, а в другую — нет.

— Ты уверен?

— Послушай, я говорил с оператором, а он перезвонил старшему.

— Наверное, это делается в полиции, — негромко сказала я, когда внимание Лили было занято коробкой с печеньем.

— Ничего подобного, — сказал Майкл. — Нет, и совершенно определенно — нет. Я и это у них спросил.

— Господи, и все это зовется передовой технологией! — Пол в сердцах хлопнул дверцей холодильника. — Надо было попросить к телефону менеджера.

— Я попросил, Пол. Но сейчас десять часов вечера и еще суббота. Он или она с головой ушли в личную жизнь. Послушайте, за дурную весть вы расстреливать не будете, а?

Пол вздохнул.

— Прости. — И подойдя туда, где сидела Лили, опустился перед ней на корточки. Девочка упорно разглядывала печенье. Осторожно, Пол, подумала я. — Послушай, пузырь. Я знаю, что ты устала. Но ответь мне только одно. Мама не сказала, откуда звонит, не сказала?

Девочка покачала головой, рот ее был набит шоколадными крошками.

— А ты сказала ей, что мы все ее ждем, да? И про Стеллу сказала?

— Да. — Изо рта ее вместе с этим словом вылетели кусочки печенья. — Я уже это тебе говорила.

— Да, милая, я помню. Но не могла бы ты в точности повторить те слова, которые сказала насчет нас?

Она мотнула головой и опять сжала челюсти. Не хотела бы я сейчас очутиться в шкуре Пола! Молчание.

— Лили, — осторожно окликнул девочку Пол. И затем уже настойчивее: — Дорогая, это важно.

Она резко вскинула на него голову и выпалила:

— Я ведь сказала, что вы были в саду, сказала, да? — Она почти кричала. — Ты что, не слышал? — Она рванулась от него всем телом и, подняв плечи, опустив голову, погрузилась в собственную бурю, замкнувшись для дальнейших расспросов.

В таком скандальном настроении (по счастью, для нее не характерном) Лили бывает невыносима. Когда другие дети орут и вопят, она замыкается, уходит в себя и словно отсутствует или не слышит — эдакая своеобразная форма гражданского неповиновения. Пол положил руку ей на коленку. Она отдернула ногу. Как политика такая форма протеста доказала свою эффективность, по существу изгнав британцев из Индии, и если бы не предпринять немедленных мер, то нас в тот вечер ожидало бы поражение. Уперевшись рогами, ничего не добьешься, а в таком положении можно оставаться сколь угодно долго. Поверх головы Пола я переглянулась с Майклом. Он скромно потупился, затем рассмеялся:

— Послушай. Анна не захотела с нами говорить, потому что она позвонила Лили, — весело проговорил он, подходя и обнимая любовника за плечи. — На ее месте я поступил бы точно так же. Ты словно ревнуешь, Пол.

Пол бросил на него сердитый взгляд. Лили перехватила этот взгляд и быстро обернулась к Майклу, проверяя, исчерпан ли уже конфликт, потом подумала и решила спустить все на тормозах. Она расслабилась. Невооруженным глазом было видно, как опустились ее плечи. Воздух в комнате стал циркулировать свободнее.

Несколько секунд я наслаждалась разрядкой.

— И я не сомневаюсь, что нам она позвонит попозже, — сказала я, уверившись в безоблачности горизонта. — Когда ты уже ляжешь. — Я помолчала. — Кстати, ты знаешь, который час?

Она вздохнула, но тучи рассеялись, легкий ветерок никак не предвещал бури.

— Ой, Стелла… Завтра же воскресенье! — заныла она. Теперь это была прежняя Лили.

— Охотно допускаю это, но Стелла права — пора спать, — вмешался Пол голосом уже более мирным. — Отправляйся-ка ты в постель! Кто тебя проводит, я или Стелла? Как ты хочешь?

Она помолчала, глядя то на одного, то на другого.

— А можно еще печенья?

— Нет, — в один голос сказали мы.

Она пожала плечами и указала на Майкла. Тот широко улыбнулся.

— Хороший выбор! Я сделаю это с огромным удовольствием, только при условии, что не надо будет в который раз читать сказку про пожирателя великанов!

Дав Майклу руку, она позволила увести себя наверх. Я смотрела им вслед. Гармония была восстановлена. Как можно считать детей беспомощными? Да в бою они закаленнее и опытнее немецкого танкового дивизиона! Хотя истинное их призвание — выступать в качестве миротворцев.

Хоть некоторым, возможно, это и показалось бы умением не по возрасту, но лично мне нравится, как ловко Лили манипулирует взрослыми. Это доказывает ее уверенную ориентацию в мире — качество, которым я в детстве вовсе не обладала, хотя следует признать, что обстоятельства тут были не на моей стороне.

У двери она оглянулась.

— Если мама опять позвонит, вы меня разбудите? — Как это я упустила из виду необходимость дать ей такое обещание!

Пол кивнул.

— Конечно, котик. Иди, иди наверх, а я скоро подымусь пожелать тебе спокойной ночи.

Они вышли вместе так, будто привыкли делать это ежевечерне. Я лишний раз подивилась положительности, которую проявил в тот день Майкл, и подумала, что переживания еще теснее сблизят их с Полом, укрепив эту связь. Интересно было наблюдать Пола рядом с человеком, значительно его моложе. По сравнению с легкомысленным стилем Майкла Пол казался более собранным, сосредоточенным. Возможно, общение с Майклом поспособствовало наконец запоздалому взрослению Пола (мне всегда казалось, что красивые гомосексуалисты обречены брать на свои плечи груз чьих-то сексуальных надежд), позволило ему стать самим собой.

Многое приоткрывалось и зрелищем того, каким он был с Лили — пытливость, семейственность, налет строгости при большой любви. Только сейчас я начала осознавать, как в прошлом я недооценивала его, видя в нем лишь дополнение: эдакий симпатичный парень, разыгрывающий роль отца при основном родителе — Анне. Насколько сложнее было ему отстоять свое мужское начало, настолько же труднее оказалось определить характер его родительских чувств.

Пора наконец поподробнее остановиться на том, что собой представляла наша странная нетрадиционная семья, чьим центром, можно сказать — чьей отмычкой, являлась Лили.

Мне известно, что теоретически считается, что воспитание мало что значит по сравнению с природой, которая всегда возьмет свое, но я должна сказать, что пятнадцати минут общения с Лили в младенческом возрасте оказывалось достаточным, чтобы пересмотреть такой взгляд. Потому что девочка эта, казалось, с самого рождения была вооружена всем необходимым, чтобы вести игру на равных. Единственный ребенок матери-одиночки. Что от него требуется? Покладистый нрав, умение младенцем спать всю ночь без просыпу, привязанность к достойным доверия и доказавшим свою надежность взрослым и врожденная уверенность в том, что окружающие станут обращаться с тобой так, как ты станешь обращаться с ними, а значит, все будут восхищаться тобой и любить тебя. Лили общительная и в то же время замкнутая. Если использовать ее как аргумент в споре: что лучше — воспитание в нетрадиционной семье или же в традиционной, но где царит разлад, то пример этот мог оказаться внушительным и переломить собой ход дискуссии.

Конечно, свою роль играли и мы. С самого начала мы все трое образовывали надежную и прочную структуру, в которой мог расцвести этот необычный цветок. Мой вклад заключался в постоянных визитах — моих к ним и их ко мне, солидных счетах за телефон (с Лили я разговариваю не реже, чем с Анной) и все возрастающих тратах из моего более чем достаточного бюджета на игры, книги и дорогую детскую одежду.

Пол занимался Лили не меньше моего, как это ни было странно, если учитывать другую сторону его жизни как гомосексуалиста. Возможно, втайне он всегда мечтал о ребенке и знал, что это для него единственный шанс. Не будучи с ним достаточно близка для расспросов, я тем не менее уверена, что и он всегда оказывает им поддержку не только эмоциональную, но и финансовую. И с тех пор, как курсы компьютерного дизайна, на которых он впервые тринадцать лет назад познакомился с Анной, превратились в прибыльную и солидную фирму компьютерного программирования и доходы Пола увеличились, соответственно увеличилась и его финансовая помощь Анне. Поначалу Анна стеснялась ее принимать, но в конце концов отказываться от нее было бы просто неблагодарностью. Поддержка Пола делала жизнь их легче, а их поддержка обогащала его жизнь.

За годы выработался определенный ритуал его помощи. Он проводил у них вечер в пятницу, ночевал, иногда оставался и на субботнюю ночь и водил куда-нибудь Лили в субботу-воскресенье и присматривал за ней в отсутствие Анны. За это время он сменил немало любовников, потому что никогда не скрывал своей сексуальной ориентации и даже обсуждал ее, но связи его были недостаточно серьезными, вернее, не такими, что могли бы нарушить его преданность Лили. А с появлением в нашей семье Майкла стало казаться, что отношения наши вообще незыблемы. Именно бесконечная заботливость Пола, которую он проявлял к Лили, дала ему право так вести себя с ней в этот субботний вечер. Видимо, тревога не покидала его и после.

— Ума не приложу, — почти сердито говорил он, — как могла Анна не позвать к телефону тебя или меня? Ведь понимает же, что мы тут с ума сходим!

— Может, и не понимает. Если считает, что мы получили сообщение.

— Но она не оставляла его.

— Беда в том, что точно мы этого не знаем, Пол. Что, если она позвонила тебе на мобильник?

Он покачал головой.

— В таком случае мы никогда не узнаем правды, потому что моя проклятая секретарша до того, как перерегистрировать номер, стерла все сообщения — но там ничего и не было. Я хочу сказать, что в пятницу утром перед уходом я сам все проверял. Ничего там не было, а к тому времени она уже опаздывала на двенадцать часов. Если бы она хотела позвонить, она сделала бы это раньше.

— Возможно, что-то помешало ей сделать это раньше. Иначе зачем говорить Лили, что оставляла сообщение?

Он посидел молча, катая кончиками пальцев хлебные крошки и стряхивая их со стола в траву.

— А ты не думаешь, что Лили просто сказала нам то, что, как она считала, нам хотелось услышать?

— Ты это про что?

— Ну, помнишь, как она взбесилась, когда мы стали допытываться?

— Ой, перестань, Пол, она просто растерялась. Нам повезло, что она вообще выдержала так долго. Мы же пристали к ней с ножом к горлу.

— Ты имеешь в виду меня? Я пожала плечами.

Он вздохнул.

— Считаешь, я перегнул палку? Тебе не кажется, что Анна обязательно бы позвала кого-нибудь из нас?

— Не знаю. Может, она и собиралась, а Лили — раз! — и повесила трубку.

Он покачал головой.

— Она же не перезвонила.

— Номер был занят. Помнишь, Майкл разговаривал с телефонной станцией?

— Да, но теперь-то телефон свободен.

Мы посидели, помолчали. Наверху из комнаты Лили доносились негромкие голоса. Видимо, в ход теперь пошла следующая книжка, а Майкл, возможно, не заметил подмены. Я налила себе еще вина. Небо из серого превратилось в черное — месяц назад было солнцестояние, и уже темнеет раньше. Искать в середине лета приметы зимы — явный признак пессимизма. Несмотря на все недавние мои успехи, с годами я острее ощущаю нехватку света. Может, потому я так и ополчилась сейчас против Пола. Я так и чувствовала, как зреет в нем этот скепсис, этот мрак. Однако я ничего ему не сказала, что означало, что внутренне допускала его конечную правоту.

— Не позвонит она, пробормотал он, и бокал замер у меня в руке.

— Что ты хочешь сказать, Пол? Он вздохнул.

— Слушай, никто не слышал звонка, правда? Мы сидели здесь, дверь была открыта, музыка не так уж и гремела, и тем не менее мы ничего не слышали, а она услышала. Если она спала, а я, как и ты, видел, что она спит, телефон должен был позвонить несколько раз, чтобы разбудить ее, но никто из нас звонков не слышал. А когда я поднял трубку, там было молчание. Такое, как бывает, когда на том конце провода никого нет. Или когда держишь трубку снятой слишком долго. Когда ты вошла, Лили говорила что-то в трубку?

— Нет. Но это потому, что ты кричал на нее в телефон. Погоди, ты считаешь, что Лили все это выдумала? Что никакого звонка от Анны не было?

— Послушай, Стелла, я сам не знаю, что говорю. Единственное, что я знаю, это то, что Анна обязательно позвала бы кого-нибудь из нас. По крайней мере тебя, когда услышала, что ты тоже здесь. То, что она не сделала этого — ни в какие ворота не лезет. И знаешь — да, такое возможно. Ты ведь знаешь Лили. Вечно хочет всем понравиться, удружить. Думаю, она могла пойти на это, понимая, как мы волнуемся, или же поступить так из-за того, что волновалась сама — сделать вид, что говорила с Анной, чтобы самой немного успокоиться. Она ведь и раньше любила говорить по телефону понарошку.

— Да, но когда это было — в раннем детстве, и все мы тогда знали, что это игра. А такого она раньше не делала.

— Раньше ничего похожего и не случалось, ведь правда же? — Он вздохнул. — Мы оба с тобой знаем, какая Лили фантазерка. И если надо, она станет упорно защищать свой вымысел. Анна рассказывала мне, какой фокус она не так давно выкинула — сказала, что в классе у нее ветрянка. И настойчиво это утверждала. Все только из-за того, что не хотела наутро идти на занятия физкультурой. Анне пришлось звонить кому-то из мамаш, чтобы выяснить правду.

«Возможно, она лучшая выдумщица, чем ты», подумала я, но момент так говорить был явно неподходящий.

— Ну, это не то же самое. То есть я хочу сказать, что это мы своими вопросами вытянули из нее эту историю.

— И не такая уж сложная история у нее получилась, правда? Мама позвонила, сказала, что запаздывает, потом они поговорили о том, что было на аттракционах, потом мама пожелала ей спокойной ночи, сказала, что любит ее и скоро вернется. Ни слова о том, где находится и почему не позвонила раньше. Извини, но меня это все не убеждает. И ты сама видела, как она рассердилась.

Я вздохнула.

— Не знаю, по-моему, окажись я на ее месте, я рассердилась бы точно так же. Она умненькая девочка, Пол, и в глубине души, несмотря на веселый уик-энд, знает, что происходит что-то ужасное. Удивительно еще, что она не растерялась раньше.

Разговор иссяк. Я подумала, что Пол почти наверняка считает, что знает Лили лучше моего. И что в некотором отношении это может быть и так. А еще я знала, что его версия действительно похожа на правду в интерпретации звонка. В истории с телефоном концы не сходятся с концами, но думать об этом и гадать, о последствиях мне ужасно не хотелось, потому что из всего этого вытекал еще один вопрос, который необходимо было обсудить.

— Я все-таки думаю, что мы должны сообщить об этом в полицию, — осторожно забросила я удочку.

Пол вздохнул.

— Мы с Анной напрямую не говорили, и значит, за разговор ручаться не можем.

— Пол! Там люди работают, предпринимают розыски. Вполне возможно, что она пропустила рейс, а ты не получил от нее сообщения. А в этом случае, не сообщив в полицию, мы даем им ложную информацию.

— Ну, утром ты рассуждала по-другому, не правда ли? У меня создалось впечатление, что ты считаешь, что они не слишком-то стараются.

Я вздохнула.

— Только потому, что ты дал им повод считать ее неуравновешенной.

— А ты до сих пор уверена, что это исключается? Я вытаращила на него глаза.

— Господи, Пол, о чем это ты? Что, по-твоему, происходит?

— В том-то и дело, Стелла, что я понять не могу, что же происходит. То она пропала — и мы все сходим с ума, а в следующую минуту оказывается, что она отправилась на рандеву с каким-нибудь мужиком, потому что выкрасила волосы и явно мечтает о мужчине, а еще через минуту выясняется, что ничего подобного, потому что она поболтала по телефону с Лили и пообещала приехать — ей пообещала, но не нам! Вот и теряйся тут в догадках — где она, с кем и почему! — Он покачал головой. — Я уже до точки дошел от всего этого! И не могу видеть, как страдает Лили!

Он взглянул вверх, туда, где было окошко детской; в комнате Лили теперь горел ночник и двигались тени — видимо, Майкл сейчас спустится. Что, если Пол прав, что Лили все выдумала, желая подбодрить нас? А если и вправду с Анной что-то случилось? Если она не звонила, то как еще можно объяснить столь долгое молчание?

Пространство между нами над столом постепенно заволакивало мраком. Я положила ладонь на руку Пола.

— Как ты насчет компромисса? Давай я буду продолжать думать, что она звонила, а ты — что не звонила, а сообщать ли в полицию, решим утром.

Он вздохнул.

— Так и быть. — Он легонько сжал мою руку. — Прости, Эстелла, но я просто вне себя!

— Да, я понимаю, со мной то же самое. Слушай, почему ты не предложишь Майклу остаться здесь, с тобой на ночь? Лили это все равно, а Анна, как мы оба знаем, не стала бы возражать.

Он кивнул, потом сказал:

— Знаешь, я вспомнил, где видел Криса Мензиса.

— Где?

— Он вел передачу о каком-то скандальном деле, связанном с южноитальянской мафией. Два, а может, три месяца назад.

Я нахмурилась:

— Но не считаешь же ты… Он передернул плечами.

— Насколько я знаю, другого объяснения быть не может. Иными словами, я уверен, что больше никто у нее появиться не мог. Но голову на отсечение не дам. В последние месяцы я был так занят.

А потом, как я и говорил, по-моему, сейчас она как-то переменилась. Если Майкл прав… — Он не закончил мысли.

Я покачала головой.

— Подожди. Вот она вернется, и мы всласть поиздеваемся над ней из-за этой истории. Вот увидишь!

И вскоре, заперев калитку, мы отправились спать. В полицию никто не позвонил.

Глава 28

Отсутствие — Суббота, днем

— А теперь ешьте. Помните, мы же договорились.

От напоминания о еде забурлило в животе, но голос Лили все еще слышался ей, и она боялась показать ему, как перевернута разговором.

Не ожидая услышать Лили, Анна еще меньше ожидала того впечатления, которое произвел на нее голос дочки, поднятой из теплой постели и тут же обрушившей на нее рассказы о том, что было на обед и как она провела субботу, всячески балуемая. До смерти боясь, что если она станет говорить слишком много, то не выдержит — разревется, — и тогда он прервет их разговор, Анна сдержала слово и говорила как можно меньше, а когда последовали вопросы, где она находится, неизбежные, как она заранее знала, и недоумения по поводу самолетов, то вместо того, чтобы сообщить, когда она приедет, Анна стала плести что-то насчет того, что встретит ее возле школы и они пойдут есть пиццу в кафе напротив телевидения. Лишь в самом конце, когда Лили, внезапно раскапризничавшись, принялась всхлипывать, голос Анны стал хриплым от сдерживаемых слез. Он, поняв ее состояние, поспешил разъединить их, нажав на рычаг.

Ей стоило труда удержаться от слез, в душе ее злость мешалась с болью. Нет, ни о чем мы с тобой не договаривались, мысленно решила она. Только так можно было не поддаться искушению и не бросить ему в лицо телефонную трубку. Впрочем, чего этим добьешься — трубка слишком легкая. Она окинула взглядом комнату в поисках чего-нибудь более подходящего и нашла, а найдя, уже не могла отвести от этого глаз: бутылка вина была полной, и если швырнуть ее ему в голову, как следует размахнувшись, можно раскроить ему череп. Плевать я хотела на твое горе, твои страдания, если все это из-за них! Ты полоумный сукин сын, и я вырвусь отсюда в первую же секунду, как ты отвернешься. А ты отвернешься, как только почувствуешь себя со мной увереннее, как только ты…

«Я иду к тебе, Лили, — подумала она, — иду!» — Вы правы. — Она перевела дух. — Мне надо поесть.

Взяв со стола тарелку, она склонилась над расстеленной скатертью, стараясь находиться в поле его зрения. И снова он был теперь так близко, что она чувствовала этот его запах — каких-то химикалиев, смешанный с въедливым туалетным запахом, словно он плеснул на себя слишком много лосьона после бритья, пытаясь заглушить первый запах. Она вспомнила хвойную отдушку, которой пахло в машине, его тщательно отутюженные джинсы. Господин Чистюля, господин Педант. С первого же мгновения в его машине ей стало не по себе от страха. Почему же она тут же не выскочила из машины, почему? Она не сводила глаз с его макушки и пыталась вообразить, как это будет — осколки стекла в черепе, волосы, слипшиеся от вина и крови. Кошмарное испытание для мужчины, не терпящего беспорядка. Как и для женщины, не терпящей насилия. В силах ли она совершить это на самом деле вложить всю свою злость в удар бутылкой так, чтобы он упал без чувств, она понятия не имела. Сейчас даже воображать это уже было утешением.

Она положила себе на тарелку понемногу с каждого блюда — анчоусов, сыра, перцев, маринованных овощей, салями. Голод брал свое. Она почувствовала, как рот ее наполняется слюной.

Он потянулся к вину.

— Нет, — вслух сказала она, сглатывая слюну, — нет. Пить спиртное я не желаю.

Он обернулся, посмотрел на нее.

— Это не опасно, — негромко сказал он. — Вы ведь согласились остаться, так что теперь мне нет необходимости спаивать вас.

— Я понимаю, — торопливо поправилась она. — Не в этом дело. Я слишком проголодалась. Меня может затошнить.

Поставив бутылку обратно на пол, он протянул ей тарелку.

Вот, пожалуйста, — сказал он. — И ешьте не спеша.

Он сел на диван и стал глядеть, как она примется за еду.

Больше сдерживать себя она не могла. Вкус анчоусов на языке показался таким острым, таким пронзительным, что пришлось заесть его хлебом, чтобы как-то утихомирить слюну во рту. Она так долго не брала ничего в рот, что ей это даже показалось непривычным. Представилась Лили, как она, набив полный рот, широко улыбается ей через стол. Она старалась жевать помедленнее, тщательно, до боли, перемалывая пищу зубами, челюстями. Наконец пробился подлинный вкус — изысканный, кисло-сладкий, насыщая не только рот, но и сознание. Она даже прикрыла глаза, удерживая этот вкус. Ничего вкуснее ей в жизни уже не съесть, подумала она. Каждый раз, садясь за стол или открывая холодильник, я буду переноситься сюда, вновь переживать этот миг. Это если мне удастся когда-нибудь очутиться дома.

Она покосилась на него. Он сидел совершенно неподвижно, наблюдал. Так пристально вглядываются в луче фонарика. Она отвела от него взгляд, принявшись разглядывать фотографии над камином. На каждой из них — ее подобие в разнообразных дорогих костюмах, оживленная, деловитая, ногти выкрашены под цвет одежды, губная помада подобрана в тон. Каждая фотография демонстрирует именно ее — тот, с кем была женщина, аккуратно отрезан. Так как, судя по всему, фотографировал именно он, это служило еще одним доказательством его заботливой, почти маниакальной предусмотрительности, его чувства к ней. На противоположной стене были развешаны другие ее снимки, уже чисто портретные; снятая крупным планом, она улыбалась или просто глядела прямо в объектив, откровенно, без всякого смущения. А я вот перед камерой никогда не умела преодолеть стеснения, подумала она. Даже в неподвижности лицо женщины излучало энергию и внутреннюю силу. От фотографий словно исходил какой-то свет, освещавший комнату. Трудно было представить себе их вместе: она — полная жизни, он — застывший, мертвый. Казалось ошибкой, что в действительности сейчас все было наоборот.

Неужели я действительно напоминаю ему жену? — думала она. Неужели все так просто и примитивно? Что, если и впрямь после трех дней разговоров и общения ее отвезут в аэропорт, а все произошедшее станет лишь сумасшедшей попыткой как-то пережить трагическую годовщину? Для этого он, вне всякого сомнения, достаточно ненормален. Сидя здесь, овеваемая вечерним теплом, она вдруг почувствовала, как устала бояться, как устала от этого напряжения, как выхолощена им. Она набрала в рот побольше еды, и новая волна тепла растворила скованность.

— Вы были правы, — проговорила она. — Я очень проголодалась.

— Вкусно, правда? Я так иногда делаю — не ем, не ем, а потом медленно наслаждаюсь.

— И подсыпаете что-нибудь себе тоже, и запираетесь в комнате?

— Я рад, что вы выбрали это платье, — сказал он, не поняв ее сарказма или проигнорировав его. — Мне оно всегда нравилось. Красное — это ваш цвет.

Не знай я тебя другим, подумала она, я могла бы счесть тебя любезным и довольно скучным мужчиной. Но я знаю о тебе и еще кое-что. И ты это знаешь.

— Там, около кровати, в ящике, знаете, есть лак для ногтей.

Чтобы совсем уж приблизиться к фотографиям. Соблюсти все детали. Так он этого хочет? Ой, нет, подумала она, не надо безумствовать уж до такой степени! Она набрала в легкие воздуха.

— Знаете, мы ведь даже не знаем имен друг друга.

— Не знаем, — согласился он, не сводя с нее глаз. — Я Андреа… — Фамилии он не назвал.

— Хорошо. А меня зовут Анна. Анна Франклин. Но вам это и так, конечно, известно — из моего паспорта. Дочку мою зовут Лили. Ей шесть лет, скоро будет семь.

Она замолчала. Да что ты знаешь о детях, хотелось ей сказать. Разве известно тебе, как нужна им любовь, как необходима защищенность? И какое горе ты причиняешь ребенку, отрывая его от того, кого он любит? Но она ничего не сказала. Не торопи события, Анна, твердила она себе. Чем больше он расслабится, тем больше шансов появится у тебя.

— А жену вашу как звали?

Ответил он не сразу, словно не желая признать неполную идентичность обеих женщин.

— Паола, — наконец проговорил он. — Ее звали Паолой.

Паола. Называл ли он это имя два дня назад? Сейчас не вспомнить.

— Паола? Так она была итальянкой? А я думала, она англичанка.

— Она англичанка по отцу и итальянка по матери, — нехотя проронил он.

— Ах, вот как. Значит, она говорила на обоих языках?

— Да.

— И английскому выучила вас она? Он кивнул.

— Она в этом преуспела. Он не ответил.

— На этом вы с ней и познакомились? Никакого ответа.

— Знакомство произошло здесь или в Англии?

Во время этой паузы негромкие звуки церковного песнопения, раздававшиеся в комнате, смолкли, перейдя в гулкую тишину. В лишенном божества пространстве сразу похолодало. Она заметила вдруг появившуюся в нем напряженность — словно съедающую, истончающую увесистый слой вежливости. Возможно это потому, что разговор теперь вела и направляла она. Наверное, так же было и в их отношениях с женой — он, напряженный и словно замороженный, и она, тщетно старавшаяся растопить этот лед. Тогда есть основания предположить, что в своем желании освободиться ей ничего не оставалось, как умереть. Шесть лет в этом оторванном от всех и вся доме, в полном безлюдье. Да это ж все равно, что быть погребенной заживо!

Она бросила взгляд на стоявшую в каминной решетке бутылку. Нет, слишком далеко. Не торопись, Анна, думала она. Другого случая, кроме одного-единственного, у тебя не будет.

— Знаете, Андреа, скажу вам откровенно — я вас боюсь, а в те минуты, когда не боюсь, я зла на вас, как черт. Больше всего на свете мне хочется домой к дочке. Но вы пообещали меня не тронуть и после нескольких дней, которые я проведу с вами, отпустить домой. А значит, предполагается, что мы будем находиться в обществе друг друга. Но притворяться, что я — это она, я не могу. Я могу быть только самой собой, понимаете? А для этого нам надо разговаривать, общаться. Иначе это бессмысленно. — Она помолчала, — Так почему же вы не хотите рассказать мне о жене?

Недовольно хмыкнув, он наклонился поднять бутылку, вынуть ее из решетки. Она проводила бутылку взглядом. Не паникуй, подумала она. Будут и другие случаи. Вытащив пробку, он наполнил два бокала. Один он протянул ей. На этот раз она взяла бокал и отпила из него глоток. Как и еда и одежда, вино это было первоклассным. Удобно, подумала она, иметь достаточно средств для любой своей безумной прихоти. Интересно, чьи это деньги — его или ее?

— Когда я увидел вас в лавке, я сразу понял, как вы поведете себя.

— И как же я себя повела?

Он все еще не поднимал глаз, устремив взгляд на бокал, так, словно разговор этот смущал его.

— Как она. С ней я тоже познакомился в этой лавке, где продавалась лошадь. — Он пожал плечами. — Тогда там продавались другие вещи, солиднее — книги, учебники. Она только-только перед тем приехала во Флоренцию. Она выросла в Лондоне, но отец ее умер, и она вернулась домой, чтобы быть поближе к матери. Мы разговорились. Ее английский был безукоризненным. Я знал этот язык из школы и по бизнесу, но я хотел усовершенствоваться в нем. Она вызвалась меня обучить. Давать мне уроки разговорного английского. Я был неважным студентом. — Он помолчал. — Усовершенствование моего английского заняло много времени. Достаточно для того, чтобы и ей влюбиться в меня.

Впервые он сказал нечто, что можно было интерпретировать как шутку. И это чуть ли не поразило ее. Она пытливо вглядывалась в его лицо. Отсутствие ее реакции заставило его поднять на нее взгляд, в котором промелькнула тень улыбки. Может быть, этим он ее и взял? Юношеской застенчивостью, таившейся в этом большом грузном мужчине? Сказанного ей показалось недостаточно. Она так и видела их, склонившихся над книгой; ее, поправляющую неподатливые звуки его речи. Секрет произношения зависит от формы рта. Могло ли повторение одних и тех же четких английских гласных бросить их в объятия друг друга? Почему бы и нет? От природы он скорее сдержан, нежели экстравагантен, в нем больше английского, чем в самих англичанах. Может быть, некоторые люди, родившись в той или иной культуре просто по ошибке, заработали комплексы, пытаясь приноровиться к чужим звукам?

— А потом, после свадьбы, вы сразу приехали сюда и поселились здесь?

— Да.

— Это далеко от Флоренции. — Он пожал плечами. Если он и понял провокационность вопроса, то виду не подал. — Здесь так уединенно. Она не возражала?

— Конечно нет. Это был ее собственный выбор. Она сказала, что в этом доме нет следов других женщин и, значит, из него получится хороший дом. Мы обустраивали его вместе с ней.

Ну, мою комнату уж наверняка обустраивала не она. Могу поручиться, что этой комнатой занимались позже. Нет следов других женщин. Если судить по фотографиям, жена его не из тех женщин, что не оставляют после себя следов. И еще одна несообразность: разве станет женщина с шикарным гардеробом самолично штукатурить стены и перестилать паркет? Так ведь и лак с ногтей в два счета облупиться может.

— Ну а дети? — спросила она, хоть и знала совершенно точно, что детей у этого человека не было.

— Дети? Нет, детей не было. — Он помолчал. — Она не могла рожать.

— Простите.

Он пожал плечами.

— Это не было трагедией. Нам всегда было достаточно друг друга.

Она представила себе нечто в духе Миллза и Буна в их итальянском варианте. Картинка получилась расплывчатой и неубедительной. Вот они поднимаются наверх по элегантной своей лестнице после долгого дня, наполненного кропотливыми трудами по обустройству согласно принципу «сделай сам», но одетые элегантно и изысканно. Рука его шутливо тянется к молнии на спине ее красного платья, молния расстегивается, и море красного шелка расступается, обнажая белоснежную твердыню суши, которая вот-вот будет завоевана и покорена. Нет, что за банальщина, а кроме того, он, похоже, из тех мужчин, которые, прежде чем лечь в постель, аккуратно складывают и развешивают свою одежду. Представить дальнейшее ей было трудно — на экране воображения начинали мелькать помехи. Настораживало и другое — в мужчине этом не чувствовалось сексуальности, по крайней мере в его отношении к ней. Это могло быть следствием перенесенных им страданий — словно все жизненные соки в нем вылились слезами. Но почему так случилось — теперь не важно. Так или иначе, в нем ощущалась лишь чувствительность, назойливая и липкая, как след семенной жидкости онаниста. Женщина на фотографиях тут исключалась бы также.

— Это все вы снимали? — спросила она, чтобы отвлечься от преследующей ее картины.

Он кивнул.

— Вы профессионально этим занимаетесь? Он пожал плечами.

— Иногда. А больше для удовольствия.

— Вы и теперь еще работаете?

— Да, конечно, — сказал он. — У меня множество дел.

Было ясно, что он ее не понял, но она ничего ему не сказала. В комнате все еще витал, разделяя их, призрак этой женщины.

— Она очень фотогенична. Сколько лет ей было, когда она умерла?

— Тридцать шесть. А эти фотографии я снимал незадолго до ее смерти.

У вас и другие ее фотографии есть?

Да.

— И много?

Он пожал плечами, словно затрудняясь ответить.

— Вы их храните вот как эти, развешанными в других комнатах?

Он кивнул. Не в тех ли они комнатах, за закрытыми дверями? Дом, превращенный в музей. Неудивительно, что ему так трудно забыть ее.

— Вы хороший фотограф. — Она помолчала. — Но вам, должно быть, мучительно постоянно видеть перед собой ее лицо.

Он не сразу нашелся с ответом.

— Было бы хуже его не видеть. Ну что на это скажешь?

— А можно мне и другие ее фотографии посмотреть? — Вопрос повис в воздухе. Вопреки бедственному своему положению, он был не из тех, кого можно торопить.

— Ну, может, как-нибудь в другой раз. Завтра и послезавтра, подумала она. Другого времени у тебя не будет, помнишь? Так вот чем они, возможно, займутся в оставшееся время. Станут ворошить прошлое, болтая по-английски и любуясь фотографиями покойной.

Они помолчали в неожиданно воцарившейся в комнате атмосфере спокойствия, умиротворения. При свете свечей он выглядел лучше — казалось, он почти расслабился, сбросил груз напряжения. Она сделала еще глоток вина. Даже после выпитого полбокала вино начинало чувствоваться — ударяло в голову, бурлило в животе. Одна из свечей у противоположной стены мигала, задуваемая сквозняком из щели в окне. Может быть, и здесь окно открывается, как и у нее в комнате, лишь чуть-чуть? Не важно! Все равно она выберется отсюда, очутится в глухом безлюдном месте без денег и паспорта. Но не сегодня, подумала она. Сегодня я слишком устала, и ему надо дать расслабиться, почувствовать себя увереннее со мной, а мне надо выспаться одной.

Ей вспомнилась комната наверху, вспомнились замок на двери и то, что никакой стул ей не поможет, если он вздумает войти. Но пока что он этого не сделал, хотя возможностей у него было предостаточно. Она опять представила себе, как складывает он свою одежду. Но может быть, не все педанты педантичны так же и в сексе? Может быть, педант он лишь в работе с фотокамерой. Она представила себе, сколько раз он щелкал свою умершую супругу. Эту Паолу, сколько часов проводил он, поглаживая ее лицо, касаясь пальцами ее тела, щупая ее изображения в проявочной ванночке.

Конечно, вот откуда этот запах. Теперь она это поняла. Это был запах темной комнаты, где он проявлял фотографии, затхлый, душный запах, запах химикатов — проявителей, фиксажей. Он все еще не оставил этого времяпрепровождения, превращая негативы в ее портреты. Но если есть у него возможность бесконечно, вновь и вновь воскрешать жену, зачем понадобилось ему общество ее слабого подобия? Опять-таки несообразность, очередная нелепость, бессмыслица. Слишком много вокруг нелепостей. И опять она ощутила страх. Она поставила бокал на пол.

— Мне хочется подняться наверх. Я не очень хорошо себя чувствую. От вина немножко замутило. — Он не сразу ответил, словно взвешивал ее слова, определяя, что важнее — ее нездоровье или условия их договора. Показалось ли ей это или на самом деле, в комнату опять вползла напряженность, вползла, пролилась, затопила все, словно кто-то отвернул кран. — Думаю, это последствия отравления сказываются. Завтра все пройдет, — осторожно проговорила она.

— Конечно. — Он встал. — Я понимаю. Я провожу вас наверх. О, совсем забыл, сперва я должен сделать вам один подарок.

Наклонившись, он сунул руку под большую диванную подушку и вытащил оттуда маленький сверток в серебряной бумаге.

Она опасливо взяла его в руки.

— Разверните его. Это поможет вам заснуть. Она вдруг испугалась, что подарок окажется неприличным — какой-нибудь интимный предмет из их прошлого, которое ей теперь предстоит с ними разделить. Вспомнился лак для ногтей и гардероб с чистыми, отутюженными нарядами. Господи, только бы не белье, подумала она.

— Разверните. Пожалуйста.

Она осторожно надорвала клейкую ленту и стала разворачивать бумагу. Под мягкой прокладкой внизу пальцы нащупали острое ребро какого-то предмета. Прикосновение что-то напомнило, включив механизм памяти, и внезапно она поняла. Она быстро разорвала остатки прокладки, и на колени ей вывалилась деревянная лошадка Лили — лошадка лежала боком, задрав вверх переднюю ногу.

— Видите, — сказал он. — Теперь вы поверите тому, что я сказал. Через несколько дней вы будете дома и сможете вручить это дочери. Как будто вы сами это для нее купили.

Ей перехватило горло. Поглаживая прохладные бока лошади, она вновь перенеслась в ту лавку, увидела себя прежней — женщиной, посвятившей себя ребенку, но мечтающей как-то встряхнуться, чтобы доказать себе, что не все потеряно и она такая же, — как раньше. Может быть, это и привлекло его к ней, исходивший от нее аромат беспокойства и внутреннего смятения? Ведь сколько в мире бледнолицых брюнеток. Он мог бы набирать их пачками.

Как говорили они с Эстеллой, когда жизнь била их по мордам? Дело не в картах, что тебе выпали, а в том, умеешь ли ты играть. Долгие годы она воображала, что главной, определяющей игрой в ее жизни является Крис, потом место его заняла Лили — с ее помощью сохранялся некий основной баланс счастья и невзгод. Теперь с ужасающей ясностью она поняла, что все прежнее было лишь разминкой, а главная игра — вот она, главная, решающая игра происходит сейчас.

— Благодарю вас, — произнесла она почти шепотом и улыбнулась — не потому, что так уж поверила его словам, но потому, что в это мгновение она действительно ощутила благодарность.

— Вот видите, — спокойно заметил он, — я в вас не ошибся. Знаете, вы даже улыбаетесь как она. Вам надо улыбаться почаще.

Глава 29

Отсутствие — Суббота, днем

Она сидела на кровати по-турецки с накинутой на плечи простыней. С наступлением темноты зной спал. Она взглянула на часы — 9.20 вечера. В ресторане он разделался с выпивкой и предвкушает еду. В кои-то веки у нее появилось желание заставить его ждать. Она опять набрала номер, но на этот раз после соединения он оказался занят. Может быть, Лили плохо положила трубку. С ней это бывает.

В разговоре они не коснулись ничего серьезного, так, легкая болтовня, сдобренная рассказами о занятиях плаванием и аттракционах, и только в самом конце Лили, уловив какую-то тень в голосе мамы, вдруг отозвалась на это, заявив, что хочет, чтобы она поскорее приехала. Анна попыталась ее развеселить, но не смогла — у нее самой перехватило дыхание, и разговор неожиданно оборвался. Сейчас ей захотелось удостовериться, что все в порядке. Она опять набрала номер. Все те же пронзительные короткие гудки. Ах, Лили, Лили, только проговорила она, ведь телефон не игрушка, милочка моя, нельзя же проявлять такую рассеянность!

Она подумала о доме и о том, как все собрались в нем в этот субботний вечер. Как кстати, что Стелла именно в этот уик-энд решила их навестить. Они не общались уже две или три недели. Может быть, поэтому она и приехала? Приехала выведать, в чем дело?

Наверное, ей следовало им объяснить, что происходит. Стелле и Полу. Роман с женатым мужчиной вряд ли шокировал бы Пола, оскорбив его нравственное чувство. В прошлом они привыкли исповедоваться друг другу, не делая секрета и из любовных неудач, подтрунивая над собой и смеша друг друга, допоздна засиживаясь за рюмочкой бренди. Но с появлением на небосклоне Майкла их веселая дружба, эта близость без интимной близости, несколько потускнела. Поэтому она и не рассказала ему о Сэмюеле, а он не догадался спросить. Что же касается Эстеллы, тут причины были сложнее. Как многие близкие подруги, они были людьми очень разными. Порывистость Анны, ее безответственность дополняли осторожную основательность Эстеллы. Но при всей непредсказуемости Анны именно она была более устойчивой и не давала развиться болезненной отчужденности Эстеллы, потерявшей в десятилетнем возрасте мать и с тех пор недоступной для любого тесного общения. То, что за долгие годы они сумели сохранить прочность отношений, удивляло и радовало их обеих. Лишь однажды дружба их была поколеблена романом Анны с Крисом и тем, что воспоследовало в результате. Анна совершенно потеряла присущий ей вкус к жизни, и отчаяние ее оказалось таким пугающе безысходным и таким заразительным, что, когда она вдруг села в поезд и отправилась на север, никому ничего не сказав, сделать это в немалой степени ее заставила паника, которую испытала Стелла, и ее неусыпное попечение, от которого Анне захотелось бежать куда подальше. Разумеется, ей она об этом так никогда и не рассказала. Подруге бы это было слишком больно. Но даже после того, как она оправилась от потрясения, отношения их наладились далеко не сразу, а оставшийся шрам заставлял Анну остерегаться рассказывать подруге все без утайки, в особенности о появлении в ее жизни женатого мужчины, против которого, как она понимала, ей не устоять.

Так или иначе, история с Сэмюелом развивалась слишком быстрыми темпами. То, что поначалу казалось шуткой — рысканьем в субботнем вечернем подпитии по колонке знакомств, через неделю превратилось в очерк, который она захотела продать редактору отдела, озабоченной нехваткой в газете материала, который может привлечь тридцатилетних, равно как и безотрадностью собственной своей личной жизни.

— А если я решусь переспать с одним из них? — с вкрадчивой жестокостью спросила Анна.

— Тем лучше, если только вы потрудитесь изменить фамилии и не превратите очерк в банальную историю об изнасиловании. Подобного рода истории сейчас не в почете.

Но сама-то Анна знала, что спать с ними она не будет. Она поняла это в первый же вечер, услышав эти голоса, этот тон — жалкий и в то же время высокомерный. Тем не менее она уже успела войти во вкус и оставила несколько кокетливых сообщений. Она так увлеклась, что дважды за неделю перепоручала Патриции ребенка.

С двумя из них она встретилась в не очень шикарном ресторане в Сохо, убив на это два вечера подряд. Оба оказались людьми милыми, но скучными — один был разведен, работал в сфере социального обеспечения и так мечтал о детях, что женщина, которой предстояло стать матерью его детей, интересовала его лишь постольку-поскольку; второй был независимым юристом, консультирующим в делах о наследстве, этот давно уже не ловил мышей в смысле романтических поползновений, но, устав в последнее время от смотрения на экран компьютера и затворничества в своем одноквартирном домике в южной части Лондона, захотел как-то изменить свою жизнь, вернувшись к людям.

Она, в свою очередь, пришла на встречи с целым вагоном разнообразных жизненных историй, которые собиралась разыграть, но, к чести своей, быстро сообразила, что в выдумках пользы будет немного, а для написания хорошего очерка ей требуется испытать хоть какие-то чувства, хотя бы для того, чтобы проявить себя. Таким образом, она рассказала то, что смогла рассказать: говорила о Лили, о доме, о друзьях, представляясь не журналисткой, а преподавательницей английского на почасовой оплате в шестом классе колледжа. Вполне правдоподобно, если не придираться, думала она, скрупулезно описывая обоим свою жизнь.

Оба вечера прошли удивительно сходно — стороны выложили на прилавок свой товар, полюбовались увиденным, но довольно скоро стало ясно, что сделка не состоится, стороны не проявили достаточно интереса к товару не совсем свежему. В обоих случаях к концу десерта разговор начинал стопориться, и, отказавшись от кофе, они делили счет и, вежливо распрощавшись еще за столом, уходили по отдельности. На обратном пути в машине она мысленно набрасывала их словесные портреты.

После этого она поняла, что немного огорчена, что все вокруг подернуто дымкой печали, не сильной, которая может стать основанием трагедии, будничной, мелкой, однако достаточной, чтобы исподволь отравлять жизнь даже самым уравновешенным людям. Какое счастье, с жаром уговаривала она себя, что есть Лили, звездочка, чей свет на небосклоне ярче, чем все эти мужики, вместе взятые. Но ночью, когда они, прижавшись друг к другу, лежали в постели, Анне вдруг привиделась совсем взрослая дочь, как она уходит из дома, независимая, самодостаточная, и дверь за ней захлопывается, погружая дом в гулкую тишину. Сентиментальная чушь, решила она и встала, чтобы налить себе еще вина. Однако на следующее утро она позвонила по телефону службы знакомств и оставила там свой текст — почти агрессивный в своей игривости, парафраз Марвелловской «Скромницы», бросающей перчатку сильному полу. Прослушав свой текст, она с некоторым изумлением поняла, что при всей его наигранности в словах этих была доля правды. По крайней мере, очерку все это пойдет на пользу. На такое сообщение клюнуть может лишь мужчина, ценящий смелость. Добро пожаловать, прежняя Анна, не боявшаяся риска и не заботившаяся о последствиях.

Позвонив сама к концу недели по оставленным координатам, она убедилась, что сообщение ее принято. Посреди хаоса, оставленного завтраком, и спешки, чтобы не опоздать на занятия по плаванью, слова звучали странно, каким-то пьяным бредом. К вечеру понедельника ей позвонили шестеро — обычные рассказы о себе, болтовня с примесью бравады. Его звонок был четвертым и не похожим на остальные:

— Привет. Скажу вам, что я думаю, хорошо? Думаю, что в этом деле важно не содержание, важен голос, хотя я и допускаю, что и тут молено обмануться. Вы достаточно взрослая, чтобы помнить Теренса Стэмпа? Или же вы уже принадлежите к поколению Джулии Берчел? Но все-таки эти исключения лишь подтверждают правило. Поэтому такая ли вы, как вы говорите, или другая, но голос ваш мне определенно импонирует. И, без сомнения, вы тоже уже составили мнение о моем голосе.

Во всяком случае, давайте дадим друг другу шанс, устроив свидание на верхушке небоскреба Южного банка — там, где башня компании «Оксо», есть ресторан. Еда там не стоит тех денег, которые они за нее берут, но вид оттуда чудесный. Я буду ужинать там во вторник в девять вечера. Стол сто десятый. Я уже заказал его. Можете заглянуть туда и посмотреть на меня; если зрелище вас устроит, можете подойти и сесть. Если нет, ничего страшного, вы ничего не потеряете. Можете выпить, полюбоваться видом. А потом, кто знает, может, вам приглянется кто-нибудь другой. А я даже не узнаю, приходили вы или нет. Не станешь же горевать по чему-то несбывшемуся, правда? Хотя иной раз мне кажется, что со мной это случается. Ну, удачной вам охоты!

Да, вот на этом материале очерк получится что надо, подумала она.

Она не стала наряжаться и нарочно приехала с опозданием. Поставив машину возле моста Ватерлоо, она прошла пешком по набережной вдоль бетонной пристройки Национального театра. Был один из первых по-настоящему летних дней, и люди высыпали на набережную; они гуляли и сидели в кафе, притворяясь, что живут в Париже, а неторопливая Темза тоже делала все от нее зависящее, чтобы соответствовать этой иллюзии. Прогулка лишний раз напомнила Анне, как любит она этот город, дерзко перекроенный и обновленный в 80-е годы, обучившие его театральности. Давненько сама она не испытывала подобной склонности рисоваться, играть роль.

На вершине башни в баре толпа пришедших выпить после работы уже поредела, но ресторан гудел оживлением. Посетителям ресторана открывалась восхитительная панорама: собор Святого Павла, Сити. Выпивавшим в баре приходилось довольствоваться видом на новые административные здания и световую рекламу «На острие бритвы», то вспыхивающую, то гаснущую.

Стол № 110 был возле окна. Бойкий официант все норовил самолично проводить ее к столу, но она настояла пройти туда одна. Кружа по залу между столиками, она приблизилась к сто десятому и сидевшему за ним так, чтобы ясно рассмотреть его. Не позволяя себе предвкушать встречу, она была раздосадована тем, что испытала разочарование.

Он был высокий, хорошо одетый, и лет ему было уж никак не больше двадцати шести. Огорчительным была не столько его некрасивость, сколько незрелость, неоформленность: все в нем, даже складки одежды и тени на лице, казалось не следствием прожитых лет, а следами, оставленными только что снятой с него упаковки. На шее его она заметила выпирающий кадык. Трудно было поверить, что голос, который она слышала, мог исходить из столь узкого горла. Он поднял глаза, и стало ясно, что он кого-то ждет. Быстро отвернувшись, она постаралась не встретиться с ним взглядом.

Она ретировалась в бар. Вино ей подали в высоком бокале с начертанным на нем логотипом компании «Оксо». Она опять поглядела на незнакомца. Почему он так гадок ей — из-за возраста или из-за внешности? Но с каких это пор миловидность гарантирует хороший секс? Да и кто сказал, что она собирается с ним спать? От него ей требуется вовсе не постель, а материал для добротного очерка. Согласно договору, она должна выдать три тысячи слов об опасностях знакомств по объявлению. Какого черта она мнется и увиливает от встречи, если уж зашла так далеко? У нее было чувство, что она поймала себя на какой-то лжи, хотя понять, б чем эта ложь заключается, она не могла.

Она попыталась вернуть себе спокойствие, мысленно преобразовывая свое разочарование во что-то юмористическое, то подтрунивая над собой, то заставляя себя удивляться. Соскользнув с табурета, она направилась к нему. Он тоже встал. Но, как оказалось, не для того, чтобы встретить ее. Между столиками к нему шла молодая миниатюрная женщина с шапкой кудрявых рыжих волос. При виде нее лицо его расплылось в улыбке, и тонкошеесть его как-то снивелировалась. Они поцеловались, причем стало ясно, что видятся они здесь не в первый раз, после чего девушка уселась напротив молодого человека.

Анна в баре, все еще с бокалом в руке, на секунду опешила, не зная, что и подумать.

— Единственное, что остается предположить, это то, что он зарабатывает лучше моего.

Сказано это было тем самым голосом. Опустив взгляд, она увидела неподалеку от себя сидящего возле стойки бара мужчину с книжкой в руке. На обороте она успела прочитать одно-единственное слово: «Искупление». Других слов из заглавия она не разобрала, слишком поглощенная разглядыванием мужчины.

— Вы со столика сто десятого, я не ошиблась?

Он изобразил гримасу.

— По крайней мере, так было задумано. Безусловно он оказался не таким красивым, как его голос, но приятной, солидной наружности — короткостриженые волосы с проседью и широкоскулое лицо с морщинками от улыбок и прочими морщинками, улыбчивое и вообще живое. Ничего сногсшибательного, однако что-то в глазах его указывало, что его самого это ничуть не смущает. «Больше переписывать очерк не потребуется, — подумала она. — Пока на этом все». Сама того не желая, она еще плотнее обернула вокруг себя свой маскировочный халат — мысль о работе. Маскарадный костюм. Удивительно, но в иных обстоятельствах костюм этот не только не скрывает, но обнажает личность.

— По-моему, вы сказали, что зарезервировали столик.

— Я и зарезервировал, но, по-видимому, соперник мой оказался сильнее. Надо думать, он празднует какую-то знаменательную дату.

— Какую же?

— А как по-вашему? День, когда он впервые надел длинные брюки. Или, может, когда он снял их.

Она бросила взгляд на парочку за столиком. Те улыбались друг другу.

— О, по-моему, он уже взял быка за рога, — сказала она. — Вы не находите?

Он нахмурился.

— Странно, что она проявила к нему интерес. Вот будь вы на ее месте — проявили бы?

Она пожала плечами.

— Сначала проявила, но тут же опомнилась бы. Это вы так книгой были поглощены, что ничего не заметили? Но не в этом дело, — негромко сказала она. — Вы не с той точки зрения смотрите. Здесь речь идет не о сексе, тут замешана любовь.

— Ах, любовь… — И по тому, как выговорил он это слово, было ясно, что в его жизни любовь не играла особой роли. — Неудивительно, что я проиграл борьбу за столик. — Он помолчал, пристально глядя ей в глаза. — Но мне удалось получить другой столик. Перейдем, или же вы предпочитаете еще выпить?

Она сравнила два вида из окна. С одной стороны Сент-Пол — подсвеченный, почти парящий в воздухе, и с другой — строительные леса и административные здания восьмидесятых.

— Насчет здешнего прекрасного вида вы, я думаю, соврали.

Он вздохнул.

— По-моему, «соврал» — это слишком сильно сказано. Немного преувеличил, вот и все. Однако еда здесь это компенсирует, обещаю.

Едва сев за стол, он, казалось, потерял к ней интерес, озабоченный меню и получением максимального удовольствия от блюд. Анна, на которую кухня, гастрономия и преувеличенное к ним внимание в современном мире обычно наводили тоску, отметила это как первый его промах. Хорошее начало, но затем наступил спад, думала она, зная, что попутные эти наблюдения пригодятся ей вечером, когда она запишет их для очерка — многие, но не все. Теперь они познакомились достаточно, чтобы называть друг друга по именам. Он был Сэмюел (уменьшительным от него, без сомнения, было Сэм). Своих фамилий пока что они не назвали. Что и хорошо — по крайней мере, ей не придется лгать. Интересно, собирается ли лгать ей он.

Он поднял глаза.

— Простите. Дайте мне еще минуточку.

Она пожала плечами. Он опять с головой ушел в свое занятие, по-видимому, мужчина этот привык себя баловать. Ужасно самоуверен.

Подошел официант, и они принялись обсуждать тонкости приготовления тушеной баранины. Она сидела, вертя в руках и поглаживая ножку бокала. Возможно, на каких-то женщин это и производит впечатление, думала она.

— Ну вот, — сказал он, покончив с заказом. — Теперь все. Мы одни. С чего начнем? Можем начать с работы, прошлых связей, представиться как положено, а можем перечислить десять самых любимых фильмов. Имеются встречные предложения?

Да, кошмарно самоуверен. Но, по крайней мере, с ним не скучно. Пока что. Она издала смешок:

— Сколько раз вы проделывали такое раньше?

— Ну, думаю, чаще, чем это делали вы, — с улыбкой сказал он. — Поэтому-то и сменил тактику.

— Стали больше обращать внимание на голос, чем на содержание?

— Стал больше обращать внимание на существо дела, предпочитая его болтовне.

— По тому, сколько времени вы уделили ягнятине, этого не скажешь.

Он передернул вопрос.

— Здешняя ягнятина того стоит. А не про все, означенное в меню, можно это сказать. Я хотел удостовериться, что нам принесут самое лучшее. Теперь дело сделано, я спокоен. Вот так. Так это шутка или всерьез?

— Вы о чем?

— О вашем сообщении.

— Я думала, вы все поймете по голосу.

— Я и понял. Вы там сказали, что с личной жизнью у вас все в порядке, но вы хотите попробовать что-то еще. Не постоянно, но от случая к случаю.

— Да, — спокойно подтвердила она. — Я говорила что-то в этом роде.

Это означает, что вы замужем?

Нет.

Дети?

Да.

— Сколько же?

— Один ребенок.

— Подробнее рассказать не хотите?

— Дочка. Шести с половиной лет. Зовут Лили.

— Лили? Красивое имя. Отец помогает вам содержать ребенка?

— Нет, — сказала она, и впервые в голосе ее прозвучало раздражение. — Ребенка содержу я.

— Значит, отца на горизонте не просматривается?

— Скажите мне, Сэмюел, чем вы зарабатываете на жизнь?

— У-у… Как скучно! Мы же решили этого не касаться.

— Простите, но это вы решили. Пауза.

— Я продаю картины. Различным фирмам и компаниям.

— Как интересно!

— Вовсе нет, — резко парировал он. Он откинулся на спинку кресла. — Не хотите начать разговор заново?

Слова эти ошарашили ее.

— Не знаю… А с какого места заново? Он пожал плечами.

— Ну, мы делали заказ. Это повторять, во всяком случае, мы не будем, так как первая трещина, как мне кажется, наметилась здесь? Я прав? Вы рассердились. Я не ошибся?

Она издала сердитый смешок.

— Вернее будет сказать, что здесь я заскучала после многообещающего знакомства.

— Знаю. — Он вздохнул. — Еда — мой грех. Должен признаться, что еду я люблю не меньше секса.

— И едите регулярно, не правда ли? — сухо осведомилась она.

— Верно. И всегда готов съесть еще немножко, — сказал он, улыбнувшись на этот раз широко, отчего морщины на его лице обозначились четче. Держу пари, что после такой улыбки каждая из них готова есть у тебя с руки, подумала она. И не только есть. Хотя и она с ним не скучает, не очень понимая, правда, интересует он ее чисто профессионально или как-нибудь иначе.

— Ну а с вами как обстоят дела, Сэмюел? Женаты?

— Да, женат.

— Дети?

— Нет, детей нет.

— И давно вы женаты?

— Восемь лет.

— Это долгий срок. И ваш брак удачен?

— Более или менее.

— Сейчас, по-видимому, вы в фазе менее удачной.

— Не совсем так. — Он сдвинул брови. — Послушайте, в вашем сообщении вы ясно дали понять, что ищете не мужа.

— Верно.

— Вот и хорошо. Она рассмеялась.

— Ну а чего ищете вы?

— Да, думаю, того же, что и вы, — негромко сказал он и замолчал, наполняя ее бокал, потом свой. — Расскажу вам, как обстоит дело. Живу я за границей — во Франции, но каждый месяц на пару-другую дней приезжаю в Лондон по делам, и в это время я чувствую себя… ну, вдали от дома, что ли. Так, будто я — не я, а кто-то другой. Мне нравится это ощущение. Оно возвращает мне… как бы это сказать? Своего рода цельность. — Он сделал паузу на случай, если она хочет что-то сказать, но она молчала. — В прошлом году у меня был роман с женщиной, с которой я познакомился в самолете. Роман этот длился два месяца. Мне с ней было очень хорошо, и я сожалел, когда все кончилось. Наверное, я надеялся на повторение такой истории.

— И подумали, что объявления о знакомствах — подходящий способ отыскать кого-то в этом роде?

— Не хуже прочих способов.

Она слегка передернула плечами.

— Что ж, по крайней мере, честно.

— Я таков и есть, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Честный. Честное слово! Есть люди, которые скрывают за этим недостаток морали. Но не у всех это так. — Перчатка брошена. Он усмехнулся. — Послушайте, что касается меня, то соблюдения приличий тут не требуется, хорошо? Если вы почувствуете, что это не то, что вам надо — меньше или больше того, что требуется, — вы можете прервать все это в любую секунду, как только пожелаете.

Она задержала на нем взгляд. Хотя слова его и были циничны, в его устах циничными они не казались. Наоборот, в голосе его слышалась даже какая-то теплота. В противовес этому, в цинизме можно было обвинить ее, во время их разговора делавшую мысленные заметки для будущего очерка.

— Спасибо, я это учту. А кто в таком случае заплатит по счету? Я хочу сказать, если я предпочту уйти?

Он осклабился.

— Поскольку я, так или иначе, отведаю что-нибудь с вашей тарелки, думаю, будет справедливо, если по счету заплачу я.

Она кивнула.

— Ну а если произойдет так, что уйти захотите вы?

— Нет, сначала я уж поем, — Он поднял на нее глаза. — Я не захочу… Я имею в виду, не захочу уйти. И пусть не покажется вам это чересчур самонадеянным, но мне кажется, что и вы также не захотите уйти. По крайней мере, пока.

Она глядела на него, чувствуя, как начинает шевелиться в ней желание — легкое покалывание где-то в районе диафрагмы. Это все биология, подумала она, остаточные проявления поля — не более. Этим можно и пренебречь.

Она глубоко вздохнула и, сама того не желая, вдруг выпалила:

— Я люблю дочь.

Мне понятны ваши чувства. Я люблю жену.

Вовсе не рассердившись, она тихонько цокнула языком:

— Но, однако, с нею я не сплю. Замешкавшись лишь на секунду, он сказал:

— И я с женой не сплю. — И с легкой улыбкой добавил: — Почти. А почти — не считается.

Она не ответила ему улыбкой.

— Но должен признаться вам, Анна, что очень хотел бы спать с вами.

Будучи достаточно умен, чтобы уже в самом начале не опростоволоситься столь примитивным образом, он, видимо, знал, что ей такое сказать можно. Что он не смутит ее подобным признанием. Вот сейчас легко все и прекратить, подумала она. Хороший очерк у тебя уже в кармане, а больше тебе ничего и не надо. Если только и вправду тебе больше ничего не надо — разве нет у тебя иных желаний?

— Вам не кажется, что ваши действия чисто рефлекторны — как, проголодавшись, приняться за еду?

Он засмеялся.

— Допускаю, что это может выглядеть патологией, однако уверяю вас, что это не так. Неудача меня не обескуражит. Мне случалось проделывать это и в одиночестве. В прошлом такое бывало. — Он помолчал. — Я предупредил вас, что честен и откровенен с вами.

— Бывало? И за этим же столиком? — воскликнула она, изобразив негодование.

Он пожал плечами, словно извиняясь:

— Нет, в последний раз это было за столиком номер сто десять.

Она бросила взгляд в направлении 110-го столика. Парочка там ела, о чем-то деловито беседуя — судя по всему, разговор был не столько оживленным, сколько по-домашнему уютным. Парочка, в полном смысле слова.

— А что, если не получится? — спросила она, опять возвращаясь к нему.

— Вы имеете в виду секс? Что ж, тогда мы вкусно поедим и полюбуемся видом. Но не получиться не может. С хорошей партнершей я в этом дока даже больший, чем в еде. Доверьтесь мне. И себе доверьтесь.

Она откинулась в кресле, вытянув под столом ноги. Ступня ее коснулась его ступни. Секунду он оставался неподвижен, потом рука его скользнула вниз и обхватила ее голую щиколотку; указательным пальцем он скинул с нее туфлю и медленно гладил теперь подошву ее ноги. Палец его был гладким. Плоть терлась о плоть. Он знал, что делал, Трудно было бы отрицать, что прикосновение это ей приятно. Хоть и несколько грубо.

— У меня есть идея получше, — сказала она. — Почему бы нам вообще не пожертвовать едой?

Он вытаращил на нее глаза, и впервые она увидела на лице его замешательство. В нем происходила борьба, он соизмерял альтернативы, и даже прикосновения его стали рассеянными. Когда-то она хорошо умела объединять страсть с озорством, и это делало ее неуязвимой для обид и разочарований. Вот сейчас бы вернуть мне это умение, думала она. Я созрела для него. Она засмеялась так громко, что за соседним столиком прекратили есть и обернулись к ним.

Пока она говорила, решение, так или иначе, формулировалось.

— Что ж, по крайней мере, тут вы не солгали, — сказала она, тихонько отодвигая ногу, и, сразу же почувствовав к нему жалость, добавила: — Но, по-моему, неразумно было бы нам достигать пика уже здесь и на этом этапе.

Он тоже громко рассмеялся и, вытащив руку из-под стола, протянул ее ей над салфеткой, ножами и вилками, словно приветствуя делового партнера.

— Итак, Анна… как ваша фамилия?

— Ревел, — сказала она, запнувшись лишь на долю секунды, — Анна Ревел.

Итак, Анна Ревел, — сказал он, — а я Сэмюел Тейлор. И я очень рад с вами познакомиться.

Пока она предавалась воспоминаниям, в комнате темнело. Телефон, который она держала в руках, вдруг разразился звонком. «Из дома, — подумала она, хватая трубку. — Они ухитрились узнать номер».

Из трубки несся посторонний шум — итальянцы веселились напропалую.

— Послушай, у меня сейчас будет гипокликемическая кома. Что мне, «скорую» вызывать или официанта?

«Позвонил бы жене», — подумала она и даже удивилась собственному раздражению.

— Приступай без меня, — вместо этого произнесла она. — Я скоро иду.

Она нехотя встала, ища, во что бы переодеться. Влезла в новую сумку и вытащила оттуда свежий топ, слишком поздно сообразив, что в него был завернут подарок Лили. Деревянная лошадка полетела на пол, грохнувшись передней ногой о каменные плитки. Послышался треск. Черт! Осторожно подняв лошадку, она оглядела причиненный ущерб. В передней ноге, на сгибе сустава, образовалась трещина. На ногах лошадь держалась, но ей требовалась ветеринарная помощь — какой-нибудь хороший клей. Собственная небрежность рассердила ее, так как она усмотрела в этом доказательство материнского небрежения.

В ванной, когда она включила свет, по полу метнулся и исчез под раковиной таракан. Даже в самом средоточии чистоты здесь была грязь.

— В чем дело? — громко вопросила она. — Яркий свет тебе не по вкусу, да?

— Ну а ты сама? — еле слышно пробормотала она, разглядывая свое отражение в зеркале. — Что мы видим?

Лицо, глядящее на нее из зеркала, было бледным, с легкой лиловатой припухлостью под глазами — следами бессонной ночи, так выглядят женщины после ночи любви. Опять вспомнились дом, Пол, Стелла, Майкл, ужинающие на воздухе в саду без нее, в то время как Лили торопится вниз по лестнице к телефону. Нет ли во всем этом риска — сближения с любовником ценой отдаления от них? У нее имеются работа, дочь, дом. Собственная жизнь. Другой ей не требуется. А если требуется, то что это доказывает в отношении собственной ее жизни, ее прошлого? Она опять взглянула на свое отражение в зеркале. Перемена, которую она заметила, касается лишь внешности или же это и внутренняя перемена? Да нет, это просто следы ночного секса. Захоти я, и мне ничего не стоит отсюда уйти и никогда больше не встретиться с ним, подумала она. Правда это или ложь? Глупый вопрос. Зачем ей лгать? И так ли невозможно совместить его с ними? В конце концов, мужчины это делают сплошь и рядом. Единственная хитрость тут — научиться не объединять их, думать о них как о чем-то совершенно различном.

Порывшись в косметичке, она начала подкрашиваться, когда телефон зазвонил вновь.

Глава 30

Дома — Воскресенье, утром

Проснулась я среди ночи от звука полного безмолвия. Тишина, но в ней было что-то странное, какое-то изменение. Первой моей мыслью было, что в дом кто-то забрался, второй — что вернулась Анна. Я встала и, на ходу натягивая халат, поспешила к двери.

В полумраке лестничной площадки я различила ее силуэт — она сидела на верхней ступеньке, как домовой, крепко обхватив себя руками под коленками. Если бы ночь не была бы такой теплой, я решила бы, что так она спасается от холода. Но я сразу поняла, что это она обнимает себя.

Боясь напугать ее, я очень тихо окликнула ее и почувствовала, что она слышит меня, хотя и не отвечает. Она лишь качнула головой, наклонив, положила ее на руки. Я расценила это движение как приглашение и села с ней рядом.

— Привет, — тихо сказала я. — Не спится? Она слегка покачала головой.

— Слишком много развлечений было днем, да?

— Ты мамин халат надела, — сказала она, чуть склонив набок голову — лица ее не было видно за шапкой свесившихся волос.

— Да, свой я забыла. Думаю, она бы не стала возражать, а ты как считаешь? Хочешь ко мне под халат? Места хватит.

Опять еле заметное качание головой. Мы посидели, помолчали. Хотелось обнять ее, укрыть теплотой своего тела, но я не знала, будет ли это правильно. Окажись на моем месте Анна, ей бы подсказал это инстинкт. Мать в этом смысле есть мать.

— Нового звонка ты не слышала?

Она опять мотнула головой из стороны в сторону, на этот раз движение было резким. Я почувствовала исходящую от нее волну раздражения, но что именно раздражало ее — все вокруг или я, сказать мне было трудно. Как-то мы будем ладить, если Анна вообще не вернется, подумала я. Сможем ли преодолевать ночной мрак?

— Хочешь пить?

Она пожала плечами. Я подождала.

— Может быть, тебе будет лучше спаться в маминой постели?

По-прежнему нет ответа.

Однажды позапрошлым летом, когда они с Анной гостили у меня, Анна пошла поздно вечером послушать музыку в парке, оставив меня с девочкой. Лили проснулась в каком-то кошмаре, такой я ее еще не видала, но, когда я попыталась ее успокоить, она словно взбесилась — стала метаться в приступе дикой ярости. Я даже испугалась ее. Девочка плакала, и истерика эта длилась, как мне казалось, часами, хотя на самом деле весь приступ продолжался тридцать пять минут — я проверила это по часам. Потом, так же внезапно, она угомонилась и, свернувшись калачиком у меня на коленях, заснула. Я побоялась стронуть ее с места, и Анна, вернувшись, застала нас в этой же позе — я сидела, держа на коленях спящую Лили.

Анна отнеслась к происшествию здраво. Она сказала, что с Лили это случается — раз-два в году, и что сильное впечатление, которое такие случаи производят на окружающих, объясняется лишь тем, что обычное настроение Лили — оптимистическая жизнерадостность. Анна называла это «заглядывать в бездну». Бездна эта столь глубока, что может закружиться голова, но все, что остается делать, когда девочка погружается в такое состояние, — это быть с ней рядом и ждать, когда в конце концов она готова будет вынырнуть оттуда, зная, что ее не покинули. Мы часами потом обсуждали это, говорили, как у каждого из нас в душе есть те или иные темные бездны, скорее врожденные, чем благоприобретенные, и почему же тогда не допускать такой глубины чувств у человека, отличающегося от прочих лишь малым возрастом? Я лишний раз восхитилась тогда материнской чуткостью Анны, не боявшейся этих бездн. Какой же она оказалась хорошей матерью и каким хорошим другом!

Помнится, после гибели мамы у меня выработалась привычка приходить среди ночи в ее комнату, появляясь там какой-то печальной лунатической тенью. Отец мой просыпался оттого, что я сидела на кровати с той стороны, где обычно спала мама, я не плакала и ничего не говорила, лишь сидела, помаргивая широко раскрытыми глазами и не отвечая на его вопросы. Подобно Анне, отец был тогда чуток к чужому горю. Если ночь была холодной, он кутал меня в одеяло или же просто обнимал меня за плечи и ждал, когда у меня это пройдет. Тогда он спрашивал, хочу ли я теперь вернуться в постель, на что я в конце концов соглашалась. Утром я обычно ничего не помнила. В точности как не помню ничего и сейчас.

Возможно, я пыталась собственными силами как-то решить загадку — как случилось, что в том же самом доме, в той же самой комнате, на той же самой постели была мама, и вдруг ее нет? Возможно, мне необходимо было самой исследовать образовавшуюся пустоту. Теперь, по прошествии времени, мне кажется, что психику мою не слишком искорежила эта история. Тогда в просвещенной среде было принято считать, что о горе надо говорить, и это поможет пережить его. Как мне известно, отец тоже показывал меня специалисту — по-моему, я помню лицо этой женщины, с которой я говорила, а вернее, она говорила со мной, помню рисунок обоев в ее кабинете, а может, фантазия моя лишь расцвечивает, приукрашивает деталями рассказанное мне позже. Помогла ли мне психотерапия, не знаю. Мне кажется, я сама со временем нашла способы исцеления, о которых отец мой понятия не имел. Но по крайней мере он пытался мне помочь.

С тех пор, как он рассказал мне об этом — а было это лет десять назад, — дети стали видеться мне чем-то подобным комнатным растениям в горшках — слабыми ростками, за которыми нужен постоянный уход: не подопри росток вовремя, дай ему слишком мало или слишком много подкормки — и эмоциональное развитие его на долгие годы будет подорвано. Вот она, тирания фрейдистских идей! Мне кажется, в частности, из-за этого мне никогда не хотелось иметь собственных детей. К счастью, Анна проявляла тут всегда большую уравновешенность. Она считала, что комнатные растения весьма жизнестойки и что дети гораздо гибче, чем считают авторы книг по педагогике. Кажется, моя мама тоже так считала, и проживи она со мной подольше, я тоже бы это усвоила.

Если бы только было возможно вспомнить, как я чувствовала тогда потерю, вспомнить ее настоящий вкус, а не только тягостные дни без мамы! Наверное, отсутствие памяти явилось оружием против боли. Именно ее я сейчас боялась. Боялась, что потеря Анны отзовется во мне и чем-то большим, чем-то давно уже похороненным, ушедшим на дно. Не потому ли я предпочла верить, что по телефону действительно звонила Анна? Ведь допустить другую возможность было слишком страшно.

— Знаешь, когда я была маленькой, я тоже иногда приходила среди ночи в спальню мамы и папы и садилась на их постель, — сказала я, поглядывая вниз, в холл, где на столе стоял телефонный аппарат.

Ей мои слова понравились. Должно быть, я на это и рассчитывала.

— А зачем?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, чтобы удостовериться, что они там.

— Твоя мама умерла, да?

— Да. Но тогда она была жива, — сказала я; мгновенно и чудесно воскресшая мать в целях собственного спокойствия и спокойствия Лили.

Она замолчала. Может быть, я напугала ее?

— Она была хорошая?

— Моя мама? О да, думаю, что она была хорошая.

— Ты скучаешь по ней?

Не стоит переусердствовать и лгать слишком много. Лили все равно распознает ложь.

— Ну, по правде говоря, я ее теперь плохо помню.

— Почему?

— Потому что умерла она уже давно. — Сколько тебе было лет тогда?

— Лет… ну, я была гораздо старше тебя… мне было почти десять.

— Десять. И ты ее не помнишь? У тебя, наверное, очень плохая память, Эстелла!

— Да, — с усмешкой призналась я. — Наверное!

Она немного придвинулась ко мне, так что теперь я ощущала возле своей ноги ее теплую ножку. Я обвила рукой ее плечи. Она прижалась ко мне. Я почувствовала, как внутри у меня распускается какой-то комок. Мы сидели, глядя в темноту лестничного пролета с его темными тенями. Я думала о смерти и желала подальше отогнать ее от нас обеих.

— Ты не боишься сидеть вот так одна в темноте? Она покачала головой.

— Мама говорит, что темнота пугает нас только потому, что мы не кошки. Она говорит, что множество животных, наоборот, любят темноту. Что им темнота нужна, чтобы побыть одним, добыть себе пищу и поиграть. Разумная мысль.

— Что ж, она совершенно права, ты так не считаешь?

— М-м… Знаешь, мы однажды видели ежа. На дороге. Когда из кино возвращались. Он спрятался под машину. Мы дали ему кошачьей еды.

— Ну и как ему? Понравилось? Она пожала плечами.

— Да не знаю я! Он так и не вылез. Мы подпихнули ему миску под машину. Утром она была пустой.

— Может быть, это съела кошка?

— Может быть.

Тьма вокруг нас посветлела, размылась. Кошмары Стивена Кинга вытеснились образами Беатрикс Поттер. Я бросила взгляд на девочку. Более подходящего времени не придумать.

— Приятно было вечером поговорить с мамой? Она не проронила ни слова, но еле заметно кивнула.

— Ты ведь не беспокоилась о ней, правда? Она ответила не сразу.

— Нет. А вы вот — беспокоились. Я засмеялась.

— О, ты так решила, потому что мы на тебя накинулись, да?

Она передернула плечами.

— Знаешь, мне кажется, Пол просто хотел сам с ней поговорить. Поэтому он так на тебя и рассердился.

— Она просила передать ему горячий привет. Она о нем не забыла.

— Не забыла. А обо мне она что-нибудь сказала?

— Сказала: «Как хорошо!»

— Что «хорошо»?

— Я сказала ей, что ты приехала, и она сказала: «Как хорошо!»

— И больше ничего-ничего не сказала? По-видимому, я не смогла скрыть своего возмущения, потому что Лили вдруг сжала мой локоть.

— Она сказала это очень громко. Как будто она на самом деле очень рада.

Я улыбнулась и ответила на ее пожатие. Пол ошибся. Лили действительно говорила с матерью. Это не было детской фантазией. Мы посидели еще немного, со всех сторон окруженные ночной тьмой. Я представила себе костер в ночи и целую армию маленьких мохнатых зверьков, с любопытством глядящих на него из темноты. Быть может, мы рассказываем детям сказки перед сном, чтобы отогнать от себя ночные страхи?

— Она странно говорила, — наконец пробормотала девочка.

— Странно? А чем странно?

— Не знаю. — Она слегка передернула плечами. — Когда она сказала «до свидания», голос у нее был такой… печальный, словно она не хочет класть трубку. Я даже заплакала. Я хотела еще что-нибудь сказать, но ее уже не было на проводе. А потом Пол стал орать мне в ухо, и вы оба примчались, и я испугалась.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то екнуло, словно в животе разверзлась черная дыра, которая сейчас поглотит меня. Почему это сердечная боль всегда так отдается в животе?

— О, Лили, — сказала я, крепко обняв девочку, — дорогая моя! Просто она, наверное, очень огорчилась, что не смогла сесть на самолет.

В полумгле я увидела, как она крепко зажмурилась, чтобы не заплакать. Она так делала всегда, с раннего детства, когда еще училась ходить и все время падала.

— По-моему, нехорошо было Полу так на меня кричать.

— О, он не нарочно! Ты же знаешь Пола. — Я помолчала. — А она слышала его крики? Ты еще говорила с ней, когда он подключился?

— Не знаю. Наверное, нет.

— А она знает, что у тебя все в порядке? То есть она спросила об этом у тебя?

— Да.

— И что ты ей сказала?

— Сказала, что все чудно.

Чудно. Это было словечко Лили на все случаи жизни. Чудная погода, чудная жизнь, чудная школа, все чудно. В свое время наши с ней телефонные разговоры нередко исчерпывались этим кратким словом. Я так привыкла к нему, что даже попыталась как-то применить его в деловом разговоре. Все сошло отлично. Чудно сошло. Не то что сейчас.

— Я рассказала ей, что ты мне утку выиграла, — добавила она, видимо полагая, что это меня взбодрит.

— Не я же выиграла! Выиграла ты!

— Да, но ты помогала мне держать сетку.

— А насчет панды ты сказала? Она кивнула.

— Вот, наверное, поэтому голос ее и был таким печальным. Она услышала обо всем этом и пожалела, что не была с нами, не веселилась, как мы.

— Да. — Она взвесила сказанное. — Наверное, ей этого хотелось. Что ж она не приезжает домой?

— О, она приедет, дорогая, обязательно приедет.

Мы еще посидели немного. Она высвободилась из моих объятий, и теперь я не могла сказать, что она чувствует. Я внезапно забеспокоилась, не делаю ли какой-то ошибки.

— А когда твоя мама умерла — я хочу сказать, в детстве, когда ты была маленькой, — заговорила наконец Лили, по-прежнему не глядя мне в глаза, а уставясь на ступени лестницы, — тогда ты скучала по ней?

Скучала ли я? Я вновь перенеслась в родительскую спальню: вот я стою там, глядя на то место на кровати, где обычно спала мама, и покрывало там такое гладкое, блестящее, как море в штиль, и на секунду я опять почувствовала разверзшуюся внутри меня дыру.

— Да, — ответила я. — Я очень по ней скучала. Но твоя мама, Лили, не умрет. Она просто немного задерживается.

Мы еще посидели с ней. Все слова, что приходили мне на ум, казались фальшивыми и ненужными. Я чувствовала, как подрагивает в моей руке ее ручка. Помоги ей, Стелла. Придумай, как это сделать.

— Хочешь, остаток ночи будем спать вместе? — спросила я, крепче прижав ее к себе. Может, это поможет заснуть?

Я не ожидала, что она согласится, но она согласилась, и, сгребя ее в охапку, я понесла ее наверх по лестнице.

Глава 31

Отсутствие — Воскресенье, утром

В середине ночи он отпер дверь ее комнаты.

Она лежала в постели, приобняв рукой лошадку. Она не спала.

После его ухода она долго вспоминала и проигрывала их беседу — так влюбленный ищет тайные смыслы в словах, сказанных при первой встрече. Не помогло. Чем больше времени проводила она в его обществе, тем большую зыбкость и неустойчивость чувствовала. Чем меньше он говорил, тем подозрительнее она становилась, и с каждым новым его признанием она все меньше верила ему. Впрочем, женщина действительно была. Это подтверждали снимки. И между ними существовали какие-то отношения, это было совершенно ясно, хотя отношения вовсе не те, о которых он говорил. Старомодное ухаживание, счастливое супружество, печальная кончина — в наши дни даже романы и то не так слащавы. А если это было правдой, зачем так долго уверять ее в этом? Здесь и заключалась странность. Все произошедшее — ее умыкание, плен, его гостеприимство — говорило ей об одержимости, но кем? Ею или умершей? Для чего она ему понадобилась — в качестве замены или просто как свидетель? Могло показаться, что ему надо уверить ее в чем-то, чтобы увериться самому. И она подозревала даже, что в известном смысле он не слишком ею интересуется, глядя не на нее, а скорее сквозь. Может ли это означать, что он собирается сдержать слово и отпустить ее? И сдержит ли свое слово она — подождет ли покорно, пока он ее отпустит? Ответы на оба вопроса казались очевидными.

Но, так или иначе, спать сегодня ей не придется. Еда сделала свое дело, преобразовав дневную потерянность в беспокойство и энергию. Она еще и еще раз обежала комнату в поисках чего-то, что могла пропустить. Исчерпав таким образом все возможности спальни и ванной, она погасила свет и забралась в постель, где, глядя на потолок, мысленно обследовала уже весь дом, пробуя окна и двери, дергая замки, и наконец выбиралась на свободу, пока воображаемый он спал над своими пузырьками с проявителем.

Мысленно она все возвращалась в ту темную комнату. Если он проводил в ней столько времени, может быть, и сейчас он там? Глубина его одержимости и запах, исходивший от его одежды, позволяли предположить, что в это помещение его тянуло постоянно. Но когда-то далее и ему требуется сон — если не там, то где-нибудь рядом, чтобы услышать, не забеспокоится ли она среди ночи. Тот факт, что он не услышал, как в первую ночь она билась в дверь, еще не означает, что он вообще не способен это услышать, скорее доказывает лишь то, что он предпочел не слышать этого. Почему-то ей важно было знать, где он находится. Мысленно представлять его местонахождение так же точно, как он представлял, где находится она.

Поэтому, когда среди ночи, в самую глухую ее пору, она вдруг услышала, как в замок вставляется ключ, она перепугалась тем сильнее, поняв, что опять не слыхала его шагов. Неужели этот человек действительно умеет красться бесшумно или же он все время стоял под дверью, выжидал, отмечая ход ее мысли, вместе с ней проделывая тайный ее путь к свободе? Замок щелкнул, и тело ее охватил страх, в голову бросилась кровь, живот сжало спазмой. Пальцы ее под периной ухватили за шею лошадку. Она примерялась то так, то эдак — то прицеливаясь ударить острыми выступами фигурки, ее ногами, то сжимая голову лошади как рукоятку дубины. Да, последнее вернее. Ей даже удалось унять дрожь.

Тишина. И потом легкий шорох, как будто из замка вынули ключ. Она лежала, замерев, в ожидании того, как увидит движение дверной ручки. Что произойдет после? Если он планирует секс, то он подготовился. Мог бы так не трудиться. Мужчина, подмешивающий что-то в кофе, наверняка имеет в запасе еще пару-другую снадобий, которые хорошо идут с красным вином и анчоусами. Однако она не спит и в полном сознании. Готов ли он к драке? Неужели ему это требуется? Со всеми своими рассказами о любви, зародившейся среди английских глаголов, он производил впечатление человека сентиментального и не способного на насилие. Но что она понимает? Ведь это первый ее уик-энд с психопатом.

Она лежала, ждала.

Ничего не происходило.

Дверь оставалась закрытой.

Ее пальцы, сжимавшие дерево, подрагивали. Она вдруг услышала шарканье ног по полу. Он отходил от двери, шел по коридору, спускался по лестнице. Какого черта, что происходит? Сначала он запирает ее на ключ, потом ждет до поздней ночи, отпирает дверь — и что? — просто уходит, и все?

Неужели в последний момент он оробел? Подгоняемый плотью, поднялся по лестнице лишь затем, чтобы обнаружить, что страсть его исчерпала себя, не выдержав даже времени, требуемого, чтобы отпереть дверь? Она понимала, что такое невозможно. Значит, причина должна крыться в другом. Она мысленно проиграла идею раскаяния — романтический вечер, проведенный вместе с ней, приоткрыл в нем родник сочувствия, что, в свою очередь, освободило ее, погнав его к священнику для исповеди и отпущения грехов. Не выдерживает критики. При всех его рассказах насчет любви и страданий его патология несовместима с раскаянием.

Остается лишь один ответ. Видимо, он задумал какую-то хитрость. Может, он хочет, чтобы, проснувшись среди ночи и найдя дверь открытой, она вышла, чтобы отыскать его? Может быть, он хочет испытать ее, проверить ее покорность, посмотреть, не нарушит ли она их соглашения, попытавшись освободиться. Тогда он воспользуется ее нарушенным словом, чтобы нарушить свое. В таком случае она воспротивится его плану. Опять наступила мертвая тишина. Она лежала, не шевелясь, с закрытыми глазами, ровно дыша. Снаружи в щель окна проникал шелест сосновой хвои, зыбкий, неровный шорох, как будто ветерок играл черепицей, звук распадался на частицы, живой, то нарастающий, то затихающий. В смятенном вихре чувств, в котором она пребывала последние два дня, она поняла, что чуть ли не радуется этому звуку. А потом она услышала другой звук — урчанье автомобильного мотора, звук зажигания, двигатель наращивал обороты, пока колеса резко не двинулись, прошелестев по гравию в направлении покрытия более твердого, и машина укатила, шум постепенно замер, растворившись в ночи.

Сердце ее колотилось как бешеное. Ошибиться в последовательности звуков она не могла — сначала отперли ее дверь, потом кто-то уехал на машине. Это мог быть только он. Если она спала, ни того, ни другого звука она не услышала бы — уж слишком тихими они были. Но она не спала, а дверь теперь была открыта, и машина уехала.

Ей опять представились кабинка для исповеди и в ней мужчина, в слезах кающийся в своей любви, доведшей его до безумия. Отпустит или не отпустит ему его грех священник, лежать здесь, ожидая его возвращения, она не собирается. Хватит быть жертвой на заклании!

Она выбралась из постели, опустила ноги в туфли. Спала она одетой, и шелковое платье смялось и прилипло к телу, оставив на коже отпечатки своих морщин и складок. Времени переодеться у нее не было. Если и удастся покинуть этот дом, она будет без паспорта, без билета и без денег! Не важно.

Можно отправиться пешком или весь путь к свободе проделать автостопом. Там будет видно. Выхватив из гардероба свой жакет и все еще сжимая в руке деревянную лошадку, она тихо отворила дверь.

Ничего не произошло. Ни сигнала тревоги, ни внезапно вспыхнувшего света, ни руки, протянутой к ней из темноты, чтобы преградить ей путь. Она очутилась на лестничной площадке. В большое окно холла струились полосы света от серпа месяца высоко в небе. Лунный свет разгонял мрак ночи, вместе с тем отбрасывая тени, в которых ей почудилось движение.

Она взяла себя в руки. Страху не одолеть ее. Жизнь вдвоем с ребенком учит побеждать ночную паранойю; сигнализация от грабителей нужна разве что страховым компаниям, а воображению же требуется защита более тонкая и хитроумная. Если бы сейчас с ней рядом находилась Лили, она бы всячески старалась уберечь от страха ребенка и ей было бы не до собственных страхов. Она сжала в кулак свободную руку, вообразив трепетание в ней детской ручки. А потом, говорила она себе, спускаясь по лестнице, чего ей бояться? Она уже знала, что в доме никого нет.

Спустившись, она сразу направилась к входной двери. Щелкнула верхним и нижним замками и повернула ручку. Дверь не подалась. Она и не надеялась, что дверь окажется открытой, ведь правда же? Так было бы слишком просто. И тем не менее она быстро оглянулась, заподозрив, что он стоит за ее спиной, смеясь над ее наивностью. После сорока восьми часов плена она уже начала и вести себя как узник, боящийся свободы, испытывающий неловкость от отсутствия цепей. Она стремительно шла по коридору, пробуя каждую дверь по очереди. Все они оказались закрытыми, что наводило тоску. Повернув ручку одной из дверей, она надавила на дерево всем телом, упираясь плечом, как тараном. Но подалась не дверь, а только ее плоть. Признав поражение, она отправилась в гостиную. Там было темным-темно. Наверное, окна прикрывались ставнями, и потому тьма была такой непроглядной. Может, рискнуть зажечь свет? А что, если он следит за ней откуда-нибудь рядом и только и ждет знака, чтобы войти? Вытянув перед собой свободную руку и так прокладывая себе путь в темноте, она осторожно пересекла пространство гостиной, подойдя к стоявшему возле каминной решетки столику, где раньше стоял телефон. Сейчас аппарата там, разумеется, уже не было. Предусмотрительности ему не занимать. Она быстро переместилась к окну, которое, как она помнила, за ужином было приоткрыто. Но по пути она задела бедром угол столика, и тот повалился. Шум был настолько оглушительным, что она невольно вскрикнула, разжала руку с лошадкой, и та кубарем полетела в темноту. Ничего, все в порядке. Если в доме никого нет, то и слышать шум было некому.

И тем не менее она заторопилась. Оставив лошадку лежать там, куда она упала, Анна бросилась к окну. Но оно, как выяснилось, было не просто заперто, а даже не имело шпингалета, и не за что было ухватить деревянную раму. Ей даже пришло в голову попытаться разбить стекло чем-нибудь из мебели, но все равно она уперлась бы в закрытые ставни. Дом был как неприступная крепость, и выбраться из него не было никакой возможности.

Она почувствовала, как ее сотрясает дрожь, словно вдруг потянуло холодом. От страха по коже побежали мурашки. Все усилия ее бессмысленны. Она бродит по темному дому, где все заперто и законопачено. Зачем ему было трудиться выпускать ее из комнаты, если все равно идти ей некуда? А может быть, именно поэтому он и выпустил ее? Чтобы она почувствовала и поняла, насколько совершенно ее пленение. Как не может она его нарушить и выйти отсюда без его на то согласия, даже если его нет дома и он не может ей воспрепятствовать. Может, он и нитки протянул или рассыпал муку на полу и теперь получит доказательства того, что она бродила по дому, пытаясь выбраться?

Она поняла, что даже в его отсутствие она боится его. Как случилось, что она стала такой пугливой? Возможно, поэтому-то он и остановил свой выбор на ней. Для таких людей, как он, это качество решающее. Ведь во Флоренции было полно говорящих по-английски туристок, темноволосых и белолицых. А он выбрал именно ее, учуяв в толпе покупателей ее уязвимость, словно та источала какой-то особый и ощутимый запах.

Она не всегда была такой. Раньше ей было море по колено, во всяком случае, она не боялась в этом море утонуть. Но почему-то с рождением Лили мир вокруг стал представляться ей местом значительно более опасным. Она тратила столько сил, оберегая дочь от неправильных поступков и ошибок, что забыла, как приятно иногда сбросить с себя узду, заглянуть в пропасть. Она постепенно утратила стремление к вершинам. Теперь на пути к ним ее тошнит — в прямом и переносном смысле, у нее кружится голова. Что ж, приближаться к краю пропасти так близко, как теперь, ей вряд ли когда-нибудь придется, но чтобы не свалиться сейчас, ей лучше научиться сохранять равновесие. И поскорее. Для начала надо поверить, что она уже научилась этому.

Если он ждет от нее побега, то она поступит противоположным образом — оставит попытки бежать. Если он хочет, чтобы она потеряла голову, то она будет совершенно спокойной. Если он ушел, играя с ней в прятки в темноте, то она включит свет. Она опять пересекла комнату и возле двери нашла выключатель. Комната вспыхнула светом — чистая, аккуратно прибранная, следы ужина были ликвидированы, на столе, придвинутом теперь к дальней стенке, стоял завтрак — термос с кофе и рогалики в корзинке, прикрытые еще чуть влажной салфеткой. Она взяла рогалик, пощупала его. Хлеб был черствый. Значит, запасы продуктов подходят к концу. Не пополнить ли их он отправился и сейчас закупает провизию в каком-нибудь дальнем ночном супермаркете? Нет, вряд ли. Приходится признать, что она понятия не имеет, где он может сейчас находиться.

Приводя в порядок комнату, она подняла валявшуюся на полу лошадку. Одна нога у фигурки теперь надломилась в колене. Лили придется сделать лошадке перевязку. Ну, это она умеет — девочка заправский ветеринар. Оставив мысль о лошади, она занялась теперь столиком. Возле него на полу валялись книги, видимо упавшие вместе со столиком. Она подняла и их. Книги оказались английскими романами в дешевой бумажной обложке с потрепанными от чтения корешками и с картинками на передней сторонке, красноречиво выдающими содержание романов: холеные красавицы с чистыми открытыми лицами на фоне экзотического пейзажа — любовные дамские романы под стать гардеробу в спальне. Она проверила дату выхода романов, помеченную на обороте. Конец девяностых. Похоже, это книги Паолы, теперь предназначенные во владение ей. Что виделось в его воображении? Что она станет праздно валяться на траве, почитывая романы, в то время как он будет сервировать стол? Супружеская идиллия с пленницей.

В зеркале, висевшем справа от камина, она поймала свое отражение. Вот уже три дня она толком не смотрелась в зеркало и была поражена увиденным; лицо бледное, осунувшееся, волосы всклокочены, непричесаны после постели, красное шелковое платье все помято и изжевано.

Машинально она потянулась пригладить волосы и, согнав с лица хмурое выражение, растянула лицевые мускулы в полуулыбке. Всегдашнее женское занятие — молчаливый разговор со своим отражением в зеркале. Даже в трудную минуту это помогает. Так выглядит она уже лучше. И чувствует она себя теперь лучше — более собранной, уравновешенной.

Еще правее самого зеркала висел портрет Паолы, с улыбкой смотревшей прямо в объектив фотоаппарата. По-видимому, к моменту съемки они уже были любовниками, иначе откуда такое спокойствие перед объективом, кокетливое и в то нее время слегка отчужденное? Может быть, ей нравилось сниматься? Судя по всему, она была женщиной, сознающей свои чары, свою власть. Загадка только, почему она решила испробовать свои чары на нем.

Анна опять перевела взгляд с фотографии на зеркало. Интересно, страсть ли затмила его зрение или они и вправду чем-то похожи одна на другую? Нет, на самом деле — нет. Во-первых, женщина на фотографии красивее, чем она — лоб шире, губы полнее, что делает улыбку обаятельнее. Взглянув в зеркало, Анна попыталась подправить улыбку, придав ей сходство с улыбкой женщины на фотографии, одновременно гадая, что увидел в них обеих он. Однажды Лили, застав Анну за этой игрой со своим отражением, спросила, почему она всегда гримасничает, глядя в зеркало. Анна тогда очень смутилась, словно ее уличили в какой-то женской хитрости и суетности, которую она невольно может передать следующему поколению женщин. С тех пор она и Лили порой заставала за этим занятием — застенчивым общением с зеркалом, тайными упражнениями в женском коварстве про запас, для будущей взрослой жизни. Ладно, думала она тогда. Возможно, это сильнее нас. Сильнее меня или ее. Всех сильнее…

Она еще раз поглядела на фотографию. И вдруг она поняла. Конечно! Как же она раньше этого не заметила! Похожей была не внешность, а поза. Женщина на фотографии стояла там же, где стояла сейчас она, и так же держала голову, чуть наклонив ее, с легкой улыбкой на лице, чуть кокетливой и чуть самоуверенной. Женщина наедине со своим отображением. Не ведающая о камере. Глядящая в зеркало. Пребывающая в одиночестве.

Она опустила глаза, чтобы в них не отразилась ее догадка. Притворившись, что интересуется только комнатой, стала опять лениво оглядывать стены, однако теперь галерея снимков предстала перед ней в ином свете. На части этих снимков женщина была поймана и запечатлена на людях, в будничном общении с собеседниками, которых на снимках не было. Собеседники эти были отрезаны, а изображение женщины увеличено. Обычное ухищрение телеобъектива.

На других снимках женщина была уже одна: выхваченная из общей жизни, она занималась теперь только собой, кокетничала со своим изображением, проверяя в зеркале свои чары. Одновременно субъект и объект. А расстояние между тем и другим было пройдено без промежуточного этапа свадьбы. Никаких свадебных снимков или официальных портретов, ни единой фотографии их вдвоем, ни малейшего доказательства их близости когда-либо.

Паола. Умершая жена? Или просто интересная модель, вырванная из толпы, кишащей на улицах Флоренции, и ввергнутая сюда, в этот дом, в эту комнату, к этому зеркалу?

Как и она сама.

Теперь.

Глава 32

Отсутствие — Суббота, днем

В спальне звонил не тот телефон, что стоял возле кровати. Звук шел не оттуда. И звонок был другой, более мелодичный, похожий на звонок мобильника, только приглушенный. После третьего звонка она поняла, откуда он исходит — из шкафа для одежды.

В шкафу висел лишь его льняной пиджак: было слишком жарко, чтобы надеть его, но оставлять такой пиджак смятым в чемодане тоже не годилось. Во внутреннем кармане она обнаружила аппарат. Теперь, вытащенный, он лежал у нее на ладони, такой крохотный и изящный в своем совершенстве, что его можно было принять за хирургический инструмент, каким пользуются при ювелирных операциях на сердце.

Звонки теперь прекратились. Звонивший, не получив ответа, без сомнения, сейчас наговаривал сообщение.

Она насупилась. О мобильнике он не сказал ей ни слова. Скажи он ей это, и она еще в дороге попросила бы телефон, чтобы позвонить домой, и не надо было бы дожидаться, когда они приедут в отель. Но может быть, радиус действия его телефона не так велик и не охватывает расстояния столь дальние, хотя, если судить по географии его деловых поездок за рубеж, это маловероятно. А может быть, жена его проверяет номера на счетах. «О других она знает. О тебе — не знает».

Она вперила взгляд в телефон. На нем, как и следовало ожидать, уже зажглась маленькая табличка неотвеченного звонка в 9.30 вечера, в субботу. Тебе дела нет, Анна, кто это звонил, сказала она себе. Это касается только его и никого больше. Но жар их обоюдных исповедей сделал свое дело и сейчас медленным огнем сжигал ее сознание, мучая ее необходимостью знать — такой же изощренной, как доверительность их недавнего общения. Она набрала цифры автоответчика, и электронный голос пропищал ей в ухо инструкцию, какие кнопки следует нажимать, чтобы прослушать записанное сообщение. Пальцы ее так и ринулись к кнопкам. Может быть, ей требовалось это, чтобы ощутить свою вину и перед его семьей. Звонила, разумеется, женщина. «Женат на француженке», но выговор был американский:

«Привет! Я только сообщить, что сегодня днем имела разговор с нашим клиентом и что он горит желанием, равно как и нетерпением. Не меньше, чем я, знаешь ли. Жду не дождусь. Хочу быть уверенной, что все у тебя в порядке, ты встретился с кем надо и сможешь доставить ее обратно, как было задумано. Я назвала ему конец следующей недели. Надеюсь, что к тому времени мы, как штык, будем дома, хорошо? Не знаю даже, кого я больше хочу видеть — тебя или ее.

Да, кстати, о тех, кто скучает — в твое отсутствие в офисе звонила Софи Вагнер. Та, санкт-петербургская… Я ведь правильно запомнила? По счастью, она перепутала фамилию, и трубку взяла я. Тебе не известно, как она раздобыла номер, а? Вряд ли ты мог поступить так опрометчиво.

Так или иначе, сообщи мне, когда возвращаешься. И не слишком изнуряй себя работой, хорошо? Помни, дорогой, что у тебя имеются кое-где и другие дела и обязанности!» — тут голос дрогнул от смеха.

Сообщение окончилось, и оператор осведомился, желает ли она его стереть, сохранить или же прослушать вторично. Она выключила мобильник, затем опять включила, чтобы проверить, сохранилось ли сообщение. Ему не узнать, что она слушала сообщение.

Она стояла, не сводя глаз с аппарата в руке.

Это по работе, думала она. Женщина — его компаньон, человек, достаточно ему близкий, чтобы позволить себе фамильярный тон — ведь говорила она с ним даже фамильярнее, чем если бы то была жена. И тем не менее, когда Анна захотела проглотить комок в горле, то обнаружила, что горло у нее пересохло. «Жду не дождусь…», скучает… «помни, дорогой, что у тебя имеются кое-где и другие дела и обязанности». Дело даже не в словах: выдает тон. То, с каким пренебрежением была названа Софи, и это наглое подтрунивание, свидетельствующее о сексуальной власти… Если эта женщина и работает вместе с ним, то одновременно она с ним спит. И из слов ее явствует, что тут замешана и другая.

Окинув взглядом комнату, она увидела себя на кровати — тело, сплетенное с его телом, пальцы гладят его промежность, увидела, как он вглядывается в ее черты, ища в них признаки близящегося оргазма. Да, с тем, кому доверяешь, все бывает по-другому. А как уверял он в своей честности, в своих чувствах, и с женой-француженкой он, дескать, давно не спит, и как приятно ему чувствовать, что они рискуют одинаково. «Ты, как и я, отлично понимаешь происходящее. Чем дольше это длится, тем опаснее становится игра». Ее внезапно затошнило, словно где-то внутри нее, в глубине живота, заработала землечерпалка, скребя, вгрызаясь в живую плоть ее памяти, ее унижения. Только зачем это ему все понадобилось? К чему так стараться, так утомлять себя, если в жизни твоей постоянно присутствует и другая женщина — кроме жены — и женщина эта воркует и сюсюкает в телефонную трубку?

Она еще раз прокрутила в голове текст сообщения: а где тут фигурирует она, Анна? Может быть, это ее надо доставить обратно к концу следующей недели? Нет, конечно. В таком случае она — это работа, которой не следует слишком себя изнурять, так как «имеются кое-где и другие дела и обязанности». Ну а что такое Софи Вагнер и при чем тут Санкт-Петербург? Неужели существовал другой номер в другом отеле с так же сплетенными на кровати телами?

Вспомнилось, как он стоял с ней в коридоре лондонского отеля в тот первый их вечер, ожидая, когда приедет лифт, и повторяя ее телефонный номер. «Позвоню тебе завтра», — сказал он тогда, целуя ее на прощание, но своего номера в ответ он не оставил. И он действительно позвонил, позвонил на следующее же утро, ласковый, влюбленный, желающий продолжения. «А если возникнет необходимость мне срочно с тобой связаться?» — позже спросила она его. «Я скажу тебе, как позвонить на коммутатор!» — ответил он, но до этого дело так и не дошло. Он всегда звонил ей сам, но сообщений не оставлял, лишь говорил с ней напрямую. Может быть, в этом таился какой-то умысел? «По счастью, она перепутала фамилию», — сказала та женщина. Видимо, перепутала его фамилию. Может быть, не зная номер, не знаешь толком и кому звонишь?

Землечерпалка заработала вновь, терзая заляпанные грязью нервы. Она попыталась успокоиться. Итак, у ее любовника на повестке дня значатся и другие любовницы. Что же из того? Ведь, похоже, и она сама пребывает в подобной ситуации. Не она ли рыскала по столбцам частных объявлений в поисках любовной истории? С Крисом у нее все было иначе. А здесь бал правит она. Но вначале ей необходимо знать, что к чему. Необходимо поговорить с Софи Вагнер, кем бы она там ни была.

Она взглянула на телефон в руке. Человек, привыкший к телефонным разговорам, наверняка имеет в аппарате и телефонную книжку. Она поглядела на часы. Почти 9.40. Он уже вне себя от нетерпения и удивляется ее отсутствию. Времени у нее в обрез.

Она заперла дверь изнутри. Сев на унитаз, она принялась исследовать телефонный аппарат. Меню предложило ей ряд наиболее часто употребляемых номеров. Она стала тыкать в кнопки, набирая все номера по очереди. Когда они стали появляться на табличке, она вдруг поняла, что у нее нет, чем и на чем писать. Подобрав обертку от зубного стаканчика в качестве писчей бумаги, она выхватила из косметички губную помаду — это будет ручкой. Возле первых нескольких номеров фамилий указано не было. Вероятно, по этим номерам он звонил постоянно и ему не надо было писать, чьи они. Тем не менее она переписала и их. Два номера имели индекс континента (не Франции), один был итальянский.

Далее следовали два номера с фамилиями. Одна производила впечатление русской, но уверена Анна не была, а в восточноевропейских индексах она не разбиралась. Другой номер был американский. Оба телефона принадлежали мужчинам. Анна писала так быстро, что сломала кончик своей помады. Подойдя к двери в поисках более подходящего пишущего инструмента, она услышала стук в нее.

— Анна?

На маленьком экранчике телефона зажглось имя «Софи», за которым следовала буква «В».

— Анна?

И номер, по всей видимости, американский. Код 212, Центральный Манхэттен. С бешеной торопливостью она записывала номер остатком помады, таявшим и крошившимся под ее пальцами, так что четыре последние цифры были еле различимы: 87.87.

Стук в дверь стал громче. Теперь он барабанил изо всей силы.

— Анна, Анна, ты здесь?

— Угу. Подожди минутку. Я в уборной.

Она поглубже запихнула бумажку в свой туалетный мешочек, висевший над раковиной, поглубже, на самое дно, закрыла молнию. Потом спустила воду.

— Уже иду! — крикнула она под шум воды и бросилась к двери, попутно сунув мобильник обратно к нему в карман. — Прости, — произнесла она, когда он вошел.

— С замком что-то… Ты как, в порядке?

— Да, все нормально. Я голая была, а они тут пришли постель стелить…

— Чем ты здесь занималась? Я битый час жду, даже больше!

— О… Я… я до Лондона дозванивалась, и все время было занято.

— Но ты же сказала, что поговорила с ней, разве не так?

— Мне надо было сказать еще пару слов. Ну, в общем, теперь я дозвонилась. Ты, наверное, с голоду помираешь.

— Я аннулировал заказ — слишком поздно было. Теперь придется искать другое место.

— Прости. Может, прямо сейчас отправимся? Я готова.

— Неужели? — Он чуть нахмурился и, взяв ее руки в свои, вывернул их ладонями наружу. — Что ты с собой сделала? — С шутливым изумлением он покачал головой. — Ты похожа на невесту на индийской свадьбе!

Она опустила взгляд вниз на свои руки — пальцы и ладони были в ржавых полосах, словно вымазанные хной.

— Ах, так это помада! Сломался тюбик…

— Сломался, прежде чем ты успела намазать им губы, понятно, — сказал он. Он коснулся пальцем ее нижней губы, потом сунул ей в рот кончик пальца. Она поймала палец языком, заглотнула поглубже. Он улыбнулся. — С тобой и об ужине, неровен час, забудешь. Как тебе такой комплимент? Ладно, идем ужинать.

Выходя, он стянул с вешалки свой пиджак. Показалось ей это или он на самом деле сунул руку в карман, проверяя, там ли мобильник?

Они не сразу отыскали ресторан, где их так поздно согласились обслужить, а сев за столик, обнаружили, что есть им легче, чем поддерживать беседу. Есть и пить. Для него это была вторая бутылка, для нее — первая. На середине бутылки он отправился в туалет. Звонил ли он там по своему мобильнику, кто знает? Когда он вернулся, она попыталась осторожно прощупать почву, произвести легкую разведку.

— Могу я задать тебе один вопрос? — как бы невзначай спросила она. — Что поделывает твоя жена сегодня вечером? Как ты думаешь?

— Моя жена? Понятия не имею. Может быть, проводит время с друзьями.

— Какая она из себя? Похожа хоть чуточку на меня?

— Нет. Нет, она вовсе на тебя не похожа. Анна…

— Интересно, на каком языке вы с ней говорите в постели? Она знает английский так нее хорошо, как ты французский?

Сдвинув брови, он опустил на тарелку свою вилку.

— В чем дело, Анна? Ты злишься на меня за то, что скучаешь по дому?

Лучше бы ты не был столь проницателен, подумала она. Тогда, может быть, меня не так сильно тянуло бы к тебе.

— А что ты так разволновался, Сэмюел? Это простое любопытство.

— Нет, это не простое любопытство. Это называется «бередить рану». Не желаю я больше говорить о ней! Не желаю видеть ее за этим столом! Хочу быть с тобой — не так уж много времени у нас с тобой теперь в запасе.

— День и две ночи. Достаточно. «Достаточно» для чего? Но он не поднял брошенной ему перчатки.

— Ладно, оставим это. Чем займешься на той неделе в Женеве?

Он пожал плечами.

— Тем же, что и всегда.

— А чем именно?

— Повидаюсь с одним человеком насчет картин.

— А в Лондон когда собираешься?

— Ну… Еще точно не знаю. Может быть, через неделю.

— Через неделю? И с какой целью — для работы или для удовольствия?

Он выдержал ее взгляд.

— Думаю, это зависит от того, простишь ли ты мне ошибку, которую я, кажется, совершил. — Она сделала жест, словно не понимая смысла его слов. Протянув руку через стол, он накрыл ею ее руку. Прикосновение это было таким теплым. Так легко было обмануться в его чувствах. — Я не должен был оставлять тебя одну, — тихо сказал он.

— Когда?

— В номере, когда ты звонила. Ты тогда отправилась в путешествие без меня, и теперь мне тебя не догнать.

Она все глядела на него.

Его внимание к ней было как луч фонарика, освещающий самые темные из закоулков. Она потупилась.

— Прости. По-моему, я просто устала.

Он отпустил ее руку и подлил ей в бокал еще вина.

— Да. Так же, как я. Почему бы нам не расслабиться немного, а? Оба мы немного засбоили. Переусердствовали с сексом, не высыпались. Так и с ума сойти недолго.

Она улыбнулась. Что бы там ни было, но он ничего не заподозрил.

— Ты прав. — Она откинулась на спинку кресла, потягивая вино из бокала. — Прости.

Он осушил свой бокал и немедленно наполнил его.

— Знаешь, у меня из головы не идет тот сегодняшний старик, — сказал он после паузы, уставившись на красный виноградный сок в бокале. — Я так и вижу его перед собой, вижу, как осветилось его лицо, когда он декламировал Данте. Это было потрясающе.

— Лучше, чем картина на дарохранительнице?

Он ответил не сразу, словно воскрешая в памяти образ, проверяя впечатление. Потом дернул плечом.

— Знаешь, за время работы я столько Мадонн перевидал, что они для меня все на одно лицо. — Он сделал большой глоток, так, словно пил не вино, а воду, усталый, равнодушный.

— Не может быть!

Он растянул губы в улыбке.

— Ты права. Это не так. Но временами старинная живопись угнетает. Ведь плоть, которая служила художникам моделью, давно истлела.

— Вот почему тебя так тянет к живой плоти? Казалось, замечание это его не обидело и не удивило. Он лишь улыбнулся — улыбкой широкой и немного пьяной.

— Ага. Наверное. Очень похоже.

И когда он произнес эти слова, она поняла, что хочет спать с ним и что возможный обман и двойная игра в эту минуту значения не имеют.

Они вернулись в отель, она разделась, а он прошел в ванную.

Появившись, он увидел, как она, сидя на кровати, щелкает дистанционным пультом, переключая программы ночных каналов итальянского телевидения. Он плюхнулся на противоположную сторону постели, с протяжным стоном вытянувшись возле нее.

— Господи, я совсем с катушек долой, — сказал он, сопроводив эти слова долгим зевком, во время которого он протянул к ней руку и как бы невзначай провел ею по спине Анны.

Она обернулась к нему: он распластался поверх перины, и член его, уютно маленький, приготовившийся к отдыху, по всей видимости, совершенно не реагировал на ее присутствие рядом. Из недр шкафа в ухо ей вкрадчиво и настойчиво мурлыкал голос: «Не слишком изнуряй себя работой, хорошо? Помни, дорогой, что у тебя имеются кое-где и другие дела и обязанности!» О чем же еще мог говорить этот голос, как не о ней? Какой другой работой мог заниматься он здесь?

Поймав на себе ее внимательный взгляд, он лениво улыбнулся ей. Она легла обратно в постель рядом с ним. Неожиданно само их соседство показалось ей странным. Подобно Еве, вкусившей яблока, она вдруг устыдилась своей наготы. Хотелось встать, удалиться куда-нибудь, свернуться калачиком в одиночестве и заснуть. Но не меньше хотелось, чтобы он сделал движение ей навстречу, доказал ей, что, вопреки всему, она для него не только работа, но и объект желания.

Она щелкнула пультом, выключив телевизор. Минуту-другую они лежали молча. Щекочущим движением она провела пальцем по его груди.

— М-м… Приятно! — Он приоткрыл один глаз. — Ты очень красивая, — рассеянно пробормотал он и притянул ее к себе, заключив в кольцо своих рук, словно баюкая ребенка, и одновременно отвел ее ищущую руку.

— Ты меня хочешь? — спросила она, стараясь, чтобы это прозвучало лениво, как бы между прочим, но слова эти все равно повисли в воздухе, грубые, вызывающе откровенные.

Он лениво хохотнул, по-видимому, не почувствовав ни ее раздражения, ни страха.

— О, Анна… Хоть ты и прекрасна, как майская заря, боюсь, что на сегодня я пас. Тебе надо было хватать меня до второй бутылки. А сейчас меня так клонит в сон, что бороться с этим я не в силах. — Он теснее прижал ее к себе, словно крепость объятия была для них единственной целью и удовлетворением. — А утром будем завтракать в постели, хорошо?

Голова его свесилась набок, и почти мгновенно его дыхание стало ровным, а рука, обнимавшая ее, отяжелела и замерла. «И не слишком изнуряй себя, дорогой…» Слова эти были как колючая проволока: чем старательнее отцепляешь от себя колючки, тем сильнее впиваются они в кожу. Лежа в его объятии, она порылась в своей душе, пытаясь оценить размер полученной травмы. В сознание ветерком пахнуло воспоминание: первый момент после разрыва с Крисом.

Худшее уже случилось: мелодичный проигрыш, пока не взята трубка, и отповедь секретаря. После этого она десять дней таила в душе рану, пока не поняла, что рана начинает гноиться. Только тогда она решилась на звонок ему домой. Дома его не оказалось. Вместо него ей ответил автоответчик — она послушала, как его голос приглашал оставить сообщение для него и членов его семьи. Она сидела в мерцающей тишине, не в силах последовать любезному приглашению и оставить сообщение после сигнала. То были самые долгие сорок секунд в ее жизни. Она чувствовала то же, что чувствует ребенок, которому родители недодают чего-то существенного, жизненно необходимого для его душевного здоровья и развития; она не получила чего-то самого главного для организма, и вот сейчас ее вывернет наружу, прямо на пол.

Тот звонок явился началом ужасного головокружительного падения в пропасть, окончившегося промозглым холодным днем на озере возле Уиндермира. Корчась от ветра, она опустила обе руки в ледяную воду, пока кожу, ставшую синевато-серой, как камешки на отмели, не защипало от холода. Именно в этот момент она поняла, что перед ней дилемма — пережить это либо пропасть. Вот так — просто и страшно. И выбор за ней. И внезапно то, что казалось совершенно невозможным, стало почти легким. Она вытащила руки из воды и, сунув пальцы в рот, вернула их к жизни и направилась в отель, где у портье ее ждало сообщение от Эстеллы, а с ним вновь обретенный мир, и она, Анна, как центр и пульс этого мира.

Тогда и теперь. Левый бок ее, на который он навалился во сне, постепенно онемел и затек. А к ней сон не приходил. Она шевельнулась в его объятиях, и когда он не проснулся, вытащила руку, высвободилась из-под его тяжести. Он недовольно забурчал, как потревоженное животное, потом тяжело повернулся на бок и опять погрузился в забытье. К тому времени, когда, одевшись, она извлекла из туалетного мешочка обертку с запиской, было ясно, что спит он сном беспробудным и прочным, как скала. Пора было выяснить, кем на самом деле являлся ее любовник.

Глава 33

Дома — Воскресенье, утром

Я лежала возле нее, пока дыхание ее не стало ровным и можно было быть уверенной, что она спит. В полумраке я разглядывала ее лицо, изящный абрис пухлых щек, круглившихся даже под глазами; на щеках, как маленькие черные опахала, лежали ресницы. Если поглядеть внимательно, можно заметить, как иногда подрагивают веки, как у кошки, грезящей во сне о птичке без крыльев. Такая тихая, умиротворенная. Казалось, даже сны ее были спокойными, ясными.

Если б мой отец после смерти мамы разрешил мне спать в его постели, может быть, это помогло бы нам обоим? Думаю, ему это приходило в голову. Но, мучимый ощущением утраты, он, наверное, посчитал, что, очутись я рядом с ним в постели, ему станет еще горше — все равно как сыпать соль на раны. До двадцати с небольшим я свыкалась с мыслью, что он просто не очень меня любит, но потом я стала к нему снисходительнее. Переживая стресс, мы ведем себя так, как удается себя вести. И не наша вина, если это не совсем так, как должно. Лежа сейчас рядом с Лили, я поняла, что он, по-видимому, тогда чувствовал. Само спокойствие девочки, казалось, подхлестывает мое беспокойство. Ее сон порождал у меня бессонницу. Тело изнутри словно лизали языки паники, вспыхивая, опаляя меня, не давая то и дело уснуть, сколько бы я ни куталась в одеяло. Совершенная красота спящего ребенка. У меня, взрослой, от этой красоты к горлу подступало отчаяние.

Подоткнув вокруг нее простыню, я спустилась вниз проверить, хорошо ли повешена трубка. Ухо резанули гудки. Я набрала собственный номер, чтобы узнать, нет ли сообщений. Рене звонил из Стокгольма сказать, что возвращается в понедельник и был бы рад на той неделе встретиться. Не наговорю ли я ответ на его автоответчик? Голос Рене застал меня врасплох. С прошлой ночи я не вспоминала о нем, точно происходящее здесь и было моей настоящей жизнью, оставлявшей его в стороне, неким случайным эпизодом. В голову пришло, что мы с ним можем и не пережить этот кризис, хоть и не имевший к нему никакого отношения. Но даже поволноваться по этому поводу я не могла.

С верхнего этажа донесся звук открываемой двери, на лестнице послышались тяжелые шаги.

— Анна? — раздалось с лестничной площадки, напряженный шепот Пола.

Я вышла в круг света в дальнем углу холла, чтобы он сам увидел меня и понял свою ошибку.

— Нет. Прости, Пол. Это я, Стелла.

— Стелла, — упавшим голосом проговорил Пол.

— Я не хотела тебя будить.

— Ничего. Я подумал… Который час?

— Три или три тридцать. Мне не спалось. Позади него была приоткрыта дверь в комнату Лили. Я видела, что он собирается пойти проверить девочку.

— Ее там нет. Она спит со мной. Проснулась около часа назад.

— Что случилось? Страшный сон приснился?

— Нет. Не думаю. Просто не могла спать. Надо было ее ободрить, немного успокоить, вот и все.

— Надо было меня позвать.

— Вряд ли это помогло бы. Мы поболтали, и я уложила ее в постель Анны.

— О чем же вы болтали? Что она сказала тебе?

— Ей-богу, ничего, — ответила я, понимая, что должна быть с ним откровенна, но не желая делиться разговором, содержавшим столько личной моей боли. — Мы просто болтали.

— Ты говорила с ней о звонке? — По слегка недовольному его лицу было понятно, что он досадует о том, что не он сидел с ней рядом на площадке, в темноте держа ее за руку.

— Немного.

— И что?

— Она продолжает настаивать, что говорила с Анной. И, признаться, я ей верю.

— А-а… ну что ж… Хотелось бы и мне своими ушами это послушать.

Он постоял немного, явно желая продолжить тему, но боясь быть чересчур настойчивым.

Мне хотелось сказать ему, чтобы не волновался, что тут мы с ним заодно и никакой черной кошке не пробежать между нами. Но сказать так значило открыто признать, что временами она между нами пробегала, а раз признавши это, будет трудно об этом забыть и преодолеть отчуждение.

— Ты сможешь об этом поговорить с ней утром, — смиренно предложила я. — Она проснется раньше меня. Знаешь, прости, что я тебя разбудила. Надеюсь, ты сможешь опять уснуть.

— Угу. — Он фыркнул. — Как и ты. Ты автоответчик включила?

Я проверила, горит ли огонек на аппарате в холле.

— Да. Не волнуйся.

Я стояла и смотрела, как он взбирается по лестнице. На этот раз он оставил дверь открытой.

Разговор этот тоже никак не способствовал сну. Самый воздух в доме был словно насыщен беспокойством. Я тихонько поднялась по лестнице в кабинет Анны к шкафчику у стены. Выдвинув верхний ящик и просунув руку в отверстие за ним, я нащупала то, что мне было нужно: маленький, запечатанный сверху пластиковый пакетик. В нем было немного травки и пачечка бумаги. Достаточно для двух экстренных доз.

Даже в отсутствие Анны гостеприимство не изменяло ей. Хотя сама она больше не курила (по крайней мере, с появлением Лили, боясь, что, находясь под кайфом, в случае чего не сможет справиться с ситуацией), по установившейся традиции она держала в доме запас для меня, чтобы я могла чувствовать себя всегда в своей тарелке. Сейчас оставалось надеяться, что это мне поможет. Расчистив на столе свободное место, я приступила к ритуалу: извлекала семена, тщательно перетирала их и, кладя на середину клейкого листочка бумаги, готовила три самокрутки. Готовя наркотик, я думала о Поле, о том, как на лестнице он чуть не поскандалил со мной, но сдержался, и как за эти годы мы все же научились ладить друг с другом, что, учитывая обстоятельства, было совсем не так просто. Сейчас дружбе нашей уже не суждено распасться. Слишком многое в прошлом цементирует ее.

Мы с Анной уже много лет были лучшими подругами, когда в середине 80-х она познакомилась с Полом. Помнится, они даже переспали разок, прежде чем поняли, что постель в их отношениях совершенно лишняя. Примерно год спустя, когда, подобно апостолу Павлу, Пол уже проделал свой путь в Дамаск, первой об этом он поведал Анне, в результате чего, несмотря на явную и совершенную его голубизну, они стали дружить еще крепче. Сейчас было трудно даже вообразить, что некогда они были любовниками, хотя временами отголосок былой интимности проскальзывал и в раздражении их друг другом, и в их взаимной привязанности.

В бурные времена романа и затем разрыва с Крисом Пол проявил себя с лучшей стороны. Думаю, что в некотором отношении он, с его активным свободомыслием, был ей лучшей опорой, нежели я с моим невежеством и беспокойством о ней. Когда родилась Лили, он и тут оказался рядом. У него был дар звонить именно в тот момент, когда Анне приходилось особенно туго, словно он улавливал в ночи сердитые крики ребенка, доносившиеся из Западного Лондона. Он первый понял, как любит Лили машину, как быстро засыпает в ней уже в Хогарте возле второй развязки, пусть даже для того, чтобы вскоре вновь проснуться на прямой и ровной Чизвикской автостраде. Девочка тоже, в свою очередь, привыкла видеть перед собой его круглое приятное лицо, когда он поздним вечером пристегивал ее ремнями в автомобильное креслице или вынимал из машины.

Какое-то время мы образовывали как бы некий треугольник опекунов. Первой засбоила я. Транснациональные юридические фирмы не очень-то склонны предоставлять отпуска по уходу за ребенком даже законным родителям, что уж говорить о самозванках. Поначалу я старалась соблюдать расписание и проводить с Лили субботы-воскресенья, но в конце концов все мы стали уставать от такой дерготни — вернее, я поняла, что неспособна жить на два дома, и перешла на встречи через месяц, а после и через три месяца.

Катая в пальцах самокрутку, я пыталась внушить себе, каким изгоем почувствовала себя, впервые осознав это. Но, по правде говоря, насколько я помню, изгоем я себя вовсе не почувствовала — уж слишком неумелой нянькой я была, вечно беспокоясь о том, правильно ли беру ее на руки, теряясь от ее слез и капризов. Возможно, биологические часы имеют также и свойство отсчитывать время и играют тут не последнюю роль. Во всяком случае, как выяснилось, по мере того, как росла Лили, нам стало несравненно проще друг с другом.

Прорыв мы осуществили с помощью слов. Обеим, и Лили, и мне, присущ ген болтливости, и нам с ней всегда нравилось болтать, пусть даже о пустяках. Хотя первое слово Лили «мама» и было обращено к Анне (говорить «Пол» вместо «папа» оказалось труднее, и, для того чтобы усовершенствовать произношение этого слова, Лили пришлось изрядно потрудиться), первая ее фраза — «чашка чаю, чашка чаю!» — относилась ко мне, когда я в один из своих ежеквартальных посещений пошла поставить чайник. И с тех пор чем больше мы говорили друг с другом, тем большую симпатию чувствовали.

Что же касается Пола, то и он по мере взросления Лили по-своему достиг с ней выдающихся успехов, за что я привыкла его уважать. Однако не поручусь, что, окажись мы с ним вдвоем на необитаемом острове, либо мне, либо ему не захотелось бы броситься оттуда вплавь. Нет, антипатии, понятно, мы с ним друг к другу не питали, но и душевной близости между нами также нет. Что же удивляться, что, испытывая теперь стресс, мы оба находились в напряжении. Но с этим можно было бороться и преодолеть это, в чем я была совершенно уверена. Мы это преодолеем. Обязательно.

Внезапно передо мной, как видение, предстала картина: мы трое — Анна, Пол и я — через много лет сидим рядом на церковной скамье, с гордостью глядя на Лили, стоящую возле алтаря, взрослую, нарядную, в потрясающем свадебном платье и рядом с каким-нибудь хорошим парнем. Отец и матери невесты. Удивительный семейный клан.

Картина переменилась. На ней по-прежнему присутствовали Пол и я, но служба на этот раз была другая. На возвышении стоял украшенный цветами гроб, а возле него виднелась неприметная дверка печи. А третьей фигурой на скамье была Лили — она сидела между нами, крепко держа нас за руки. И когда фотокамера брала этот кадр крупным планом, становилось отчетливо видно, как оба мы тянем девочку в разные стороны.

Нет, представлять такое невыносимо.

Празднуя труса, я закурила косячок.

Потрескивание горящей травки и шуршание ее о бумагу были мирными, знакомыми звуками, нарушавшими безмолвие ночи. Вдыхание дыма ослабило напряжение, включив, как павловский условный рефлекс, ассоциативную связь — память об освобождении — так с наслаждением скидываешь с ног тесные туфли.

Мне нравится наркотическое опьянение. И для меня всегда было загадкой, почему некоторые так боятся его. Когда в подростковом возрасте я впервые открыла для себя его преимущества, я все еще сражалась, пытаясь примириться с утратой мамы. Наркотик стал мне не просто лекарством. Он вновь научил меня смеяться. Он преображал мир вокруг, обнажая его нелепость, и жизнь переставала быть трудной и унылой. И самое удивительное, сознание мое, раскрепощаясь, как бы углублялось, обогащалось. Раскрепощаясь, сознание нащупывало некий путь, по которому ко мне приходила она. Не знаю, каким образом и как это происходило, но я обнаруживала, что думаю о ней. И то, что раньше было лишь черной дырой, провалом в памяти, начинало заполняться, обретая плоть и черты личности. Я поймала себя на том, что разглядываю ее фотографии, воображая ее мимику, ее голос, как она отнеслась бы к группе «Бэй-Сити роллерс» или к Уотергейтскому скандалу, как оценила бы макси-юбки или результаты Вьетнамской войны. Я предлагала ей эти темы, сравнивая ее ответы со своими, а потом, поднаторев в этом, стала задавать вопросы и отцу, подвергая и его тем же испытаниям. Разумеется, источника, из которого все пошло, я ему не открыла. Это было бы чересчур жестоко: ведь он так радовался, вновь слыша мой голос — не меньше, чем беспокоился в период, когда я хранила молчание.

Должна признаться, что ситуация была рискованной. Без сомнения, все могло окончиться плохо, превратившись в манию и психоз — девочка, накачавшись наркотиком, беседует с умершей, воскрешая ее в воображении. Но я так это не воспринимала. Спустя какое-то время образ матери как бы поблек (наверное, заслоненный собственной моей жизнью, другими занятиями и другими людьми, с которыми я стала общаться и проводить время.), но и потом я словно лучше узнала ее, пусть образ этот и был соткан из наркотического тумана. После этого наркотик всегда присутствовал везде, где я чувствовала себя дома, где за мной ухаживали или же где я сама ухаживала за собой.

Даже самый запас травки уже навевает мысль об одиночестве, о прошлом и настоящем, о вечерах в пятницу в моей амстердамской квартире, когда летом сидишь на полу возле открытого окна после телефонного разговора с Анной, а по иностранному радио, на волнах Би-би-си-3, тихой сапой, как проявление ненавязчивой культурной экспансии, в комнату вползают звуки какого-нибудь концерта или оперы. Я включаю стереозвук, и музыка заполняет мой мозг, равно как и комнату. Меня ничуть не смущает, что я совершенно не разбираюсь в классической музыке. Мне нравится воображать даль прошлого, из которого она несется к нам — неведомая страна, история которой мне не известна. Одно из преимуществ старости, дающее возможность предвкушать ее даже не без удовольствия, это большое количество свободного времени, когда можно будет научиться ориентироваться в мире музыки.

Возможно, ничего удивительного и нет в том, что в воображаемой этой картине я всегда предстаю одна — постаревший одинокий тинейджер, которому никто и не нужен — ни любовники, ни даже лучшие подруги.

Ну а Лили? Что станет с моей жизнью, если теперь в нее придется включить Лили? Если Анна и впрямь не вернется и нам — мне и Полу — надо будет растить ребенка?

«Она странно говорила… Когда она сказала «до свидания», голос у нее был такой… печальный, словно она не хочет класть трубку».

Слова, которые она сказала мне на лестнице, донеслись до меня вновь, жалобные, как собачий вой.

Бывает, конечно, что наркотик вызывает и угнетенное состояние, когда удовольствие вдруг оборачивается паранойей, а умиротворение сменяется нервными судорогами.

Я загасила окурок и тихонько начала пробираться обратно в спальню, чтобы посмотреть, как там девочка. Где-то там, в итальянской ночи, ее мама попала в беду, а я ничем, ничем на свете не могла ей помочь.

Глава 34

Отсутствие — Воскресенье, вечером

Сначала ей захотелось просто-напросто разбить его. Приподнять столик, швырнуть его изо всей силы в зеркало и смотреть, как брызнут осколки, а столик, проломив стекло, завершит свой медленный полет в соседней комнате; увидеть его лицо, и как брякнется на пол фотопленка и посыплются осколки на него, на аппаратуру…

Желание сделать это было так велико, что, удерживаясь, ей пришлось вонзить себе ногти в ладонь. Что это даст тебе, Анна? — в отчаянии думала она. — Да ничего: сделаешь, и что потом? Ринуться в дыру и пристукнуть его? Даже если и удастся изувечить его так, чтобы он обезножил, все равно выбраться из дома ты не сможешь. Используй свой шанс. Теперь ты знаешь о нем больше, чем он о тебе. Вот ты и воспользуйся этим, сыграй на этом.

Она заставила себя подойти к столу, налила в чашку кофе из термоса. Привычная уютность движений — подливание молока, размешивание сахара в чашке — немного утихомирила ее возбуждение. Она прошла опять к книгам, выбрала одну, на яркой обложке которой была изображена блондинка в красном платье и красной шляпке, на лице женщины играл розовый свет. Называлась книга «Память и желание». Толстый том с увесистым сюжетом. Она открыла книгу, прочла первые строчки.

В зеркале она, должно быть, хорошо сейчас отражается — красивый кадр, и освещение хорошее — сзади, образует словно ореол вокруг головы. Отличный ракурс — поза удобная, спокойная, жизненно убедительная. Пусть себе снимает, щелкает, сколько ему влезет. Потом, через некоторое время, она положила книгу и зевнула. Зевок был непритворный — организму требовался кислород, отсюда и зевота. Она встала и как бы невзначай, проходя мимо зеркала, остановилась возле него, словно собственное отражение в стекле чем-то опять привлекло ее внимание.

Повернувшись к зеркалу лицом, она вглядывалась в него, будто удивленная тем, что отражается в нем, или радуясь этому. Она пококетничала с зеркалом так и сяк, поделала разные гримасы, подняла волосы с одной стороны, подержала их над макушкой, посмотрела, как изменяет ее лицо высокая прическа. Втянула щеки, приблизила лицо к стеклу, разглядывая-маленький прыщик на подбородке, стараясь не подходить к зеркалу слишком близко, чтобы не увидеть чего-нибудь лишнего. Вздохнула. Как это Стелла ей раз сказала, что, когда надо, она здорово умеет сочинять, выдумывать ложь, похожую на правду. А сейчас это правда, не похожая на правду, так что помогает ей Господь.

Она все глядела на себя.

Потом попыталась улыбнуться застенчивой улыбкой. «Так-то лучше, — шепнула она своему отражению. — Знаешь, не надо все время испытывать страх. Не так уж все страшно. Он не монстр какой-нибудь. Ведь он же отпер дверь и выпустил тебя, разве не так? Что-то же это означает».

Она помолчала. Женщину, глядевшую на нее из зеркала, ее слова не убедили.

Она нахмурилась. Ну а если он говорит правду? Если ему нужно только твое общество? И только на два дня? Поговорите, познакомитесь получше, ты поможешь пережить ему какой-то трудный момент, а потом отправишься домой. Он тебя отпустит. Он сдержит свое слово, а ты сдержишь свое. И никому про это не надо знать. Это останется между вами. Между вами двумя. Ты же можешь это сделать, ведь так? Сделать это ради Лили.

Она улыбнулась — себе и ему, улыбнулась радостно, словно этим отвечая на вопрос. А потом, вот, наконец-то, она услышала звук, тихий, но безошибочный — не то щелчок, не то шорох, поскрёбывание, звук, говоривший о присутствии его за стеной. Звук этот как ножом пронзил ее, холодный, ясный. Давай, щелкай напропалую, наснимай столько кадров, сколько хочется. Потому что все равно я уйду отсюда. И плакали твои снимки.

Оторвав глаза от зеркала, она направилась к стулу. По пути ей опять послышалось что-то, какое-то движение, на этот раз словно приглушенное. Пленку меняет или сеанс окончен? Где-то рядом, в районе темной комнаты, он выжидает. Там он или еще где-то? Где бы он ни был, он не рискует быть услышанным. Не сейчас. Выжди, пока она уйдет, а там уж шагай.

Она окинула взглядом комнату. Лошадка по-прежнему стояла на столе — колченого, но стоит. Надо как-то ухитриться забрать ее — без этого она не уйдет. Она опять зевнула, еще глубже, еще неподдельнее, затем, встав между зеркалом и столом, взяла книгу, заодно прихватив и лошадь. После этого, щелкнув выключателем, она шумно, но не торопясь, вышла из комнаты.

Стараясь озвучивать свой ход, она поднялась по лестнице к себе, громко хлопнула дверью в свою комнату. Затем, скинув туфли, опять беззвучно спустилась вниз и, прокравшись по коридору, очутилась в гостиной, в выгодном для себя месте, где ее не было видно и откуда она могла все слышать.

Теперь, когда он считает, что она поднялась наверх, он, уж конечно, станет производить больше шума. Она слышала его совершенно явственно — шаги по каменному полу, потом звук, с каким волокут или толкают какую-то тяжесть. Вот только в местонахождении его она, кажется, ошиблась, потому что звуки доносились не из соседней комнаты, а шли снизу, прямо из-под половиц, на которых она стояла.

Она быстро приняла к сведению эту новость. Значит, в подполе… Вернуться в дом оттуда, где он оставил машину, потребовало бы времени, как бы он ни торопился. Пойти через нижний этаж он не рискнул, не захотел рисковать, думая, что она, может быть, встала и бродит по дому. И входная дверь заперта, конечно, по этой причине. Она и не должна открываться. Вход в дом теперь не через нее, а снизу. Через подпол. Лучшего места для сокрытия темных делишек не придумаешь. Ход в дом и из дома, почему он и мог позволить ей бродить по дому где вздумается, во всех других местах, пока он, шмыгнув под пол, создает свои шедевры.

Сейчас он этим и занят. Думая, что она легла, он, видимо, не удосужится это проверить, а просто отнесет свою драгоценную пленку в темную комнату и займется проявкой ее в корытце.

Ей надо отыскать путь вниз, к нему.

Она тихонько шевельнулась, перенеся тяжесть с ноги на ногу, и шум внизу внезапно стих. Она похолодела — не мог же в самом деле он ее услышать, а? Да и слышать было нечего. Она представила себе, как он стоит в подполе, озадаченно глядя вверх. Даже по слабому подозрению, что она может все еще находиться внизу, он захочет проверить, что она там делает — так, на всякий случай. А наступившая тишина встревожит его еще сильнее.

Она оказалась права. Секунд через двадцать она опять услышала движение — на этот раз звуки исходили из-под пола в холле, он поднимался наверх, не в соседнюю комнату, как она поначалу предполагала, нет, он поднимался по ступеням с другой стороны. Она услышала, как открывается дверца где-то в темноте под лестницей. Вот ты и попался, думала она, попался! Она спряталась за дверью гостиной. Сюда он войдет позже, сначала обыскав прочие помещения.

Едва услышав его шаги вверх по лестнице, она крадучись выбралась из гостиной и, тихонько перебежав через холл, очутилась в темной каморке под лестницей. Прижавшись к задней стенке, она как сумасшедшая стала шарить по ней в поисках двери, которая, как она знала, должна была находиться здесь. Она слышала его шаги наверху в спальне, он щелкал выключателями, зажигая и гася лампы, открывая двери, двигал туда-сюда мебель, и движения его были так же нервны и торопливы, как и у нее — он не на шутку разволновался. В доме, где полно запертых дверей, все равно оставалось немало места, где при желании можно спрятаться.

Пальцы ее нащупали дверной косяк, и, двигаясь от него, она отыскала ручку, рванула вниз, но дверь не открылась. Она даже губу прикусила, чтобы сдержать стон разочарования. Он запер дверь! Запер! Как смог он проделать это с такой скоростью? Она нашла выход из дома, но выйти не могла.

Над собой она слышала его шаги — он спускался вниз по лестнице.

Глава 35

Отсутствие — Воскресенье, после полуночи

Внизу под лестницей комната администратора была пуста. Анна позвонила в звонок. Спустя немного к ней вышел мужчина лет за тридцать, одетый немодно, но удобно — в кардигане и тапочках. Если верить путеводителю, отель был семейный — не то чтобы пятизвездочный, но по-своему прелестный.

— Простите, что потревожила вас, — сказала она по-итальянски. — Я из четырнадцатого номера.

— Да, я знаю, — сказал он, с беспокойством поглядывая на безобразный синяк, зревший над ее правым глазом. — Чем могу быть вам полезен, синьора Тейлор?

Миссис Тейлор. Прибывшая с мистером Тейлором и к нему в придачу. Разумеется. Он же зарегистрировал ее на свой паспорт. Итальянцам на это, в общем, наплевать. Дать бы работу чиновникам, а до морали им и дела нет.

— М-м… мой муж спит, а мне надо позвонить по телефону. Не хочу его будить.

— Конечно. Телефон в вестибюле. Вы очень хорошо говорите по-итальянски.

— Говорила когда-то. Но давно. В незапамятные времена.

— Хорошо. Мне включить это в счет?

— Да… нет… А могу я сразу оплатить? Понимаете, это личный звонок. Муж не должен знать.

Он сморщил лицо — не то в ухмылке, не то показывая, что его это не касается. Жена его была миловидная женщина, пухленькая, толстогубая, с темно-карими глазами и мягкой грудью. Вряд ли у него самого возникало когда-нибудь желание позвонить другой женщине, когда жена его была дома, но, возможно, как и все мужчины, он оставлял за собой право подобные сцены воображать.

— Конечно. Как вам удобнее. Может быть, хотите поговорить из конторы? Так будет уединеннее. Я буду в задней комнате, если понадоблюсь.

Она села за письменный стол, подняла трубку. Она заметила, что пальцы ее дрожат. Два часа ночи. Значит, в Нью-Йорке сейчас на пять, нет, на шесть часов меньше. Счастливцы, готовятся сейчас куда-нибудь пойти, закатиться, получить от этого максимум удовольствия. Она вытащила смятую обертку с номером. Последние цифры — 87–87.

Номер соединился и включился автоответчик: после проигрыша нескольких веселеньких тактов из широко известной песни Эллы Фицджеральд музыка затихла и громкий женский голос произнес:

— Привет. Софи Вагнер слушает. Правда, не лично. — В голосе слышался тот особый, чисто американский неоновый оптимизм, от которого подчас так недалеко до депрессии. — Вы можете… — Тут машина вырубилась и влез другой голос, того же тембра, но уже менее жизнерадостный;

— Привет, это я.

— Софи Вагнер?

— Да. А кто это?

— Ну… вы меня не знаете. Я узнала ваш номер у вашего друга. Вообще-то я звоню вам из Италии.

— Италия. Надо же! А друг — это кто? Анна набрала побольше воздуха.

— Сэмюел Тейлор. Пауза. А потом:

— Простите, но я такого не знаю. — Сказано это было по-прежнему громко, но не раздраженно, а скорее озадаченно.

— Ах… ну да… Сэм сказал… Иными словами, когда вы виделись с ним, он звался по-другому. Англичанин, помните? Высокий, футов шести или шести с двумя дюймами. Без малого сорок или сорок с небольшим. Крепкого телосложения, седоватый. Лицо круглое. Приятной наружности. В глазах смешинки. С чувством юмора. — Она запнулась. Как бы это получше сформулировать? — Хороший любовник.

— Послушайте, зачем мне это все знать? — сказала Софи Вагнер и бросила трубку.

Анна трубку не положила, выжидая, пока уляжется сердцебиение. Затем она вновь набрала номер. На этот раз номер был занят. Она досчитала до двадцати, после чего повторила набор. Включился автоответчик. На этот раз он проговорил свой текст до конца. Когда звучали сигналы, она представляла себе женщину, за столом, та нервно вертит в руках рюмку, делая вид, что ей наплевать на звонок.

— Послушайте, Софи. Мне очень неприятно, что я вас беспокою. Меня зовут Анна Франклин, и мне очень нужно поговорить с вами об этом человеке… потому что… я уверена, что вы его знаете или знали, а я так нуждаюсь в совете. Я работаю, у меня есть профессия, я человек здравомыслящий и не склонна к истерии, но мне кажется, я попала в западню, и мне нужна ваша помощь. Так что, пожалуйста, если вы дома, возьмите трубку!

Она ждала. Она представляла себе квартиру — небольшую, продуманно обставленную с таким расчетом, чтобы получше использовать площадь. Если ей повезло и квартира ее находится на высоком этаже, она может наслаждаться открывающимся из окна видом — город с птичьего полета, верхушки небоскребов, а внизу сетка сверкающих огнями и стеклом улиц. Но один этот головокружительный вид не способен составить счастье женщины. А она, возможно, из тех, кому для счастья необходим мужчина. Раздался щелчок, и автоответчик выключили.

— Ладно. Знаю я этого парня, — сказала Софи Вагнер, и тон ее был сух, как дубленая кожа старого калифорнийца. — Поднаторел в болтовне, знает, как зубы заговаривать и когда следует взять расчет. В постели любит, чтобы партнерша для начала сама постаралась, а там уж начинает безумствовать, что тебе ураган. Может хорошо взбаламутить, пока не выдохнется.

Ей вспомнился этот ураган, сникший и совсем без сил, в изнеможении спавший сейчас наверху. Слова женщины вызвали у нее невольную улыбку.

— Да. Думаю, мы говорим об одном и том нее человеке.

— Только фамилия его была не Тейлор. Он звался Ирвинг. Маркус Ирвинг. И единственный совет, какой я могу вам дать, если вы все еще якшаетесь с ним, это взять в руки садовые ножницы и отхватить ему эту штуковину. Только уж постарайтесь запрятать ее куда подальше, чтобы он опять ее себе не пришил.

Похоже, жизнь повернулась к Софи Вагнер не лучшей своей стороной. Но, по крайней мере, женщина относится к этому с юмором. Всем бы нам так, подумала Анна.

— Можно мне узнать, что между вами было?

— Ну а вы сейчас как далеко зашли?

Анна подумала, как бы поточнее ответить на этот вопрос.

— Я начинаю сомневаться в его искренности. Женщина на другом конце провода так и ухнула от восторга.

— Вот это да! Да вы просто мастер подтекста! Итак, что мы имеем? Попоил, покормил, спать с собою уложил?

— Правильно.

— Говорить на серьезные темы уже начал?

— Да… Можно и так сказать…

— Ясно. Ну, значит, вы уже почти вышли на финишную прямую…

Что-то внутри нее тихонько екнуло.

— В каком смысле?

— В том, что скоро он вас наподдаст.

— Но почему… то есть… простите, а вашу историю вы мне не расскажете?

— Откуда, вы сказали, вы звоните?

— Из Италии.

— Он сейчас с вами?

Через океан и полконтинента до нее донеслось, как горло женщины сдавило волнением.

— Нет-нет, — поспешила она уверить ее, — но я его жду. Он завтра утром прилетает.

— Пригласил путешествовать, а?

— Ну… Да, пригласил.

— А как мой номер узнала?

— Нашла. У него был записан.

— Господи. Глаз как алмаз. Я была одной из многих?

— Ну… я не видела. Вы были на первой странице.

— Вот даже как… — протянула она кислым голосом.

— Послушайте, очень вас прошу… Понимаю, что это, может быть, вам нелегко, но расскажите, как было дело?

Она фыркнула.

— Что ж, вам платить, не мне. — Пауза, и Анне на том конце провода показалось, что она слышит, как чиркнула спичка и как затянулась сигаретой ее собеседница. Жительница Нью-Йорка, не оставившая привычку курить. Ему это, наверное, нравилось. Было приятно такое пренебрежение общепринятыми нормами. — Я поместила в журнале объявление. В серьезном и почтенном литературном журнале, который читают интеллектуалы во всем мире — «Нью-Йоркское книжное обозрение». Он откликнулся, и мы поужинали вместе.

— Это было на Манхэттене? — быстро спросила Анна. Держа в одной руке трубку, другой рукой она делала записи, неловко выводя ветвистые каракули.

— Ага. Он сказал мне, что часто наезжает в Нью-Йорк. По делам. Мы встретились раз, другой, и закрутилось. После месяца свиданий, от которых захватывало дух, он пригласил меня съездить в Санкт-Петербург.

Санкт-Петербург… Ну, конечно. Город этот упомянула та женщина по телефону.

— В Санкт-Петербург?

— Ну да, ничего себе, верно? Разливался соловьем о заснеженных деревьях на старинных дореволюционных улицах, о сокровищах Эрмитажа, о водке-перцовке, жгучей и холодной, как лед, и всякое такое. Словом, что тебе кино, которое показывают в самолете. И я на это клюнула.

— А кто платил? — осторожно спросила Анна.

— Хороший вопрос. Но так как делалось все по обоюдному согласию двух взрослых людей, — сказала Софи, преувеличенно четко выговаривая слова, — то билет купила я, а он взял на себя остальное — ну, там… отели и всякое такое. Знакомая картина, а?

— Да, — призналась Анна с застенчивостью не совсем напускной. — Немножко. А потом что было?

— А ничего! Великолепно провели время. Точь-в-точь кино! — На минуту приятные воспоминания, видимо, заслонили боль и страдания. — Любовник он был потрясающий, задаривал подарками, распинался в уверениях, как много я для него значу и как замечательно все у нас будет, потом проводил меня на нью-йоркский самолет, как радиацией светясь любовью. — Она помолчала. Может быть, в этот момент ей вспоминалось, как, прилетев в Нью-Йорк, она вошла к себе в квартиру в бурлении чувств, переполненная эмоциями, как электросушилка горячим воздухом. Сбой биологического ритма в результате перелета она, возможно, преодолевала, высвобождая место в шкафу для одежды еще одного человека.

— А потом?

— А потом — бац, и все кончилось. Вот так. Полный нуль. Вез единого слова, без звонка, без письма и даже открытки. Больше я о нем ничего не знаю. Наподдал, и все!

У писавшей за столом Анны авторучка застыла в воздухе.

— Но почему? То есть… зачем было уверять вас в том, как это серьезно, если не собирался продолжать отношения?

— Думаете, я сотни раз не задавала себе этот вопрос? Понятия не имею, зачем! Единственное, что знаю — вот он в постели не может от меня оторваться и строит планы насчет женитьбы, а в следующую минуту — раз, и нет его, исчез, как в воду канул.

— И собирался жениться?

— Ну да! Хорошенькая шутка, правда? У меня на этот счет нюх собачий, я здорово чувствую, когда врут, но тут я купилась, развесила уши!

— Так он не сказал вам, что женат? Она фыркнула.

— Нет, нет. Впаривал мне, что разведен, что уже два года, как один, и созрел для серьезного чувства. Хорошо так говорил, красноречиво и с жаром, редким для англичанина. Говорите, он женат?

— Да не знаю. То есть, по его словам.

— И вас это не смущало?

— М-м… строго говоря, нет. Можно сказать, меня это устраивало.

— Какое милое совпадение! Расскажите, как вы с ним познакомились.

— По объявлению. В солидной газете.

— Черт возьми! — торжествующе воскликнула Софи Вагнер. — И пошло-поехало. Ну а теперь что? Вас по-прежнему «устраивает», что он женат?

— Ну… и да, и нет. Так или иначе, теперь он…

— Только не говорите мне, что он собирается ее бросить, ладно?

— О, господи… — тихонько простонала в трубку Анна, но больше из солидарности со страдающей Софи Вагнер, чем как выражение собственной боли. Потому что в этот момент никакой боли она не чувствовала: то, что было, прошло, свернуто в тугой комок и проглочено вместе со слюной усилием горловых мускулов, и теперь это глубоко внутри, медленно переваривается желудочным соком, расщепляется, растворяется, превращаясь в ничто. Все ушло, и теперь горизонт удивительно чист и ясен, видим на много километров, и впереди маячит лишь одна перспектива — мучения. Она не чувствовала ни малейшей боли, настолько не чувствовала, что это даже пугало. А наверху крепким здоровым сном спал он.

— Послушайте-ка, — участливо сказала ее американская кузина, — не стоит вам так уж убиваться. Хорошо, что вовремя его раскусили.

— Да. Спасибо. Скажите мне, пожалуйста, а давно у вас это все произошло?

— Дайте сообразить… Санкт-Петербург был в феврале. «Самое лучшее время года», — сказала Софи, передразнивая чужой английский акцент. — Значит, что мы имеем? Пять месяцев назад.

Пять месяцев. Пять месяцев в ожидании телефонного звонка. Даже самым стойким тут не обойтись без душевных ран.

Последовала пауза — первая пауза в их разговоре. Софи Вагнер в своей нью-йоркской квартире сейчас, наверное, загасила очередную сигарету и начинает чувствовать себя неловко оттого, что так разоткровенничалась. Она явно ждет и в ответ той или иной степени откровенности, иначе это будет несправедливо.

— По-моему, эта поездка в Италию для меня своего рода Санкт-Петербург, — негромко сказала Анна. — Наверное, мне лучше отправиться домой прямо сейчас, не дожидаясь его прилета. Но если… то есть, если я все-таки дождусь его, если мы увидимся… как бы вы хотели — может быть, передать ему что-нибудь от вас?

Софи так и закатилась смехом — вылитая Бетт Мидлер.

— Ну конечно! Когда он уже изготовился трахнуть вас, почему бы не передать привет от меня?

Жаль, что не увижу, как вытянется его лицо! Да его вообще может удар хватить! — Но, вслушиваясь в эти слова, Анна улавливала скрытую боль. — Нет. Не хочу, чтобы вы с ним обо мне говорили. Незачем ему что-то обо мне знать, понятно? Ничего не говорите, не упоминайте моего имени. Не говорите о нашем разговоре. А если вам еще раз попадется эта его черненькая записная книжечка, хорошо бы вам вырвать оттуда страничку с моим телефоном!

— Это нетрудно. Я постараюсь.

— Да, и еще одно! — сказала Софи, опять укрывшись за притворно бодрым тоном. — Когда приедете домой, не поленитесь сменить в квартире замки, а не то ваши оргазмы вам дорого обойдутся.

— В каком смысле?

— Вот послушайте… Доказательств я не имею, но когда я прилетела из России и спустя два дня вышла на работу, то, вернувшись, обнаружила, что квартиру обчистили. Видео, компьютер, стереосистема, два старинных ковра, что от бабушки достались, фамильные драгоценности, моя коллекция си-ди дисков — все вытащили подчистую.

— И вы считаете, что к этому причастен он?

— Единственное, что я знаю, что адрес свой я не афишировала и что грабителю, прежде чем приступать к делу, надо было ознакомиться с моей системой сигнализации и отключить ее, если он не желал всполошить весь квартал.

— А он знал вашу систему сигнализации?

— Уж будьте уверены! Однажды он трахал меня, стоя прямо возле нее. И глаз с нее не сводил.

— Но зачем… зачем ему вас грабить? Насколько я могу судить, у него полно денег.

— Да. А откуда? Все эти разговоры насчет экспертной оценки картин — полная мура. Да я проверила каждую галерею в Швейцарии, черт их всех дери вместе со Швейцарией! Никто о нем слыхом не слыхивал. Нет, картины он, конечно, продает. Только предварительно не покупая их. Думаете, мало нас, одиноких баб, охотящихся за классным любовником? — Теперь она говорила совсем как Арета Франклин. — Достаточно, чтобы с ног до головы обрядить его в фирменные вещи и продолжать делать это опять и опять, пока у него не отсохнет то, что висит, можете мне поверить!

Сидя в унылой конторе отеля, Анна вспоминала собственный дом, за десять лет обставленный дешевой мебелью «Хабитат» и «Икеи» с вкраплениями собранного с миру по нитке хлама или, когда вдруг появлялись деньги, купленных у «Копрана» отдельных предметов. Если он возмечтал разжиться тут золотыми яйцами, то он явно выбрал не ту курочку. На другом континенте Софи Вагнер ждала, что она ей скажет.

— А вы рассказали об этом кому-нибудь еще? Я хочу сказать, обращались в полицию?

— Ой, бросьте. Вы там, наверное, детективных сериалов по телевизору насмотрелись. Да будет вам известно, что нью-йоркские копы преступников не ловят, они только страховочные формуляры заполняют. И надеются, что, мягко пожурив взломщика или отшлепав его по попке, они так его этим устыдят, что он и думать забудет о преступлениях. Вы думаете, кто-нибудь здесь заинтересуется каким-то психом-англичанином, оттрахавшим систему сигнализации? А потом, как мне сообщить, какое имя назвать? Маркус Ирвинг или — как вы говорили, он вам представился?

— Тейлор. Сэмюел Тейлор. У него и паспорт есть.

— Ах, что вы говорите! У Маркуса Ирвинга тоже был паспорт. Сама видела.

— Господи, ну что тут поделаешь! Не могу выразить, как я вам благодарна, я…

Софи рассмеялась.

— Вовсе вы не благодарны, вы бы хотели ничего этого не слышать и не знать. Как и я на вашем месте. Если это может послужить утешением, то скажу вам, что я баба тертая и мужиков на своем веку немало перевидала. Но такого, как этот парень, я в жизни не встречала — даже близко. Вот и порадуйтесь тому, что вас трахнет отменный жеребец. А наутро стяните у него с тумбочки его бумажник — и была такова. Если рискнете, можете написать губной помадой на зеркале рядом со своим и мое имя. И проверьте, захватили ли его кредитные карточки, — добавила Софи, купаясь в волнах фантазии, столь целительной для раненого сердца. — Счастья вам!

И телефон заглох.

Анна повесила трубку и с минуту посидела, уткнув в ладони лицо, пытаясь переварить то, что узнала.

Подняв глаза, она увидела в дверях хозяина отеля, внимательно за ней наблюдавшего. Она стала вспоминать, сколько денег у нее осталось наверху. Возможно, ей так и так придется позаимствовать его бумажник.

— Все в порядке, синьора Тейлор? Она встала из-за стола.

— Да, в полном порядке, благодарю вас. Сколько я вам должна?

В руке у него был блокнот. Он заглянул в него с выражением почти скорбным.

— Боюсь, что девять тысяч сто лир, — с кривой улыбкой произнес он.

Сорок фунтов, подумала она. Господи. Ну зато очерк получится что надо. Она потянулась к сумочке.

— А квитанцию выписать вы мне сможете?

Глава 36

Дома

Я тихо залезла в постель, прижалась к тельцу девочки. Она была теплая, спокойная, но это не успокаивало. Я лежала, вслушиваясь в ночь, вернее, в то, что осталось от ночи. Где-то в листве платана через дорогу уже пробудилась энтузиастка-птичка и распевала, приветствуя зарю. Я закрыла глаза, но поняла, что перекурила и спать не могу. И думать толком — тоже не могу. Наркотик вышиб из меня способность разумно мыслить. Все, что я могла, это твердить, вертя ее так и сяк, фразу, сказанную Лили на лестнице: «Когда она сказала «до свидания», голос у нее был такой… печальный, словно она не хочет класть трубку».

Что будет, если Анна не вернется домой? Впав в параноидальный ступор, я не могла думать о вариантах. Обдумаем это после. Но лучше все же подготовиться. Итак, что же, черт возьми, мы будем делать?

В завещании, составленном вскоре после рождения Лили, Пол и я именовались опекунами на паритетных началах. Мы, разумеется, никогда не говорили о том, что это может означать. Сам факт подписания подобного документа нам виделся защитой и гарантией от того, что это, возможно, когда-нибудь и произойдет.

Но что, если произойдет? Или уже произошло? Ребенок не может жить на два дома. Пол любил Лили и был ей прекрасным отцом на пятницу и субботу. Никто не мог бы этого отрицать. Но в прочие дни у него была своя собственная жизнь — собственная работа, а теперь и собственный любовник. Хочет ли временный почасовой отец стать отцом постоянным, на полный день? Да и дадут ли ему такую возможность? В отсутствие родителей, братьев и сестер судьбу ребенка будет решать суд. Кому присудят девочку — мне или ему? Несомненно, ряд преимуществ за ним — Лили больше общалась с ним, ближе его узнала. Как бы я к нему ни относилась, как ни раздражалась на него, признать это необходимо. Но при всем том гомосексуалист, по горло занятый работой и, что называется, находящийся в связи с художником по свету, тринадцатью годами его моложе? Чем не материал для скандала в желтой прессе? Если за последние двадцать четыре часа Пол над этим задумывался — а, несомненно, так оно и было, — он должен был это понимать.

Однако, говоря начистоту, многим ли лучше мое собственное резюме? Незамужняя специалистка, целиком отдающая себя работе и живущая за границей. Я так и видела перед собой свою амстердамскую квартиру, ее пустоватые интерьеры, украшенные любимыми безделушками, ее громадные, в пол, окна с видом на канал, всегда открытые небесным и водным просторам. Когда Лили гостила у меня, я все время держала эти окна запертыми под впечатлением истории об американской рок-звезде и ее сыне. Мальчик резвился у себя в квартире, расположенной в одном из нью-йоркских небоскребов, и, случайно вывалившись из окна, разбился насмерть. Если Лили поселится у меня, будет ли она в свои семь лет достаточно осторожна или мне придется ставить решетки? А может, переехать? Если Лили поселится у меня…

Вопросам не было числа, и каждый требовал размышления. Как быть с домом? Со школой? А каникулы? Подруги? Кто будет присматривать за ней? Уйдя с работы, я не смогу ее содержать, а работа отнимает у меня весь день. Значит, с появлением ребенка мне потребуется помощница, тоже на весь день. Так-то, Рене! Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что мимолетные встречи могут обернуться для тебя готовенькой семьей? Вряд ли приходило! Да и прелесть наших отношений не в последнюю очередь заключалась в долгих разлуках, когда по прошествии двух дней не сразу и вспомнишь, кто это такой. Но нельзя строить семью лишь затем, чтобы у ребенка был дом. И потом, как вырвать ребенка из родного дома, дома, где он вырос? Даже мой отец понимал, что уж лучше терпеть боль, чем постараться с корнем ее вырвать. Значит, переехать должна я. Способна ли я на это? Пренебречь обычной своей холодноватой рассудительностью, холодноватой пустынностью жилища и очертя голову ринуться сюда, в город, давно ставший мне чужим, ради того, чтобы стать приемной матерью-одиночкой?

Нет. Если говорить начистоту, то, несмотря на всю нашу любовь к Лили, она была для нас ребенком Анны, Анны, как центра всей нашей причудливой эмоциональной жизни, жизни, которую мы втроем создали. Без нее все рухнет, разобьется, а покинутым ею останется лишь подбирать осколки.

Передо мной стояло лицо отца, каким оно было в то утро, когда, стоя возле кухонного стола, он старался найти какие-то слова.

Итак, здравствуй, пустота.

Глава 37

Отсутствие — Воскресенье, утром

Если бы его ударить, удар мог получиться сокрушительным, но он плохо стоял по отношению к ней, в полумраке она едва видела его фигуру и вполне могла не разобрать, где череп, а где плечо. И так как другого случая не предвиделось, то рисковать все испортить она не могла.

И все же, без сомнения, она застала его врасплох, возникнув, как призрак, у него на пути, когда он спускался по лестнице.

— Привет, Андреа, — сказала она тоном настолько безмятежным, что сама удивилась. — Вы меня искали?

После всех страхов, испытанных ею, как приятно было видеть его испуг, когда он буквально подпрыгнул от неожиданности. Он круто повернулся к ней, и она даже подумала, что сейчас он набросится на нее, но он вдруг замер, встав как вкопанный, или будто его окатили ведром ледяной воды, встал, поглубже засунув руки в карманы, словно борясь с искушением прибегнуть к насилию.

— Я испугала вас, простите. — Она нервно рассмеялась ему в лицо. — Моя дверь была открыта.

Вы, видимо, потом ее отперли, когда я спать легла, да? Я проснулась, вижу — дверь открыта, мне не спалось, и я спустилась вниз. Кофе вот чашечку выпила, это ведь ничего, правда? — Она тараторила без умолку, так и сыпала словами, стараясь выглядеть веселой, беззаботной, болтливой, так, словно этим уговаривала себя в его добрых намерениях, себя или свое отражение в зеркале.

— Что вы тут делали внизу? — наконец почти шепотом выговорил он.

Она пожала плечами.

— Вас искала. А потом обнаружила заднюю дверцу. Я подумала, что там темная комната, где вы работаете. — Интересно, как можно врать, одновременно говоря правду? — Но дверь была заперта. Так вы там работаете?

Она перевела дух. Лица его она по-прежнему не видела, но чувствовала, как он весь напрягся. Раньше так не бывало. А она все говорила и говорила. Ну и что такого, если он подумает, что она нервничает? Нервничает — значит, не опасна. Она половчее обхватила пальцами шею лошадки.

— Я там книги нашла. В гостиной. Наверное, это книги Паолы. Я взяла одну на случай бессонницы. Ничего, а? — Так она сказала и чуть шевельнула правой рукой. Это можно было расценить как объяснение, почему она держит руку за спиной. — Куда это вы ездили? По-моему, я слышала, как вы отъезжали на машине. А вернулись вы очень тихо, я даже звука открываемой двери и то не слышала. — И прибавила: — Мы, кажется, напугали друг друга.

Господи, Анна, почему бы тебе не ударить его прямо сейчас, думала она, все сыпя и сыпя словами. Ударить в висок — и дело с концом. Почему женщины всегда пытаются все сгладить посредством слов вместо того, чтобы вести дело к взрыву? Лучшей возможности сделать это у тебя не будет. Но рука ее по-прежнему оставалась за спиной. Она не то не могла, не то не хотела ударить его и понимала, что не может объяснить себе, в чем дело. Ну ничего, сейчас я пойму, думала она. И развесить на стенах мои портреты тебе не удастся.

Он стоял на середине лестничного марша, все еще не вынимая рук из карманов. Она сделала быстрый короткий вдох, словно ей оставалось еще много чего сказать и надо было изготовиться, чтобы сказать это, но на этот раз ничего не получилось. Будто нити между мозгом и голосом внезапно оборвались и поправить это было невозможно. Вдох улетучился в шумном вздохе.

Молчание сгустилось вокруг них, а потом пробралось вверх по лестнице, вдоль по коридору. Что же происходит? Он почти не слышит ее слов. Казалось, он отгородился от нее, а разговор, выяснение потребовали бы слишком многих усилий, и он пустил все на самотек. Наверное, поэтому она так много болтает — чтобы заставить его вновь включиться в игру, вернуть эту его ненормальную любезность, впрыснуть ее, как шприцем, в эти чертовы их отношения.

Но что-то переменилось. Что же? — лихорадочно думала она. Ведь она не сделала даже сколько-нибудь серьезной попытки к бегству. Наоборот, она делала все, что требовалось — стояла перед его фотокамерой, предоставляя ему возможность щелкать ее отражения в зеркале, расточая улыбки, изображая доверительность, даже проливая слезы. Все, чего он только ни пожелает. Совсем как Паола. Теперь обе они рядом в его негативах. Чего же еще он хочет?

Чего уж больше?

И что еще им остается теперь, кроме секса? — думала она, пристально глядя на него через пропасть молчания. Но это совсем другая тема. Я успела достаточно тебя изучить. Она мысленно воскресила в памяти их знакомство в сувенирной лавке, потом разговор на вокзале, в машине, в ее комнате, за бутылкой вина. За все это время он и близко к ней не приближался, не делал попыток тронуть ее даже пальцем. Вообще единственно, когда он, по-видимому, дотрагивался до нее, это во время ее беспамятства.

Но если он сейчас не сдвинется с места, то дотронется до него она. Он стоял у нее на пути и, кажется, не имел намерения сделать шаг в сторону.

Так тому и быть.

— Мне надо сейчас подняться к себе, — негромко сказала она, чувствуя, что маниакальная настойчивость покидает ее. — Я устала и хочу спать.

Она ждала, что он сдвинется с места, давая ей пройти. Он не шевельнулся, и она подошла на шаг ближе. Она чувствовала, как наливается тяжестью его тело, видела, как подрагивает щека. От страха это или от ярости?

Еще шаг. Теперь можно и ударить. Но что бы ни случилось, больше не будет ни подарков, ни клятвенных обещаний отпустить домой, ни интимных ужинов перед камином. И откровенничания об утрате возлюбленной. Несмотря на все ее ужимки перед зеркалом, несмотря на все хитрости и уверения, он ее не отпустит. Теперь она знала это точно. Как знал и он. На нее опять повеяло его запахом — застарелым запахом химикатов в смеси с потом, кислое на кислом, словно внутри него уже началось гниение. Где-то у себя на теле он держит ключ от подпола, и где-то там, внизу, хранятся ее паспорт и билет, и там же — выход наружу. Кончай же с этим, думала она. Так или иначе, но кончай.

— Послушайте, — сказала она, с улыбкой поднимая на него глаза и глядя на него, словно в зеркало, — я знаю, как вы скучаете по ней, Андреа. И я очень вам сочувствую. Но… — Слова витали в воздухе, намеренно негромкие, почти ласковые. И пока они раздавались, правая рука ее метнулась из мрака, рука с тяжелым предметом — лошадкой Лили в кисти.

Все должно было выйти лучше, чем вышло. Стелла была права; она, Анна, умела врать и разыграла все она лучше некуда — общение с зеркалом, болтовня, спокойствие, далее ласковый тон. И насилие ее не смущало больше. Нет, она решила ударить его, и ударит, изо всей силы. Вернее, ударила бы, если б первым не ударил ее он. Трудно было ожидать от столь сдержанного человека такой прыти. Он словно знал, что она сделает, знал раньше, чем она сама. Его рука вырвалась из кармана, как неожиданно вспорхнувшая из-под ног птица. Одно движение — больше не потребовалось, удар ловкий, меткий, его кулак, пришедшийся ей в лоб, справа, над глазом.

Глава 38

Отсутствие — Воскресенье, ранним утром

Центральная пьяцца походила на кадр из какого-нибудь фантастического фильма — призрачная, без машин и малейших признаков жизни. Освещенные редкими галогенными фонарями булыжники под ногами словно зыбились, как прибрежная галька на отмели, а вся площадь будто кренилась, бросая вызов законам гравитации. Бибиена после высадки инопланетян. Когда даже тел убитых не осталось.

Кроме ее собственного. Она сидела на скамье под старым величавым каштаном, уставившись в пустоту. Она пыталась сосредоточиться и думать, но не слишком преуспевала в этом. Иллюзия омываемых водой камешков на отмели отвлекала, и ей вспомнился гладкий лед катка, пол квартиры в Фьезоле в их первую ночь. Казалось, это было так давно. А в происшедшем всюду зияли какие-то скрытые провалы, видимость оказывалась обманчивой. Трудно было придерживаться известных ей фактов. Теперь хорошо бы поспать, но разговор по телефону выбил ее из колеи, накачав адреналином, и хоть глаза у нее и закрывались, она знала, что, сомкни она веки, сон все равно не придет, особенно в постели рядом с ним.

Поначалу на воздухе ей стало лучше — ночное небо было таким ясным, а воздух казался таким свежим и благоуханным. Такое новое и неожиданно приятное ощущение для кожи британки — ночное тепло, словно солнце успело напитать собой воздух. Экстремальные температуры порождают экстремальный темперамент. Вот почему американцы такие экспансивные, думала она. Они всю жизнь то сжимаются, как от холода, то распускаются, как под горячим солнцем, в соответствии с крайними цифрами на градуснике. Интересно, так ли реагировала бы немка или норвежка на обольстительные пассы этого прохвоста? Если он и вправду прохвост.

Она брела по улицам, так и сяк вертя тугой клубок фактов, ища конец нити, чтобы начать распутывать клубок в правильном направлении. Где же начало? Начало — это мужчина, промышляющий ограблением женщин, так? Ухаживает, заманивает, а потом трахает, в прямом и переносном смысле, чтобы исчезнуть, получив в результате что? Удовлетворение мелкого тщеславия, похоти, а также сумму, вырученную от продажи чужих ценностей?

Нет, бессмыслица какая-то… Чересчур много усилий за слишком малую мзду. Бабушка Софи Вагнер оставила ей старинные ковры, драгоценности? Вряд ли такая приманка стоила того, чтобы почти месяц обхаживать эту Софи в Нью-Йорке, а потом еще на пять дней уединяться с ней в санкт-петербургских отелях. Может, ограбление не имеет к этому никакого отношения, а просто несчастная, брошенная, эмоционально выпотрошенная женщина судорожно ищет причину надругательства над ее чувствами. Но без ограбления вся эта история теряет даже остатки смысла. Цель даже самого отъявленного садиста-жиголо не может заключаться лишь в удовлетворении своего тщеславия и унижении женщины. Тут должны быть замешаны и деньги.

Непонятно и многое другое. Например, его работа. Маркус Сэмюел Ирвинг-Тейлор почти наверняка является экспертом-искусствоведом. Или по крайней мере он как-то связан с галереями в Швейцарии, сотрудничает с одной из тех галерей, которые обзванивала Софи. Надо раздобыть номер телефона. Он, конечно, знает этот телефон наизусть. А то и дело набирая номер, удобно использовать записанное в мобильнике меню — чтобы не трудиться лишний раз, дать отдых пальцам. Современная технология располагает к лени. По счастью.

Так она и добрела до главной площади. Села на скамью, вытащила из своего пиджака смятую обертку с телефонными номерами. Первые два номера явно были европейскими, но который из них был швейцарским, она понятия не имела: кода этой страны она не знала; к тому же все равно при таком освещении трудно было разобрать ее каракули.

Она мысленно вернулась к Софи Вагнер, этой адской истории соблазнения. Как бы там ни было, сейчас мошенничество произведено, завершилось, а это означает, что с его точки зрения выгодная операция прошла успешно. Как же все происходило? Она еще раз прокрутила в голове всю историю.

Акт первый: он нашел ее по частным объявлениям — ее координаты были известны, его же нет.

Акт второй: он ухаживал за ней, завоевывал, был вхож к ней в квартиру, но к себе он ее не приглашал; ни телефона его, ни даже настоящего его имени и фамилии она не знала.

Акт третий: он везет ее в Санкт-Петербург, где этот — как она выразилась? — потрясающий любовник знакомит ее с городом, кидает его к ее ногам, как ковер, а потом отправляет домой, разомлевшую от обещаний вечной любви и верности.

Так. Здесь остановимся. Почему Санкт-Петербург? Флорида обошлась бы дешевле, да и теплее там. А сексуальнее были бы Карибы. Однако нет. Он дурит ей голову романтическими картинами — снег, старинная культура. «Заснеженные деревья на старинных, дореволюционных улицах, сокровища Эрмитажа, водка-перцовка, жгучая и холодная, как лед». Хитро придумано. Действительно, рекламный ролик, подходящий для культурной женщины. Такой, что помещает объявления в «Нью-йоркском книжном обозрении».

Санкт-Петербург и «Нью-йоркское книжное обозрение», «Гардиан» и уик-энд в Тоскане. Метод обольщения тот же, и действует он по шаблону. Какие райские кущи открывал он ей в то утро в ресторане в Фьезоле, чем заманивал, когда она колебалась — оставаться или улететь домой? Францисканскии монастырь и замечательная коллекция Делла Роббиа… Сокровища Эрмитажа и водка-перцовка…

Конечно. Вот она, связь. Искусство. Но это же естественно, разве не так? В конце концов, занимается-то он искусством. Покупает и продает. Может, это какое-то мошенничество с предметами искусства? Туризм плюс романтическая поездка как ширма для прикрытия темных дел. Но каких дел и каким образом? У него и времени заняться делами не было. Да и какое такое особенное искусство они видели (церкви — не в счет, а самое интересное, что было, — это картина на дарохранительнице, но даже и она на поверку оказалась «почти», но все же не шедевром), а скоро они вернутся во Флоренцию, чтобы успеть к раннему самолету в понедельник, и уик-энд завершится. Если только он не задержится, чтобы проворачивать свои дела. Но тогда зачем было тащить сюда ее?

Нет, чего-то тут она не улавливает. И голова раскалывается от попыток понять.

Два… Три… Гулкое эхо башенных часов замерло. С противоположного края площади донесся низкий жужжащий звук, словно циркулярная пила вдруг заработала в ночи. Из переулка напротив показался мотороллер, двигавшийся как игрушка с дистанционным управлением. За рулем был длинноволосый парень, на заднем сиденье, обхватив руками его талию и прижавшись к нему, сидела девушка в мини-юбке, голые ноги ее обдувал ночной ветерок. Они промчались по булыжникам площади с двигателем, сердито дребезжавшим на неровном покрытии, мелькнули мимо Анны и завернули в улицу слева от нее. Жужжание постепенно стихло. Итальянская парочка разъезжается по домам после гулянья. Остается лишь надеяться, что их возвращения не ждут взволнованные и бессонные домашние.

Она представила себе, как парочка прощается на пороге: торопливое объятие, пока наверху не зажегся свет. Картина эта привела за собой другую — собственный ее возлюбленный, распростертый на кровати в номере лучшего городского отеля. Мысленно она тщательнее воспроизвела перед собой его черты.

Он любит спать на животе — это она уже себе уяснила, — голова повернута в сторону, пол-лица смято подушкой, дышит глубоко, звучно. В покое его плечи и торс кажутся массивными и, если вглядеться, немного, что называется, дряблыми. Но выглядит он еще хорошо, еще хочется касаться его тела. Она вообразила себе это прикосновение: кожа плотная и в то же время гладкая, чуть влажная и липкая от пота, капельками проступившего на ней. Взгляд и руки ее опустились ниже, вдоль спины к ягодицам, и этот своеобразный вуайеризм придал ее глазам выражение холодное, оценивающее, почти жесткое. Над бедрами наметились складки — последствия всех этих дорогих обедов и ужинов. Попадались ей задницы и покрасивее. На ее веку. Она представила себе, как кто-то (она сама?) будит его шлепком по ягодицам: «Хватит, парень, просыпайся-ка! Принимайся за дело! А то дама твоя заждалась!» Он поворачивается, не сразу понимая, что к чему, и она замечает все — и чуть отвислую нижнюю челюсть, и затуманенный мутный взгляд.

Остановив перед собой эту картину, она стала упиваться ее неприглядностью, жадно глотая, как в «Заводном апельсине», целебное снадобье отвращения. «Я не люблю твое тело, — думала она. — От него так и пышет самодовольством. Не понимаю, как я не видела этого раньше. И вовсе не надо мне, чтобы твои руки опять прикоснулись ко мне. Я не уверена даже, что смогу теперь переспать с тобой».

Она открыла глаза, и в поле зрения опять ворвалась площадь — молчаливая, спокойно-уверенная в неотразимости своей древней красоты. Она ощутила почти осязаемое облегчение. «Почему тебе не везет с мужчинами, Анна? — думала она. — Что у тебя за вкус — тянет на всяких паршивцев!»

Мыслью она вернулась к себе домой, в кухню, где за столом с одного его бока сидели Пол и Майкл, перед ними стояла полупустая бутылка вина и было разложено «Умное лото». Напротив за столом сидела Лили; чуть подавшись вперед, она сжимала в пухлом кулачке фишки, готовясь бросить их на доску с видом серьезным и в высшей степени сосредоточенным. На доске мисс Скарлетт преследовала Преподобного Грина, гоняя его вокруг дома гаечным ключом, и наши гомосексуалисты веселились вовсю. Атмосфера лучилась весельем и негромкой, но прочной любовью. Нет, неправда, что у нее плохой вкус, что она не разбирается в мужчинах! Просто она разделяет: одни — для траханья, другие — для отцовства.

Может быть, как это ни странно, меня такое разделение устраивает больше, думала она, так меня и любят, и оставляют в покое. По прошествии времени она начала понимать, что на первом их свидании в башне компании «Оксо» она говорила правду. Она не только не желает замуж, даже и любовник ей нужен лишь от случая к случаю. Вот в чем тут она действительно согрешила, так это в том, что прождала слишком долго, недооценив силы своей потребности, своего голода, и потому, получив желаемое, стала заглатывать слишком много и слишком жадно, так что вскоре затошнило. Такое бывает с женщинами — неумение соизмерять свои аппетиты, вовремя остановиться. Но, заимев шанс, этому можно и научиться. Всему можно научиться, если очень хочешь. Если очень хочешь…

А чего хочет он? Если не секса и любви, то чего тогда? Этого она не знала. Но она обязательно выяснит это. Когда башенные часы пробили полчаса, она встала со скамьи и медленным шагом направилась в отель.

Глава 39

Дома — Воскресенье, ранним утром

Лежавшая рядом Лили, словно подслушав мои мысли, заворочалась, повернулась на другой бок, уронив мне на грудь левую ручку. Ручка была холодной. Я подержала ее, согревая, потом накрыла одеялом.

Надо мной в гостевой заскрипели пружины. Я лежала прислушиваясь. Может быть, я разбудила их своим хождением? Звук прекратился. Я представила себе Майкла, примостившегося за спиной у Пола; лежат, тесно прижатые друг к другу, как ложки в ящике. В темноте я взглянула на часы. Почти три. На час позже по европейскому времени.

Я закрыла глаза, позволив травке нести меня куда захочет. Она понесла в Италию.

Я представила номер отеля, а в нем Анну с мужчиной под боком, им не до телефона — они торопят оргазм. Ну, хорошо тебе, Анна? Так хорошо, что можно и обязанностями пренебречь? Забыть про дом? Признавайся. С новой попытки я вызвала в воображении другую картину — Анна в неудобной позе дремлет в глубоком кресле в аэропорту, на табло — пустота, предшествующая утреннему наплыву рейсов. Пропустить рейс может каждый. Обычная проказа нашей жизненной сутолоки. Но пропуская рейс, все-таки ухитряешься позвонить кому следует, заверить, что с опозданием, но летишь домой.

А после я увидела ее на поле пышных летних подсолнухов — тело валяется меж жирных стеблей, как брошенная тряпичная кукла, земля вокруг потемнела от крови.

«Голос у нее был такой печальный, словно она не хочет класть трубку…»

Столько историй… Столько возможностей. Но меня хлебом не корми, дай что-нибудь пофантазировать. Слишком развитое воображение. Всегда этим отличалась.

После исчезновения мамы я долгое время считала, что она попала под автобус. Разве расскажешь десятилетней девочке, что тело ее мамы было найдено в Хэмпшире на железнодорожном полотне, разрезанное пополам и с билетом только в один конец в кармане? Ни записки, ни объяснения, ничего, ни даже малейших следов насилия — синяка на спине, отпечатка удара, которым могли столкнуть на рельсы. Понять что-нибудь было невозможно. В свободные от работы дни она иногда ездила за город смотреть сады богатых людей, чтобы позаимствовать садоводческие идеи, но ничего похожего на «Короткую встречу» в привокзальных барах. Хотя что мы знаем? Всегда надо выслушать обе стороны, а если одна из сторон мертва, другая говорить постесняется. Уверена, что отец много думал об этом, и потом, лишь он один знал, что разрушило их брак — секс или просто судьба.

Когда я стала старше, я не раз задавалась вопросом, не легче ли было бы отцу, если б тело так и не было найдено. По крайней мере, это избавило бы его от ужасный видений. И мы могли бы притворяться, что она и вправду лишь уехала и пропала. Приступ амнезии, заманчивое предложение из Голливуда, сбежала с венгерским моряком-иммигрантом. Конец шестидесятых был временем бурным и непредсказуемым. Но быть разрезанным надвое на железнодорожном полотне? Так жутко, так непоправимо жутко. Откуда я впервые узнала правду? Наверняка из болтовни детей на игровой площадке. Никакому ребенку, которого люблю, не пожелала бы я подобных переживаний.

Чтобы восстановить душевное равновесие, я в черноте ночи прибегла к белой магии: открыла глаза и вызвала в воображении Анну; вот она садится на краешек постели в спальне, и глаза ее лучатся смехом.

«А помнишь, как ты пропала? — говорю я ей. (Кажется, под действием травки я произнесла это вслух.) — Ты даже представить себе не можешь, как мы волновались тогда о тебе!»

Анна смеется: «Да, я знаю. Прости. Глупейшее недоразумение, правда?»

Я киваю: «Да уж, ничего не скажешь. Ну, поскольку ты вернулась…»

Только она не вернулась.

«Господи, боже мой, где ты, Анна? — сказала я в пространство. — Что-то ты делаешь сейчас?»

Глава 40

Отсутствие — Воскресенье, утром

Она выглядывала из окна, и закатное солнце бросало ей на щеку длинную тень. Солнечные очки она задрала на лоб, взметнув с головы целое облако непокорных волос. В полупрофиль были видны морщинки, идущие от носа к углам рта, и морщинки эти придавали ей усталый и даже печальный вид. Чашка кофе перед ней была недопита, а глаза были устремлены куда-то далеко. Она думала о чем-то или о ком-то другом.

А вот настроение совсем иное — она пересекает пьяццу под дождем, и на мокрых камнях играет солнце, а вдали сияет белоснежный фасад безошибочно знакомой Санта-Кроче. Тут она деловитая, сосредоточенная, почти счастливая.

Справа другая серия фотографических крупных планов: вот она с бокалом вина в руке с кем-то говорит, по-видимому, с официантом, вот ест в ресторане. Синие клетчатые скатерти знакомы — это неподалеку от садов Боболи, там за обедом Анна крепко выпила, так крепко, что пришлось вернуться в отель и лечь спать. Позднее, в тот же день, она бродила по вечернему городу и отдыхала у входа в Баптистерий. Вот тут она очень хорошенькая — меркнущие солнечные лучи заливают ее медовым светом, а черные волосы выделяются на фоне дверной позолоты.

Вставленные в фотографический альбом снимки эти были бы понятны без слов: Анна во Флоренции. Остается только, может быть, добавить «и в одиночестве».

Да, тогда она была в одиночестве. В этом и разница между нею и другой женщиной. (Интересно, действительно ли ее зовут Паолой?) Если фотографии Паолы производят большее впечатление, то это не только потому, что Паола красивее ее, просто снимки эти выхвачены из жизни и женщина на них деловита и оживлена, в то время как она, Анна, словно застыла в ожидании чего-то, ей неведомого. Несправедливо. Видел бы он ее дома, в мире, полном друзей и дружеской болтовни, в местах, кишащих народом. И с Лили. Потому что разве можно портретно изобразить ее жизнь без Лили?

Закрыв глаза, она опять повалилась на матрас. Темнота вокруг кружилась, и едкий запах химикатов вызывал тошноту. Оперевшись на локоть, она опять заставила себя приподняться.

Помещение было тесным, потолок — низким. Окна не было, и всего одна дверь, запертая. Несмотря на жужжание кондиционера, воздух был горячим, душным. Подполье. Его мир. Так где же он сам? Голова болела, но казалось, что боль где-то в отдалении. Он кое-как обработал рану, но она чувствовала и отек, и как саднит поврежденная кожа. Сильно ли кровоточила рана? Может быть, от этого и слабость, я тошнота, или нее причина в чем-то другом? Может быть, он скормил ей еще порцию этой его дряни, чтобы утихомирить?

Встань, думала она. Встань и уходи отсюда.

Не могу. Не могу.

Не желая давать волю слезам, она вместо этого опять стала разглядывать снимки. Странное чувство — быть окруженной собственными образами, где она все-таки другая: она, но увиденная чьими-то глазами. Словно душу твою украли фотокамерой. Неужели она, Анна Франклин, на самом деле такая? Такая задумчивая, грустная?

Он был, оказывается, все время с ней рядом. По крайней мере, со второго ее дня. Вот это кафе было в первый день или во второй? До или после посещения Санта-Кроче? Она не помнит. Ладно, не важно. Как странно, однако, что она его не замечала. Несомненно, слишком уж была поглощена собой. Не реагировала на разлитое в воздухе электричество.

Она перевела взгляд на другую стену.

Там, где она ожидала увидеть снимки в зеркале, были снимки в постели. Вначале она узнала зеленую покрышку и лишь потом себя, свернувшуюся под ней. Каждая фотография была снята из одной точки, сверху, с потолка, где, видимо, была встроена аппаратура. На серии снимков последовательно была запечатлена ночь; выпростанная рука, а вот нога в движении, похоже на детскую книжку, где надо быстро листать страницы, и тогда зверек будет кувыркаться, или есть еще такие клипы на телевидении с рекламой снотворного или лекарства от простуды. На снимках она выглядит спокойной, мирно и глубоко спящей, в позе — ничего скабрезного, вообще ничего эротического, лишь гадкая интимность подглядывания, подмаргивание затвором объектива. Когда он снимал ее, одурманенную его снадобьем, или позже, когда она проснулась, и увидела в комнате свет, и удивилась, так как помнила, что свет она погасила? Теперь она поняла происхождение шума прошлой ночью. Он отпер дверь и укатил на машине, потому что все время знал, что она не спит, и хотел, чтобы она услышала его. Потому что все это время он наблюдал за ней.

Дальше висели снимки с зеркалом — художественная композиция. Теперь они выглядели чуть ли не пророчеством: обезумевшая женщина, растрепанная, в состоянии крайнего возбуждения, которое она пытается скрыть. Даже там, где зеркало вызывало ее на кокетство и она улыбалась, втягивала в себя щеки или делала большие глаза, это скорее раздражало, чем соблазняло.

Там, где, как она считала, ей удалось скрыть неуверенность, камера моментально и безошибочно ее обнаруживала — в дрожании взгляда, в слегка приоткрытом, словно для быстрого, короткого вдоха, рте. Сквозь поры ее кожи проступал страх. Чтобы так зорко подсмотреть это, требуются восприимчивость и мастерство. Безусловно, что с той же чуткостью он уловил бы и следующий сдвиг настроения — еле заметный переход от страха к ярости и хитрой решимости. Но отражения этого перехода на стене не было. Снимки были отсортированы, и рассказываемая ими история — предопределена.

Откровенничать не стоило труда. Все равно он никогда ей не верил.

Последние снимки занимали полстены. Работал он усердно, но время поджимало, оно было против него. Он не успел ни окантовать фотографии, ни даже как следует продумать их расположение — лишь ряд наспех сделанных фотоувеличений, прилепленных к стене. Видимо, он еще не решил, какие выбрать. Некоторые, изображавшие ее в подполе у стены, были очень простыми, выполненными в спешке — тело, поникшее и недвижимое, голова свесилась на грудь, рана еле различима. Другие, как, например, те, где она сидела в кресле, были изысканны, отличались чуть ли не барочной элегантностью, кровавая рана хорошо сочеталась с глубоким красным цветом ее платья и бескровной кожей, белой, как эмаль раковины в ванной.

От застывшей и как бы не живой случайной женщины в кафе к медленному уничтожению женщины особой, специально выбранной. Полстены оставались пустыми. Место для еще одного кадра.

Она не сводила глаз с этого пустого места. Голова опять болела пульсирующей болью, боль усиливалась, отвлекая, заставляя закрыть глаза и полежать немного. Она опять опустилась на свой матрас. Тело словно издало вздох облегчения. Она понимала, что должна что-то предпринять, подгоняемая ужасом от этого созерцания хроники собственной смерти. Но почему-то она воспринимала это как бы со стороны, словно снадобье, которым он ее опоил, чтобы расслабить тело, заодно расслабило и мозг. Разве не удивительно наблюдать свою смерть и оставаться почти равнодушной?

Усилием воли она заставила себя думать.

При мысли о Лили ее затопила волна нежности. Как было бы хорошо поговорить с ней напоследок, совсем немного, несколько минут. Она не сомневалась, что нашла бы что сказать. Верные слова, которые та помнила бы до конца жизни. Полные любви, лишенные ожесточения.

Ее всегда донимал страх, что Лили может умереть раньше нее. Что однажды, открыв дверь, она впустит в дом кошмар — человека в форме на пороге и слова: «Мне бесконечно жаль, мисс Франклин, но должен сообщить вам горестную весть…» По крайней мере, этого теперь не произойдет. Напротив, ее смерть станет залогом долголетия Лили. Даже наш безбожный мир не столь уж изобретателен в своей жестокости, чтобы обрушить одно и то же несчастье на два поколения семьи. Одно убийство, несомненно, предотвратит другое. Мысль эта почти утешала. Стелла присмотрит за девочкой. Сама испытав подобные страдания, она будет знать, что делать — как успокоить, когда дать побыть в одиночестве. Лили будет жить. А остальное не важно.

Чувствовала ли то же самое Паола? — думала она. Сопротивлялась ли Паола до последнего или, как и она, сдалась? Как ее принудили к подчинению? Тем же способом — фотографиями и рассказом о погибшей возлюбленной, а может, она была первой?

Особого труда это ему, кажется, не составило. Теперь у нее все сложилось в стройную картину.

Требуется лишь сильное желание, и тогда, если повезет, можно все спланировать и устроить — выбрать подходящий момент и подходящую иностранку, женщину, совершенно тебе не знакомую, находящуюся вдали от дома, а значит, такую, которую не хватятся и не станут искать, а найдут, лишь когда и он, и все его жертвы будут далеко. Вот она и попалась в его лапы: дешевый отель, ни мужа, ни любовника нет, а есть лишь путеводитель в руке и кое-какое знание итальянского при отсутствии практики. Путешественницы — это наилучшая мишень. А предоставить искомое может любой большой город. Возможно, он вовсе не всегда выбирал Флоренцию, разумнее раскинуть сеть пошире, тогда правосудию труднее будет сопоставить аналогичные случаи. Может, звонить домой он разрешал всем своим жертвам. Такой у него почерк. Но не исключено, что это только со мной он так расхрабрился.

Разумеется, не всегда ему это будет сходить с рук. Так не бывает. Раньше или позже он допустит ошибку, и его найдут. Найдут всё — дом, останки жертв, фотографии.

Фотографии… Те, что на стенах — это всего лишь часть, отобранная им. Найдутся и другие, контактная бумага, негативы, пленка за пленкой, снимок за снимком, шаг за шагом — с солнцепека во мрак. Покажут ли они эти снимки родным? Нет, по правде сказать, лучше не надо. Не надо далее, чтобы их демонстрировали в суде в качестве доказательств. Не такой, как на этих фотографиях, тебе бы надо запомниться окружающим. Смерть — дело личное и касается только их двоих. Это как в сексе или пережитом ужасе.

Она ощутила жгучую боль внутри, в животе, боль медленно разрасталась, борясь за ее внимание и соревнуясь с апатией и пульсацией в голове. Она взглянула на стену — собственный страх глядел на нее со стены, и она поняла, что снадобье, каким бы там оно ни было, перестает действовать.

Нет, лучше им этого не видеть. Она закрыла глаза и вновь погрузилась в сон.

Глава 41

Отсутствие — Воскресенье, утром

Скинув с себя одежду, она скользнула под простыню рядом с ним, постаравшись лечь подальше, на противоположный край кровати. Он не пошевелился. Она прислушалась к его дыханию, глубокому, шумному — так дышит спящий. Даже лежа на расстоянии, она чувствовала исходивший от него жар. Она закрыла глаза и постаралась заснуть. От усталости она не могла толком думать, но и перестать думать она тоже не могла. Так пролетали минуты. Она все еще не оставила своих попыток, когда он, издав неясный стон, перекатился с края на середину кровати и, наткнувшись в своем движении на нее, лениво обнял ее за талию. Секунду рука его лежала на ней, налитая свинцовой тяжестью, безучастная, потом, словно осознав, что она нащупала, рука теснее сжала талию, и он притянул ее к себе.

— М-м… холодная какая… — вскоре глухо пробормотал он, уткнувшись ей между лопаток.

Но он же спал без просыпу, разве не так?

Она лежала тихо, безмолвно, словно не слыша его слов, словно это ее только что пробудили ото сна. Он легко провел рукой по ее левой ноге.

— Как лед… — И голосом уже менее сонным: — Где ты была?

— Ну… поднялась, походила немного, — замялась она. — Мне не спалось…

Пауза. Его рука все продолжала движение — мерное поглаживание, от которого через холодную кожу в нее медленно проникало тепло.

— Где же это ты ходила?

В тоне, которым это было сказано, прозвучало нечто такое, что она не решилась солгать.

— Вышла и погуляла. Не хотела тебе мешать.

— Глупышка…

Он еще теснее прижался, зарылся в нее, как зверь, зарывающийся в нору. Он потерся подбородком о ее спину, и она почувствовала его небритость — как прикосновение тончайшего наждака, ласковое и вместе с тем раздражающее. Еще несколько часов назад, лежа рядом с этим мужчиной, она только и мечтала о том, чтобы он коснулся ее, теперь же единственным ее желанием было отпрянуть, избежать его прикосновений. Рука, гладившая ее ногу, шмыгнула в промежность.

— Надо было тебе разбудить меня… — Она разомкнула ноги, чуть-чуть, скорее из вежливости, чем в качестве приглашения. — Я бы помог тебе уснуть… — сказал он голосом еще не совсем четким, но уже игриво и даже капризно, тоном избалованного ребенка.

И при этих его словах она почувствовала, как твердеет его член, упиравшийся в ее левую ягодицу. Ее пробрала легкая дрожь — не то отголосок прежнего желания, не то возникшее раздражение.

Не почувствовав второго, он подвинул руку дальше, пальцы его рылись в волосах, пока не нащупали влажность.

— М-м… Как приятно…

Они полежали так еще немного, оба не шевелились и словно отдыхали. Ей вспомнился его портрет, который она набросала, сидя на площади — плотский эгоизм и самовлюбленность. Она отбросила портрет. Можно продолжать развивать это дальше, а можно оставить все как есть, расслабившись, думала она. Помни, что ночные соития — это огромное удовольствие, которое дарит нам секс; тело включается в игру еще до того, как мозг успевает сообразить, что к чему. Она пошире раздвинула ноги. Даже от мерзавцев при желании можно получить кое-что хорошее.

— Наконец-то… — произнес он, уткнувшись в нее, отчего слова долетали глухо. Рука проникла еще глубже и, найдя отверстие, просунулась туда средним пальцем, проверяя, тепло ли внутри. Всем телом подавшись вперед, она искала правильное положение. Несколько движений, после чего он, вытащив палец и отодвинув ее от себя, вонзил в нее член, и все это движениями медленными, небрежными, почти сонными.

Ночной мрак окутывал их. При первом толчке он сделал глубокий выдох, и в короткой тиши перед следующим вдохом она услышала, как часы на башне пробили один раз — четыре тридцать. Скоро рассвет. Она ощутила его движения — взад вперед, с рассчитанной медлительностью, каждый толчок — долгий, старательный, неспешный. Можно было подумать, что для него это не столько удовольствие, сколько работа. Но, как и большинству профессионалов, ему наверняка доставляет удовольствие хорошо проделанная работа.

— Ну давай же, Анна! — тихонько сказал он ей на ухо, и пальцы его начали теребить ее, ища самое чувствительное место. — Уж не подумала ли ты улизнуть? Ведь скоро домой.

«Он знает, — молнией сверкнуло в ней. — Все это время он не спал и знает, что я знаю. Но откуда он мог узнать? Это невозможно». Она издала смешок, и, к ее удовольствию, смешок вышел странным, загадочным. Казалось, исходит он от тела, но не от души. «Ты хочешь вернуть меня, милый, но сначала попробуй отыщи меня», — не то вслух, не то про себя пробормотала она. И вместе с решимостью в ней зажглось желание.

Он тоже почувствовал это. Он притиснулся ближе, пальцы его нащупали искомое, и оба они заметили ее невольный короткий вздох.

— Вот. Так-то лучше, — сказал он голосом более твердым.

Теперь он переключился с себя на нее, лаская ее увереннее, сообразуясь с подрагиваниями ее плоти и невольными горловыми звуками, издаваемыми ею. С каждым новым повторением движения его становились все вернее, все изощреннее, он чувствовал, как нарастает в ней порыв. Пускай. Сколько раз занимались они любовью, сколько раз были вместе — он и она? Раз пятнадцать — двадцать? Достаточно, чтобы теперь оба знали, что она уже на пути. Еще мгновение — и он ей больше не понадобится, инерция собственного возбуждения довершит остальное, сокрушительная сладкая сила охватит ее изнутри, вырвет из собственного тела, поднимет в воздух, и она закружится в этом взрыве, торжествующая, одинокая, не думая ни о нем, ни о его работе, ни о его мелком тщеславии, ни даже о его удовольствии.

Он ждал от нее знака, чтобы присоединиться к ней, чтобы пережить это вместе, как и подобает хорошей паре — мнимое единение, мечта отъявленного жиголо, оба одновременно пускаются в полет. Однако она больше не интересовалась им, только собой. То, что она достигла оргазма, оторвавшись от него, он понял слишком поздно, а поняв, попытался догнать ее несколькими глубокими погружениями, но она была уже далеко, и когда она кончила, а чувство или по крайней мере любовный этикет потребовали, чтобы она вернулась к нему, пока он все еще продолжает, она намеренно отдалилась, оставаясь и телом и душой безучастной к его яростным, нарастающим толчкам. Теперь наступил его черед безоглядно взмыть вверх. Мужчины могут притворяться во всем, только не в этом, думала она. Даже он. Не вкладывающий в это души. И жестокое удовольствие, которое она испытала, ожидая, когда он прекратит эти свои усилия, это биение в ней, и удивило, и порадовало ее.

Когда он наконец кончил — довольно-таки судорожно — и, выскользнув из нее, упал на постель, отдуваясь, она спокойно лежала рядом, вспоминая Криса и тот момент годы назад, когда была зачата Лили. Как это сказал ей менее суток назад Сэмюел-Маркус Тейлор-Ирвинг, лежа с ней на этой же кровати во время их обмена откровенностями, купаясь в теплых водах доверительности? «Похоже, что из этой схватки в конечном счете победительницей вышла ты»? Она размышляла над тем, можно ли так же сказать о ней сейчас, или то, что произошло, — лишь временная победа в схватке, которая еще продолжается?

Они лежали бок о бок, молча, пока, приподнявшись на локте, он не взглянул вниз, на нее.

— Что случилось? — тихо спросил он. Она улыбнулась.

— Ничего.

— Так где же ты была? — как бы невзначай поинтересовался он, и она подумала, что оба они одинаково понимают двусмысленность вопроса.

— Я… слишком поздно вернулась. Прости.

— Но ты была не здесь, правда?

— А ты не знаешь? Он пожал плечами.

— Не знаю. В какую-то минуту ты здесь, а в следующую — нет тебя. Мне было одиноко.

Она ответила не сразу, так как его откровенность невольно произвела на нее впечатление:

— Я дошла до главной площади.

Если перевод разговора в другую плоскость и смутил его, вида он, разумеется, не подал. Он состроил гримасу:

— До главной площади? Это далеко.

— Ага.

— Почему ты меня не разбудила?

— Ты устал. А мне хотелось побыть одной. Мне надо было подумать.

— Ясно. О возвращении домой?

— Что-то вроде этого.

Пальцем он очертил контур ее лица.

— Так вот чем ты занималась! Упражнялась в одиночных оргазмах на будущее?

Она выдержала его взгляд.

— Не обольщайся, — сказала она, но без особой язвительности.

Он рассмеялся.

— Знаешь, я буду скучать по тебе, Анна, — негромко сказал он. А потом: — Поняла, да?

— Ничего, выдержишь, — сказала она. Казалось, он обиделся. И выглядело это довольно убедительно.

— А как ты отнесешься к тому, что я подумываю открыть в Лондоне офис? — Он сделал паузу. — И если это произойдет, мне придется приехать и прожить там с полгода, чтобы все наладить?

Она передернула плечами.

— Думаю, меня больше всего интересует, где вы с женой поселитесь в Лондоне.

Он улыбнулся:

— Боюсь, она не англофилка. Она останется дома.

Анна кивнула. И перед ней возникла Софи Вагнер, сидящая возле телефона в своей манхэттенской квартире, торопящая время в ожидании звонка, а все звонки не от него.

— Почему в Лондоне? — сказала она. — Почему не в Нью-Йорке?

Он нахмурился.

— Нью-Йорке? Почему ты вдруг подумала о Нью-Йорке?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Считала, что там большие возможности для торговли изобразительным искусством.

Он помолчал.

— Не для меня. Так что бы ты сказала? В смысле — если это произойдет? Смогу я в таком случае познакомиться с твоей дочерью?

— Не знаю, Сэмюел. Мне надо это обдумать.

— Понятно. — Он слегка кивнул. — Ну, строго говоря, это еще неточно — пока что мне просто идея в голову пришла.

Где-то за окном вдруг защебетали две певчие птахи, опрометчивый шаг в стране, где уже не одну сотню лет господствует эпикурейское представление о том, что чем птичка меньше, тем она вкуснее. А может, и они разбирались в часах и потому выбрали это время, что знали: бравые итальянские охотники еще долго будут нежиться в постели и не пробудилось в них еще желание вышибить из птичек мозги, чтобы жарить крохотные тушки, насаживая их на рашпиль в супермаркете.

Какое редкое и ценное благо точно знать, когда за тобой охотятся, а когда ты в безопасности!

— А сейчас мне надо выспаться, — сказала она, чмокнув его в губы. — Час-другой поспать.

Он кивнул, но не шевельнулся, по-прежнему продолжая глядеть вниз, на нее. Она закрыла глаза, а когда через несколько секунд открыла их, он все еще смотрел. Она улыбнулась.

— Ты ничего?

— Ничего, ничего. Прекрасно. Просто думал, что еще надо сделать. Ты спи. Я разбужу тебя, когда надо будет уезжать.

— Ты что, встать хочешь? — Она сама не понимала, чувствует ли огорчение или радость.

— Я выспался и думаю, мне не заснуть. А ты давай, действуй. В нашем распоряжении целый день. Можно не торопиться.

— А что ты будешь делать? — спросила она, глядя, как он влезает в брюки, натягивает свитер, и ощущая, как все эти движения почему-то вызывают в ней невыносимую горечь; так бывает, когда перестает действовать укол морфия и человека вновь охватывает острая боль от открытой кровоточащей раны. Что это? — всполошилась она. Куда девалась недавняя безучастность?

— О, я выйду и посижу немного в вестибюле. Взгляну, как там насчет раннего завтрака. Может быть, осмотрю церковь — в путеводителе говорится, что церковь эта замечательная, и поищу, где бы нам с тобой пообедать.

Все потому, что это конец, думала она. Позади и наслаждение, и боль, покончено с сексом, влечением, близостью. Все перечеркнуто простым надеванием одежды. И так как оставалось лишь одно — предательству и обману, в чем бы они ни заключались, не дано было стереть из памяти силу и восторг того, что она испытала ранее, как бы она ни тщилась это забыть. Когда она это поняла, то на какой-то краткий миг ей захотелось даже опять поверить в прежнюю ложь, только пусть остается.

Он подошел к кровати, на ходу натягивая пиджак, и коснулся губами ее губ:

— Выспись хорошенько. До скорого.

И, подхватив портфель, он поспешил прочь из комнаты.

Передвинувшись на свой край кровати, она лежала, разглядывая комнату, пытаясь побороть мучительную боль или дышать вопреки ей, как ее когда-то обучили в отношении боли физической — способ этот помогал вместить боль и справляться с нею. Она сосредоточилась на окне, куда украдкой вползал новый день. Пока она лежала без движения, рассвет убыстрил свой ход, в комнату стал проникать белесый, как сахарная вата, свет, растворявший серый сумрак, свет тонкий и нежный, как на полотне художника. Внезапно в ее памяти всплыла восстановленная миниатюра с дарохранительницы — Мадонна держит тело на коленях, тело Христа, и ее одежды — ярко-красные и синие — оттеняют мертвенную бледность усопшего. Художник сумел передать даже тяжесть мертвой плоти, чуть пригибающую Мадонну к земле, чтобы после ей воспрянуть к небесам. Извечная история — мужское тело и женщина, призванная его обхаживать. История, еще не законченная.

Глава 42

Дома — Воскресенье

Я проснулась в пустой постели и тут же услышала громкий хохот Лили, перекрывавший писклявую сумятицу писклявых голосов из мультиков. Почему взрослые не способны так смеяться? В чем тут дело — в устройстве гортани или в особенностях души? Чувствовала я себя, будто не спала всю ночь, как, собственно, и было на самом деле.

В гостиной Лили свернулась под пуховиком, держа перед собой миску с кукурузными хлопьями, в глазах ее посверкивали огонечки Коварных Крыс, и Анджелина (моя и ее любимица) закатывала очередной скандал. Я прикрыла дверь, ведущую к этой судорожной попытке прогнать скверное настроение.

В кухне Пол, стоя в открытой двери, курил в сад. Он тыщу лет как бросил курить, но задавать ему вопросы сейчас было не время. Завидев меня, он швырнул окурок в кусты — жестом, в былые времена предназначавшимся для сведения с ума юношей. Но теперь Пол был женатым мужчиной, и мужчиной крайне озабоченным.

— Привет. Как спала?

— Ужасно, — ответила я, включая в розетку чайник и грея, как над костром, на нем руки, пока их не стало жечь.

— Ну да. Как и я. — И после паузы: — Из полиции звонили.

Я вскинула голову:

— Когда?

Сегодня утром. Примерно в полдесятого.

Ну и?..

— А ничего. Они проверили все сегодняшние и завтрашние рейсы из Пизы и Флоренции. Ни на одном она не резервировала место.

Я промолчала. Что тут скажешь?

— Но они отыскали отель, в котором она останавливалась. Через паспортный компьютер. Отель Корри. На виа Фьязолани, кажется? Недалеко от собора, да?

— Понятия не имею. А о ней что они там сказали?

— Что она выписалась во вторник во второй половине дня, как и собиралась.

— И сказала, куда едет?

— Нет. Они полагали, что в аэропорт. Девушка-дежурная сказала, что Анна просила ее вызвать такси. Куда — она не помнит. И даже вроде бы не знала этого.

— И она видела, что Анна уехала?

Он кивнул. Внезапно меня охватило былое возбуждение. Как если бы в этой обрывочной информации содержался ответ на все вопросы.

— Так, значит, все, что им требуется, это разыскать такси?

— Не так все просто. В таксопарке, куда дежурная позвонила, ей сказали, что придется ждать, и Анна просила ее не беспокоиться. Сказала, что поймает такси на улице.

— Ах!

Мы посидели, помолчали. Флоренция в разгар сезона. Сколько в ней такси? Сколько водителей? Сколько адресов в день? Спокойнее, Эстелла, держись того, что знаешь. Это лучше, чем ничего.

— Но что бы там ни было, нам теперь известно, что случилось это по пути из отеля в аэропорт.

— Угу. Это нам известно.

— Ты им рассказал о телефонном звонке? — как бы невзначай спросила я, открывая холодильник, чтобы взять молоко.

По крайней мере, у него хватило вежливости запнуться.

— Нет. — И потом: — Молоко на столе, если ты его ищешь. — Я буркнула «спасибо», но от дальнейших пояснений его не избавила. — Вот если бы они нашли ее фамилию на одном из рейсов, я бы рассказал о звонке.

— А как насчет объявлений службы знакомств? Ты об этом упомянул?

Он покачал головой.

— Тут дело не в мужчине.

— Этого мы не знаем, Пол, — терпеливо возразила я.

— Знаем, — парировал он, отчего во мне вспыхнуло пламя негодования. — Сегодня утром я позвонил в газету. Раздобыл домашний телефон редакторши отдела очерков, куда пишет Анна. Редакторша сообщила мне, что две недели назад Анна представила ей очерк на тему службы знакомств — кто прибегает к услугам этой службы, оправдано ли это — всякое такое. Колонка из «Гардиан» тоже была там использована в качестве материала. Очерк этот они еще не запустили — не успели. Я посоветовал им повременить, пока мы не узнаем, что к чему.

Боже мой. Так это был очерк! Фотографии, отчеркнутые объявления, счета за телефон и всё прочее. Всё ли?

Я размешала в чашке молоко и сделала первый глоток. Первые капли утреннего чая — как внутривенное вливание жизненных соков. И дело здесь не в самом снадобье, а в том, насколько сильно ты его жаждешь. Наркотическая одурь прошедшей ночи все еще витала где-то на окраине сознания, подрывая ободряющую уверенность.

— Значит, по-твоему, невозможно, чтобы она завязала там знакомство более серьезное, о чем решила не писать?

— Почему ты так говоришь? Я пожала плечами.

— Потому только, что именно ты заметил ее рассеянность. И из-за того, что Майкл сказал о переменах в ее наружности. Одним словом, она изменилась. Этому должно быть объяснение.

Из холла вдруг вырвался механический смех, ставший громче, за ним послышалась бодрая музыка, от которой так и тянет пуститься в пляс. Я приложила палец к губам, давая знак Полу оставить разговор. Секунд через десять в дверь кухни просунулась голова Лили.

— А я не наелась, — сказала она в пространство. — Можно мне тост?

— Доброе утро, — сказала а — Ну, что Анджелика? Перебесилась?

Лили кивнула — нет ничего скучнее для ребенка, чем уже просмотренные мультипликации.

— Черный или белый? Пол поднялся из-за стола.

— Конечно, белый.

— Масло или маргарин?

— Конечно, маргарин.

— С джемом или с медом? Пауза.

— С «Нутеллой», конечно, — в один голос сказали оба.

Мордой об стол. Ну зачем уж так.

— Сначала принеси миску с хлопьями, — сказал Пол.

— Ну-у, потом! Там сейчас «Спайдермен» будет!

— Нет, сейчас!

— Ну во-от!

— Слушай, не принесешь миску — не получишь тоста.

Театрально вздохнув, Лили выкатилась.

Я вдруг подумала, что если бы не мое присутствие, Пол, быть может, бы и сдался. Иногда так трудно бывает добиваться самых простых вещей.

Так или иначе, но тостер он запустил.

— Ты тосты будешь?

Я покачала головой.

— Майкл ушел?

— Да, ему рано позвонили. Я помолчала.

— Пол! — Он поднял на меня глаза. — Мне он очень нравится. Надежный. Хороший человек.

Пол растянул губы в улыбке.

— Угу. Такие на дороге не валяются, верно? Приглашение позубоскалить плюхнулось, как плюхается на землю подмоченная шутиха.

— Вы, наверное, собираетесь съехаться? Отвернувшись от меня, он опять занялся тостером.

— Собирались.

— А сейчас?

Спина Пола сердито вздохнула.

— Ну, это зависит от происходящего здесь, не правда ли?

— Зависит? — Я допила свой чай. — Не вижу тут связи.

— Ох, перестань, Стелла! — сказал он, поворачиваясь ко мне с еще более раздраженным видом. — Ты и сама наверняка думала об этом!

Я набрала побольше воздуха.

— Нет, — солгала я и, поставив кружку, вперилась глазами в ее дно. В былые времена (такие давние, что я их и не помню) женщины по спитому чаю узнавали о жизни что-то, ранее от них скрытое. С появлением чайных пакетиков мы потеряли способность заглядывать в будущее. Жаль. — Нет, не думала.

Он хмуро взглянул на меня, но сдержался и сел напротив, оставив тост ненамасленным и ненамаргариненным.

Он мотнул головой.

— Прости.

Я ответила жестом, означавшим: «Не стоит извинения».

— Я тоже спал не очень.

— Ясно. — Минуту мы сидели молча. — Ты здорово умеешь с ней управляться, Пол, по-настоящему здорово.

Он пожал плечами, но промолчал.

— Мы справимся, — сказала я наконец. — И между собой мы справимся. И с девочкой все будет в порядке. Но нам не придется справляться, потому что до этого дело не дойдет. Я знаю, что не дойдет.

Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Я ответила ему улыбкой.

— Да. Ты права, не дойдет. — Он помолчал. — Ты ведь можешь остаться на несколько дней, да?

— Ты же знаешь, что могу. Останусь на столько, на сколько понадобится.

Он застыл. Он хотел что-то сказать. Было видно, что в нем назревает это.

— Мне завтра надо в Шотландию, на деловую встречу. С утра пораньше. Это по поводу договоренности с шотландским агентом. Очень важная встреча. Я хотел было с ним поговорить, чтобы отменить все. Но у меня нет его домашнего телефона.

Я кивнула:

— Ну, конечно же, ты должен ехать. Он все еще отводил глаза.

— Я могу полететь первым же самолетом в шесть часов. А могу поехать ночным поездом — может быть, у них еще остались плацкартные.

Я не сразу ответила. Было трудно следить за тем, что он мне говорил.

— Ну а как ты хотел раньше? Раньше, до всего этого?

Он вздохнул.

— Я хотел лететь сегодня днем. Чтобы уже вечером встретиться кое с кем из коллег.

Я пожала плечами.

— Так за чем же дело стало?

— Ну а как ты с Лили?

Что «я с Лили»? О чем мы вообще разговариваем? Я вдруг осознала, что не понимаю этого.

— Все будет прекрасно. Не о чем говорить.

— Точно? Ты уверена?

На этот раз он поднял на меня глаза — человек, желающий поступить так, как должно, но нуждающийся в некотором разбеге, чтобы понять, что именно должно. Мне ли, из всех людей на свете, винить его за это?

Я улыбнулась.

— Точно. Абсолютно уверена. Он тоже улыбнулся.

— Спасибо, Стелла.

На стоявшем возле дальней стенки тостере выскочили хлебные ломтики. Несколько мгновений мы оба не шевелились. Потом я встала из-за стола.

— Ну, я возьму все-таки тост.

Глава 43

Отсутствие — Воскресенье

На этот раз — не вид, а только запахи и шум. Химикаты теперь были свежими и пахли остро и едко, как нюхательная соль, которую суют под нос упавшему в обморок. Она различала стуки, передвигание бутылочек и корытцев, звук льющейся из-под крана воды, струя била фонтаном о металлическую раковину внизу. Звук этот вызывал желание помочиться. Вспоминалась ее первая ночь в доме, когда, очнувшись, она мечтала об уборной. Сколько же она тогда провалялась без сознания? Часов семь-восемь? Та же отрава, тот же сон. Только плен другой. Голова раскалывалась от сильной пульсирующей боли, а наркотик, чтобы утихомирить боль, не действовал. Ничего, чтобы притупить чувства. И среди них самое ясное и несомненное: больше умирать она не хочет.

Она открыла глаза, чтобы проверить, сможет ли.

Она полулежала в кресле, прикрытая со всех сторон подоткнутым одеялом. Заботливо подложенные подушки удерживали голову в приподнятом положении. Если бы не пульсирующая боль в голове, чувствовала бы она себя вполне комфортно, почти уютно. Перед ней простирался подпол — как будто сошедший с полотна Джозефа Райта из Дерби, художника, знавшего толк в контрастах света и тьмы. Возле дальней стены находилось все нужное для фотографии: посуда для промывки и проявки пленок, прожектор и увеличитель, свисающие с потолка. И надо всем этим на бельевой веревке были развешаны еще влажные свежеотпечатанные фотографии; центром каждой из них было женское тело, бело-розовые контуры поблескивали под фотолабораторными фонарями. Там, куда не достигал этот свет, царила лиловатая чернота, в которой шевелились какие-то тени и силуэты. Единственной движущейся тенью была тень от него.

Стоя к ней спиной, он склонялся над проявочным корытцем, держа в пальцах снимок, болтал им взад-вперед, потом вытаскивал, разглядывал на свет и вешал на леску; со снимков капал проявитель, и пол был усеян каплями. Она не сводила глаз с его фигуры. Двигался он теперь словно иначе, в движениях заметно было плавное изящество, которое раньше ей не бросалось в глаза. Казалось, сосредоточенность раскрепостила его суставы, хорошенько сдобрив их смазкой и уничтожив скованность и робость. Он делал то, что хорошо умел делать. В конце концов, каждый человек в чем-нибудь да талантлив. Его талантом были фотография и вуайеризм. К этому она могла бы приплюсовать насилие и смерть.

Она перевела взгляд на уже готовые фотографии, ожидая встретить там запечатленным собственный ужас. Вместо этого она увидела красоту: Паолу, влюбленную если не в фотографа, то в его камеру, высокую женскую фигуру в длинном белом платье, плотно, как кожа змеи, облегающем ее. Свет играл на материи, искрившейся под его лучами, подчеркивая выпуклости тела — тяжелые груди, обтянутый шелком живот, удивительно красивый абрис бедер и зада. Издали она казалась не просто телом — явлением природы, частью пейзажа — эротическим холмом наметенного снега, воплощением природной женственности во всем, в каждом вылепленном ветром изгибе. Женщина менее элегантная в таком виде могла бы показаться чересчур пышной. Но эта женщина с уверенностью несла свое тело. Она была похожа на актрису, игравшую роль актрисы в «Сладкой жизни» — спелая красота перезрелости. Слишком женственная, чтобы ею владеть любому мужчине. Особенно этому.

Она попыталась глотнуть, но в горле было словно песком присыпано. Безумно хотелось пить. Растрескавшиеся губы были такими сухими, что, наверное, издавали шуршание, потому что он оторвался от работы и поднял над столом мокрые руки, в которых что-то держал — она успела заметить это, прежде чем поспешила закрыть глаза. Заметила она и как мгновенно напряглось его тело, он сделал как бы стойку, вслушиваясь, словно это он испытывал страх перед ней. Смешно.

Она опять взглянула на женщину из «Сладкой жизни». По-итальянски «La Dolce Vita»…

— Ciao[6], Андреа, — тихо проговорила она и замолчала, давая себе время соединить речь и мысль. «Голова» — это как? И как будет «болит»?

Она прошептала очень тихо, на пробу:

— Голова болит.

Он вскинул на нее глаза и несколько мгновений смотрел будто в нерешительности, не зная, что теперь делать.

— Что вы сказали? — И говорит он теперь по-другому — лучше, мягче, не так тщательно выговаривая слова.

Во второй раз получилось лучше:

— Я сказала: голова болит. Дайте воды.

— Вода на столике. Но пить надо не сразу. Лекарство еще в организме.

Она потянулась к стакану и стала лить из него мелкими глотками, как он и советовал. Помогло.

Уже много лет прошло с тех пор, когда итальянский был ей нужен для чего-то более существенного, чем резервирование номера в отеле или болтовня с попутчицами в поезде. А некогда было лето, когда и она сама была юной, и беглость ее итальянского была ей внове и радовала ухо, и она наслаждалась тем, как хорошо говорит, крутя роман с молодым тосканцем, которого она собиралась любить вечно, а в действительности через несколько лет и думать о нем забыла.

Возвращение во Флоренцию, как она теперь поняла, и явилось попыткой отыскать в себе этот язык, восхищенно внимая настоящему, ощущая зов будущего, как и груз прошлого. Как жаль, что все это привело лишь к смерти!

— Кто она была? — спросила она, указывая на женщину на веревке.

Он нахмурился.

— Я уже говорил вам. Ее зовут Паола. Это моя жена.

Он говорил на родном языке, что делало непростительным это смешение времен — употребление настоящего вместо прошедшего. Но она промолчала.

— Вы не верите мне, потому что не понимаете, почему она могла польститься на такого, как я. Знаю. Но вы ошибаетесь. Это моя жена.

Она набрала побольше воздуха в легкие:

— Ну а другие?

— Другие?

— Ну да, другие! Такие, как я.

Секунду он пристально смотрел на нее, потом покачал головой.

— Вижу, что вы не понимаете. Никаких других нет. Вы… вы…

— Первая? — негромко подсказала она, и поскольку он не мог затрудниться с подбором слова, она поняла, что смутило его не слово, а чувство, стоявшее за этим словом.

— Да. — Он произнес это так тихо, что она с трудом расслышала его. — Первая.

— О, господи! — Первая! Наверное, он даже не будет знать, что делать и как. Все произойдет ужасно, кроваво…

— Вы правы. Я действительно не понимаю, почему я? Ведь я даже и не похожа на нее.

— Не очень похожи, правда. Но на слух вы похожи.

— На слух?

— Ваш голос… Я услыхал его в то утро в кафе на виа Гвельфа. Вы говорили с официантом по-итальянски… сказали: «Можно мне стакан воды и чашечку эспрессо?» — Тут его итальянский прозвучал иначе — он говорил резче, подражая ее акценту. — Так прекрасно сказали. По-итальянски и в то же время по-английски. Если закрыть глаза, будто слышишь ее. Вы были Паолой.

Она сделала еще один маленький глоток воды. Итак, ему нравится, как звучит твоя итальянская речь. Так говори же.

— Так что же между вами было?

— Вы имеете в виду, почему она вышла замуж за меня?

Анна пожала плечами.

— Я не хотела…

— Нет, вы, конечно, правы. Почему бы ей выбрать меня? Она за кого угодно могла выйти. Мужчины липли к ней, как мухи. Но у меня было нечто, чего они были лишены. Видите ли, у меня были деньги. Много денег. И я был рад предоставить их в ее распоряжение. Она могла делать с ними что угодно, лишь бы это доставляло ей удовольствие. И ей нравилось это. Брак наш был удачным, лучше, чем многие другие.

— А фотографии?

— Это было моим хобби. А она относилась к этому снисходительно. Позирование не обременяло ее.

Да, судя по фотографиям, так и было. Даже на снимках с зеркалом на лице ее не мелькало и тени сомнения. Люди любят друг друга по причинам самым невероятным. Семь лет тому назад она была без памяти от мужчины лишь только потому, что не могла им обладать. С этой страстью тоже, казалось, ничего поделать было невозможно. Она заметила, что он изменил позу. Теперь он сидел, опершись о рабочий стол и скрестив руки. На первый взгляд его даже можно было принять за человека в мире с самим собой. Вот она, очистительная сила исповеди.

— Но длилось все недолго, — спокойно сказала она, потому что и вправду, как могло быть иначе?

Он слегка передернул плечами.

— Даже и деньги могут наскучить, если их слишком много. Я знал это раньше, чем поняла она.

— Она вас бросила?

Он слегка наклонил голову. Это можно было расценить как кивок.

— Она все бросила, и вы, бросившись в погоню, стали ее преследовать. Снимки, которые я видела в гостиной, были сделаны как раз тогда, не правда ли? Снимки, где все прочие, кроме нее, отрезаны, да?

— Я действовал для ее же блага. С ее деньгами, да еще с ее внешностью… Мужчины на это падки. А она не понимала. Не чувствовала, до какой степени падки. Думала, что искренне нравится им. Не умела распознавать ложь. Разочарование больно бы ранило ее.

— И потому вы насильно привезли ее домой. — Она помолчала, размышляя. — Также, как привезли меня.

Он не сказал ни слова, не шелохнулся, но и не возразил.

— А потом она… умерла. — И опять он ничего не сказал, но это не имело значения. Оба они знали это без слов. Поэтому они и очутились в этом подвале вдвоем, сейчас. — Вы убили ее, Андреа?

— Нет. — И слово это, одинаковое на обоих языках, как выстрел, эхом разнеслось по подвалу. — Нет. Я ее не убивал. У меня никогда не поднялась бы рука… Она сделала это сама. Если б она не буянила в машине…

Она подождала, но ничего больше не последовало. В машине…

— Это из-за наркотика? — спросила она, вспомнив, как улетала той первой ночью и как страшен был этот полет, оканчивавшийся падением. — Наркотика, который вы ей дали?

Он прикрыл глаза и еще плотнее обхватил себя скрещенными руками, словно только так и молено было вернуть себе успокоение.

— Я ошибся с дозой. Дал ей слишком мало. Она проснулась в машине раньше, чем следовало. Мы были на дороге в Казентино, в горах, там кругом обрывы, пропасти. Она начала буянить. Она угробила бы нас обоих. Вот я и добавил ей еще — полный шприц, который держал в бардачке. Трудно было рассчитать, так она отбивалась… — Пауза. — Потом она прекратила драться и заснула. Когда мы вернулись домой, я на руках отнес ее в спальню. Я все время был с ней. Но она не проснулась.

Господи, как, наверно, обрадовался он в то утро, увидев, что я поднялась с постели! — подумала она.

— А как действует этот наркотик? — осторожно спросила она.

Он вздохнул.

— Расслабляет мускулатуру. Наступает как бы паралич. И полная потеря чувств… Пока наркотик не выветривается.

Она глотнула еще воды. Какую же дозу он дал ей? И сколько надо было, чтобы наступила смерть? Но какая бы польза была ему от ее смерти?

— Я не хотел причинять вам зла, — сказал он, потупившись. — Единственное, чего я хотел, чтобы вы немного побыли со мной. Я думал, что так мне будет легче. Я знал, что того, что было, уже не будет. Но когда я смотрел на вас во Флоренции, вы мне казались… ну, как будто вы ищете что-то, новое, другое… Не знаю, как сказать… Я не думал, что у вас есть ребенок.

Она обратила внимание на то, как он это сказал, и вспомнила его удивление в тот вечер, в машине, когда она упомянула о Лили. Обстоятельство это ошеломило его тогда, и даже сейчас он не оправился от этого чувства. Сделав еще глоток, она выпрямилась в кресле. Синяк возле глаза, куда он ударил ее, казалось, вспух и разросся. Наверное, останется шрам, но от этого не умирают. От этого — нет. Лили. Тоска по ней заполняла комнату. Лили. Вот причина, по которой она не могла позволить ему дать себя убить, какую бы усталость ни чувствовала.

— Да. У меня есть ребенок, — размеренно заговорила она, на этот раз по-английски, потому что тут не должно было быть ошибок, а еще потому, чтобы дать ему почувствовать разницу между умершей женой и живой иностранкой. — Не знаю, смогу ли объяснить вам, что это такое. Детей любишь иначе, чем взрослых. Это тоже страсть, да, если хотите, одержимость, но одержимость благая. Выявляющая в тебе не дурное, а самое лучшее. — Она замолкла. Такой огромной казалась ей дистанция между ними, словам не преодолеть ее. Но что остается ей, кроме слов? — Моя дочь прекраснее всех моих любовников, вместе взятых! Искреннее, мудрее, тоньше, духовнее и в то же время телеснее, жаднее и щедрее, ласковее и послушнее всех, кого я знала. Она не старается. Просто такая она есть. В ней словно теплится огонек, штепселя от которого она еще не нашла, горит энергия, перекрывающая сигналы более слабые и подключающая их в свою сеть. Она не боится никого и ничего, и мне так это в ней нравится. Можно сказать, что тут не обошлось без меня. Моя выдержка, моя храбрость. Наверное, родившись, она высосала их из меня. А я и не заметила. Я считала, что так уж вышло, а хорошо ли это или плохо — бог весть. Но в последнее время я стала задаваться вопросом, осталось ли во мне что-то от моего «я». Что-то, не связанное с ребенком.

Она помолчала. Он не глядел на нее. Она даже не знала, слушает ли он ее. Но это было не важно.

— Наверное, и во Флоренцию я прилетела главным образом поэтому. Выяснить, кто и что я без нее. Если буду без нее. Если смогу. Возможно, это вы во мне и почувствовали в тот день в кафе: женщину, измученную обожанием. Как и вы измучены обожанием жены.

С лески, протянутой за его спиной, слетел, отцепившись с защипки, один из снимков и, спланировав, шлепнулся у его ног. Он уставился на снимок, и пальцы его машинально сжались, готовясь его поднять. Умершая все еще определяла каждое его движение и каждый шаг. Он больше не слушал ее. Но она все равно все скажет. Пусть и не для него — для себя.

— Вот поэтому-то мне и надо домой. Потому что теперь я поняла это гораздо лучше. Поняла, что я люблю ее, но кроме нее люблю и себя, что не могу проживать жизнь через другого человека, как бы прекрасно и всепоглощающе ни было бы чувство к нему. И по этой причине и вы должны меня отпустить. Чтобы вам суметь сделать то же самое и для себя, начать жизнь заново, уже без нее, как начну и я, когда вы меня отпустите.

Пока она говорила, он поднял снимок и сейчас держал его в руке, разглядывая. Нет, он не сможет этого сделать, подумала она. Не сможет отпустить ее. Потому что, если отпустит, что у него останется? Бедный малый. Она увидела, как он протянул руку за чем-то, лежащим рядом на столе, и как на свету, падавшем от фотолабораторного фонаря, блеснул кончик иглы.

Аккуратно положив фотографию, он направился к ней, держа шприц за спиной, словно в застенчивости.

Она не шевелилась. Деться было некуда.

Он стоял напротив нее.

— Я не стану причинять вам боль, — сказал он по-итальянски. — Я никогда к этому не стремился.

— Да, — сказала она. — Знаю.

И когда он поднял шприц вверх, она заметила, что он полон.

Глава 44

Отсутствие — Воскресенье

Она проспала, а он не разбудил ее. Когда она наконец открыла глаза, жалюзи были спущены, а ее часы показывали 3.40 дня. Она заставила себя подняться и с удивлением обнаружила и другие изменения. Комната выглядела чище, поверхности — менее замусоренными. Она прошла в ванную. На раковине лежала лишь ее мочалка и стояла лишь ее зубная щетка. В шкафу рядом с ее брюками висели лишь пустые плечики. У двери одиноко стоял ее новый саквояж. Она постояла возле саквояжа, не совсем понимая, что все это означает.

Когда она позвонила вниз, портье сообщил ей, что постоялец утром выписался, но что номер оплачен до следующего утра. Оставленный конверт она заметила, лишь положив трубку. Конверт был прислонен к настольной лампе сзади, и на нем крупными буквами было выведено ее имя.

Письмо было написано черной ручкой. Она не помнила, видела ли раньше его почерк, но, едва развернув листок письма, поняла, что это от него — почерк крупный, решительный, буквы с легким наклоном. Ей вспомнился давний ее любовник — архитектор, он и человек, для которого визуальный образ слова не менее важен, чем его смысл. Оба из тех, кто привержен красоте в искусстве, но не в жизни. Я не имею ни малейшего представления, что хочешь ты мне сказать, думала она, принимаясь за письмо. Молодец, Сзмюел-Маркус! Не перестаешь удивлять!

Воскресенье, 9.35 утра

Дорогая Анна!

Я целый час пробродил по улицам, думая, как мне быть. Утром я позвонил домой (надо было кое-что проверить), и к телефону подошла соседка. Она сказала мне, что жену забрали в больницу. Случилось это прошлой ночью. Она перебрала наркотика. В больнице говорят, что состояние стабильно и что угроза для жизни миновала, но, судя по всему, я должен быть возле нее. Есть самолет в 12.30, вылетающий из Флоренции. Если выехать сейчас же, я могу успеть.

Не знаю, что сказать тебе. Я не могу тебе лгать, а как сказать правду — тоже не знаю. Существуют вещи, о которых я тебе не рассказывал — касающиеся ее и наших с ней отношений, и это слишком сложная материя, и если бы я стал… да что об этом говорить, сейчас не время. Прости. Ты будешь считать меня полным прохвостом, и это недалеко от истины, хотя и имеются смягчающие обстоятельства, но, опять же, сейчас не время о них говорить. Я подумал было разбудить тебя, чтобы сказать тебе все это, но, наверное, мне не хватило храбрости выдержать твою реакцию. Вот тебе и «кошмарная самоуверенность», которую ты мне однажды приписала, помнишь?

Машину я взял, потому что она на мое имя и мне надо ее вернуть, а кроме того, так я быстрее доберусь до аэропорта. Администратор отеля утверждает, что есть поезд с ближайшей станции, идущий через Ареццо до Флоренции и далее в Пизу, и он пообещал мне научить тебя, куда и как надо добраться, чтобы ты смогла вовремя сесть на этот поезд. Твой билет на имя Анны Ревел будет ждать тебя на столике «Британских авиалиний». Рейс БА 145 в 7.45 утра завтра.

Мне хочется заверить тебя, что я позвоню тебе в Лондон сразу же, как только ты прилетишь, но в данный момент я не могу ничего обещать, так как не знаю, что ждет меня по возвращении. Зная теперь обо мне то, что ты знаешь, ты, может быть, вообще не захочешь со мной говорить. Я не совсем понимаю, какая кошка пробежала между нами этой ночью, а сейчас не время задавать вопросы. Оставим выяснение до моего звонка, а ты пока попробуешь разобраться в своих чувствах. Услышав мой голос, ты, конечно, можешь бросить трубку. Я не удивлюсь.

Прости меня, Анна. Хочу, чтобы ты знала, что лгал я тебе не во всем, а лишь в тех вещах, в которых был не волен. Я стану скучать по тебе сильнее, чем могу это выразить. Сказав больше, я рискую вызвать твое недоверие, а я и без того во многом чувствую себя виноватым. Да, виноватым. Я. Кто бы мог подумать?

С любовью, Твой Сэмюел

Письмо было хорошее, даже несмотря на его явную экспромтность, о чем свидетельствовали зачеркнутые слова и описки, допущенные в спешке или от неуверенности. Как способ завершения любовной связи оно содержало все необходимые романтические составляющие: чувство вины, любовный пыл, признание и груз непреодолимых обстоятельств. Все, как положено в мелодраме. И все же, закончив чтение, она поняла, что в ушах ее раздается эхо не этих слов, а слов, сказанных Софи Вагнер: «Хорошо так говорил, красноречиво и с жаром, редким для англичанина».

Красноречив, но это не значит, что способен на хитрую и продуманную вивисекцию, которой, как полагала миссис Вагнер, он ее подверг. Может быть, с разными женщинами он использует и разные методы, в разных пропорциях смешивая выгоду с причиняемой болью? А может, это твердость, которую она проявила ночью, заставила его изменить свои планы, решить в пользу более стремительного финала, с тем чтобы инициатива осталась за ним. Так что это все-таки было — полный обман или обман частичный? Она понимала, что все еще не решила для себя этот вопрос, но кое-какие пути к решению она имела.

Два наиболее часто набираемых телефонных номера на его мобильнике имели первые цифры, указывающие на женевское местонахождение абонента. Хоть эту малость телефонистка могла подтвердить. Набрав первый из номеров, Анна стала ждать. Спустя какое-то время включился автоответчик. Текст был записан сначала по-английски, потом — по-французски. Женский голос произнес его с легким американским акцентом, без запинки, очень по-деловому, на этот раз без всякого намека на секс:

«Вы звоните в галерею «Маттерман». Сейчас нет никого, кто бы мог вам ответить. Пожалуйста, оставьте вашу фамилию и номер телефона, и мы вам перезвоним».

По второму номеру (домашнему?) также ответил автоответчик. Текст был другой, но голос — тот же самый: «Энтони и Жаклин сейчас нет дома. Оставьте ваше сообщение после сигнала. Или же, если это срочно, позвоните на мобильник…» Слова произносились четко, деловито. Непохоже на женщину, которая может так опростоволоситься с наркотиком.

Она успела записать еще два номера, но карандаш был тупой, и она не была уверена в цифрах. Первый номер оказался русским — номер телефона где-то на окраине Санкт-Петербурга. Раздалось гудка три, прежде чем ответил мужской голос. Когда трубку подняли, она вдруг поняла, что понятия не имеет, что собирается сказать. Голос ответил по-русски.

— Алло! Вы говорите по-английски?

— Да. Говорю. — И по тому, как он это произнес, было ясно, что говорит он хорошо.

— Я из галереи «Маттерман» в Женеве, помните? У меня вопрос относительно картины, насчет которой вы нас, по-моему, консультировали в начале года. Кажется, это было в январе.

Пауза. Либо его английский внезапно дал сбой, либо ему не понравилось услышанное.

— Кто это говорит?

— Ну… сотрудник галереи «Маттерман» в Женеве, Швейцария.

— Тони рядом с вами находится?

— Нет, нет. Тони и Жаклин сейчас нет, но…

— Простите, но вам, должно быть, дали неверный номер. Ничем не могу быть вам полезен.

И трубка замолкла. Анна нажала на рычаг. И тут же раздался телефонный звонок.

А вдруг это он? — поймала себя на мысли Анна, и рука ее сама потянулась к трубке. — Звонит, чтобы проверить, все ли в порядке… Но она уже знала, что это не он, еще прежде, чем услышала в трубке голос ресторанного администратора, искренне желающего помочь. Мистер Тейлор говорил, что ей нужен поезд на Ареццо, чтобы ночью непременно быть во Флоренции. В 7.20 последний экспресс, а станция в тридцати километрах отсюда, и в воскресный вечер, учитывая пробки, дорога может занять время. Он на всякий случай заказал такси, которое ждет внизу, но если она передумала, он может его отменить.

Она вдруг сообразила, что должна сейчас же позвонить в аэропорт и заказать себе другой билет. В довершение иронической ситуации билет, который он ей купил, был, как и следовало ожидать, на чужое имя, и ей, возможно, предстояло сейчас самой оплатить дорогу домой. Но номер, когда она, наконец, дозвонилась, оказался занят, а она не хотела пропускать поезд. Вместо звонка она попросила администратора поменять на лиры остаток ее английских денег на случай, если ей понадобится покупать новый билет.

По тому, как он махал ей рукой, стоя на крыльце, она понимала, что он рад от нее отделаться. К концу туристского сезона он включит их в качестве примера в какую-нибудь диковинную историю о насилии в браке и супружеских разрывах. Но даже и такая история не будет столь красочна, как реальность и правда, в чем бы она ни состояла.

Путь до Ареццо занял почти час. Она сидела, глядя, как меняется пейзаж за окошком — сначала лес, потом кустарники, перемежающиеся кое-где рощицами оливковых деревьев по мере того, как поезд продвигался на юг, спускаясь с гор в долину. Проехали Казентино. Она вспомнила утро их отъезда из Флоренции (неужели и вправду это было только вчера?), как солнце било в глаза, а в голове ее роились старинные легенды о роке и нечистой силе. Непонятно теперь только, насколько она сама еще недавно была близка к тому, чтобы потерять свою душу. Потому что, как ни странно, сейчас она была в полном порядке — женщина, движущаяся вперед на высокооктановом топливе любопытства в смеси с возмущением.

Она отвела взгляд от окна. Напротив нее на сиденье примостился, как старый и верный компаньон в путешествии, кожаный саквояж. Он был настолько элегантен и совершенен, что выглядел не столько подарком, сколько знаком самоуважения.

Можно добавить в список нелепостей. Если он проходимец, специализирующийся на ограблении любовниц, к чему тогда тратиться на дорогие подарки? Вероятно, каким-то хитрым образом они тоже являются частью замысла. Спать с женщинами до одурения, так, чтобы те уж совсем потеряли голову, а потом бросать, оставляя им что-нибудь на память. И все-таки это не разрешало загадки, зачем тратить столько денег на человека, которого после собираешься ограбить?

Если только ты точно не рассчитываешь все это вернуть. Конечно; если планируется потом все забрать, то какая разница, сколько стоит подарок? Все равно он недолговечен. Исчезли ли из квартиры Софи Вагнер вместе с коврами и драгоценностями и подарки, которые она привезла из России? И грозит ли ей, Анне, та же участь — вернувшись когда-нибудь домой, обнаружить, что вместе с пропажей компьютера и стереосистемы пропал и саквояж? Не исключено, что этот саквояж ценнее чего бы то ни было в ее доме.

Мысль эта, как электрическая лампочка, осветила все в ее голове. Самая дорогая вещь — это подарок, который он потом крадет. Вот почему он дождался возвращения Софи Вагнер домой. Если бы он охотился лишь за ее пожитками, он мог бы послать за ними сообщника, пока сам спит с ней за границей. Но он ждал. И, вероятно, потому, что подаренное им ей в Санкт-Петербурге и было ценнее, чем то, что оставалось в квартире.

Она потянула саквояж к себе на колени и лишний раз восхитилась замечательным качеством работы, мягкостью кожи, безукоризненностью швов. Она провела ладонью по мягким бокам. Прикосновение к коже. Не в этом ли была суть? Обдумай это, Анна. Подумай еще раз.

Она, как и Софи Вагнер, встретилась по объявлению с незнакомцем, выдававшим себя за консультанта-искусствоведа, который в действительности был просто мошенником.

Она открыла саквояж, ощупала внутренность. Даже и внутренние швы были верхом совершенства, истинное чудо ручного производства в век дешевых одноразовых поделок.

Обман. Искусство кражи. Присвоение тебе не принадлежащего и извлечение из этого выгоды.

Она просунула руку поглубже, почти на самом дне нащупала аккуратно завернутую деревянную лошадку. Кожаное дно саквояжа было прочным, увесистым, а сам саквояж — довольно объемистым, хоть и вполне соответствующим нормам провоза ручного багажа.

Искусство кражи. Или, чтобы быть точным, кража искусства. Два романа в двух разных местах. Санкт-Петербург и Тоскана; первое — город, где все ломится от предметов искусства и где власти — свежеиспеченные гангстеры, так и норовящие сбыть с рук великое наследие первому же, предложившему хорошую цену; второе — область, так набитая старинными произведениями, что их даже переписать все и то затруднительно, уж не говоря об их охране. Задача лишь в том, чтобы правильно подобрать ценителя искусств и цену, а единственная трудность — снять произведение со стены или вынести на свет божий и без осложнений вывезти из страны.

Она ощущала тяжесть саквояжа на своих коленях. Вспомнилось, как она в первый день ехала в такси из Флоренции в Фьезоле, держа на коленях свою старую нейлоновую дорожную сумку; тогда стояла жара, и одеждой она прилипала к сиденью. Сейчас было прохладнее, но все-таки багаж казался тяжелее прежнего. Однако вещей с тех пор у нее не прибавилось. Никакой дополнительной тяжести — весит сам саквояж. Просто до оскорбительности, все равно как сделать подарок, чтобы потом его отнять.

Поезд начал сбавлять ход, и радиоголос объявил, что они подъезжают к Ареццо. Она с трудом поднялась, обхватив саквояж, и в обнимку с ним, пошатываясь, вывалилась на платформу. До посадки на Флоренцию у нее около сорока минут. Сколько времени требуется, чтобы вторично освежевать свинью?

В конце концов она направилась в отель, потому что кабинки в уборной были слишком тесными, вокзальный зал ожидания — слишком людным, и ей не пришло в голову другого места, где ее не потревожили бы. Она взяла номер на ночь. Объяснила, что у нее выкрали бумажник, и у нее не осталось других денег, кроме ассигнации в сто тысяч лир, которую она и выложила перед портье, однако, по счастью, она захватила с собой и неприкосновенный запас английских денег — на всякий случай — сумму, зашитую в дно саквояжа. Все, что ей требуется, это нож или ножницы, и она достанет деньги. Трудно было сказать, верит ли ей портье. Она махала руками перед его носом, демонстрируя неповрежденные кисти, что должно было свидетельствовать об отсутствии поползновений резать себе вены. Без сомнения, ему на его веку доводилось слышать истории и почуднее. Она отнесла саквояж и ножик наверх в номер, и там, надрезав свиную кожу, вскрыла днище саквояжа.

Глава 45

Дома — Воскресенье, днем

Пол отбыл в середине дня, подбросив нас к метро, так как мы направлялись в центр. Мне показалось это предпочтительнее еще одной серии долгих прощаний. Он сказал Лили, что отправляется на деловую встречу, и обещал вернуться не позже вечера в понедельника. Он с большим жаром уверял ее в этом. Не знаю, что она подумала, но обняла она его через спинку сиденья очень крепко.

Мы доехали до Вестминстера и по набережной пешком добрались до галереи Тейт. На улице было жарко, людно и потно. По Лондону бродили толпы туристов, подобно Анне сжимавших путеводители и зашитые в пояс кошельки, людей, жаждущих приобщиться к культуре и втайне мечтающих о вечной жизни. В галерее Тейт было полно народу — ее наводняли воскресные поклонники прекрасного, — однако Лили знала, чего хочет. Как завсегдатай, она сразу рванула к Детской тележке, оформленной в виде пестрой чайной вагонетки из «Атриума». Там ей вручили пластиковый поднос с ножницами, инструкциями и стикерами; нагруженные всем этим добром, мы, как проходящие сквозь стену из «Синего Питера», сделав финт, рванули вперед в поисках полотна, способного вдохновить нас на изготовление собственного высокохудожественного коллажа.

Ориентировалась в галерее Лили лучше меня, и, пренебрегши всяческими измами девятнадцатого и двадцатого веков, мы остановились на английском искусстве 80-х годов XVIII века, а именно на собрании Джорджа Стаббса и его изображениях лошадей, одно из которых мы и попытались воспроизвести с помощью немереного количества липкой цветной бумаги и белого картона.

Я повиновалась приказаниям Лили и делала, что она велела мне тоном властным и непререкаемым, с сосредоточенностью, исходившей от нее, как электромагнитные волны. Занятая в углу вырезанием лошадиных частей согласно ее распоряжениям, я все припоминала, как проводили выходные мы с отцом после смерти мамы. Слишком взрослая для подобных самоделок, но не достигшая еще возраста киноабонемента на 15 сеансов, я, наверное, пару лет не очень-то поддавалась попыткам развеселить меня, и годы эти, видимо, были для нас невеселыми. Поездки по железной дороге, конечно, исключались. По-моему, отец после смерти мамы несколько лет вообще не пользовался железнодорожным транспортом. Наверное, так напугал его вид распростертого на полотне тела. К счастью, я не заразилась от него этой фобией. Возможно, не видеть жертву в этом смысле предпочтительнее.

Кстати, я никогда не могла поверить, что мама оставила нас ради кого-то. Думаю, она просто допустила какую-то оплошность: задержалась, торопилась на станцию, пренебрегла осторожностью, хотела перебежать линию, несмотря на спущенный шлагбаум. Ведь никогда не думаешь, что подобное может случиться с тобой. Статистика — это лишь цифры, пока сама не входишь в их число.

Нет, я не думаю, что здесь скрывалась какая-то тайна — другой мужчина или же стремление к другой жизни, вообще какая-то подспудная причина. По-моему, она была обычной женщиной, любившей свою семью, а произошедшее с ней — лишь несчастный случай.

Так мне легче.

Лили разглядывала лошадь, сморщив нос в глубокой задумчивости.

— Осложнения? — поинтересовалась я, потрепав ее за волосы, чего, я знала, она терпеть не может, хотя иногда и позволяет мне это.

— Задние ноги неправильные, слишком кривые. И погляди вот на это дерево — как вата!

Должна признаться, что в словах этих была доля истины.

— Тушеная петрушка, — сказала я.

— Что-что? — взвизгнула Лили.

— Так отзывался о деревьях на картинах Гейнсборо один из его товарищей-художников.

— Не может быть! — радостно откликнулась она. Я с умным видом пожала плечами.

— Надо же! Откуда ты это знаешь?

— Не помню. Наверное, из школы, — сказала я. — Куда ты хочешь прицепить эту спиральку?

— Это ты про гриву? — Оскорбленная, она выхватила у меня бумажный клочок. — Ей-богу, Стелла, ты совершенно не разбираешься в лошадях!

— Не разбираюсь, — признала я. — Впрочем, как и Стаббс.

Домой она ехала в восторге от своего лошадиного триумфа, но когда, усталые и потные, мы возвратились домой, сама пустота дома подействовала на нас угнетающе. В холле мигал огонек автоответчика. Увидев его сразу же, едва войдя, я стала лихорадочно соображать, как бы сделать так, чтобы поговорить в отсутствие Лили. Я могла не беспокоиться, потому что она направилась прямо к автоответчику и мгновенно защелкала совершенно правильными кнопками — эдакая детсадовская фея пинбола. Пленка прокрутилась в обратную сторону, и я подхватила ее на руки и обняла, чтобы услышать сообщение — невольный жест защиты.

Писк сигнала, а затем веселый голос Патриции, спрашивающий, как мы все там, и не вернулась ли уже мама, и что вечером — когда точно, она не знает, — она еще позвонит. Разумеется, Патриция была в курсе того, что ее подопечная ловко управляется с автоответчиком, и подбирала слова соответственно. Я заглянула в лицо Лили. Оживление от лошадиных подвигов с него слиняло, и я заметила выражение, которое не умею назвать иначе, как растущая уязвимость.

Я постаралась как могла. Мы вместе приготовили ужин — спагетти карбонари, причем Лили зачитывала рецепт, а я делала все, как было сказано, время от времени привлекая ее то взбить яйца, то помешать в кастрюльке. Ели мы спагетти в кухне, сдабривая блюдо пармезаном, заедая помидорным салатом. Было без четверти семь. Вечер простирался перед нами как неисследованная, не нанесенная на карту далекая местность. Казалось, я даже различаю волчий вой.

Перед вечерним умыванием и ванной еще дважды прозвенел телефонный звонок. Я старалась сдерживаться, чтобы не бросаться к аппарату со всех ног. В первый раз это был Майкл, звонивший из театра, чтобы узнать, как мы там. Лили взяла отводную трубку, и он приберег специально для нее массу интересной информации — о том, как он светом изображает на сцене снежную бурю и зажигает звезды на небе. Может быть, завтра после школы ей захочется заглянуть в театр и посмотреть на все это.

— Спасибо, — сказала Лили. А потом: — Но завтра я не могу, ведь завтра мама приезжает.

Не успели мы положить трубку, как опять позвонила Патриция. Лили болтала с ней, пока я наливала ванну, после чего, посадив ее в воду, я сама поговорила с Патрицией из кабинета Анны.

— Потрясающие новости. Когда же она звонила?

— Все не так просто, Патриция, — со вздохом сказала я. — Это долгая история.

— Ох! — сказала она, когда я все ей рассказала. — О, господи! А по разговору с Лили я была уверена…

Она оборвала фразу, и я поняла, что она чуть не плачет. Семейные неурядицы. Они выявляют скрытую во всех нас сентиментальность. Прочистив горло, я сказала ей, что завтра созвонимся с ней, как только она вернется. А вдобавок ко всему этому мне еще предстояло ждать позднего звонка от Пола.

Положив трубку, я услышала, как в ванной что-то грохнуло. У меня упало сердце. Я очутилась там, кажется, прежде, чем Лили коснулась пола. Лишь по ее крику я поняла, что все-таки не успела. Она вылезла из ванны — мокрая и неуклюжая, как дельфин, оскальзываясь и роняя пену, и оступилась. Падая, она со всего размаху ударилась головой об один из шкафов. Когда мне наконец позволили взглянуть, что произошло, я увидела, что ни раны, ни царапины нет, а шишка вовсе небольшая. Но дело было не в этом. Дело было в том, что девочка ударилась и испугалась, а мамы, с которой все это прошло бы легче, рядом не было. Может быть, Лили просто ждала повода расплакаться. Сама я такой повод получила.

Начав плакать, она уже не могла остановиться. Я завернула ее в мохнатую простыню и прижала к себе, дав вволю поплакать. Она рыдала, а я приговаривала:

— Все в порядке, милая. Что за идиотская ванна, бедняжка моя! Но ты ничего не повредила, не сломала… — повторяла раз за разом глупые мантры утешения, таща ее вниз по лестнице в кухню, где наложила лед, чтобы снять опухоль.

Она сидела у меня на коленях, держа примочку, а я обнимала ее, прижав к себе. К моему удивлению, спокойствие мое не уступало ее огорчению, и вскоре она, по-видимому не без моего влияния, стала успокаиваться, позволив утешать себя и баюкать. Рыдания стали глуше, а потом и вовсе прекратились. Мы сидели молча, и ее разгоряченное влажное тело липло к моему. Постепенно надо всеми ее чувствами возобладало любопытство, и она подняла руку, чтобы ощупать шишку.

— Ну, как она тебе? — спросила я. — На что больше похожа — на яйцо или на бильярдный шар?

Она коротко засмеялась, издав сквозь зубы звук, похожий на кудахтанье.

— Мама всегда говорит, что шкафу от этого хуже, чем мне.

— О, понятно. Так ты бьешься об него регулярно, да?

— Сте-елла… — прохныкала она и тут же обмякла на моих коленях, прислонившись ко мне. В этой позе мы застыли еще на несколько минут. Как я понимала, мы обе очень устали.

Я одела ее в пижаму и расчесала ей волосы, аккуратно, чтобы не задеть шишку. Все это не отрываясь от повтора «Милая, я боюсь детей» по телевизору. Если Лили казалась совершенно успокоившейся, то я была в нервозном состоянии. То место, когда гигантские насекомые-кровопийцы бросаются в атаку, окончательно меня взбудоражило.

Когда картина кончилась, мы приготовили горячий шоколад и отправились наверх, в постель Анны. Еще не было девяти, и за окном лето вершило свой победный ход. Я задернула шторы, чтобы не видеть ядовито-розового закатного неба. У меня слипались глаза. Пусть с Полом побеседует автоответчик. Если я не возьму трубку, он поймет, что это потому, что мне нечего ему сообщить. А насчет убранства гостиницы я могу узнать и попозже — например, завтра утром. Я должна выспаться, ведь завтра с утра пораньше — в школу.

Мы немного поиграли в полумраке в слова, потом наступило молчание. Она уютно устроилась в кольце моих рук. Ей было удобно и так уютно. Мне тоже. «Ты справилась, Стелла! — где-то в тайниках мозга нашептывал мне тоненький голосок. — Ты на самом деле справилась!»

— Мама завтра возвращается, правда? — спросила Лили вдруг минут через десять, когда я была уверена, что она спит.

— Очень может быть, дорогая, — сказала я. — Подождем, посмотрим.

Глава 46

Отсутствие — Воскресенье, днем

Он вынес ее на воздух и солнечный свет, подальше от запахов и испарений химикатов, подальше от тьмы, на луг возле озера, в место, куда он предлагал отвести ее в первый день, прося ее остаться в качестве гостьи, на что она тогда ответила отказом.

Несмотря на высоту местоположения и поздний час, было все еще жарко — такой благословенный, такой неанглийский зной успокаивает, одновременно лишая энергии, делая тебя вялой и равнодушной. Место он выбрал в тени, падавшей от дерева с раскидистой кроной, но тень, разумеется, передвинулась вместе с солнцем, и теперь она находилась на солнцепеке и зной насыщал ее тело, а яркий свет проникал под веки. Это было первым, что она ощутила, — ливень сверкающих золотых иголок, падающий на нее, норовящий просочиться сквозь закрытые веки.

Она открыла глаза, и яркость была такой ослепительной, что ей пришлось тут же опять их закрыть. Ее подташнивало, и тело было тяжелым и неповоротливым; казалось, ей ни за что не удастся подняться с кресла. Тяжести телу прибавлял и какой-то лежавший на ней груз. Что-то лежало у нее на коленях, придавливая ее к сиденью. Она открыла глаза и на этот раз заставила себя взглянуть. На коленях ее лежала картонная коробка, похожая на коробку из-под обуви, но гораздо больше — может быть, из-под дамских сапог. Сапог Паолы…

Она жива и лежит в саду с сапогами Паолы на коленях.

Мысль эта, осенив ее, заставила приподняться и чуть ли не встать на ноги, но удерживать равновесие было все еще трудновато, и она вывалилась из кресла, коробка кувыркнулась с ее колен и, упав на траву, раскрылась, разбросав содержимое.

Она поняла, что сейчас стоит на четвереньках посреди моря собственных фотографий: разных размеров глянцевые черные и белые отпечатки всевозможных поз и ракурсов, фотографии, снятые в кафе, у зеркала, в постели; она, одуревшая от наркотика и бодрая, счастливая и испуганная, с раной и в добром здравии. Такое количество. Видимо, все, что он наснимал.

Рядом она увидела два больших конверта. Она надорвала один, и из него фонтаном посыпались негативы — темные тайные клочки застывших мгновений, сноски к хронике помрачения рассудка, ныне завершенной. В другом конверте она обнаружила свой бумажник, пухлый от набитого туда запаса банкнот. Она посчитала их количество — 50 000 лир. Хватит на какой угодно обратный билет — хоть на авиа, хоть на железнодорожный. А на самом дне лежал ее паспорт.

Она повалилась на траву и, вцепившись в нее, потянула ее на себя. Ее пальцы гладили и теребили травинки, как будто только этим ощупыванием она могла вновь стать самой собой — Анной Франклин, тридцатидевятилетней английской туристкой, проводившей летний отпуск в Италии и сейчас возвращающейся домой.

Солнце заливало ее своим светом, и лучи его были тяжелыми, сладкими, как жидкий мед. Солнце липло к коже и одежде, вызывая желание сдаться, расслабиться. Теперь это можно. Теперь она может остаться и отдохнуть или же встать и уйти. Она чувствовала тошноту и усталость, но с этим она справится. Он не убил ее. Он дал ей свободу. Она опять закрыла глаза, позволив солнцу немного поиграть на ее веках.

Когда она почувствовала, что сможет встать, она тяжело поднялась на ноги и, собрав, сунула в коробку ее содержимое. И только тут заметила валявшийся за ее спиной пластиковый пакет. В пакете была чистая одежда — брюки, футболка, топ и туфли. Изысканные вещи на каждый день, принадлежавшие Паоле, и завернутая в мягкую бумагу деревянная лошадка, задняя нога которой была надломана и задралась вверх. Секунду помедлив и погладив лошадку, Анна аккуратно перепаковала ее, заново завернув в бумагу, и положила обратно в пакет.

Среди деревьев она переоделась, свернула красное шелковое платье в небольшой тутой узел и сунула его к фотографиям. Затем, с коробкой под мышкой, она двинулась по тенистой тропке, вившейся между деревьями. Не прошло и минуты, как впереди в отдалении показался дом. Она замерла, прежние страхи снова сковали внутренности. Издали дом казался таким приветливым, выглядывая из лесных кущей наподобие коттеджа, как их изображают в рекламных листовках сдающихся в аренду летних домиков — прекрасный, выстроенный в старинном тосканском стиле особняк, гордый своей способностью противостоять непогодам и времени. Теперь солнце было позади нее и овевало своим горячим дыханием плечи, дразня нежным теплом. Она долго стояла, разглядывая дом, думая, не разглядывает ли он ее в свой черед. Но ничего зловещего в нем не чувствовалось. И она подошла ближе на несколько шагов.

Тут она увидела, что дом заперт, а ставни плотно закрыты от назойливых солнечных лучей; казалось, что и дом отдыхает после всего пережитого, воздвигнув защиту от дальнейших безумств его обитателя. Она различила гравиевую подъездную аллею, и тут же в голове зазвучали его шаги, когда он, вытащив ее из машины, нес ее по этой аллее под тошнотворно-прекрасным вечереющим небом. Но сейчас машины видно не было. Он исчез. Последовал ли он за женой в их последнее прости или запер дверь за прошлым и ушел?

Думая о нем, она вдруг с некоторым изумлением обнаружила, что больше не боится его. Казалось даже, что обретенная свобода и его отсутствие привели чуть ли не к приятию — так можно относиться к товарищу, с которым вместе пережила трудное путешествие, к кому-то, может быть, и нелюбимому и далее в свое время презираемому, но разделившему с тобой горести и радость их преодоления.

Она опять нырнула под деревья, пересекая лесной массив по своим следам, идя в направлении дороги. Она шагала медленно, чувствуя, как волнами прокатываются по телу остатки наркотического опьянения. Сладкая, смутно знакомая тошнота бурлила где-то на краю сознания, делая каждое ее движение трудным и требуя от нее предельного внимания и сосредоточенности, из-за чего покрыть пару милей до автострады оказалось занятием трудоемким, требующим времени. Она шла туда, где солнце светило как сквозь дымку.

Выйдя на автостраду, она с легкостью могла бы поймать машину — стоило только выставить палец. Но в сезон автостраду заполняли главным образом малолитражки, в которых ехали семьи с детьми, а она знала, что не выдержит соседства с ребенком, любым, кроме Лили, поэтому она шла не по обочине автострады, а рядом с ней, по лесной дорожке, шла в одиночестве. Дорога шла в гору, и низкое солнце дробило свой свет стволами деревьев, высившихся, как колонны величественного готического собора, лучащиеся светом. На развязке полумилевая полоса леса поредела, и перед ней возник знак поворота на монастырь Стигматов Франциска Ассизского, к суровому церковному сооружению справа от нее, эффектно вознесенному на выступе скалы, и примыкавшим к нему длинным белым корпусам — все это словно выросло из скалы. Святой Франциск. Вот уж кто знал толк в страданиях и невзгодах. Люди, приезжающие на поклон к этому святилищу, наверняка смогут помочь женщине в беде, не задавая ей лишних вопросов.

Вот в итальянском она тут попрактиковалась всласть — хотя бы это.

Так или иначе, но ее подвезут если не до Флоренции, то хотя бы до Ареццо. Если не на вечерний рейс, то к завтрашнему утреннему она успеет. Всё. Она возвращается домой.

Глава 47

Отсутствие — Воскресенье, днем

Женщина показалась ей милее, чем раньше, в церкви. Но тогда она не рассматривала ее с такого близкого расстояния.

Она сидела на фоне типичного итальянского пейзажа, каким он бывает жарким летом — кипарисы и пыльные дороги — и держала на коленях тело сына, запеленутое наподобие ужасно тяжелого тюка материи, ее жесткие шуршащие синие юбки были смяты и придавлены тяжестью мертвого тела.

Но, несмотря на телесную боль, выражение ее лица было умиротворенным. Она была красива, моложе, чем полагалось бы ей быть для столь взрослого сына и учитывая столь тяжкие ее горести; лицо было по-юному круглым, а тон его художник сделал смугло-розовым, от него исходило сияние персикового дерева в цвету. Взор ее был потуплен, как и приличествовало смиреннице в горе. Выглядела она скорее чьей-то дочерью или сестрой, но не Божьей Матерью. Сними с колен у нее ее тяжкий груз — и казалось, она способна пуститься в пляс. И это земное в ней делало ее еще обаятельнее, выделяя из сотен других Мадонн, тоже прелестных, но не таких живых, как она.

Она. Местоимение застряло в голове, как муха в сиропе, от панического жужжания которой, едва заслышав его, трудно избавиться. Она. Конечно. О ней и говорилось в оставленном на мобильнике сообщении — о ней, с которой должно быть все в порядке, которую надо привезти как планировалось, потому что клиент ждет. Мадонна Боттони, Пиета, украденная из сельской церкви в Казентино и тайно увезенная в днище саквояжа любовницы.

Но когда и каким образом это было сделано? Как, обучаясь читать, разбираешь длинное слово по слогам, чтобы понять его, так и она начала с того, что знала.

Вчера утром она стояла, остолбенев, перед Пиетой, изображенной на дарохранительнице церкви в Казентино, в то время как старик со слезящимися глазами распинался и пел соловьем о том, как еще немного, и это произведение могло бы оказаться маленьким шедевром. Что он рассказывал о нем? Что поговаривали, будто это произведение может принадлежать кисти живописца XVIII века Помпеа Боттони и что преподнесено оно им как дар женскому монастырю рядом с церковью в честь поступления туда молодой женщины, которая, по слухам, приходилась ему родней гораздо более близкой, чем того требуют приличия.

Правда это или нет, но если бы автором картины оказался Боттони, она имела бы значительную ценность. И не только из-за необычности для придворного живописца религиозного сюжета, но и потому, что лицо Мадонны указывало на большой талант художника как портретиста, так хорошо сумевшего уловить черты дочери, которую художник любил, но не мог признать. В общем, лакомый кусочек для коллекционера, если бы церковь пожелала это продать. Чего почти наверняка она не желала.

Но получилось так, что церкви не пришлось принимать решения, потому что в процессе реставрации выяснилось, что это не настоящий Боттони, а анонимный художник XIX века и что картина очень хороша для алтаря романской церкви, но не более того. Утерянная возможность — как для искусства, так и для мамоны. Можно сожалеть и испытывать разочарование, но обвинять в обмане, подлоге и краже вроде бы некого.

Если только действительно все было так. Настоящий Боттони, находясь в руках реставратора, мог быть скопирован. В данном случае реставрация дала прекрасную возможность для изготовления копии, потому что как то, так и другое процесс длительный и трудоемкий (реставратор вполне может быть одновременно и копиистом), а в результате произведение сильно трансформируется и картина, выходящая из студии специалиста, по определению, всегда не совсем та, чем до реставрации. Так как подлинность Боттони и раньше подвергалась сомнению, то реставрация лишь прояснила дело, причем прояснила это так, что даже эксперты не заподозрили подвоха.

Таким образом, церкви в Казентино возвращена Пиета, которую она должна отныне любить и почитать такой, какая она есть, но не подлинная вещь — подлинная же отправляется в путь к своему новому хозяину. А чтобы вся операция оставалась анонимной, выбирается отличный курьер — ни о чем не ведающая и не имеющая ни малейшего отношения к искусству туристка, которую таможенникам Ее Величества в Лондонском аэропорту нет ни малейшего резона в чем-либо подозревать. Таким образом, Богородица вместе с телом распятого Сына проделает путь из студии во Флоренции в безопасное убежище в Западном Лондоне, откуда картина может быть выкрадена торговцами, а дальше передана кому следует. Неудивительно, что он так тянул ее в эту церковь. Какое отрадное чувство хорошо проделанной работы должен был он испытывать, созерцая благополучно вставленную в дарохранительницу подделку, в то время как подлинник лежал в багажнике его машины!

Так хитро и так просто. И так недорого. Что говорил этот ее знаток и любитель искусства о предположительной цене картины? Не меньше трехсот тысяч в открытой продаже. А если в закрытой, как нечто эксклюзивное, шанс приобрести редкость, которая официально уже даже не существует? Наверное, если этого вам жутко хочется, вы заплатите положенное, только бы заполучить сокровище. Даже учитывая расходы, прибыль будет значительной. Вычтите убытки — плату хорошему копиисту, плату за услуги хорошему мастеру-кожевнику, а также время, необходимое, чтобы обвести вокруг пальца подходящую женщину, — и вы получите что? Двести тысяч фунтов? Возможно, больше. Последняя составная убытков вряд ли будет учтена. Но даже наркобароны платят переносчикам своего товара за желудочные расстройства, которые те при этом получают. Однако за сердечную боль компенсация не предусмотрена. А в целом — в высшей степени выгодная авантюра.

Но лишь при условии, что товар будет благополучно доставлен по месту назначения. Если на каком-то этапе что-то сорвется, если груз по пути будет попорчен или направлен не туда, тогда весь красивый план пойдет прахом, выгода обернется потерей, а репутация доставщика померкнет и даст трещину, как краска на неотреставрированном холсте. Уж не говоря о том, как подорвет это кошмарную самоуверенность.

Она сунула пухленькую юную Мадонну обратно в ее твердый кожаный переплет, укрыв от аморального мира вокруг, и потом, отправившись на вокзал, сделала то, что полагается делать, оставляя багаж, после чего стала ждать поезд, следующий во Флоренцию.

Продремав пару часов на скамейке станции «Санта-Мария Новелла», она позвонила ему так рано, как только осмелилась, перед тем, как ехать в аэропорт в 5.35 утра по европейскому времени. В трубке долго раздавались гудки. Где он сейчас, этот человек с мобильником и такой мобильной жизнью? В другом аэропорту? Или читает новые колонки частных объявлений? А может, спит, отпраздновав свой приезд с соучастницей преступления? Ну, все равно, пора вставать…

— Привет, Сэмюел, — сказала она в трубку автомата, положив на него сверху стопку монет.

— Кто это? — спросил он голосом не столько сонным, сколько озадаченным.

— Что это, так скоро меня забыть?

— Анна? — К ее удовольствию, он был просто поражен. — Анна… это ты?

— Ага, — бодро отвечала она. — Она самая! Как поживаешь?

— Хорошо. Господи, это невероятно — слышать твой голос… Как же ты…

— Я прочитала твое послание. Оно очень… очень трогательное. Как она?

— Она… Она… поправляется… Послушай, э… я сейчас не очень могу с тобой говорить. Я… Ну, я… я все еще в больнице, вообще-то говоря. Может, дашь мне свой номер, и я тебе скоро перезвоню?

— О, прости, но этого я никак не могу сделать. Я во Флоренции, и поезд в аэропорт вот-вот придет. Я хотела только сказать тебе о твоем саквояже, но мы можем и отложить разговор, если тебе угодно.

— О саквояже? Послушай, подожди секунду, хорошо? — В трубке стало тихо, словно он накрыл ее рукой. Она стояла, выжидая, кидая в прорезь автомата монету за монетой. Ну и жадны же до денег эти телефоны, совсем как их владельцы! Где же ты на самом деле? — гадала она. Разве угадаешь, если речь идет о мужчине, так ловко умеющем казаться близким, когда он далеко? — Ну вот, это опять я.

— Хорошо. Так она в порядке?

— Хм… Ну, считается, что она теперь вне опасности. Ну а больше они ничего пока сказать не могут. Так что ты хотела мне сообщить насчет саквояжа?

— Только то, что я не могу его забрать с собой. То есть не могу взять его домой.

— Почему же? — И было ясно, что он живо интересуется ответом.

— Я… Со мной тут неприятность приключилась, когда я садилась на поезд в Ареццо, вчера вечером. Я упала и ударила спину. Наверное, растянула в ней что-то. Во всяком случае, тащить этот саквояж я теперь не могу. И мне пришлось переложить вещи в мою старую сумку. У нее есть плечевой ремень, и так мне будет удобнее.

Пауза. Сейчас он быстро-быстро соображает, измысливая десятки путей, чтобы обойти один-единственный факт. Уж наверно он что-нибудь придумает.

— Так что ты сделала с саквояжем?

— Оставила его в камере хранения на вокзале в Ареццо. Он слишком роскошный, не могла же я его бросить. Я подумала, что, может быть, ты будешь здесь когда-нибудь по делам и сможешь его тогда забрать. Если ты дашь мне свой адрес, я, когда вернусь домой, пришлю тебе квитанцию камеры хранения.

Пауза все длилась. Оценка ущерба для его частичного возмещения… Так, кажется, пишут в своей рекламе эти жулики страховщики? Как ты ни хитер, здесь хитрость тебе не очень-то поможет, беззлобно подумала она.

— Анна! Слушай, как здорово, что ты мне звонишь, я просто потрясен. Только я не… Я хочу сказать, каким образом тебе удалось меня разыскать?

— Ты имеешь в виду твой номер мобильника? Ой, я и забыла тебе сказать… Когда вчера вечером ты был в ресторане, зазвонил мобильник. В кармане твоего пиджака я обнаружила аппарат. В записной книжке мобильника был твой номер, и я его записала. Ты все время говорил, что дашь мне свой номер, но, видно, не успел.

— И ты ответила на звонок?

— Нет. Только слышала, как он зазвонил. Ответить я не успела. Думаю, там оставлено сообщение. — Она запнулась. — Правда, потом, прочтя твое письмо, я подумала, уж не жена ли твоя звонила. — Молчание. Она подбросила несколько монет. Связь затеплилась.

— Ты еще здесь? — быстро спросил он.

— Да, я здесь. Так это была не она, а, Сэмюел?

— М-м… нет. Это было по делу. Слушай, насчет саквояжа…

— Да?

— Я, возможно, буду во Флоренции на той неделе. Могу съездить и забрать его. Если ты мне сейчас по телефону продиктуешь данные…

— Ладно. Если ты мне точно скажешь, когда будешь забирать, я смогу им позвонить. Ведь без квитанции, по-видимому, потребуется назвать фамилию, а также дату и время, когда вещь заберут.

— Хм… Ну а если утром в четверг?

— Так скоро? — удивилась она, потому что не удивиться такой прыти было невозможно.

— Ага. Я знаю… м-м… встреча в Риме у меня позже, но я могу сделать крюк и заехать по пути. — В трубке опять возобновились короткие гудки, а у нее осталось только две монетки. Но прерывать разговор нельзя. — Анна, Анна, ты слышишь? — вскричал он, наверное охваченный паникой.

Дав ему несколько секунд пообливаться потом, она продиктовала положенное. Каждую цифру он повторял ей. Ошибок тут быть не должно. После короткой паузы она сказала:

— Ну вот, надеюсь, что все у тебя выйдет как надо, Сэмюел. Кажется, тебе предстоят хлопоты.

— Ага, вроде того. Но слушай, я пришлю тебе этот саквояж на той неделе. Ведь у меня записан твой адрес, да?

— Наверно, — безмятежно ответила она. — А если не записан, я есть в справочнике.

Пауза.

— На какую фамилию — Ревел или Франклин? Она чуть не ахнула. Ну что ж, не может же быть все как она того хочет… Она рассмеялась:

— Ну а ты как это узнал?

— Посмотрел твой паспорт. Что, это так важно?

— Нет, нет, вовсе не важно.

— Ну и хорошо. Так или иначе, слушай… Я позвоню тебе, когда все утрясется, да?

— Нет, не позвонишь, — мягко сказала она. — Но это, ей-богу, ничего, потому что я все равно не стала бы говорить с тобой.

Неудача на любовном фронте, неудача в делах. Наступающая неделя будет тяжелой для Сэмюела Тейлора или как его там на самом деле. На другом конце провода он издал смущенный смешок:

— Ладно. Если ты так решила… Я, право, не знаю, что сказать.

— Как насчет «я буду скучать по тебе»?

— Да, конечно, возможно, это даже…

Опять раздались короткие гудки, сменившиеся долгим сигналом, похожим на вой кардиомонитора, когда зафиксирована смерть пациента.

— Правда? — докончила она его фразу, кладя трубку. — Почему-то я сомневаюсь в этом. Прощай, Тони!

Но его уже в трубке не было. Она взглянула на табло. Поезд в 5.47 в Лигорно, идущий через Пизу-центральную, отправлялся через пять минут. Проходя на посадку, она добавила в письмо слово «четверг» и бросила письмо в почтовый ящик на стене главного здания вокзала. Смотритель церкви получит письмо завтра утром. Хотела бы она увидеть его лицо, когда он прочтет инструкцию, где, когда и в чьих руках он может найти своего драгоценного Боттони.

Глава 48

В пути — Понедельник, утром

Семь десять утра, аэропорт в Пизе. К зданию аэровокзала ведут железнодорожные пути, но, увы, прямые поезда сюда так рано не ходят, и пассажиры, следующие из Флоренции, должны ехать до Пизы-централь ной, а оттуда брать такси до пригорода. Для рейса на Лондон в 7.45 все это, конечно, жутко неудобно, но зато так выгоднее авиакомпании, работники которой снуют туда-сюда и могут поздно вечером возвращаться в Пизу для ночевки более дешевой, чем это может предложить Гатуик. Аэровокзал не очень-то отвечает современным требованиям. Единственный дьюити-фри вполне элегантен, но закрыт; кафе открыто, но заставляет желать много лучшего. Большинство пассажиров так или иначе не имеют на него времени. Посадка уже началась, но конторку служащего авиакомпании все еще осаждает толпа, состоящая из иностранных туристов вперемешку с итальянскими бизнесменами с портфелями, тяжелыми от газетных листов и амбиций. Женщина в хвосте очереди не подходит ни под ту, ни под другую категорию. Хотя она только что вышла из туалетной комнаты, она выглядит растрепанной. А может быть, это из-за лица. Трудно не обратить внимания на лиловое вздутие возле ее правой брови, на измученное, затравленное выражение лица, не говоря уж о большом пластиковом пакете, кажется, вместившем в себя весь ее багаж.

Хотя никто на нее особенно не смотрит, она сознает, какое впечатление, видимо, должна производить и как это будет невыгодно в разговоре со служащим, когда подойдет ее очередь.

Так и происходит. Человек за конторкой, стараясь не глядеть на ее лицо, что-то долго проглядывает в компьютере, качая головой.

— Простите, мадам, но мест абсолютно нет, — говорит он по-английски с чудовищным акцентом. — И, как вы можете видеть, есть список ожидающих билета.

Она набирает побольше воздуха.

— Нет, вы не понимаете… Мне обязательно надо домой. Меня там ребенок ждет. Целых три дня я не могла выбраться из Флоренции. В Британском аэроагентстве в городе мне сказали, что этот рейс единственный. Посоветовали приехать сюда и попытаться.

Он хмурится.

— Они не имели права давать вам такой совет, мадам. Вы сами видите, какой наплыв народа. Туристский сезон, самолеты переполнены, люди ждут. Мне очень жаль, но все, что я могу, это вставить вас в список ожидающих.

Но она знает, что это не совсем так. Многие ее друзья летают по серебряным карточкам и служебным счетам. Она уверена, что мест в самолетах нет лишь для нежелательных пассажиров, что все зависит от того, кто ты есть и как себя поведешь, и что одно-единственное место отыскаться всегда может.

Он ждет, когда она отойдет от конторки, но она стоит как вкопанная. Потом она начинает плакать. Вначале тихо, потом — громче, отчаяннее, она рыдает, ловя ртом воздух, словно ее сердце вот-вот разорвется прямо сейчас, в здании аэровокзала, и ему, клерку за конторкой, придется собирать клочки. Он глядит на нее с нарастающей опаской. Для истерики — слишком рано, а по опыту своему он знает, что, несмотря на свою репутацию флегматиков, англичане весьма и весьма склонны к истерике. Люди вокруг стали беспокойно тесниться к ней. Старшего контролера в такой ранний час поблизости еще нет, а самолет отлетает через пятнадцать минут. Служащий еще раз водит курсором по своим компьютерным данным, затем проверяет список ожидающих билета, глядит на часы.

— Ладно, — говорит он, и женщина мгновенно, с поразительной скоростью успокаивается. — Обычные билеты полностью раскуплены, тут я ничего сделать не могу, но, похоже, у нас есть один билет класса «люкс» по клубной карте. На него тоже очередь, но так как случай ваш экстренный и касается ребенка… Конечно, билет обойдется вам дороже. — И он вскидывает на нее глаза, очевидно надеясь, что это обстоятельство заставит ее отступить.

— Сколько?

Он нажимает какие-то кнопки и называет сумму, за которую можно было бы слетать в Нью-Йорк и обратно. Не моргнув глазом, она вытаскивает бумажник и кладет перед ним наличные — английские и итальянские купюры вперемешку, и когда выясняется, что этого недостаточно, добавляет еще десять тысяч лир мелочью.

Пока, завершив всю писанину, он вручает ей наконец посадочный талон, на табло начинает мигать знак последних минут посадки. Возле ряда автоматов она начинает лихорадочно рыться в своем пакете, выворачивая на пол одежду и свертки — она ищет завалявшуюся мелочь, чтобы добавить ее к уже имеющейся, находит, складывает в стопку на телефонный аппарат. Потом одну за другой кидает все монетки в прорезь автомата и набирает номер. На том конце ей отвечают коротко и ясно:

— Анны и Лили сейчас нет дома. Если вы хотите послать факс, нажмите… Она ждет разговора.

Глава 49

Дома — Понедельник, утром

Я поставила будильник на 7.30, боясь проспать, так что Лили опоздает в школу, но я проснулась, конечно, гораздо раньше и, лежа рядом со спящим ребенком, принялась рисовать себе картины моего будущего — будущего работающей матери. Мысленно я уже составила письмо в фирму с заявлением об увольнении по собственному желанию, а также бумагу о продаже квартиры. Сейчас надо будет заняться поисками подходящей работы в Лондоне — юридическое обеспечение акционерных компаний и неполная занятость не очень-то согласуются между собой. Обдумывая все это, я совершенно не вспоминала об Анне. Как будто она витает где-то в неизвестности, обретаясь в дантевском Чистилище, в пространстве между жизнью и смертью. «Может вернуться в любую минуту, — говорится на ее табличке. — Определять судьбу лишь на всякий случай».

Я добралась уже до планов на лето, когда мы поедем к моему отцу в Новый Южный Уэльс, когда раздался телефонный звонок. Я взглянула на часы. 6.37. Для Пола слишком рано.

А в Италии сейчас на час больше.

…сейчас нет дома. Если вы хотите послать факс…

Да кто это может быть, кроме нее?

…оставьте сообщение после сигнала.

Кубарем скатываясь по лестнице в нетерпеливом желании выключить автоответчик, я думала о Лили, и о моей маме, и о неисповедимых путях, на которых подстерегает тебя случай, о том, как никогда, никогда нельзя предугадать эти пути и узнать, что тебя ждет, слава богу, нельзя.

«И слава тебе за этот звонок»

Я схватила аппарат, выключила автоответчик, прижала к уху трубку.

В трубке гудки и звуки, похожие на голос, и вдруг так же внезапно все обрывается.

— Анна, — тихо сказала я в трубку. — Анна. — Потому что в эту долю секунды я была абсолютно уверена, что это действительно она и что водоворот безумия, в который мы оказались втянуты, преодолен, и фантазии, которыми мы себя мучаем, вот-вот должны прекратиться.

На площадке лестницы фигурка Лили, этой телефонной феи; девочка стоит, замерев, еще вслушиваясь в эхо звонка.

Я широко улыбаюсь ей. Говорю:

— Думаю, это была мама.

И в счастье ее ответной улыбки мне вдруг мерещится моя квартира — как я настежь распахиваю окна и, закурив косячок, сижу, поглядывая, как вьется дымок между пальцами, довольная, в полном одиночестве.

Глава 50

В пути — Понедельник, утром

…В трубке ни звука, деньги кончились. В сердцах она колотит по автомату, потом, схватив пакет, бежит к воротам отбытия. Аэровокзал почти опустел, последние ожидающие билета вычеркнуты из списка — они либо прошли на посадку, либо готовятся где-нибудь провести еще один день в ожидании.

Она последняя на паспортный контроль, последняя на прохождение через рамку «секьюрити». Она улыбается извиняющейся улыбкой. Скорей бы кончилось все это. Она видит, что в зале отбывающих пассажиров пусто, там, у контроля только служащие; они сверяют списки пассажиров с пришедшими на посадку. Без нее не улетят. Нельзя улететь без пассажира класса «люкс» по клубной карте. Это уж точно.

Подхватывая пакет в конце рентгеновского транспортера, она замечает, что вещи, лежавшие сверху, вывалились на ленту. Она запихивает их обратно и видит, что чего-то не хватает. Она шарит в глубине сумки в поисках свертка в оберточной бумаге. Пальцы ощупывают вещи, надеясь ощутить тяжесть дерева и острый выступ лошадиных ног.

Но лошадки нет. Подарок Лили! Должно быть, она выронила сверток, когда рылась в пакете в поисках монеток, чтобы позвонить, и он лежит возле телефонов. Она так и видит сверток, брошенный на полу, он ждет, что за ним вернутся, подберут. Деревянная лошадка. Наверное, единственная вещь из этого дикого кошмарного происшествия, которую стоило бы сохранить. Она быстро оглядывается, но зал аэровокзала — уже иностранная территория (отделенная таможней и паспортным контролем). А самолет вот-вот отбывает…

Ее колебания длятся не более секунды, после чего она подхватывает пакет и быстрым шагом направляется в зал отбывающих пассажиров.

Зал этот простирается перед Анной как ее будущее. По ту сторону заграждения ее ждут уготованные ей годы, и ей безумно хочется проникнуть за заграждение. Она станет теперь другой, да, она это знает, хотя какой именно другой — сказать пока невозможно. Она уже предвкушает свой приезд — скрежет ключа в замке, порывистость, с которой Лили кидается ей на шею, и как дружно расхохочутся они обе. С каждым шагом возрастает ее легкость, беззаботность, она даже молодеет в предвкушении.

Анна возвращается домой.

А в это время следом за ней зал аэровокзала пересекает мужчина. Он доходит до автоматов, наклонившись, поднимает небольшой, завернутый в оберточную бумагу сверток и продолжает свой путь.

Сара Дюнан

ЧАСТНЫЙ СЫЩИК ХАННА ВУЛЬФ

(цикл)

Книга I. НОЖОМ ПО СЕРДЦУ

В престижном оздоровительном центре для состоятельных женщин начинают происходить странные вещи: то в массажных губках оказываются гвозди, то в грязевой ванне — плохо смываемая краска, то в джакузи — дохлые карпы…

Не явная ли это попытка дискредитировать и разорить процветающее заведение? И кто может быть заинтересован в его крахе — завистник или конкурент?

За расследование не без удовольствия берется известная сыщица Ханна Вульф, ведь не часто приходится искать преступника в райском уголке, где тебя ублажают массажами, лечебными масками и ароматическими ваннами.

Пролог

Все было прямо как на картине Сезанна: те же роскошные, чувственные женщины, надменно-томные, какими их увидел художник. Их было семь или восемь, разных комплекций; одни возлежали на скамьях, другие стояли, прислонясь к кафельной стене, животы расслаблены…

Облако пара влажнеет у тел, капли воды стекают по коже и вниз по кремовому кафелю. Одна, с особенно красивой фигурой, с круглыми, налитыми грудями, с широкими бедрами, медленно поднимает руку, заглаживает назад со лба влажные волосы; потом со вздохом, растворяющимся в шипении пара, запрокидывает голову назад. Это выражение крайней истомы чем-то сродни эротическому изнеможению. Невыносимо жарко — лень говорить, лень думать. Мне невыносимо захотелось туда.

Что тут думать? Тот самый случай, когда женщине вполне прилично все с себя сбросить. Прикрыв решетку глазка, я обернулась к моей сопровождающей:

— Разденусь-ка и я, можно?

Глава 1

Известие пришло по мобильному телефону — «новейшему воплощению Комфорта и Надежности в техническом оснащении делового человека». «В любой момент, в любой точке планеты ваши сотрудники получат необходимое сообщение». Так гласит реклама. Но эти ребята не учли мощности динамиков кинотеатра «Холлоуэй Роуд Одеон». Разве только они рассчитывали на детей. Сидящая рядом Эми запихивает в рот очередную пригоршню попкорна, глаза широко раскрыты, завороженно смотрит, как синий человекообразный джинн усердствует на благо Аладдина. Но первой все-таки услыхала она.

— Ханна, у тебя карман бибикает!

Боже, как много в жизни проходит мимо нас, тугоухих взрослых! Может, одни дети и верят в волшебников, потому что только они способны слышать, как те шушукаются в глубине сада. Вместо того чтобы любоваться Робином Уильямсом, пришлось общаться по телефону с Фрэнком. Замена, прямо скажем, неравноценная.

— Да-да?

— Алло? Ханна? Где ты, черт побери?

— Погоди-ка…

В это время на экране творились самые невероятные чудеса. О том, чтоб сказать Эми «пойдем», пообещав скоро вернуться, не может быть и речи.

— Я на минутку в вестибюль, — шепнула я ей. — Мигом обратно. Идет?

Рука, как заведенная, снова в рот. Хруст попкорна. Еле заметный кивок.

Пробравшись по ряду, я скользнула к дверям сбоку от экрана. Одну оставила полуоткрытой, чтоб видеть макушку Эми в глубине кинозала. Позор мне как детективу, если посреди диснеевского фильма пятилетнюю девчонку умыкнут растлители, Я дернула антенну.

— Привет, Фрэнк.

— Что там за гвалт?

— Аладдин охмуряет принцессу Жасмин.

— Чего-чего?

— Каникулы. Не вникай, ты уже вышел из этого возраста. В чем дело, шеф?

— Поздравляю. Для тебя есть работа. Дурной знак. «Для тебя» — значит, сам Фрэнк от нее отказался.

— Что за работа?

— «Замок Дин», Беркшир, оздоровительный комплекс. У них проблемы с джакузи.

— А водопроводчик на что?

— Не в том дело. Кто-то накидал в них дохлых карпов. Та же рука, по-видимому, начинила шипами массажные щетки.

— Малоприятно.

— Вот именно, за такой сервис да еще платить по двести фунтов в день. Придется тебе срочно туда подъехать.

— Ты забыл? Я при ребенке!

— Значит, сдай ребенка. Не мне тебя учить, Ханна. Преступник не дремлет. Работа не на один день, так что заверни домой, собери вещи. Подробности вышлю факсом. Ах да, костюмчик тренировочный, не забудь, потеплее прихвати!

До меня донеслось хихиканье Фрэнка. Мило, учитывая, что вес сбавлять уместно именно ему. Что я и не преминула заметить.

— Кто же спорит! Но, боюсь, мое появление в заведении для дам будет неверно воспринято. Ты, Ханна, еще мне спасибо скажешь! Тебя там подлечат, да еще и деньги заплатят. Мы сговорились на сто пятьдесят фунтов в сутки плюс лимонный сок в неограниченном количестве. Неплохо, а? После ноги мне будешь целовать.

Вредительство в оздоровительном комплексе. Прямо скажем, тема не типичная для защитников правопорядка в финале двадцатого века. Но что я — дура, чтоб отказываться от бесплатного массажа?

— Отлично! Что им сказать, когда ты будешь?

Я взглянула на экран. Принцесса Жасмин морально готовилась одарить поцелуем простолюдина. М-м-да. Даже в Диснейленде истинная любовь побеждает не без труда.

— После «хэппи-энда».

Я обещала Кейт, что Эми пробудет со мной до четырех, потому привела ее к себе домой. Она сидит на моей кровати, уплетает «рисовые хрустики» и, пока я укладываю вещи, громко читает по складам надпись на обертке. Потом — надписи наклеек на моем чемодане, потом принимается за титульный лист книжки Реймонда Карвера у кровати. Постигающая грамоту мелюзга может быть страшнее чумы. Ее счастье, что я — это я, а не любимый персонаж Брета Истона Эллиса[7].

Хотя по привычке я потявкиваю на Фрэнка, перспектива проехаться оказалась для меня очень кстати. Надо сказать, я засиделась без дела, да и спать стала неважно — снова в снах преследует мерзавец, с которым я столкнулась однажды на узкой сельской тропинке (теперь, надеюсь, ясно, почему между Бретом и мной нет ничего общего). Может, небольшая физическая встряска очистит мозг от вредных примесей, я снова познаю прелесть жаркого пота, хватит уж обливаться холодным.

Пробежав глазами ожидавший меня факс, я поняла: «Замок Дин» — именно то, что мне нужно. Буклет содержал фотокартинку впечатляющего по виду здания, завлекательную рекламу, а также прайс-лист, от которого темнело в глазах. Фрэнк присовокупил к присланному свой комментарий. Я засунула все это в сумку вместе с «боди» для аэробики и спортивными тапочками. В кухне я выкинула все продукты, срок годности которых кончился еще неделю назад, и просмотрела по календарю, что из планов придется отменить. Долго думать не стала. Взяла и вычеркнула всю будущую неделю. Проблема стоимостью в сто пятьдесят фунтов в сутки вряд ли решится быстрее.

У Кейт звонок пришлось нажать дважды. Когда она открыла, вид у нее был несколько осоловелый, я могла поклясться, что она спала, хотя представить, как можно заснуть при том оглушительном реве, который доносился из комнаты Бена, было просто немыслимо.

— Привет, мам!

Эми шмыгнула внутрь. И была немедленно возвращена на исходные позиции.

— Нет уж, извини, барышня! Что Ханне надо сказать?

— Спасибо, Ханна! — прогнусавила Эми нараспев, как все нормальные дети, когда им взрослые велят сказать «спасибо».

Я ей подмигнула. Она сощурилась в ответ и канула прямо туда, откуда несся ор.

— С чего это Бен заливается?

— Не позволила играть кухонными ножницами. Ничего, перебьется. Кофе хочешь?

— Угу. Мне ехать надо. Работа подвалила.

— А! Ну и на том спасибо. Как справилась?

— Порядок. В жуткие моменты она держала меня за руку. Так что мне совсем не было страшно. — Кейт улыбнулась. Невесело, вымученно. — Сама-то как?

— Ничего. Нормально.

— Не врешь?

— Правда. Устала только.

Устала. Ясное дело. Чего зря спрашивать. Лет пять как Кейт не выходила из состояния усталости. Целых пять лет. Я уже за это время успела перебывать и в отчаянии, и в беде, и в страданиях, и даже влюбиться, правда, не надолго. А Кейт, прежде веселая и жизнерадостная Кейт, только все глубже увязала в заботах. Так и хочется уложить ее в постель, чтоб отоспалась с недельку, хотя в то же время меня подмывает дать ей пинок под зад: опомнись! Она говорит, потому что дети. А я считаю — жизненный выбор, Да, собственно, она в курсе, какого я мнения о ее избраннике. Впрочем, не будем об этом. Лучше смириться и не возникать.

— Когда Колин возвращается?

— Э-э-э… в четверг, кажется.

В его духе — слинять на каникулы.

— Ладно, разберусь с делами — позвоню. Может, мы с Эми сразимся еще разок на лазерных пистолетах в Арчуэй.

— Отлично. Попробую уговорить, чтоб поддалась тебе на этот раз.

Я позвонила по мобильнику сообщить, что еду. Клиенткой была Оливия Марчант, владелица и босс. Но ждала меня не она, а управляющая комплексом, миссис Уэверли. Сказала, что встретит в главном вестибюле. Принялась объяснять, как лучше подъехать от шоссе. Смолоду я бы, наверно, ее оборвала, чтоб не думала, будто частный детектив не в ладах с дорожной картой. Но с годами я стала мудрей. Даю людям возможность оказать содействие. Из буклета явствовало, что от центра Лондона до «Замка Дин» примерно час езды. Может, у кого-то и час, а мой автомобиль послушно останавливается перед каждым светофором и соблюдает означенные скорости, потому путь у меня занял не час, а полтора. Хотя это даже хорошо. Если иметь в виду сгорание калорий, полутора часов за рулем как раз хватает, чтобы избыть последствия плотного обеда.

Едва ли можно было согласиться с буклетом, назвавшим беркширский пейзаж «восхитительным». Я бы назвала его банальным, как во всех центральных графствах: ухоженные лужки, бесконечные стереотипные зеленые изгороди, в промежутках деревни, крохотные, как нарисованные. Да, кажется, там и не живет никто. Видно, жить здесь не дешево. Если закрываются антикварные магазинчики и винные погреба, значит, «пригородному поясу», что говорить, приходится довольно круто. Ох уж этот пресловутый экономический спад! Еду и думаю, прямо как провинциальный избиратель из милой сердцу «тори» глубинки: вот сейчас, вот за этим поворотом, все изменится к лучшему. Но, должно быть, я выбрала не ту дорогу, потому что на каждом шагу только и мелькают таблички «ПРОДАЕТСЯ» да «ПРОДАЕТСЯ».

Однако «Замок Дин», надо сказать, выглядел вполне процветающим. По крайней мере, снаружи: две массивные колонны, увенчанные гордыми британскими львами, внушительного вида чугунная решетка с вплетенным в нее латинским изречением. Не иначе — «Оставь вес лишний всяк сюда входящий»! Чтоб не ударить лицом в грязь, я втянула живот. Благодаря судьбе, а точнее генетике, с весом у меня особых проблем нет. В нашем семействе даже хомячок и тот был худышка. И слава богу, потому что физические упражнения — это не для меня. Я бы сказала, что я — детектив наподобие Джина Хэкмана. Из первого «Французского связного». Помните сногсшибательный финал, когда Джин при своем излишке в каких-то пятнадцать фунтов чешет вдогонку за одним мерзавцем по докам Марселя. Я лично тоже как-то гналась за магазинным воришкой по всей Эджвер-роуд до самого вокзала Паддингтон. И тоже его достала. Просто потому, что еще на полчаса такой гонки меня бы не хватило. С тех пор иногда заглядываю в местный спортзал, но только из тщеславия, о душевном порыве не может быть и речи.

Аллея обвилась вокруг громадного дома с непомерно громадной вывеской: «Замок Дин» — ЗДОРОВЬЕ СО ВКУСОМ. Монументальное здание предлагало тьму услуг. Мило, если, конечно, есть деньги. Почему-то этот дом напомнил мне французское шато, в котором я как-то имела удовольствие раскрыть одно преступление. Но глупо почивать на лаврах прошлого, впереди ждут новые победы.

Вблизи дом оказался помоложе, чем представлялся издали, — довольно топорный псевдоготический фасад, вероятно, конец девятнадцатого века.

Вестибюль подтверждал мою догадку: помпезный Уильям Моррис[8], щедро приправленный заимствованиями из каталога «Сэндерсон». Девица-регистраторша вид имела высокомерный, но не неприступный. Это меня приободрило. Я назвалась. В свою очередь она протянула мне ключ, комплект рекламной информации и указала, куда сесть подождать, пока она разыщет миссис Уэверли. Едва регистраторша скрылась, я обследовала конторку и пролистала регистрационную книгу. При всех их неприятностях список здешних клиентов оставался по-прежнему впечатляющим. Я погрузилась в пухлое с цветистой обивкой кресло. Две длинноногие дамы в белых махровых халатах и с мокрыми после душа волосами прошествовали мимо. Одна мне улыбнулась. Я улыбнулась в ответ. Будем приветливы с новенькой. На низком столике среди журналов «Гуд хаускипинг» и «Космополитан» я наткнулась на предпоследний номер «Хелло!». Что ж, все мы не без тайных пороков. Я уже продвигалась к сердцевине журнала, где рассказывалось про Ивану Трамп и про ее новые трамповские штучки, но тут появилась миссис Уэверли.

— Мисс Вульф?

Дама роста среднего, с фигурой чуть лучше средней, с несколько проблемной кожей, лишь отчасти скрываемой умелым макияжем. Возраст? Пожалуй, тридцать с хвостиком, как и мне. Но важности побольше. Как, несомненно, и прыткости в карьерном плане.

— Я Кэрол Уэверли, менеджер. Добро пожаловать к нам в «Замок Дин», — произнесла она с явным расчетом на большую аудиторию.

Таковой не оказалось. И даже несколько жаль, потому что миссис Уэверли проговорила фразу с редким старанием, чтоб прозвучало певуче, четко и чтоб никто не вычислил по выговору ее происхождения.

Она провела меня через холл к двери с табличкой «Не входить», и мы оказались в небольшом кабинете с окнами на автостоянку для клиенток. Вид не самый живописный, впрочем, внутри царила вполне здоровая атмосфера: фирменный электрический чайник, а вместо кофейных принадлежностей набор пакетиков с травяными чаями. Миссис Уэверли спросила, какой я предпочитаю. Я выбрала шиповниковый. Чай она заваривала сама. Я смотрела, как миссис Уэверли льет в кружку кипяток, как тщательно приминает чайной ложкой пакетик, как с точностью ракетной установки «патриот» посылает пакетик в мусорное ведро. Небось эта дамочка и трусики себе утюжком ежедневно проглаживает. Ну тебя, Ханна, только бы людей охаивать! Разве она виновата, что здесь тебе не светит международная контрабанда наркотиков!

Я получила чай с одним сухим печеньицем. Откусила совсем чуть-чуть, чтоб растянуть удовольствие, а миссис Уэверли, усевшись, стала вводить меня в курс дела. Иногда я записывала. Хорошо, что стенографировать не умею, не то бы с трудом удалось выйти из образа ее секретарши.

Итак: «Замок Дин» — весьма процветающее оздоровительное предприятие с клиентурой от средних слоев до высшего общества, предлагает широчайший спектр высококлассных услуг по соответствующим ценам. Я энергично кивала. Видеопленку в мозгу я быстро прокручивала вперед, но на начальной стадии перебивать клиентку было бы рановато.

Однако розовая картина сильно потускнела полторы недели назад, когда отправившаяся в сауну клиентка обнаружила, что не может оттуда выйти.

— К счастью, в этот момент в душ рядом вошла другая клиентка и услышала, как та барабанит в дверь. Дверь была плотно приперта вклиненным под задвижку стулом с увесистой коробкой, набитой чистыми полотенцами. Вторая клиентка вызвала сотрудницу, и вдвоем они с трудом выдернули стул и вызволили бедняжку.

— Ив каком вы ее нашли состоянии? — спросила я, помечая в блокноте «уварилась».

— Немножко в шоке, но в целом не пострадала. С формальной точки зрения, мы не виноваты, мы убедительно просим клиенток пользоваться услугами только в присутствии дежурного персонала.

— Вы решили, что это преднамеренно?

— В тот момент нет. Стул вполне могли придвинуть к двери случайно. Тогда я именно так и думала: просто чья-то оплошность.

Не прошло и трех дней, как управляющая отделом закупок фирмы «Маркс и Спенсер» после утренней грязевой ванны сплошь окрасилась в моднейший в этом сезоне сине-фиолетовый цвет.

— Тут, конечно, до меня дошло. Краска оказалась только в одной из ванн. В одной из четырех, приготовленных из одной и той же смеси одной нашей служащей.

— Кем же?

— О, она из ведущих косметологов. Работает с основания заведения. Но когда приготовила ванны, ее позвали к телефону. Отсутствовала минут десять — пятнадцать. В это время любой мог войти, а вода в ванне настолько темная, что пока не вступишь, ничего не заподозришь.

Точнее, пока не выйдешь.

— И что, краска несмываемая? — спросила я, поскольку меня несколько впечатлил образ посиневшей управляющей «Маркса и Спенсера».

— Нет. Хотя нам долго пришлось ее смывать.

— Что вы предприняли?

— Выдерживали клиентку в чистой ванне, потом снимали краску очищающим кремом.

Косметолог остается косметологом. Я невольно улыбнулась:

— По правде говоря, я имела в виду тактику разбирательства.

— Ах да! Ну, конечно. Я опросила всех, кто в тот день дежурил. Но никто ничего сказать не мог, — со вздохом завершила управляющая.

Захваченная драматичным сюжетом, из щелей повествования уже стала проглядывать истинная Кэрол Уэверли, отдельные тщательно скругляемые гласные распластывались в ностальгическом стремлении на север, в родные края. По крайней мере, теперь звучало более натурально:

— После мы только и ждали, что еще случится.

— И случилось?

— Да. Гвозди в прокладках G-5.

— Это что такое?

— Массажный аппарат. Электрический. Губочные насадки вибрируют и вращаются. Глубокий массаж всего тела. Очень популярный метод. На наше счастье, оператор вовремя заметила. При такой скорости гвозди распороли бы кожу в клочья.

— Вы не могли бы мне их показать?

Она подошла к столику рядом со мной, выдвинула маленький ящик. Вынула конверт, высыпала содержимое мне в ладонь. Несколько крохотных гвоздиков, не крупнее новых пятипенсовиков, поблескивали у меня в руке, острые, алчущие. Такие можно купить в любой скобяной лавке. Уж воистину — что иголка в стоге сена. Напорешься — не обрадуешься.

— Надо сказать, у вашей работницы острый глаз.

— Вот уж нет, ноги ей порядком исцарапало. В данных обстоятельствах я не стала выговаривать ей за недозволенное пользование аппаратурой.

G-5. Видно, отличная штука, если массажистки сами пользуются. Я пометила себе: «Как-нибудь испробовать».

— Значит, получается, что с аппаратом кто-то упражнялся ночью?

— Утверждать не могу. На ночь процедурные запираются, но до последнего времени в кабинете у дежурного методиста всегда был ключ. Его мог взять кто угодно из тех, кто знал. Теперь я забрала его оттуда.

— Итак, при виде гвоздей вы встревожились. Что же вы предприняли?

— Позвонила в Лондон миссис Марчант.

Так-так. Наша неосязаемая клиентка.

— И что она?

— Позволила приостановить процедуры. Я сказала пациенткам, что у нас неполадки с отопительной системой, и сама все осмотрела. С того момента я лично тщательно проверяю все оборудование в здании, прежде чем его запускать. Потому я убеждена, что вчера именно в промежутке от полуночи до семи утра кто-то мог выловить карпов из пруда в саду и запустить в джакузи, а потом включить подогрев. Они уже плавали в ваннах дохлые, брюхом вверх, когда я вошла. Мерзкие, скользкие от слизи. — Ее передернуло. — Вот тогда миссис Марчант вам и позвонила.

— Она все еще в Лондоне?

— Да. Приедет сегодня вечером или завтра утром.

— Такая длительная отлучка — в порядке вещей?

— Да… то есть нет… видите ли, мистер Марчант работает в Лондоне, вот она и проводит часть недели здесь, часть там.

— Чем он занимается?

— У него частная консультация. Куда ни глянь, консультанты.

— Выходит, миссис Марчант не слишком вникает в дела своего предприятия?

— Как сказать. Начинала она очень активно. Но с моим появлением отошла от организационных дел. Положилась на меня. — Миссис Уэверли помолчала и добавила, как бы для моего сведения: — Она умеет подбирать кадры.

— Ни у вас, ни у нее со злоумышленником контактов не было?

— Не понимаю…

— Ни записок, ни угроз, ни требования денег, ничего такого?

— Нет. Ничего.

Либо ждут подходящего момента, либо кому-то поперек горла встал этот доходный бизнес. Похоже, задачка психологическая, и, значит, орешек не простой.

Кэрол Уэверли приподняла с письменного стола стопку документов:

— Миссис Марчант распорядилась передать вам копии дел наших служащих. Сказала, что вам, вероятно, будет интересно просмотреть. У нас в штате двадцать четыре девушки. Двадцать живут здесь же в специальном корпусе, четверо в деревне по соседству. Еще у нас две медсестры и врач, но они работают на полставки. Я включила сюда данные по дежурству каждой служащей за последние две недели, чтобы было ясно, кто где работал и когда.

Поблагодарив, я как бы между прочим спросила:

— Тут и ваш график есть?

— Разумеется. С этого начато. — Как по сигналу тревоги выговор Уэверли снова отвердел.

— Отлично. — Я выдержала паузу, проверить, не дрогнет ли. Не дрогнула. — Думаю, служащие не в курсе, кто я такая?

— Разумеется. Вас оформили как обычную клиентку.

— А то, что мы беседуем с вами, это как?

— Совершенно нормально. Я нередко по долгу службы лично провожу беседу с новенькой.

— А если мне потребуется срочно с вами связаться?

— Звоните прямо из номера. В документах вы найдете телефоны ко мне в номер и в мой кабинет.

— Чудесно. Итак, мне нужны: план дома и территории, список клиенток за последние две недели и чтоб кто-нибудь мне все показал. Ой, кажется, я забыла захватить купальник.

Кэрол Уэверли достала из-под стола объемный пакет с сияющей надписью «ЗАМОК ДИН».

— Я приготовила это на случай, если вам было недосуг как следует собраться. Купальник десятого размера, но он растягивается. Если не подойдет, скажете. Вы у нас на процедурах по полной программе, начнете завтра в восемь пятнадцать утра с водной аэробики в бассейне.

Мускулы во мне напряглись в предвкушении. Я встала:

— Это все?

— Пожалуй… — Миссис Уэверли помолчала, и внезапно с апломбом, достойным восхищения, изрекла: — Хотя я бы на вашем месте начала с талии!

Еще чуть-чуть, и падешь ты, дражайшая Ханна, жертвой фитнеса.

Глава 2

Хорошая новость — это то, что, несмотря на инсинуации Кэрол Уэверли, купальник на меня все-таки налез. Плохая — снаружи оказались волосатые участки тела. Что касается ног, то это ерунда, а вот лобок — дело серьезное. Сконструированный с учетом интересов косметологов, купальник был так сильно выхвачен снизу, что требовалась весьма обширная обработка воском. Если, конечно, не хватит духу вообще обойтись без купальника. При моей врожденной антипатии к мазохизму в нормальных условиях я бы не засоряла себе голову подобной чепухой. Но тут мне надо было слиться с окружением, а потом вдруг как раз барышня на парафине и есть злоумышленница? Вспомним изречение индийских мудрецов: большое насилие начинается с малого. Я решила принести себя в жертву ради правого дела. Позвонила, назначила сеанс в косметическом кабинете, затем натянула свой старенький, но везучий спортивный костюм и спустилась вниз, где меня ждала экскурсия по всему заведению.

После беглого осмотра столовой и комнат отдыха (тот же заимствованный из каталогов стиль) мы приступили наконец к главному. Оздоровительные службы размещались в новой пристройке позади главного корпуса. В центре комплекса располагался бассейн, сверкавший под сводчатым стеклянным потолком тропической голубизной в окружении ловко сработанного экзотического морского пейзажа. Под сенью фальшивых пальм узкие проходы вели от бассейна к процедурным. Мой гид Марианна, иначе — «сотрудник по связи с клиентками», вихрем пролетала все кабинеты. Я слегка задержалась у входа в массажную G-5. Рядом с массажным столом стоял аппарат, похожий на пылесос будущего, на верхней панели вяло распластались губчатые насадки. Я прикрыла глаза: так острее можно представить дикие вопли и стены, забрызганные кровью.

На верхнем этаже последнее на сегодня занятие аэробикой завершалось подскоками для стимуляции пульса. Спиной ко мне десятка два женщин яростно подпрыгивали, как великовозрастная группа поддержки перед крупным матчем. Их внешний вид весьма меня воодушевил. Что бы ни кричала реклама, но на роль пансиона благородных супермоделей оздоровительный центр «Замок Дин» явно не тянул.

Впрочем, судя по оказавшемуся поблизости гимнастическому залу, тут были свои фанаты оздоровления. Две клиентки в углу на тренажерах до седьмого пота качали мышцы ног и живота. Одна была по виду более или менее нормальная, а вторая напоминала электрический провод, через который пропущен ток. Обе, как видно, уже давненько словили свой кайф. Ах, как я их понимала! У меня и с тренировками те же проблемы, что с сексом. Низкий порог пресыщения. Независимо от снаряда. У двери, бледнея на фоне подруг-олимпиек, клиентка в летах медленно крутила педали никуда не едущего велосипеда. Я ободряюще ей улыбнулась.

Кто-то в сауне изнывал, правда добровольно, от жара, ну а шестеро или семеро дам в парильне… впрочем, я уже поразливалась насчет сезанновских купальщиц.

Глядя на все это, я готова была и сама все с себя скинуть, но меня остановили: не положено. Во всяком случае, пока. Перед тем как принимать процедуры, требовалось составить план, и для этой цели меня направили к медсестре.

Та явно не владела присущим прелестной Марианне талантом очаровывать клиентуру. Свой курс наук медсестра явно прошла в системе государственного здравоохранения, потому у нее были трудности с адаптацией в частном секторе. Натянуто улыбнувшись и коротко выяснив кое-какие подробности, медсестра велела мне «разоблачиться» и встать на весы. Стрелка закачалась между пятьюдесятью и шестьюдесятью и застыла где-то ближе ко второй цифре. Для Наоми Кэмпбелл открытие подобного рода, вероятно, стало бы толчком к самоубийству, я же нашла утешение в не столь уж далеком прошлом: если бы мы с Наоми нагишом предстали перед Рубенсом, уж конечно, не она красовалась бы на полотнах в Национальной галерее.

Впрочем, старшая медсестра Рэтчед скорее была поклонницей Джакометти. Помимо процедур она назначила мне нещадную ежедневную гимнастику и низкокалорийную диету на целую неделю. И припечатала это грозно, словно накладывала епитимью.

Вернувшись к себе в номер, я приняла первую за день дозу калорий, от души хлебнув скотча из фляжечки — люблю католиков, каются и грешат, — и принялась за изучение бумаг персонала. Начала я с миссис Уэверли. Чтение было захватывающее. Кэрол Уэверли, в девичестве Клэктон, родилась где-то в окрестностях Рагби, бросила школу, пошла работать в салон красоты. Через четыре года поступила в бизнес-колледж, получила диплом, и «Замок Дин» — ее первый крупный прорыв в новом качестве. Попутно она где-то подхватила и затем где-то утратила мистера Уэверли. Детей не имеет.

Из персонала никто не мог состязаться с ней в целеустремленности и дипломированности. Остальным было в среднем по двадцать — двадцать два. И, судя по документам, никто из девушек нигде подолгу не задерживался, полгода тут, полгода там, изредка попадались работавшие на океанских лайнерах и в крупных универсальных магазинах. В основном отзывы положительные. Все данные проверены либо лично Кэрол, либо самой владелицей (приписки изящным почерком с витиеватой подписью).

Небольшой хронометрический анализ заметно сократил область исследования. В момент происшествий из двадцати четырех служащих восемь не работали (что, однако, не исключало их присутствия в здании). Я переложила их дела в конец стопки и снова прошлась по бумагам оставшихся шестнадцати. По-прежнему очевидных подозрений никто не вызывал. Хотя, если б все было так очевидно, признаемся, вряд ли дирекция расщедрилась бы ради меня на сто пятьдесят фунтов в день. Напоминание о деньгах натолкнуло на мысль провести небольшое расследование и среди клиенток.

Внизу уже полным ходом шел ужин. Как я могла подумать, что тут существует что-то вроде грубого гонга, возбуждающего рабское, во многом стадное, урчание в животах у страждущей голодной толпы! Будем надеяться, никто не уловит при моем приближении запах скотча. К счастью, в панельные стены столовой намертво впечатался дух низкокалорийной салатной заправки. Я тут же вспомнила, что обед мной упущен.

Обитательницы комплекса, сгруппировавшись за столами, украшенными свечами и вазами цветов, уже уткнули носы в тарелки с зеленой фасолью и стаканы воды со льдом. Гул приглушенного бормотанья поднимался к потолку. И явно присутствовало в нем что-то от молитвы, пусть хоть такой: «Благодарим Тебя, о Господи, за нынешнюю и иную скудную калориями пищу отныне и во веки веков!»

Я подсела за стол к четверым. В смысле красоты тут был представлен широкий спектр от безнадежности до «на фига мне эти оздоровительные дела!». Должна сознаться, я приготовилась всех их презирать за избыток богатства, праздности и высокомерия. Но не получилось. Может, разодетые и при макияже они смотрелись бы совсем иначе, но без всего этого женщины казались милыми в своей простоте, едиными в желании отдохнуть и преобразиться, притом не питающими особых иллюзий в отношении своей фигуры.

Мне особо импонировала одна, упорно не желавшая молодиться, ее я запомнила по сауне. Лет пятидесяти с небольшим. Длинные темные волосы с проблесками седины небрежно сколоты в пучок, допотопный домашний халат, такой теперь найдешь разве что у старьевщика. Казалось, она это прекрасно знает, но ей наплевать. «Замок Дин» с его услугами получила в виде подарка к тридцатилетию свадьбы от дочери, привлекательной телепродюсерши, сидевшей рядом за столиком. Мама и я — дружная семья. В нашей семье я такой материнско-дочерней привязанности не припомню.

Слева от мамы — владелица бюро путешествий, назвалась «местным ветераном», рядом с ней — прилично сохранившаяся дама, зовут Кэтрин, работает в Сити, учит тех, у кого слишком много денег, куда их девать. При всем моем предубеждении даже она оказалась вполне нормальной. Может, это из-за диеты — недостаток витамина Е притупляет агрессию. У них и у меня.

На правах новенькой я задавала дурацкие вопросы, но практически впустую. Кэрол Уэверли свое дело знала. Ни гвозди, ни посиневшая управляющая из «Маркса и Спенсера» в местный фольклор не просочились. Вскоре разговор жертв низкокалорийной диеты, как и следовало ожидать, устремился к еде и к кулинарным фантазиям.

Кофе — понятно, без кофеина — все пили в салоне для отдыха, одновременно слушая краткое сообщение одной из местных гурманок о винах Лангедока, — на мой взгляд, возмутительный садизм распространяться на эту тему там, где алкоголь под запретом. Проигнорировав лекцию, я вышла, чтобы обследовать места обитания персонала.

Девушки (или косметологи, как настойчиво именовались они в буклете) обитали в глубине одного из крыльев здания, их жилье было предусмотрительно удалено от гостевого на почтительное расстояние. Выйдя из здания, я пересекла безукоризненно подстриженную лужайку и нырнула в маленькую калитку с надписью «Служебная территория». У персонала трава была явно не такая зеленая, но ведь эти дамы не выкладывали по паре сотен в день, чтобы на нее любоваться. Я оглядела окна. Лишь в некоторых еще горел свет. Утренняя смена девушек начинается в восемь. Нелегкое дело — служение красоте. На верхнем этаже пара окон раскрыта. Из одного слышалась музыка металлического свойства, но слишком тихо, не разобрать, что именно. Комната пансиона. Я всегда испытывала тайную нежность к ее первозданной простоте. Кейт считает, что это во мне говорит Питер Пэн, не желающий жить в нормальном взрослом доме. Сами решайте, какого я мнения на сей счет…

Интересно, что у них за жизнь, у этих пансионерок по ночам, прислужниц днем, массирующих, похлопывающих, обрабатывающих воском и парафином, нежащих бесконечный поток женщин, которые за один день тратят больше, чем те получают в неделю. Возможно, здешние работницы — беззаветные служительницы этого храма здоровья и красоты. Впрочем, искусить можно и самого преданного. Кто знает, может, за окном одной из этих комнат притаилась новоиспеченная сторонница пламенного марксизма и смысл ее жизни в беспощадном мщении благодушному среднему классу? Скорей бы наступило утро.

Вернувшись к себе, я доела оставшийся от «Аладдина» попкорн, запив парой глотков из фляжки. Пыталась убедить себя, что сыта, но желудок не проведешь. Еще пара диетических дней, и я сама им какую-нибудь пакость подкину. Поскакав с канала на канал, пока на экране не осталось ничего, кроме полуночной дребедени, я переоблачилась в свой новый купальник. Не особо верилось, чтобы злоумышленник так скоро возобновил свои козни, однако отчасти мне платили и за то, чтобы Кэрол Уэверли спалось спокойней, к тому же ночное купание — одно из любимых моих занятий.

Но меня опередили. Едва я вошла в атриум, из-за облаков выплыла луна и холодным, мглистым светом озарила бассейн. Я отчетливо разглядела в воде фигуру, скользившую безукоризненным брассом — вверх-вниз, вверх-вниз, разрезая и вспенивая воду. Я не сводила с нее глаз, считая развороты, завидуя этой легкости, элегантности. Внезапно, когда мне уже грозило впадение в транс, пловчиха остановилась, встала в воде. Подняла руки к лицу, смахивая капли, устало с затяжкой выдохнула, подтянулась руками и выбралась на край бассейна. В лунном свете обозначилась красивая фигура в простом черном купальнике: длинные ноги, высокие округлые груди, тонкая талия. Среди фотографий персонала такое лицо мне явно не попадалось, да и в столовой за ужином такая красавица не осталась бы незамеченной. С ближайшего кресла она подхватила длинный темный купальный халат, накинула, одновременно скользнув ногами в купальные шлепанцы.

Она по-прежнему меня не замечала. Но так как я притаилась где-то на выходе, пловчихе предстоял неприятный сюрприз. Я уже представила себе, как она остолбенеет от неожиданности. Но просчиталась. Она ушла совсем в другом направлении. Обогнув бассейн, неизвестная направилась в глубь атриума и исчезла за дверью, которая, по идее, должна быть запертой.

Едва она скрылась, я тотчас кинулась вдогонку, но поцеловала замок. Из плана мне было известно, что эта дверь вела не в процедурные, а в сад, откуда можно было пройти к флигелю персонала. Я попробовала другие двери. Заперто. Имевшая ключ от одной могла иметь ключи и от прочих, хотя, если б я учинила что-то в парилке, уж вряд ли захотела бы после этого прохлаждаться в бассейне. Я вытащила из кармана фонарик, взглянула на часы. Десять минут второго. Если я разбужу Кэрол Уэверли, она вряд ли вскочет посреди ночи и кинется обыскивать помещение. Я решила не тревожить ее оздоровительный сон и побеспокоить с утра пораньше.

Но и ранним утром миссис Уэверли не изъявила желания бросаться на поиски:

— Нет, не думаю, что это повод для беспокойства!

— Вот как? Вы знаете, кто это?

— Кажется, да. По-моему, это одна из наших косметичек.

— Кто же?

— Э-э-э… Патриция Мейсон, По крайней мере, судя по вашему описанию.

— Разве персоналу разрешено пользоваться бассейном?

— Строго говоря, нет. Но такое случается.

— А если она не только плавала?

— Нет, абсолютно убеждена, что все в порядке, впрочем, разумеется, я проверю. Благодарю. Признательна за вашу оперативность.

«Врушка!» — подумала я. Можно ли быть благодарной, если тебя будят в полседьмого утра — уж я, во всяком случае, не зашлась от счастья, урвав всего каких-нибудь четыре часа сна, когда в ухо мне грянул будильник. Да и не похоже, что миссис Уэверли займется проверкой. Поживем — увидим. Через полчаса я спустилась к завтраку и увидела, что меня опередила только одна клиентка. К этому моменту я настолько изголодалась, что способна была смести все подряд, даже не глядя. И была на пути к этому. И потянулась к столу со съестным, откуда на меня зазывно посматривали отруби и грейпфруты, как вдруг шедшая передо мной женщина истошно завопила. Любопытный медицинский феномен — отсутствие нормальной пищи приводит к истерике. Я ринулась вперед. Там, в самом центре стола возвышалась громадная чаша с йогуртом. «Живым» — так, кажется, его именуют специалисты. В данном случае это абсолютно соответствовало истине. Перед моим оторопевшим взором густая белая жижа вздымалась и трепетала от кучи вязнувших в ней червяков.

На мгновение мы обе застыли. Потом я подхватила салфетку и набросила поверх чаши. Вопли стоявшей рядом женщины перешли в дикую захлебывающуюся икоту.

— Не пугайтесь, — спокойно сказала я. — Это протеин. Минимум калорий.

Чего только не придумают эти вредители!

Глава 3

Понятно, что есть после этого нам совершенно расхотелось. А первооткрывательница червяков вообще решила поскорей мотать домой. Не будем строго ее судить. Я уселась в приемной с чашкой красного энергетического напитка, притворившись, будто читаю журнал, пока Кэрол Уэверли уговаривала и обвораживала ее, придерживая рукой счет. Я подумала: если прикинуть, пожалуй, лучше отпустить ее с миром. По крайней мере, больше шансов, что клиентка не проболтается.

— Итак? — произнесла я, после того как Кэрол Уэверли последним взмахом руки распрощалась с ней. — Не хотите ли показать мне документы кухонного персонала?

Она в отчаянии развела руками:

— Дежурная сказала, что в четверть седьмого накрыли стол холодных блюд, после чего все вернулись в кухню, чтобы готовить горячее. В этот момент в столовую мог зайти кто угодно.

Чем дальше в лес, тем больше дров. Пора уж кое с кем познакомиться поближе.

До обеда я позанималась в бассейне аэробикой, пробежала кружок по гимнастическому залу, провела пятнадцать минут в парилке, немного полежала в черной грязевой ванне и полчаса отдавалась бесподобному массажу G-5. Вдобавок я пообщалась с Мэри, Карен, Флоси, Николь и Мартой. Ни одна из них на наживку не попалась, однако, поболтав с ними, я узнала о профессии косметолога гораздо больше, чем нужно знать нормальному человеку: что для получения диплома нужно учиться от года до трех лет, в зависимости от специализации, что получив квалификацию, многие прежде всего стремятся работать в заведениях санаторного типа, потому что это экономия на жилье и питании и потому что такой опыт помогает продвижению в столицу, а то и дальше — мир широк.

Все перечисленные девушки жили при «Замке». Флоси попала сюда сразу по окончании колледжа, у Николь с Карен это было второе место работы, а улыбчивая и застенчивая Мэри совсем недавно приехала из Ирландии. Жилье здесь неплохое. Либо отдельная комната, либо на двоих, кухни общие. Кое у кого были машины, поэтому всегда можно закатиться на всю ночь в Рединг. Наверное, многие считали Рединг эталоном красивой жизни. Не потому, что недоумки, просто не успели мир повидать. Ах, мне бы их молодость!

Разжиться перечисленными мною сведениями было достаточно просто. Но в ответ на мои ненавязчивые вопросы о трудностях их здешнего существования мне ничего кроме отдельных девчоночьих жалоб на мерзавок подружек и сетований на разлуку с дружками услышать не пришлось.

К счастью, с Мартой, управлявшей пресловутым массажером G-5, мне повезло несколько больше.

Забудем про гвозди, и я скажу вам, что G-5 — нечто совершенно умопомрачительное: как мойка машины, только вместо машины — вы. К моменту полировочной стадии впору было утратить дар речи от блаженства, но по природной и по профессиональной склонности в процессе обработки я не закрывала рта.

Как, впрочем, и Марта, благослови ее Господь в ее белых носочках. Она была девушка видная — темноволосая, с нежной оливкового оттенка кожей, в возрасте от двадцати пяти до тридцати, вдобавок с прелестным чувством юмора. О том, что Марта — мастер своего дела, свидетельствовали многочисленные благодарственные открытки, облепившие стену: «Спасибо, что помогли полностью расслабиться!», «Неделя — ах, как это мало!» Я читала надписи, пока раздевалась. Одновременно осматривала массажные насадки на случай, если вдруг, из-за катавасии с червяками, Кэрол не успела сама осмотреть. — Губка, — сказала Марта. — Я думаю, вам понравится. Многим нравится.

Я легла сначала на живот, и она присыпала пудрой мне спину, плечи и ноги. Руки у нее были отличные — уверенные, знающие дело. Я с удовольствием подставила им себя, хотя, признаться, в мыслях всколыхнулось, что уже давненько никто меня так не гладил.

В желудке тихонько заурчало, как бы напоминая, что вот уже второй день с ним обращаются прескверно.

— Пустой… — тихо сказала Марта.

Не вопросительно, скорее утвердительно.

— У-гу-у-м, — проурчала я и подумала: «Хоть бы крошка попкорна завалялась в кармане жакета!»

— Значит, режим вам на пользу, — заметила Марта, как мне показалось, с тщательно скрываемой иронией.

Она ненадолго умолкла, но, уже подав голос, охотно затем разговорилась — о заведении, о себе. Служит здесь почти год. «Замок Дин» — третье место, но задерживаться здесь она не собирается. Уже успела повидать мир, отработала свое на океанских лайнерах и поняла: не все то золото, что блестит, в том смысле, что мало чести томиться по двенадцать часов в сутки в каюте без иллюминатора, когда богатые клиентки наслаждаются на палубе карибским солнышком. Словом, ей хотелось большего. Она задумала открыть свой собственный салон. А для этого собиралась переместиться в Лондон. И уже предприняла кое-какие шаги в этом направлении. По-видимому, она не слишком держалась за место в «Замке Дин». Так или иначе, но у нас с Мартой сразу возник контакт.

— А почему бы вам не остаться, ведь продвинуться можно и здесь?

В этот момент она проходилась губками у меня как раз посреди спины, потому вопрос я произнесла не без труда.

— Вряд ли. Себя я здесь вижу в одной-единственной роли. Но не думаю, что ее мне уступят.

«Черта с два!» — подумала я, а вслух сказала:

— Значит, уйдете?

— Как только подыщу подходящее место. Не желаю всю жизнь торчать в пансионе для великовозрастных.

— Это вы о персонале или клиентках? Марта засмеялась:

— Не вам же приходится жить в комнате с соседкой!

— По-моему, к вам тут неплохо относятся.

— Да, ничего себе. Только не воспринимают всерьез.

— И вас это огорчает? Она пожала плечами:

— По-моему, это заведение только и держится что нашими руками и нашим обращением с клиентками. Ведь… — тут она понизила голос, — не ради же местной кухни вы сюда приезжаете?

Я изогнула шею полюбопытствовать, не ждать ли мне от нее червяков после такого заявления, но Марта целиком углубилась в массаж, старательно внедряясь мне в плечо массажной насадкой. «А, червяки, стручки гороховые, какая разница…» — впадая в транс, подумала я.

— Суть в том, что, пока все в порядке, мы хороши, — проговорила Марта после паузы. — А если что не так, винят нас.

— Что значит «не так»? — вставила я с надеждой что-нибудь выведать.

— Ни к чему вам это знать, — сказала она лукаво. — Иначе к конкурентам переметнетесь. Так! — Он убрала губки у меня со спины. — Со спиной покончили. Перевернитесь, будьте любезны, теперь разомнем животик.

Я повиновалась. Снова присыпав руки тальком, Марта стала массировать мне руки, грудь и живот. В какой-то момент, должно быть, я вздрогнула. Она остановилась.

— Простите. Что, руки холодные?

— Нет-нет, все в порядке.

— Вы немного напряжены. Я еще по спине заметила. Ну-ка, попробуйте расслабиться.

А я и так расслабилась. Уже начала таять под ее руками. Я немного посмаковала про себя это ощущение. Опять ее руки напомнили те, другие. Когда это было? Восемь, девять месяцев тому назад? Тогда это тоже была терапия на свой лад. Ник старался изо всех сил, силясь доказать мне, что не все мужчины как тот, с которым сталкиваешься в темном переулке. Приятное воспоминание. Человек приятный. Эпитет явно не из тех, которые стимулируют дальнейшую связь. Какая жалость! Я пустилась было в воспоминания, как вдруг в мозгу промелькнула мысль, что мне платят бешеные деньги не за удовольствие. Марта отложила тальк и принялась орудовать губками. Уцепившись за нить прерванного разговора, я сказала:

— Да-да, вы правы. В том смысле, что исполнители заслуживают серьезного отношения. Из личного опыта знаю, недовольство и неудовлетворенность толкают на всякие крайние поступки.

— Вот-вот! — подхватила Марта, проходясь губками по моим бедрам. — А что прикажете делать, если начальству дела нет до тебя и твоих проблем?

— Ведь так и сорваться можно, а сгоряча даже и проступок какой-нибудь отчаянный совершить, правда? — произнесла я как можно более безразличным тоном.

Марта рассмеялась:

— Ну, это уж нет!

Но она смекнула, что, должно быть, в своих рассказах зашла дальше, чем следовало. Замолчала и уже больше не раскрывала рта. Под конец она провела губчатой насадкой вдоль всей моей левой ноги, от бедра к пятке, потом по подошве — от пятки к носку. Просто умереть — уснуть. У меня даже мелькнула мысль, что это сверх программы. Марта отключила машину. Мгновение позволила мне полежать, купаясь в блаженстве. Потом тихонько сказала:

— Это все. Боюсь, миссис Вульф, ваше время истекло.

О нет, молю, еще чуть-чуть! Я нехотя поднялась с лежака и стала одеваться. Еще б хоть часок этой неги. А может быть, денек.

— Просто сказочно, — произнесла я, впервые с момента приезда сюда говоря то, что думаю. — Массаж ваша специальность?

Марта в этот момент снимала насадки и в мою сторону не смотрела.

— Не совсем. Здесь все должны много чего уметь. Хотя среди массажисток, наверно, я лучшая. Люблю делать массаж. — Она улыбнулась, вытирая руки полотенцем. — Кстати, вы всегда можете в регистратуре записаться ко мне. Если захотите, конечно, — добавила она, на этот раз с некоторым лукавством.

Благодарственные отзывы на стенке за ее спиной отозвались хором рукоплесканий.

Где наша не пропадала!

— Спасибо. Непременно запишусь.

Истребление моей растительности было назначено на 4 часа, так что у меня оказалась пара часов свободного времени. Во время обеда между часом и тремя процедурные были закрыты. Я наскоро вкусила изысканный обед — две мисочки накрошенного салата и полдюжины хрустящих хлебцев — после чего скользнула обратно к процедурным проверить, не совершается ли что-то несанкционированное. В сауне высокая девушка с коротко стриженными темными волосами собирала полотенца и складывала их в черный пластиковый мешок. Вид у нее был неприветливый, что, скорее всего, являлось следствием ее черного труда. Она вежливо, но решительно выставила меня вон.

Я ретировалась к бассейну. Прикинув в памяти, сколько девушек успела мельком повидать, я насчитала двенадцать — тринадцать из двадцати четырех, числившихся в штате, но по-прежнему мне не удалось повидать полуночную русалку Патрицию. Что пришлось отметить с легким разочарованием.

В атриуме царила дремотная нега. Несколько дам среднего возраста наслаждались джакузи, щебеча друг с дружкой, как школьницы. Потом одна вышла из ванны и направилась к бассейну. Я узнала в ней свою соседку по обеду. Она улыбнулась мне, кивнула. Директриса музея из Оксфорда, через пару лет на пенсию. Там за фруктами все было замечательно — насмешливая, умная, непринужденная уверенная в себе, на все имеющая свой взгляд. Но теперь, без одежды, директриса несколько подрастеряла свою уверенность. Она довольно неуклюже трюхала по кафелю, чувствуя на себе мой взгляд. Конечно, оздоровительный комплекс — не рассадник супермоделей, и все же… Мне вспомнилась моя ночная пловчиха, ее безупречная фигура в лунном свете, и я виновато сравнивала ее с этой, постарше: дряблые плечи, сморщенная и обвислая кожа под мышками, заплывшая талия и тяжелые бедра, словно изрытые воронками от крошечных бомб и покрытые сеткой фиолетовых прожилок, напоминающих рисунок минералов. Я попыталась списать это на нормально прожитую жизнь: дети, муж, работа, всепоглощающие, бесконечные заботы, вечно некогда заняться собой. Плюс к тому неумолимый груз прожитых лет. Умом я это понимала, но зрительно вид износа вызывал все-таки грустное чувство, как бывает при виде старого дома, когда так и бьют в глаза его ветхость и запустение. Я попыталась вообразить себя в ее возрасте. Буду ли я огорчаться? Или смирюсь? Возможно, с возрастом придет освобождение от необходимости хорошо выглядеть и нравиться мужчинам? Может, просто изменится критерий оценки? Сейчас, например, я уже не восхищаюсь двадцатилетними, для меня они слишком пухлявенькие и зеленые. Может, и ее теперь привлекают мужчины с двойным подбородком и с жатым ситчиком под глазами. Похоже, она пробудила во мне грусть по ушедшей юности. Я попыталась все представить в сексуальном разрезе, в свете торжества эстетики юной плоти и красоты, но в глубине скрывалась более неумолимая, очевидная истина. Все увядают. Все стареют. Все умирают. Понятно, никто никогда не утверждал, что природа добра или хотя бы справедлива. И немудрено, что, видя перед собой производимые ей разрушения, мы содрогаемся.

По ту сторону бассейна моя вчерашняя знакомая, биржевой маклер Кэтрин, листает «Файнэншл тайме». Со стороны процедурных появляется Марта, окликает ее:

— Мисс Кэдуэлл, G-5!

Я взглянула на часы. Двадцать пять третьего. Счастливая эта Кэтрин. Лишних пять минут проведет под губками. Я ей почти завидовала.

Свернув газету, та прошла к ожидавшей ее Марте. Они свернули в коридор, и тут массажистка, слегка коснувшись плеча Кэтрин, что-то ей сказала. Кэтрин рассмеялась, и обе скрылись. Я уже представила себе очередную благодарственную открытку на стенке. Интересно, цветы ей при этом подносят? Наполовину погрузившись в бассейн, директорша музея игриво наслаждалась временной потерей веса, в то время как ванна джакузи заполнялась другими телами. Снаружи, надо полагать, жизнь шла своим чередом. Но если проторчать тут подольше, вполне простительно о ней позабыть.

Восковые полоски вполне вернули меня к действительности. Бедные мои ноженьки! Никогда еще за день им не выпадало столько внимания. Началось с удовольствия, кончилось мукой. Хотя, по правде говоря, было весьма нелегко определить, что невыносимей — само вощение или разговор.

Девятнадцатилетняя Джули, вчерашняя обитательница саутгемптонских окраин, оказалась ярой энтузиасткой своего ремесла. Она без умолку превозносила «Замок Дин» как святейший храм красоты и самосовершенствования, видя себя в нем не иначе как пламенной весталкой. Попутно и агентом по сбыту. К тому времени, как с одной ногой было покончено, она подробно описала мне три различных косметических средства, предупреждающих рост волос, и рекомендовала крем для лица, особенно полезный для увядающей, стало быть, моей кожи. Либо эта Джули законченная актриса, либо я немедленно вычеркиваю ее из списка подозреваемых.

В попытке унять ее красноречие я прикинулась, будто с интересом оглядываю стены. Они были увешаны прелюбопытными плакатами, рекламировавшими новейшие чудодейственные средства, рассчитанные на обуздание природы и приостановку бега времени. Мне пришла на ум дама из Оксфорда с ее морщинами. Здесь ничего утешительного для нее я не обнаружила, хотя у юной девицы на одной картинке, как утверждалось, ликвидировались-таки мешки под глазами.

Оказалось, что в возрасте от сорока до пятидесяти вполне можно радикально омолодиться с помощью пилинга лица и подкожных впрыскиваний коллагена. Коллаген! Одно время я почему-то считала, что так теперь называют высшую школу консерваторов. Впрочем, эпизодического заглядывания в женские журналы мне хватило, чтобы уяснить: коллаген — это когда губы Барбары Херши вдруг трансформируются в губы Мика Джаггера. Дамочка на фото передо мной не только накачала губки, но еще и глазки подправила. Ни одной мимической морщинки в уголках. Это было так странно, так дико, что я не удержалась и задала Джули вопрос. В конце концов, наша профессия держится на любопытстве.

— Неужели это настоящие снимки?

— Ну, конечно, настоящие! — сказала Джули, с силой рванув полоску с моей правой лодыжки; очень возможно, что вместе с кожей. — Что, больно? Простите! Знаете, вам все-таки почаще надо это делать. Слишком волосы отросли, трудно сходят. Так вот, я своими глазами видела тех, кто ввел себе коллагеновый имплантат. Результат просто потрясающий.

— В каком возрасте это надо делать?

— Ой, да в любом! Кожа начинает терять эластичность уже лет в двадцать пять. Как сделаете, так сразу почувствуете разницу, но вам, пожалуй, еще пару лет можно подождать.

Что ж, это радует.

— И все-таки, мне бы вы что посоветовали? — спросила я как бы в шутку. Не учла, с кем имею дело.

— Ну, например, мы делаем коллагеновые маски на лицо. Просто чудо! Оно как будто подкачивается. Очень благотворно действует чистка скрабом.

Батюшки, с крабом! Крабовой клешней по коже?

— Это что такое?

— Вроде химической протравки. Снимает верхний слой эпителия.

— Не пользовались ли этой штукой во время войны в Заливе?

— Где?

— Да я пошутила. А еще что?

На мгновение Джули умолкла, явно смутившись. Вот он и ответ на мой вопрос. Не могу сказать, что комплексую, просто за последний год так пригляделась к отметине на своем отражении в зеркале, что иногда хочется узнать, заметна ли она другим. Чтоб приободрить Джули, я ей подмигнула.

— Ну-у… можно, скажем, попытаться поколдовать с этим… с вашим… рубцом.

— Вы думаете?

— Конечно! Сейчас такие чудеса делают. Могу порекомендовать одну клинику, если решите.

— Возможно. Спасибо, в случае чего, я с вами свяжусь.

Джули снова запнулась, будто хотела что-то сказать, но раздумала. Я тоже решила промолчать. И вовремя, потому что через пару минут она принялась обрабатывать мне границу бикини. От сильной боли ногти у меня невольно впились в ладони. Почище камеры пыток!

От Джули я перешла в более щадящие руки Лолы, и, на беглый взгляд, которым я успела окинуть Лолу, прежде чем та залепила мне веки белком, именно она чрезвычайно нуждалась в собственных услугах: подбородок маленькой толстушки был сплошь в воспаленных угрях. Но пальцы у нее оказались довольно ловкие, они приятно разгладили мне лоб и виски, быстренько — плям-плям-плям — наложили маску, после чего я была оставлена в одиночестве, чтоб та затвердела. Минут через десять яичный белок сковал веки крепче цемента. Чувствуя, что кожу растянуло гораздо круче, чем предусмотрено Господом Богом, я на мгновение слегка запаниковала: вдруг Лола и есть вредительница? Но она вернулась и сотворила со мной что-то невероятно приятное при помощи теплой фланели и, как она выразилась, «ампулки с гидроактивным увлажнителем». В порыве благодарности я позабыла выпытать, чем она дышит.

Через полчаса, точно по графику, я вышла из отделения красоты с ногами и бедрами цветом чуть светлее вареного омара и с чистейшими порами, каких у меня отродясь не бывало. В регистратуре я подписала счет на сорок восемь фунтов стерлингов. И это без учета рекомендованных кремов, что, будь на то моя воля, составило бы еще полсотни фунтов. В любом другом месте уже бы возникли скандалы и вопли: «Грабеж!» Но, уверяю вас, когда речь заходит о красоте, с мозгами творится что-то непонятное.

Процедурные принимали своих последних вечерних клиенток. Я бегло все осмотрела, после чего отправилась к себе полюбоваться, способна ли еще себя узнать, а также письменно подвести итоги дня.

Зеркало мгновенно засвидетельствовало, что деньги потрачены впустую; спасибо хоть почта пришла. Под дверь был подсунут конверт, в котором я обнаружила список клиенток, запрошенный мною у миссис Уэверли. Перечень был тривиален, если не считать помеченной звездочкой клиентки, оказавшейся заместительницей министра, и тут же приписки миссис Уэверли с убедительной просьбой соблюдать в этой связи конфиденциальность. Однако означенная клиентка имеет слишком много возможностей пакостить целому государству, чтобы размениваться на оздоровительный центр, прочие же в списке еще недостаточно долго здесь проторчали, чтобы заподозрить их во вредоносной деятельности. Раздосадованная, я вернулась к изучению бумаг персонала.

Теперь можно было бы с большей или меньшей уверенностью вычеркнуть из списка шесть имен, хотя двоих — Лолу, делавшую мне маску, и Джули, мою новоиспеченную косметичку, — я уже и так переложила в низ пачки, поскольку обе в ключевые моменты не работали. Состоявшая при источнике наслаждения G-5 Марта оставалась под знаком вопроса. Внимательней просмотрев ее дело, я обнаружила, что девочка эта родом из Бромли, что в шестнадцать лет она бросила учиться, потом вернулась в колледж и, подрабатывая в баре местной дискотеки, сдала экзамены на аттестат зрелости и получила диплом косметолога. С момента появления в «Замке Дин» отличалась безупречным поведением, даже удостоилась благодарности, вписанной рукой самой миссис Марчант, за обхождение с клиентками.

Я отрыла также фотографию Патриции Мейсон, чтобы уяснить, не она ли та красавица пловчиха. Но снимок оказался моментальный, выше пояса, и за отсутствием остальной фигуры определить, она это или не она, было невозможно. Я отложила фото сторонку и снова прошлась по документам, высматривая признаки хотя бы малейшего конфликта, выговора или предупреждения, пусть даже прошедших без последствий. Не обнаружила ничего, только записку в бумагах прелестной ирландки, призывавшую ее к пунктуальности, но такая мелочь вряд ли могла стать поводом для неоднократного вредительства.

При этом надо было учитывать и еще вот что. Если кто-то с такой настойчивостью пытается дискредитировать заведение и при этом ни единого намека на шантаж и финансовое вымогательство, значит, все не просто так, значит, кого-то порядком допекло. Тут либо глубокая обида, либо расстроенная психика, что руководство попросту просмотрело. По этой причине — хотя и не единственной — стоило вновь подставить себя под ловкие руки Марты. А пока остается только послеживать, чтобы никто не пострадал. И, учитывая, что диверсии участились, придется мне всерьез заняться ночным дежурством.

Я поужинала (ассортимент совершенно не стоит упоминания), потом набрала свой домашний номер, прослушать автоответчик. Первое сообщение было от давней подруги, та купила билеты на концерт Леонарда Коэна, интересовалась, не соглашусь ли пойти, — из чувства ностальгии. Ходили слухи, будто теперь этот самый Леонард после долгой депрессии несколько взбодрился. Чего, однако, нельзя было пока сказать про его почитателей. Поскольку на концерт я уже опоздала, нечего было и перезванивать. Потом я заслушала несколько сбивчивый монолог Кейт, интересовавшейся, не вернулась ли я, а так как я еще не вернулась, проку ей от меня никакого. Впрочем, что-то в голосе сестры подсказывало, что стоит перезвонить. Я набрала номер Кейт. Хотя в такое время ей звонить глупо. Укладывает Бенджамена спать. Третья попытка:

— Ну что, Колин не вернулся?

— Не вернулся.

— У тебя голос порядком измученный.

— Эми грохнулась со шведской стенки. Не исключено, что трещина в запястье. Полдня проторчали в травматологии.

— Ой, Кейт, сочувствую! Как она сейчас?

— Сейчас замечательно. Балдеет от счастья. Шутка ли, целых десять дней в школу не ходить, вдобавок с нею все носятся.

— Так ты про это сказать звонила?

— Да. То есть нет… Просто… Слушай, не могу сейчас разговаривать, дел по горло. Можно, я перезвоню?

— Не выйдет. Я еще не дома.

— А где?

Где! Ну, разве она поверит, что там, где я сейчас нахожусь, можно заниматься серьезным делом?

Не успела я положить трубку, как меня осенило: ведь вот кому нужно сюда в первую очередь. В этот рай, где тебя заставляют заниматься исключительно собой, где ни намека на детский писк. Может, если повезет с расследованием, я смогу выторговать еще одно бесплатное пользование здешними услугами, в качестве частичной оплаты за свои?

Так как для вредительства время еще, похоже, не подоспело, я прилегла на кровать и стала смотреть какой-то отвратный кинодетектив. Одних автомобильных гонок было достаточно, чтоб вогнать меня, бедную, в сон. Фляжка из верхнего ящика так и манила пригубить. Мне всегда казалось, что с алкоголем я вполне совместима, но тридцать шесть часов процедур плюс стручковая фасоль расслабили мою голову больше, чем тело. Отхлебнув приличный глоток я решила немного подышать воздухом, чтобы взбодриться перед ночным дежурством.

Я вышла через черный ход и остановилась на лужайке всматриваясь в темневший за нею сад. Днем с этого места открывался восхитительный вид на склон спускавшийся террасами к прелестному декоративному пруду (обители злосчастного карпа), и на старую кирпичную стену в глубине, увитую роскошном клематисом в вешнем цвету. Наверное если подойти совсем близко, можно во тьме различить сияние цветов.

Я двинулась за пределы света, льющегося из окон, вслепую прошла по дорожке и стала спускаться по первому маршу ступенек. Яркая накануне луна сегодня потонула в густоте облаков, и очень скоро ночь поглотила меня, погрузив в ту непостижимую, живущую своей жизнью черноту, которая в нас, городских жителей неизменно вселяет страх.

Я оглянулась на дом. В чем дело? Эй, Ханна, не вздумай колебаться! Поздно. Уже нарастали гулкие удары в глубине груди. Я шагнула вперед, во тьму, и удары участились. Снова знакомый холодок внутри.

— Ну здравствуй! — тихо прошептала я. — Я знала, что ты вернешься.

Почти год прошел с тех пор, как я в такой же кромешной деревенской тьме напоролась на злополучный кулак. Отдельные моменты того периода моей жизни уже почти стерлись в памяти или вообще позабыты. Но не та ночь. Она прочно засела в памяти — настолько, что ничего не стоит воскресить в ночной тишине его угрожающее приближение, ощутить у щеки тепло его дыхания, почувствовать запах его возбуждения. Я непроизвольно подняла руку, провела пальцем по тонкому белому рубцу над правым глазом, там, где его кулак с такой силой рассек мне бровь, что даже не срослось как следует и пострадала моя краса, но глаз все-таки чудом уцелел. Вспоминать об этом и то было жутковато.

Хотя теперь-то уж бояться нечего. Что было, то прошло, и больше меня тот бандит не тронет. В этом вся суть. Я справилась. Я победила. Не бывать ему больше грозой темных закоулков. Но почему по-прежнему как вспомню, так снова бросает в дрожь? Фрэнк говорит: «рискованная профессия». Что тогда он мне советовал ночью в больнице? Не старайся себя перебороть. Пусть само уляжется. Фрэнк знает, что говорит, и опыт у него немалый. Я послушалась. До сих пор слушаюсь. И все-таки стыдновато сыскному агенту, при том, что дело давнее, по-прежнему просыпаться посреди ночи в холодном поту. Интересно, с парнями тоже так бывает? И у них похмелье после схватки протекает суровей, чем после пьянки? Иногда мне кажется, не тем я занимаюсь, пытаюсь примирить миф с реальностью. Но только иногда.

— Привет, Джо, — произнесла я на сей раз вслух, медленно поворачиваясь на месте, превозмогая свой страх перед ним. — Как ты там?

Стоило мне назвать его по имени, как он тут же исчез. Трус. Или это я трусиха? Трепет прошел, темнота больше не пугала. Из чистого самоутверждения я пошла дальше к стене, к пруду, к зарослям клематисов. Ощутила присутствие неявных в темноте белых крупных тяжелых цветков. Погрузила пальцы в прохладную воду и только после этого, довольная собой, повернулась и направилась обратно к дому.

И едва сделала шаг, как вдруг через лужайку передо мной метнулась чья-то тень и канула в тьму черного входа. Так-так! Не возись я со своими страхами столько времени, глядишь, и упустила бы этот момент. Выходит, что женская слабость может и на руку сыграть.

Я переждала, чтоб эта ночная птица не услышала за спиной моих шагов, и скользнула вдогонку через лужайку. Куда она направилась, вот вопрос. Я быстро осмотрела столовую и кухню, но там было темно и пусто. Тогда я прошла по коридору к атриуму. На сей раз в бассейне никого не было и луна не светила. Луч моего фонарика прошелся вокруг, озарив край пальмы и темную гладь воды. Повсюду тишина. Я стала тщательно просматривать процедурное помещение, сначала подошла к парилкам, потом к гимнастическому залу. Все двери были заперты.

Внезапно из-за бассейна донесся звук — однократный, резкий, металлический, словно что-то упало на пол. Я выключила фонарик и выжидающе замерла в темноте, прислушиваясь. Ничего. И тут послышался иной звук, на сей раз негромкий, но явно издаваемый человеком, приглушенный стон, будто кому-то сдавливали горло. Луч высветил закрытую дверь, ведущую в массажное отделение. Я подкралась, взялась за ручку, дверь распахнулась.

Едва по коридору от фонарика пролегла светлая дорожка, я заметила тонюсенький просвет под дверью в самом конце. Сердцебиение у меня активизировалось без помощи всякого инструктора по аэробике. Я силилась вспомнить расположение комнат. Что это — Slender Tone[9] или G-5? Неужели опять гвозди? Нет, должна же у злодеев быть хоть капля фантазии!

На цыпочках я подкралась поближе и встала прямо напротив полоски света. Из-за двери доносились едва слышные прерывистые звуки, снова показалось, будто кто-то задыхается. И, в свою очередь сделав пару глубоких вдохов, я тихонько взялась за дверную ручку.

Быстро повернув ее, я толкнула дверь. Та дрогнула, но не подалась. Внутри внезапно послышался шум, и свет тотчас погас. Тьфу ты! Отпрянув к противоположной стене, я со всего размаху ступней, как тараном, влепила в дверь. От первого удара замок хрустнул, от второго вывернулся с корнем. И я вломилась внутрь с богатырским боевым кличем, единственным, что действительно стоило вынести из уроков самообороны в Институте повышения квалификации на Холлоуэй-Роуд.

Сработало. Полный ужаса женский вопль взвился навстречу лучу фонарика. Луч высветил часть массажного стола и лицо. Я нащупала выключатель. Неоновая панель пару раз мигнула и, наконец, залила светом помещение. И, тут вполне уместно будет заметить, я буквально не поверила глазам своим.

В комнате оказались две женщины. Одна голышом, спиной вниз, лежала на столе, и в повернутой ко мне перекошенной физиономии я узнала стильную банковскую брокершу Кэтрин Кэдуэлл. Верхом на ней, задрав форменный халатик выше бедер, восседала наша умелица Марта. У ножки стола уныло болталась губка-насадка G-5. Она явно свое отработала. Мне тотчас пришел на ум циничный заголовок из бульварной газетки, когда британцы потопили аргентинский боевой корабль: «Трах-та-рарах!» Но я поспешила прикусить себе язык.

— О, боже! — Кэтрин рванулась подняться, пытаясь спихнуть с себя Марту и дотянуться до собственного халата.

Марта же смотрела прямо на меня. Щеки пылают, глаза широко открыты, зрачки расширены возбуждением и страхом. И я вспомнила ее руки, такие умелые, такие нежные. Нет, тут не только профессионализм, тут природа. Я перевела взгляд на висевшие на стенке изящные благодарственные открыточки. И невольно улыбнулась.

— Простите, — сказала я, закрывая за собой дверь, точнее сказать, прикрывая, насколько позволял выбитый замок. — Простите, я, кажется, ошиблась дверью.

Глава 4

У Кэрол Уэверли был ранний завтрак: несколько долек грейпфрута, тостик из серого хлеба. Она ни к чему не притронулась. До завтрака ей уже было поднесено кое-что на блюдечке. Во-первых, сократился список клиенток. Кэтрин Кэдуэлл выбыла из состава, что было весьма досадно, учитывая постоянство, с которым она прибегала к услугам центра. Заступившая смену в семь утра регистраторша обнаружила ее уже на выходе и с вещами. Расплатившись наличными, Кэтрин потребовала изъять свои данные из картотеки и больше не информировать ее о предлагаемых в «Замке Дин» услугах. Услуг она уже поимела в избытке.

— Невероятно! Просто невероятно!

Было не вполне ясно, что сильней огорчало Кэрол: тот ли факт, что во вверенном ей безупречном, помешанном на здоровом образе жизни заведении завелись лесбийские шашни, или то, что в очередной раз приходится расставаться с клиенткой, исправно расплачивавшейся чеками.

Одно Кэрол знала наверняка. Кто-то должен за ущерб заплатить. Потому ее совсем разогорчило, что я не сказала ей, кто же именно.

Извините, я не понимаю, как можно было не увидеть, кто с ней был! Ну, хоть какую-то деталь вы запомнили, чтоб было за что зацепиться?

Я покачала головой:

— Вы уж и меня извините. Я вам говорю, было темно, а едва я сообразила, во что влипла, в такой щекотливой ситуации уж, поверьте, не до любопытства. Вдобавок та, вторая, отвернулась. Понятия не имею, кто это мог быть.

Кэрол перестала расхаживать по кабинету, повернулась ко мне:

— Надеюсь, вы понимаете, в какое безвыходное положение это ставит меня? Как тут держать марку, если кто-то из персонала пристает к клиенткам?

Я бы выразилась иначе. Ну да ладно.

— А если не из персонала?

— Да нет же, разумеется, из персонала. Как иначе они оказались бы в массажном кабинете? — Кэрол изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но голос у нее слегка дрожал.

— Вот те раз! Вы же сами сказали, что ключи у них уже отобрали.

— Ну… вообще-то да, но… — И вмиг с Кэрол слетела почти вся ее спесь. — Ах ты, боже мой! Что, ну что я скажу миссис Марчант! — запричитала она, качая головой.

— Когда она появится?

— Ну-у… видимо, к вечеру.

— Похоже, миссис Марчант не слишком любит здесь бывать?

— У нее много дел.

— Ну, тогда, по-моему, и говорить ей ничего не стоит.

Кэрол сверкнула на меня глазами.

— Да бросьте, ну что такого я видала? Две женщины совокуплялись при помощи массажных губок. Может, я не права, но, по-моему, обе вполне совершеннолетние и действовали по обоюдному согласию. Знаете, не создавайте себе дополнительных проблем, лучше во избежание возможных неприятностей обследуйте парильни и сауны, а я продолжу поиски вредителя, чтоб не допустить очередную вылазку. Все прочее отложим, пока не соберем достаточных сведений.

— Долго ли ждать?

— Как сказать, — бодро отозвалась я, хотя не была уверена, что выбранная мною пословица придется Кэрол по вкусу, — будет день, будет пища!

Возможно, вы сочтете, что с моей стороны было подло не рассказать Кэрол Уэверли все. Возможно, вы сочтете это верхом подлости, если я признаюсь, что поступила так вовсе не ради спасения Марты. Ничего подобного. Мое молчание имело более прагматическую подоплеку. Шантаж слово отвратительное, но в нашей работе цель все-таки оправдывает средства.

В кармане халатика лежало мое расписание на сегодня. Я успела выяснить в дирекции, что сегодня Марта массажирует с утра. Я к ней была записана только на середину дня. С утра же у нее числилась моя милая знакомая из Оксфорда. Я отловила ее в бассейне во время ранней аэробики. Мы немножко подурачились, пытаясь пятиться в воде под музыку, и тут я между прочим посетовала: дескать, возникла служебная проблема, мне днем должны звонить, чтоб проконсультироваться, и как раз в то время, когда у меня массаж, иначе никак не выходит. И моя собеседница, по опыту знавшая, что такое служба, предложила поменяться временем.

И вот ровно в девять утра я, не ожидая дополнительного приглашения, прошагала мимо бассейна в массажное отделение, постучала в кабинет и вошла, плотно прикрыв за собой дверь.

Марта мыла над умывальником руки, небрежно поглядывая на себя в зеркало, как человек, совершенно убежденный, что его никто не видит. Внезапно у нее над правым ухом возникло мое отражение, и это ее, судя по всему, потрясло. Марта обернулась:

— Простите, но….

— Я поменялась временем с миссис Грэм, — невозмутимо перебила я. — Разве вам не сказали?

Марта качнула головой, еле заметно сглотнула слюну, но взгляда не отвела.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. «А ты молодцом!» — подумала я. Она уже совсем оправилась. Коротко кивнула, не спеша отложила полотенце для рук, подошла к массажному столу. И произнесла вполне спокойно и уверенно:

— Что ж, миссис Вульф, тогда прошу, раздевайтесь!

И тут до меня дошло, как именно Марта может истолковать мое появление. Ничего удивительного; откуда ей знать, что я частный детектив? В ее глазах я всего лишь обычная клиентка, которая, обалдев от ее прикосновения, поддалась на тайное заигрывание и, смекнув, что к чему, пустилась на хитрости, чтобы скорее получить большее. Я же, нацелившись на собственную программу, явно не учла, что у нее имеется своя. Свой ритуал обхаживания. Признаюсь, в этих делах я никогда особой сообразительностью не отличалась.

Если только… если только не произошла полная несуразица. Что, если, сама того не осознавая, я подавала ей некие двусмысленные сигналы? Я снова вспомнила ее руки на моем животе; упругое и такое приятное надавливание, мгновенно вызвавшее в моей памяти сцену любви. Я вспомнила ее чуть лукавую улыбку при прощании, потом — выражение лица той ночью. Ой-ой, Ханна! Берегись, вот-вот поднимет голову спящий змий сладострастия! Я сделала глубокий вдох, с силой задержала дыхание, так что чуть не лопнули барабанные перепонки, и вот уже снова была готова приступить к своим обязанностям.

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, Марта! — спокойно произнесла я. — Я пришла не ради массажа.

— Ах, так?

Сметливая Марта просекла, сколь нелегко дался мне этот откат. И теперь уже с вызовом спросила:

— За чем же?

— Чтобы кое-что узнать, — сказала я. — И, по-моему, вы как раз тот человек, который может мне кое-что сообщить.

Тут я и раскрыла ей свои карты.

Марта слушала молча, выпрямившись, заложив руки в карманы халатика. Когда я закончила, она, прикусив губу, криво усмехнулась:

— Черт, глупо! Могла бы догадаться, столько расспросов. Значит, так: я рассказываю, что знаю, а вы взамен не выдаете меня?

— Допустим.

Она мотнула головой, повернулась и пошла мимо, в сторону двери. Я растерялась, вдруг решив, что она сейчас уйдет. Но нет, Марта закрыла замок на собачку, проверила — надежно ли, и обернулась:

— Выходит, выбирать мне особо не приходится, верно?

И тут я столько всего узнала! Ну и фрукт оказалась эта Марта. Явно сама метила на место управляющей. Едва стало заметно, что Кэрол Уэверли здорово психует, Марта мгновенно смекнула, в чем причина, тем более что оказалась в числе оттиравших от краски управляющую даму из «Маркса и Спенсера». У Марты и с ушами, и с глазами было все в порядке. Особенно с глазами.

— Вы, наверно, хотите знать имя. Но лучше я вам сначала о ней расскажу. Здесь ей не слишком сладко. Конечно, это еще не причина, чтоб ее в чем-то подозревать. Половина наших девушек из-за чего-нибудь да цапалась с начальством, с тех пор как здесь появилась эта Уэверли, Но у той более веские основания. У нее полуторагодовалая малышка от какого-то случайного парня. Ребенка оставила матери, та живет в Суонси. Сама ездит туда раз в три недели на выходные. В Суонси работы нет. Ей деньги нужны и, понятно, не хочется далеко быть от девочки. Пыталась уговорить эту акулу, чтоб разрешила одну неделю работать без выходных, чтоб потом выходило четыре свободных дня, но Уэверли отказала. В общем, они из-за этого слегка сцепились.

— Дженнифер Пинктон, — сказала я, мысленно пройдясь по картотеке и сопоставив услышанное с тем, что успела узнать сама. — Высокая брюнетка, довольно крупная. — Это она вчера днем выставила меня из отделения водных процедур. И у нее действительно была возможность оказаться в нужный момент в нужном месте. — Но про стычку с миссис Уэверли почему-то в документах ни слова.

— Ну а зачем, к чему? Подумаешь, дело какое.

— Но мне все-таки неясно, с чего вы решили, что это она?

— Ладно, скажу. Недавно она, наша Дженнифер, стала прямо-таки шикарно одеваться и всем демонстрировать, как много у нее денег. Я обратила на это внимание как раз в тот вечер, когда случилось несчастье в парилке, хотя тогда особого значения не придала. Мы компанией отправились в местную пивнушку, метали дротики, выпили немного. Обычно она в такие походы с нами не пускалась. Вечно экономила. Все, что заработает, отсылает маме своей. А в тот вечер не только пошла, всех нас пивом угощала и расплачивалась пятидесятифунтовой банкнотой. Я зашла в туалет, выхожу, а она в баре сидит. На следующей неделе у нее появились новые кроссовки. Фирменные. Наверно, стоят фунтов пятьдесят, а то и шестьдесят. А в субботу, когда одна наша девушка собралась в Рединг, Дженнифер передала ей посылку, чтоб девочке отправила. Увесистую. За одну только отправку взяли почти семь фунтов. — Марта помолчала. — Меня разобрало любопытство. Ну и на прошлой неделе я порылась у нее в комнате.

Признаюсь, память Марты на цифры и числа меня просто-таки потрясла. Сделав очередную паузу, она подняла глаза и прочла в моем взгляде восхищение.

— Рискнули, значит?

— А что такого? — Она улыбнулась. — Рискнула, почему бы нет? Не только из-за денег. Она нервная какая-то стала, на себя не похожа. У меня привычка подолгу наблюдать за людьми. — Марта продолжала смотреть на меня. — Так постепенно нюх вырабатывается, улавливаешь, какие сигналы от кого исходят.

Это была скорее шпилька, чем провокация, в общем довольно безобидная. Я едва сдержала улыбку.

— Вам не приходило в голову поменять профессию?

— Нет. По мне — так я со своей отлично справляюсь. А вы как думаете?

Тут я не выдержала и рассмеялась:

— Ну и что же вы обнаружили?

— Деньги. Много денег. Ее комната расположена на нижнем этаже. Кроме нее там живет Лола Марш…

— Такая маленькая тихоня, толстушка?

— Совершенно верно. В общем, я улучила момент, когда они обе работали, прошла со стороны сада, расшатала оконную задвижку. Деньги обнаружила в нижнем ящичке ее комода, под казенной одеждой; большой коричневый конверт, и в нем десять полусотенных бумажек. Пятьсот фунтов. Как вы думаете, откуда у младшей служительницы столько наличных денег?

«От клиентки, любящей, чтобы ее помассировали ночью», — подумала я, но промолчала. На мгновение перевоплотилась во Фрэнка. Часто такое срабатывало.

— Но это еще ничего не доказывает!

— Не доказывает? Буквально на следующее утро Кайли Чэнтнер, побаловавшись с G-5, вынула у себя из ляжки пару гвоздей. Просмотрев расписание, я обнаружила, что Дженнифер Пинктон была последней, кто накануне проводил осмотр G-5.

— Почему же вы не сообщили об этом миссис Уэверли?

— Зачем? Я считаю, классный менеджер должен сам определять, кого из служащих можно подкупить.

— Вы недолюбливаете ее, верно? Марта повела плечами:

— Чересчур печется о внешних приличиях. Думает, это помогает ей управлять делами. А главное упускает.

Внезапно меня осенило: а ведь из Марты, возможно, как раз получился бы отличный менеджер. Если только она не переусердствует со своими услугами. На массажном столе.

— Расскажите про вчерашний ночной эпизод.

— Что рассказывать?

— Скажем, почему вы рискнули выбрать кабинет G-5? Вы ведь догадывались, что служебные помещения теперь под особым контролем.

Марта немного подумала, потом сказала:

— Кэтрин так захотела. Я, конечно, понимала, что это рискованно, но ей-то как я могла сказать? Да и рисковать мне не впервой.

— Как вы проникли туда?

— У меня свой ключ. Сделала слепок задолго до того, как заварилась вся эта каша.

— И когда вы спустились туда прошлой ночью, там было заперто?

— Моя секция — да. — Она помолчала. — Но салон красоты не был заперт.

Вот как! Любопытно. Столько нежных щечек обхаживается в нем за день, почему бы там не напакостить!

— Как вы узнали?

— Мне понадобился лосьон для тела. Чтоб войти в салон, мне не пришлось отпирать дверь.

— Видели кого-нибудь? — Марта покачала головой. — Слышали что-нибудь? — Она как-то непонятно взглянула — ни «да», ни «нет». — Ну, говорите!

— Возможно.

— Но не удосужились поинтересоваться? Марта пожала плечами:

— Мне было не до того. Кэтрин ждала.

В наглости ей не откажешь. Не сомневаюсь, кому-то это в ней нравилось. Вместе с тем я почувствовала, что меня несет туда, куда мне вроде бы незачем. Но все-таки выжала газ:

— Сколько Кэтрин Кэдуэлл вам платила за услуги?

— Дело было не в деньгах! — зло огрызнулась Марта, впервые давая понять, что и у нее есть некоторые слабости. — Совсем не в деньгах.

Интересно, сколько раз она оказывалась на массажном столе в аналогичных ситуациях? Со сколькими партнершами делила эту радость?

— Но не со всеми ж бесплатно! — невозмутимо продолжала я. — Слова-то какие: «Спасибо, что помогли полностью расслабиться!», «Неделя — ах, как это мало!»? Бросьте, Марта, вы ведь не виртуоз массажа.

Она смерила меня презрительным взглядом:

— Пусть так. Только пока я в своем деле успешней, чем вы в своем.

В каком-то смысле Марта была права. Не так давно я провалилась в одном деле и как сыщик, и как женщина. Хорошо еще, что эта чертовка уличила меня лишь в профессиональной слабости, умолчав о женской.

— Вполне возможно, — сказала я, вставая. — Но ни вам, ни мне пользы не будет, если обо всем этом узнают другие.

— Да, — сказала она тихо, — не будет.

Я встала и направилась к двери. Отперла замок, обернулась:

— Что ж, спасибо, Марта! Вы помогли мне сэкономить время и усилия. Не волнуйтесь. Я умею держать язык за зубами.

Она кивнула:

— Знаю. — Расправила полотенце на массажном столе. — Кстати, ваш сеанс, миссис Вульф, еще не закончен. Я вполне успею заняться вашей шеей и спиной. Плечи у вас чересчур напряженные. — И, сделав секундную паузу, припечатала спокойно и с расстановкой: — Прямые и узкие.

— Это уж после, как с делами разберусь, — сказала я не без надежды в голосе. — И, кстати, не «миссис», а «мисс Вульф»!

Салон красоты закрыли до десяти утра. Кэрол Уэверли, должно быть, здорово разъярилась, когда я ей позвонила с сообщением, что, поразмыслив на досуге, сообразила, что, кажется, все-таки слышала какой-то шум в салоне красоты. Не избежать бы мне скандала, если бы не необходимость действовать. Мы зашли с черного хода и моментально принялись за дело. Волосы, лицо, ноги, руки, пальцы, ступни — боже мой, какое обилие лосьонов, кремов, мазей необходимо нашей сестре, чтоб красиво выглядеть! По счастью, Кэрол Уэверли достигла определенных высот именно благодаря умению ориентироваться в лабиринтах косметики. Сначала она все обнюхивала и, если сомневалась, намазывала крем на тыльную сторону ладони. После апробирования особого массажного крема, которым смазывают кисти рук после ванночки для укрепления ногтей, у нее на коже заалел небольшой, но весьма заметный ожог.

Чем именно начинен крем, сказать было трудно, но от него слегка попахивало доморощенной химией. Кэрол принялась дуть на руку, чтобы смягчить жжение, и при виде вздувшегося у нее красного рубца меня осенило: «Кислота!» Превозмогая боль, Кэрол Уэверли продолжала проверять кремы, просто так, на всякий случай. Хоть ей недоставало интуиции, в усердии ей отказать было трудно.

Она проверяла мази, я же напрягала свои мозги. Сегодня по расписанию четыре маникюра. В салоне работают: Маргарет — уход за волосами, Флоси — парафин и педикюр, а также энтузиастка Джули — уход за лицом и руками. Подозрительная баночка была новенькая; полная доверху, она стояла на столике рядом с той, где крема оставалось совсем мало. Как только первая будет прикончена, вскроют вторую. И нашей милой Дженнифер Пинктон останется только сидеть и ждать, когда клиентка завопит.

Мне же, если не соберусь сдать Марту, останется одно — лично подловить виновницу с поличным, уж извините за дурацкую рифму. А для этого нужно было вновь заманить ее в салон и заставить копаться в баночках на маникюрном столике.

План, конечно, не гениальный, но Кэрол, по крайней мере, в него поверила. Мы сняли с полки еще одну полную банку и (предварительно ее проверив) поставили рядом с подозрительной, дно которой пометили крупным черным крестом. После этого Кэрол отозвала юную Джули в сторонку и, припугнув ее немедленным увольнением в случае разглашения тайны, объяснила, каким кремом пользоваться, а каким ни в коем случае.

Неплохо было бы увидеть при этом выражение лица Джули, но я в тот момент, зайдя с заднего хода в помещение персонала, уже готовилась совершить небольшой взлом посредством банковской карточки «Абби Нэшнл». Поскольку до середины дня Дженнифер состояла при грязевых ваннах, а Лола Марш — при Slender Tone, их комната была сейчас в полном моем распоряжении.

Все происходило как в кино. Карточка даже не поцарапалась. В комнате было тепло и душно, шторы задернуты. И полный беспорядок. Оно и понятно, такая комнатушка едва ли годится для проживания двоих. Кровати стояли у стен друг против друга. И там и там у изголовья пушистые зверушки, но кровать Дженнифер я узнала сразу: стенка была увешана фотографиями симпатичной малышки; любуйся на здоровье, но лапами не хватай! Знаете, чем замечательна жизнь? Злодеи оказываются совсем не такими, какими мы их себе представляем.

Стоп, Ханна, сопли в сторону! Ты не социальная работница! Спасибо, Фрэнк! Всегда вовремя приходишь на помощь. Я огляделась. У каждой кровати комод. Я подошла к комоду Дженнифер. Выдвинула нижний ящик. Как и ожидалось, пожалуйста: между накрахмаленным белым бельем засунут толстый коричневый конверт с пачкой полусотенных купюр.

Все так, только теперь их больше. Четырнадцать вместо десяти. Так ведь между Мартиным набегом и моим было еще полдюжины дохлых рыб, банка с червями и крем для рук.

Я спрятала деньги обратно в конверт и стала тщательно осматривать другие ящики. На этот мне пришлось потрудиться, но это стоило того. В глубине верхнего ящика я обнаружила еще один бесценный сюрприз, завернутый в несколько пар трусиков-бикини от «Маркс и Спенсер»: «Нитро-морс» в жестяной бутылочке. Я отвернула пробку, и ударивший в ноздри концентрированный запах тотчас вызвал в памяти кадры — этакое любительское кино: я в своей новой квартире усердно мажу аналогично пахнущим средством поверхность викторианского камина, смотрю, как оно, пузырясь, въедается в многолетние слои краски. Вот так же оно въедалось и в кожу Кэрол Уэверли. Мелькнула мысль: не обнюхать ли белье на предмет застоявшегося душка от червяков, но даже мне показалось, что это уже слишком.

Я бросила взгляд на занавешенное окно. Может, Дженнифер Пинктон опасалась, что кто-то снаружи увидит, как она считает свои деньги? Я приложилась глазом к просвету между шторами. В глубине сада стояла женщина и смотрела прямо на мое окно. Я тотчас решила, что это Дженнифер Пинктон. И тотчас же поняла, что нет. Ни малейшего сходства. И все-таки облик этой женщины был мне чем-то знаком. Хотя издалека лица ее было не разглядеть, фигуру эту я запомнила: длинные ноги, узкая талия, точеная грудь. Да-да, тот самый сказачно красивый брасс. Я сдвинула шторы, потом взглянула еще раз. Она по-прежнему стояла там же и смотрела прямо на мое окно.

Сунув «Нитроморс» туда, где его обнаружила, я ринулась за дверь, по коридору и вылетела на залитую весенним солнцем лужайку прежде, чем вы проговорили бы: «коллагеновый имплантат». В саду было пусто. Как и тогда в атриуме, после полуночного одиночного заплыва. Все у меня складывалось настолько успешно, что я решила пока не обременять себя проблемами, которых не могу решить. У меня было такое чувство, что эта разрешится сама собой, и довольно скоро.

Середину дня, просто так, на всякий случай, я провела в салоне красоты. К пяти вечера волосы у меня были ревитализированы, пятки размягчены и отдраены, а кожа свыкшихся с мытьем посуды рук стала нежной, как на щеках. У Джули на маникюре я была пятой, и новая банка с кремом у нее была уже почти на исходе. Она держалась стойко до конца и молчала как рыба, лишь сделала мне пару ценных указаний насчет того, как обходиться с кожицей вокруг ногтей. Все это косметическое удовольствие увеличило мой счет еще на семьдесят фунтов.

На месте Дженнифер Пинктон я бы уже к этому моменту серьезно забеспокоилась, почему ничего не происходит. Рискнет ли она возвращаться и проверять — вот вопрос. Я колебалась, начать слежку прямо сейчас или уже к ночи. Пожалуй, будь я в ее шкуре, мне бы уже порядком поднадоела участь полуночного жаворонка, когда на сон буквально не остается времени. Поэтому я улучила момент и скользнула обратно в салон в семь вечера, когда с уборкой было покончено, а все прочие обитательницы замка были заняты поглощением своего силоса. Тут, несмотря на все протесты моего желудка, о жертве с моей стороны не могло быть и речи.

Я пристроилась в массажном кабинете за маникюрным столиком с увлекательной книжкой, во всяком случае выставлявшей себя таковой. Это был один из интеллектуальных-преинтеллектуальных современных триллеров про серийного убийцу-трансвестита, нападавшего исключительно на женщин, носивших имена героинь Джоан Крофорд. На обложке утверждалось, что роман постмодернистский и исключительно остроумный. Я бы назвала это несколько иначе. Убийца при помощи топора как раз приступил к расчленению жертвы номер три, когда в комнате вокруг стало смеркаться.

Я отложила книгу. Примерно через полчаса вдалеке послышались щелчок и скрип. Поднявшись из-за столика, я бесшумно прошла через кабинет и встала за дверью. Шаги были тихие, но вполне различимые. Она появилась из глубин здания, со стороны бассейна и с явной осторожностью кралась по коридору.

Дверная ручка качнулась, дверь отворилась. В полумраке фигурка пониже, чем ожидалось, двинулась через кабинет к маникюрному столику и склонилась над лампой.

Свет лампы озарил поверхность стола, кинув отблеск и на лицо вошедшей. В тот же миг я окликнула ее по имени.

К сожалению, я ошиблась.

Глава 5

Существует — у поклонников детективного жанра, разумеется, — теория, будто истинным виновником всегда оказывается тот, кого меньше всего подозревают. И я не погрешу перед истиной, если скажу, что Лола Марш — прыщавая, в чем-то теплом, фланелевом — не входила в число главных подозреваемых. Правда, мною был упущен из виду один явный и неоспоримый факт: она тоже жила в той самой комнате, где, пусть в комоде при другой кровати, были обнаружены деньги.

Как только я свела воедино эти детали, все остальное выстроилось автоматически, однако из самой Лолы мне выжать ничего не удавалось. Невыразительная тихоня с виду, Лола в душе оказалась сущим гранитом. Когда я, подобно ангелу-мстителю, обрушилась на нее из тьмы, вы думаете, девица смутилась или вздрогнула? Ничего подобного. Она даже отпираться не стала. Просто застыла, как скала, опустив руки, сжав кулаки, и упорно не желала отвечать на мои вопросы, даже когда я со всей непреклонностью объяснила ей, как расценивает закон злонамеренное вредительство, подразумевающее нанесение телесных повреждений.

Под конец я несколько переусердствовала в своих угрозах и, приглядываясь к ней, ждала, когда же негодующе вспыхнет ее лицо. Это, по крайней мере, заставило меня рассмотреть ее внимательней.

Если б не малый рост, Лола, вероятно, не казалась бы такой нескладной. И, признаться, на любом ином рабочем месте ее кукольное личико, опушенное рыжими кудряшками, вполне сошло бы даже за смазливое. Но в данном заведении прежде всего в глаза бросались ее прыщи. И угрюмый вид. Если Лолу поставить в ряд со всеми прочими рабочими пчелками с их идеальным макияжем и точеными фигурками, пожалуй, только ее одну и можно заподозрить в недобрых чувствах к индустрии красоты в целом. В частности, к «Замку Дин». Но пойти из-за этого на вредительство? Впрочем, деньги способны кого угодно превратить в чудовище. Даже саму невинность.

Если Дженнифер на следующий день после того, как обслуживала грязевые процедуры, разбогатела минимум на полсотни фунтов, логично предположить, что она кому-то оказала услугу. Не уступила ли она просьбе соседки по комнате поменяться с ней в последнюю минуту? Причем в самую последнюю, так что подружки не успели сообщить об этом в дирекцию. И тогда, как только в ту смену произошло ЧП и Уэверли принялась опрашивать сотрудниц, проще было не высовываться, не выдавать себя, благо Дженнифер все равно и так нагорит, вдобавок у нее уже случилась стычка с начальством, когда она пыталась поменять график отлучек. Уж конечно, Лола, соседка по комнате, это знала. Она, несомненно, знала и как важно это место для Дженнифер, пусть даже заработок не так велик. А чем лучше отблагодарить подругу, если не скромным денежным подношением?

— Все-таки интересно, как вы ей объяснили, откуда деньги? И новые кроссовочки откуда? Очередной ваш «дар» или с неба свалились? — Ответа на свои вопросы я не получила. — Ну, понятно, Дженнифер уже здорово запуталась. Я к тому, что при определенном желании часть вины можно легко свалить на нее. А может, она и впрямь соучастница?

— Нет. — Прорвало! Ее «нет» прозвучало резко, как выстрел. — Дженнифер тут совершенно ни при чем.

— Отлично. Вот мы и заговорили. Тогда, пожалуйте, про деньги. Кто их послал? Что вы можете сказать? Ничего? Семьсот фунтов за две недели. Это аванс? А может, за разгул фантазии вам причитались еще и премиальные?

На этот раз — молчок, только глаза сверкнули и дернулся левый кулак. Но пантомима — не мой жанр.

— Бросьте, Лола, — я начинала терять терпение, — я нашла «Нитроморс». Мне известно и про червяков, и про рыбу, про все ваши гадости. Вы завязли прочно, и я не шучу. И если не выложите мне все, уж будьте уверены, придется вам иметь дело с полицией. Нелишне, впрочем, перед допросом несколько попрактиковаться.

Должно быть, что-то я в ней задела, потому что Лола все-таки заговорила. Выдала немного, но излагала так, что выглядело вполне правдоподобно.

— Я не раскаиваюсь. — При ее неказистости, голос у нее оказался весьма густой и звучный. — Этот центр — грязная помойка. И бизнес вонючий, и все, что вокруг. Но я не по своей воле. Мне велели.

— Кто?

— Не знаю. Не назвались.

— Деньги в конверте прислали, и все?

Она издала непонятный звук, который я расценила как утверждение.

— Были какие-то конкретные указания или вы положились на собственную фантазию?

— Там было сказано, что надо их вынудить закрыться.

— Написано от руки, напечатано?

— Напечатано.

— Что ж, вы потрудились на славу. Записки сохранились?

Лола покачала головой:

— Я сожгла. Так было велено.

— И вы не догадываетесь, кто бы это мог быть?

На этот раз она не удостоила меня ответом. Я попыталась задать еще несколько вопросов, но Лола уже не слушала меня, ушла в себя, внутрь своей маленькой, круглой скорлупки, и заперлась на все замки. В конце концов я отпустила ее. Собственно, формальной точки зрения моя работа завершена. То, что одна тайна скрывала в себе другую, это уже забота не моя, дальше пусть сами разбираются.

Я вытащила Кэрол Уэверли из душа. Что, по-моему, ее не слишком возмутило. Договорились встретиться у нее в кабинете через десять минут. Этого времени нам с Лолой вполне хватило, чтобы забрать «Нитроморс» и оставшиеся деньги (Дженнифер уже спала, повернувшись носом к, стенке с фотографиями). Когда мы подходили к кабинету, Лола плелась сзади уже с видом школьницы, вызванной к классной даме на расправу. Как выяснилось, дело обстояло посерьезней. Ее ждала встреча с самой директрисой.

Уэверли померкла рядом с ней, как луна при восходе солнца. Да и мы с Лолой явно бледнели на таком фоне. Я, конечно, сразу, едва вошла, поняла, кто передо мной в неброском дорогом свитере, с длинными ногами, обтянутыми лайкрой. Весь ее вид говорил о том, что такая безукоризненность — плод скрупулезной отработки: все до деталей изысканно отлажено, вплоть до наклона головы, до того, как волосы обрамляют лицо: даже разлет прядей точно в пределах естественного. В мягком свете стоявшей сбоку лампы четко обрисовывались высокие, как у Нефертити, скулы, обтянутые еще более гладкой, чем у египетской фараонши, кожей. Возможно, она была единственной в этом здании, чья внешность утверждала истинность посулов салона красоты. Один взгляд на такую красавицу, наверно, был способен толкнуть Лолу Марш на преступление.

— Полагаю, вы — Оливия Марчант? — спросила я, игнорируя вышеупомянутую Уэверли, которая в присутствии хозяйки явно тушевалась.

Склонила голову, улыбнулась, — едва-едва, так, чтоб не нарушить всю живописность ослепительного лица, — и негромко произнесла:

— Судя по всему, мисс Вульф, мне есть за что вас благодарить, и даже очень.

Я дернула головой с выражением «подумаешь, какие пустяки!». Благодарности оставим на потом. Сначала завершим сюжет. Хозяйка перевела взгляд на свою злополучную служащую.

— Да уж, Лола Марш, не ожидала, что это окажетесь вы. Может, присядете? Не бойтесь. Никто вас не тронет. Просто мы хотим послушать, что вы нам скажете.

Лола не села. И рта не раскрыла. Застыла на месте. Стояла и смотрела на Оливию Марчант. Мы ждали. В комнате повисла тяжелая тишина. Казалось, только Лола этого не замечает. Для преступницы она держалась непостижимо уверенно.

— Не понимаю, Лола, как ты могла! — принялась выговаривать Кэрол визгливым, то ли от бешенства, то ли от радости, голосом. — И это в благодарность за наше доброе отношение. Вон как повезло, в таком заведении работаешь.

«С твоей-то внешностью!» — явно хотела она сказать, но не сказала. Чего там! Все мы прекрасно читаем между строк.

— Не надо, Кэрол, — произнесла Оливия негромко, но с явной сталью в голосе. — Что теперь об этом говорить. Ну, мы слушаем, Лола?

Но Лола по-прежнему безмолвствовала. Правда, все-таки метнула красноречивый злобный взгляд на Уэверли. Под конец миссис Марчант не выдержала, воззвала ко мне. Я пересказывала суть — по крайней мере то, что мне было известно, — а она не отрываясь смотрела на Лолу с тем же, как и у той, бесстрастным выражением лица. Когда я закончила, Оливия откинулась в кресле, не сводя взгляда с девушки, а мы с Кэрол следили, затаив дыхание, кто первый сдастся и заговорит.

Было трудно определить, что в данный момент чувствует Оливия Марчант. В ней все будто застыло и смолкло. Я поймала себя на том, что пасую перед ее безукоризненной внешностью. «Сколько же тебе лет? — думала я. — Если б можно было по срезу твоего прелестного упругого бедра пересчитать количество возрастных колец!» Судя по телу, она моя ровесница, но судя по лицу, несмотря на его гладкость, пожалуй, старше. Какое-то смутное воспоминание навеял вид натянутой, без единой морщинки, кожи на ее щеках. Но так и не удавалось уловить, какое. Возможно, меня сбивала с толку ее ослепительная красота. Если не считать Кейт (которая несколько сдала под гнетом материнских обязанностей), я всегда сталкивалась в жизни с тем, что истинно красивая женщина доставляет больше неприятностей, чем того заслуживает.

Почувствовав на себе мой взгляд, Оливия на мгновение вскинула на меня глаза, снова перевела на Лолу. Тишина делалась все напряженней.

— Так все-таки, Лола! — нарушила наконец молчание миссис Марчант. — Скажите, в чем дело, за что вы так на нас ополчились? Ведь дело же не в работе, правда? Вы пришли без должной подготовки. Я поставила это вам на вид с самого начала.

Теперь Лола слушала — это было видно по ее лицу. Казалось, внутри ее нарастает какая-то буря. Какая-то в ней зреет внутренняя сейсмическая активность. Берегись — вот-вот прорвется. Миссис Марчант это тоже уловила. Смолкла. Но взрыва не произошло.

— Как бы то ни было, мы в ваших, услугах не нуждаемся. Ничем помочь вам не могу.

Оливия сказала, как отрезала. И повернулась ко мне:

— Вы говорите, она уничтожила все письменные инструкции?

— Угу.

— Ну а конверты? Я мотнула головой.

— Что, и марки не осталось?

Я уже приготовилась снова мотнуть головой, но тут Лола четко и внятно произнесла:

— Лондон. Они все были из Лондона.

Снова миссис Марчант перевела взгляд на нее, уже с легким недоумением:

— Лондон? Но Лондон, Лола, велик, — сказала она мягко. — Какой район, не обратили внимания?

Но оракул иссяк. Видно, больше ни слова нам выжать не удастся. И, пока мы не поняли это окончательно, времени ушло порядком.

— Давно Лола у нас работает, Кэрол? — спросила миссис Марчант, помолчав.

— Три месяца. Вы взяли ее на работу в начале года.

По тону Кэрол явствовало — ее бы воля, Лолу она ни за что бы не взяла. Мне подумалось: ведь Уэверли макияжем ловко маскирует дефекты кожи. А каждый новый прыщик на Лолином лице был постоянным и безжалостным напоминанием Лоле о вечной борьбе красоты и природы. Отвратительный бизнес — торговля совершенством. И чем дальше, тем он представлялся мне все отвратительней. Казалось, только Оливию эта скверна не коснулась. Но ведь коснется, коснется же!

— Три месяца. Так. А теперь послушайте, Лола, что я вам скажу. После нашего разговора вы отправитесь прямо к себе укладывать вещи. Через полчаса у входа вас будет ждать такси, которое отвезет вас туда, куда вы скажете. Кроме того, вы получите рекомендательное письмо. Я не назову причины, по которой вы нас покидаете. Если ваш очередной наниматель захочет навести о вас справки, я ничего ему не скажу. Вы же, в свою очередь, тоже должны мне оказать аналогичную услугу. Сами понимаете, мне ничего не стоит немедленно позвонить и вызвать полицию. Так что можете не сомневаться: если я узнаю, что где-то просочился малейший слушок о случившемся в «Замке Дин», вы с моей помощью пулей вылетите с места службы, где бы она ни находилась. Ясно?

Лола, которая при всей своей гордыне явно оценила необыкновенное великодушие сделанного ей предложения, кивнула и собралась что-то сказать.

— Не сметь! — негодующе оборвала ее Оливия Марчант.

Лола перевела взгляд с Оливии на меня. По-видимому, не слова благодарности были у нее на языке. Похоже, кое-что для нее осталось незавершенным. Между ними на письменном столе лежал как неприкаянный коричневый конверт. И, признаюсь, меня потрясла дерзость брошенного на него Лолой взгляда. Взгляд не укрылся и от Оливии Марчант. Чуть усмехнувшись, она потянулась, взяла конверт. Вынимая банкноты, не сводила глаз с Лолы. Отсчитала четыре, кинула через стол.

— Недельное жалованье. Забирайте и — вон, пока я не передумала. Кэрол, пожалуйста, пойдите с ней. Отпечатайте письмо и проследите, чтоб она напоследок не оставила после себя очередных сюрпризов.

На сей раз Лола, повернувшись на каблуках, точно вымуштрованный курсант, двинулась вон из кабинета, унося с собой свое маленькое, полное ненависти силовое поле.

По тому, как потянулась за ней Кэрол, было видно, что она рассчитывала совсем на другое: явно ждала, что ей позволят осушить победный бокал шампанского и поощрительно потреплют по плечу. Но было также ясно, что приказы Оливии Марчант в этих стенах выполняются беспрекословно, и Кэрол удалилась. А мы с Оливией остались вдвоем. Некоторое время она сидела, глядя на письменный стол, потом откинулась на спинку кресла, глубоко вздохнула.

— Что ж, пожалуй, я что-нибудь выпью. Вы как?

— Увы, — сказала я. — Я уже пила шиповниковый чай.

Оливия улыбнулась:

— Не о том речь!

Она поднялась и направилась к бару под окном. Вынула непочатую бутылку виски и щедро разлила его по кружкам, предназначенным для травяного чая. Фарфор чуть ли не содрогнулся от такого на другательства.

Некоторое время мы сидели молча, потом она сказала:

— Послушайте, Кэрол тут ни при чем. Это я велела ей говорить вам, что я по-прежнему в Лондоне.

— Догадываюсь, — кивнула я, — А зачем?

— Хотелось посмотреть, насколько вы профессиональны.

— Ну и?..

— Я восхищаюсь.

— Не стала бы на вашем месте, — заметила я. — Я не сумела даже выжать из нее причину вредительства.

— Причина в том, что она не получила место, которое хотела! — Оливия повела плечами. — Хотя, честно говоря, я все-таки не думаю, что это главное. Лола явилась ко мне два месяца назад. Сказала, что собирается уйти из нашего бизнеса и хочет устроиться в Лондоне, у моего мужа. У него не было вакансий, но даже если б и были, она недостаточно квалифицированна. Я отказала в содействии. Она была огорчена. Но этот инцидент вряд ли может служить основанием для того, чтоб так ополчиться на наш центр.

— Может, ей просто стало тошно от своего несовершенства? — Миссис Марчант вскинула на меня глаза, но ничего не сказала. — Кстати, что там за работа?

— Медсестра-регистратор. Я удивленно выгнула брови:

— Медсестра?

Она отпила виски, не спеша поставила кружку перед собой, обвела кончиком языка идеальный контур красивых губ. Что говорила Кэрол? Консультант? Почему-то в тот момент медицина никак не пришла мне на ум.

— Так ваш муж врач?

— Да, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Разве Кэрол вам не сказала? Он хирург-эстетик.

— Как-как?

— Эстетик. Знаете — косметическая, пластическая хирургия.

— А!

Вот оно что! Ночную тишину на миг нарушило шумное стекание изрядного количества фрагментов к единому целому. Рекламные плакаты в кабинете красоты, акцент на восстановлении молодости, пламенный энтузиазм юной Джули. И еще кое-что. То, что не давало покоя, то, что я все никак не могла вспомнить, глядя на эти гладкие, выпуклые скулы. Марлен Дитрих. Должно быть, это из того самого журнала с Барбарой Херши и ее губами, — леденящая кровь история про то, как уже в летах, во время своего кабаре-турне Дитрих подклеивала излишки щек к ушам, предвосхищая тем самым последующую подтяжку кожи. Помню, тогда же мне стало ясно, почему у Марлен, когда она говорила, рот едва открывался и произносила она все как-то невнятно. Меняются времена, возникают новые технологии. И теперь кое для кого подтяжка стала уже привычным делом.

Так что же сейчас передо мной — результат пропагандируемого Джули глубокого пилинга или чего-то более радикального? Надо сказать, я испытала некоторое разочарование. И даже несколько смешалась. Оливия Марчант наблюдала за мной, словно читая мои мысли. Вероятно, в своей реакции я не была оригинальна. Во всяком случае, Оливию она ничуть не смутила. Может быть, я ошибаюсь? Может быть, он все-таки не сделал ее, может, он ее такую открыл?

Не можешь задать один вопрос — задай другой. Я спросила:

— И все-таки, почему вы не вызвали полицию? Она повела плечами:

— Полиция — это возбуждение дела, а возбуждение дела — естественная огласка. Сейчас и так не самые лучшие времена для нашего бизнеса. Не хватало еще, чтоб распространился слух о вредительстве. Я не могла так рисковать.

— Отпустили бы ее с пустыми руками. К чему такое великодушие?

Оливия Марчант вздохнула:

— Видимо, мне просто стало ее немного жаль. Да и что за великодушие — недельное жалованье. Впрочем, тот же самый вопрос я могу обратить к вам. — Она слегка вскинула бровь.

Глупо, но я была ей признательна за эту демонстрацию лицевой динамики. И в свою очередь сдвинула брови.

— Я о Марте, — продолжала она мягко. — Вполне ведь могли подвести ее под монастырь. Кэрол жутко разозлилась, что вы не назвали имя.

Я покачала головой:

— Если бы я выдала Марту, у меня не было бы никаких рычагов, чтоб заставить ее разговориться. Марта навела меня на Дженнифер, вот откуда Лола. Кстати, кажется, и вас тоже, — заметила я, вспомнив видение на лужайке.

Оливия покачала головой:

— Нет. Мне Марта не сказала ничего. Просто я случайно увидела, как вы направлялись в корпус к девушкам. В какую именно комнату, я не знала.

Сомнительно, но в подробности я решила не вдаваться.

— Как же вы узнали про Марту?

— А-а-а! — Она улыбнулась, сделала паузу. — Про Марту я уже в курсе с некоторых пор. — Снова пауза. — Хороший хозяин обязан все знать, а вы как считаете?

И тут мне вспомнилась маленькая приписка ее рукой в личном деле Марты. Как там? Умелое обращение с клиентками?

— Вы закрывали глаза, потому что она классная массажистка?

Оливия помолчала и сказала:

— Пожалуй. Кроме того, Марта достойна лучшего. Сами знаете, она метит на место Кэрол. В данных обстоятельствах я не могла бы ей его предложить. Но она почти наверняка получит место заместителя управляющего в одном из лондонских салонов. На днях я написала ей рекомендательное письмо.

— Это гарантия того, что, уехав отсюда, она будет держать язык за зубами?

— Д-да…. вы правы, хотя я об этом как-то не подумала. Спасибо за подсказку.

Я подавила зевок. Не столько от скуки, сколько от отсутствия человеческого питания. Еще день местной диеты, и я отдам концы, прежде чем успею похудеть. Я взглянула на часы. Было уже за полночь. Самое время ей превращаться в русалку, а мне из благополучной клиентки — в обычного частного сыщика. Какая досада! Мне бы хотелось повидать мадам и при дневном свете. Поглядеть, заметны ли швы.

— Если у вас больше нет ко мне вопросов, то я, пожалуй, пойду слегка сосну, а утром уеду.

— А как же гонорар? — спросила миссис Марчант, не двигаясь с места.

— Ах, это… Моя фирма после вам вышлет счет.

«Фирма» избавляла меня от необходимости заполнять кучу бланков. Оливия взглянула на меня с некоторым изумлением. Как все они. Смешно, почему-то все до сих пор считают, что гонорар — непременно наличные в конверте, прямо как в кино. Уверяю вас, нелегко в нашей профессии уйти от дешевых стереотипов.

— Может, хоть примете от меня премиальные? Взяв конверт, изящным движением кинула его мне через стол. Эта сцена в свете настольной лампы была изысканно старомодна: красивая дама, пачка денег и явное чувство незавершенности дела. В тот момент я даже не стала бы возражать против подтяжки лица и всякой прочей всячины. В самом деле, должна же я хоть в чем-то соответствовать стереотипу.

Пара полусотенных выехала из конверта прямо у меня под носом. Внутри еще восемь штук. Бонус в полтысячи, вся услуга того не стоит. Да, классно иметь возможность швыряться такими деньгами. Впрочем, не ее потом-кровью они заработаны.

— Ну, и что мне с ними делать? — спросила она, как бы отвечая на мой немой вопрос. — Объявление дать в газету, чтоб забрали обратно? — Тут я улыбнулась. — Тогда, может быть, вы возьметесь сделать это вместо меня?

— Миссис Марчант, — сказала я. — Не пытаетесь ли вы сделать мне предложение, от которого я не сумею отказаться?

Глава 6

В ту ночь мы с ней усидели почти всю бутылку. Что меня изумило — во-первых, я не предполагала, что смогу принять столько алкоголя на голодный желудок и не рухнуть замертво; во-вторых, Оливия Марчант не казалась любительницей выпить. А закладывала будь здоров как. Она к тому же поведала мне увлекательную историю: семейную сагу о супругах Марчант и о потенциальных недругах, которых они вполне могли нажить в период их неуклонного восхождения к успеху и благосостоянию.

В свои пятьдесят три Морис Марчант был, по-видимому, одним из ведущих в стране специалистов по эстетической хирургии, имел частную клинику на Харли-стрит, где перебывало немало богатых, известных и физически не вполне совершенных личностей. Я подавила в себе искушение полюбопытствовать, каких именно, а Оливия отнюдь не спешила называть имена. По-моему, она уже просекла, что я во всем этом усматриваю что-то не вполне законное. Но ведь после полуночи мне оставалось либо работать на нее, либо перейти в разряд безработных. По счастью, она нуждалась во мне не меньше, чем я в ней. Потому что, хоть массажные гвоздики с «Нитроморсом» были самыми впечатляющими свидетельствами злого умысла, но ими дело не ограничилось.

Как выяснилось, беда коснулась и мистера Марчанта; в последние несколько месяцев он стал получать анонимные письма, в которых его всячески оскорбляли и даже угрожали расправой. Пока дальше угроз дело не шло; правда, дверь в сауну заклинило, а мадам «Маркс-Спаркс» посинела как раз через пару дней после очередного такого послания.

— В каком виде они приходят?

— В коричневом конверте. Штемпели разные, в основном из центральной части Лондона.

— Как у Лолы?

— Точно такие. Только текст не напечатан. Написано от руки, но все слова вырезаны и наклеены.

— Что конкретно там говорится?

— Обычно что-то типа — «ты заставляешь людей страдать, за это тебя ждет расплата», что-то в таком роде.

Оливия не без дрожи в голосе воспроизводила текст послания.

— Письма сохранились?

— Только одно, — дернула она плечом. — Боюсь, остальные выбросила. Они такие отвратительные, я убеждена, их писал какой-то маньяк.

— Можно взглянуть?

Она вытянула что-то из ящика письменного стола. Значит, была уверена, что я приму ее предложение.

Это был обычный коричневый канцелярский конверт, несколько мятый по краям. Внутри лежал свернутый листок обычного размера А-4, на нем было раздельно приклеено несколько слов:

«Ты уничтожил меня, я уничтожу тебя».

Гм! Четко и вполне зловеще. Ох и искусники авторы анонимок! Чаще эмоции утяжеляют общий стиль. Но не в данном случае; правда, писать от руки несколько рискованно. Впрочем, разумеется, рука-то посторонняя.

— У вас есть версия?

— Ну, сначала я думала, что это кто-то из бывших пациентов.

— А теперь?

— Теперь не знаю. Видите ли, навести справки о связях нашего оздоровительного центра совсем нетрудно. В нашем бизнесе всем прекрасно известно, что мы с мужем партнеры. Но мне кажется, метить в обоих — это уже слишком.

— Пользует ли ваш муж людей, которые могут прибегнуть к помощи террористов?

Оливия пожала плечами:

— У него частная практика. Морис помогает всем, кому, как он считает, можно помочь, если за это платят. Вряд ли он предварительно консультируется с полицией.

Мне тут же представился громила из Ист-Энда, решивший свернуть челюсть хирургу за то, что у жены одна грудь теперь больше другой. Или подумаешь — грудь: мафиозный осведомитель наутро после пластической операции обнаруживает: каким был, таким остался. Обидно до смерти. В буквальном смысле слова.

— Ну а что думает ваш муж, кто бы это мог быть?

Пауза. И следом:

— Честно говоря, он ничего об этом не знает.

— Не знает?! Оливия вздохнула:

— Первое письмо пришло, когда он уехал на конференцию, а я в этот момент оказалась в дирекции. Попросила его секретаршу последить за почтой, и когда появилось второе, она не ему об этом сказала, а мне. Морис трудится невероятно много. Буквально не выходит из состояния стресса. Я подумала… словом, мне не хотелось доставлять ему ненужных огорчений из-за какого-то психа.

Резонно. Понятно: чтоб такие дикие деньги заколачивать, приходится работать на износ. Да еще надо, чтоб и рука со скальпелем была в порядке, не дрогнула. Не то что у меня, чуть что — связаны руки.

— Ну и тут вы тоже не стали обращаться в полицию?

Она покачала головой:

— Я же говорю, решила, это какой-то маньяк. У нас и такое случается.

Я хлебнула скотча. Иногда помогает. Иногда нет. Теперь — можно обратно в забой:

— Скажите, а что бывает, если пациент не удовлетворен?

Оливия вздохнула:

— По-всякому. Вы представляете себе, что такое эстетическая хирургия?

Я скорчила гримасу:

— Эстетическая? Она вроде называется косметическая.

— Это у дилетантов косметическая.

— А в чем разница?

— Есть клиники, адреса которых вы прочтете на обложках женских журналов. Там почти весь персонал даже не имеет нужного образования. Морис не из таких, он не только высококвалифицированный хирург, у него за плечами десять лет комплексной реконструктивной хирургической практики.

Послушайте, ведь ее благоверный — именно то, что так требуется службам спасения и помощи в Боснии. Жаль, денег им не хватит воспользоваться его услугами.

— Такая ответственная работа требует высочайшей квалификации. Это поистине эстетическая задача, иначе не скажешь. Разумеется, здесь, как и во всякого рода хирургии, существуют общепринятые нормы, но в эстетической гораздо шире диапазон индивидуальных запросов. А это порой рождает завышенные требования.

— Например, свиные уши превратить в атласные раковинки? — спросила я, чуть было не брякнув: «Не все ж знают меру, как вы!»

— Как правило, уважающий себя хирург берется за операцию, только если видит, что преобразование возможно, и если уверен, что клиент отдает себе отчет, что он получит в результате.

— А бывает все-таки, что клиент, посмотрев в зеркало, испытывает шок?

— Бывает.

— И что тогда?

— Тогда он обращается повторно, уже с жалобой. И тут надо постараться. Приятного мало, если тебя обвиняют в преступной халатности. Необходимо во что бы то ни стало погасить недовольство. А если не выходит, но вы считаете, что повторная операция или лечение могут помочь, приходится на это идти.

Не исключено, она пишет мужу тексты докладов. Чувствуется навык опытного сценариста.

— Это бесплатно?

— Когда как. Случается и бесплатно. Но даже если хирург не претендует на вознаграждение, существуют еще клинические расходы, оплата услуг анестезиолога. Но если вы убеждены, что больше ничем нельзя помочь, стойте на своем, предложите проконсультироваться у другого специалиста в надежде на врачебную солидарность.

— Вы замечательно осведомлены, — произнесла я бодро.

— Да, — сказала Оливия, — это так. Господин Здоровье и Госпожа Красота. Деловые партнеры. Сейчас. А кем она была раньше? Регистраторшей? Медсестрой? Не выступлю ли я в роли антифеминистки, если предположу, что их роман развивался по излюбленному сценарию «Миллз энд Бун»?[10] Впрочем, плевать. Мы ведь с ней дрейфуем не в чистых водах идеологии. Потому я рискнула спросить.

— А вы как думаете? — спокойно отозвалась она.

Лодку явно потянуло на мель. Сейчас врежемся в берег. Рулевой пьян. Скотч правил рулем, я не сопротивлялась.

— Что-то мне подсказывает, не были ли вы одной из пациенток?

Едва заметная пауза, вопрос:

— Что подсказывает, что конкретно? Тут настала моя очередь запнуться.

— Почему бы вам не расценить это как комплимент? — выдавила я.

Оливия задумалась, но невозможно было определить, насколько задели ее мои слова.

— Видите ли, — начала она после паузы, — с годами я поняла, что главное — не комплексовать из-за того, что кто-то может догадаться. Смущение — чисто британская болезнь. Америке она не свойственна. Я как-то была с Морисом на одной конференции в Сан-Диего. Кстати, Калифорния — родина этой профессии. У них это абсолютно вписывается в общую культуру. Они делают массу операций-коррекций, увеличение груди, липосакцию и прочее, прочее. Но больше всего они занимаются лицами. Жертвы солнца. По-моему, миллионы женщин там первые сорок лет жизни стремятся загореть, а последующие сорок — избавиться от морщин. Для хирурга в Америке самая лучшая реклама — его собственная жена. На той конференции, пожалуй, почти все женщины были с подтяжкой. Я смотрела, считала их. Ни капли неловкости ни у одной не заметила. Наоборот, все ходили с гордо поднятой головой. Каждая считала себя живой рекламой мастерства своего мужа. — Она сделала паузу. — Правда, кое-кому гордиться было нечем, выглядели чудовищно. — Знаете, как можно вычислить таких?

Я замотала головой — глаза у меня буквально лезли из орбит, я вся превратилась в слух. Оливия отодвинула прядь волос от щеки, открылось очаровательное ушко с небольшой, но идеальной формы жемчужиной в нем.

— Они обычно носят серьги-клипсы. Чтобы прикрыть место, где под самым ухом складка. Чем крупней клипса, тем крупней шрам.

Жемчужина в ухе, складки нет. Но поди догадайся: то ли она без подтяжки такая, то ли он чертовски классный специалист. Оливия опустила прядь и подлила себе еще. Я потянулась к ней со своим стаканом. Может, в самый раз — надраться как следует. А то все равно голова кругом.

— Вы противница подобных операций?

Я пожала плечами:

— Да нет, просто мне бы не хотелось, чтобы кто-то вспарывал мою плоть.

Возможно, потому, что однажды это было сделано без малейшего согласия с моей стороны.

— Считаете, что женщина должна смириться с судьбой и стариться пристойным образом?

Вот именно, как я считаю? Наверное, это зависит от того, насколько я заинтересована в работе. Я прикидывала, как бы удачней выкрутиться:

— По-моему, если бы Бог хотел видеть нас вечно молодыми, он бы не выдумал земное притяжение.

Оливия не засмеялась. В конце концов, наверное, просто не нашла в моих словах ничего смешного.

— Сколько вам, Ханна? Лет тридцать шесть — тридцать семь?

Неплохо! Хотя она ведь профессионал. Надо ли мне задавать ей аналогичный вопрос? Сколько бы я ей дала? Роскошная фигура в купальнике, все мышцы в полном порядке. Плод их совместных усилий. Сорок с чем-то? С чем? Я кивнула:

— Более или менее!

— Тогда вернемся к этому разговору, когда вам стукнет пятьдесят пять. — Она помолчала. — Или, может, лучше вам у вашей матери спросить, каково ей стареть?

Вот уж глупости. Мою мать абсолютно устраивает ее возраст. Хотя, признаться, молодой она никогда не была. По крайней мере, на моей памяти. Выкарабкиваясь из ловушки для слонопотамов, в которую успела угодить, я видела Оливию у края наверху. Такую неотразимую, что меня зло взяло:

— По-моему, если бы мир не заклинило на женской внешности, мы бы сами столько о ней не пеклись, — сказала я, вновь соскальзывая на идеологию.

— Несомненно, — припечатала Оливия. — Абсолютно с вами согласна. — И было совершенно непонятно, разозлилась она или нет. — Ведь женщины — жертвы мужских стереотипов. Сами по себе мы бы ни за что не стали стремиться стать стройней, или привлекательней, или даже несколько моложе, правда? Нам самим не важно, как мы выглядим. Уродина, красотка, подумаешь. Во всем виноваты они. Спору нет.

«Да пошла ты! — подумала я. — Не желаю я это выслушивать от тебя, смоделированной!»

Чертово виски. Вечно оно пробуждает во мне шотландский задор.

— Знаете что, Ханна? Мой опыт подсказывает: так как вы, думают женщины, которым просто ничего этого не нужно. Те, что довольны своей внешностью или еще достаточно молоды, чтобы не воспринимать старость применительно к себе. — Моя очередь получить комплиментом по физиономии. — Хорошенькие женщины могут себе позволить быть выше этого. Но так ли бы вы думали, если бы природа не оказалась к вам столь щедра? Если бы уже в юности грудь у вас обвисла вялым блином или неизвестный, оставивший вам после себя этот шрамик над правым глазом, ударил хотя бы на дюйм ниже и полностью лишил бы вас глаза? Так же непринужденно вы кокетничали бы тогда с мужчинами в гостях или даже просто стояли рядом с неподпорченными подружками в очереди за билетами в кино?

Признаться, на языке у меня вертелся один ответ: стоит ли работать на того, кого можешь нокаутировать в первом же раунде? С другой стороны, часто ли шотландцы встречаются на ринге с умными женщинами? К стыду своему, я повела себя несколько по-хамски.

— Неужели вы это о себе, миссис Марчант? Это вы-то страдали из-за своей внешности?!

— Что было, мое дело, — прозвучало резко, как пощечина. У меня даже щека запылала. — Важно, какая я теперь. И мне есть что терять. Муж и я трудились долго и неустанно, чтобы стать тем, кем мы стали. И теперь нас преследует какой-то умалишенный. Я испытываю панический страх при мысли, чем это нам может грозить. Впрочем, вы, судя по всему, не имеете ни малейшего желания нам помочь.

Она разозлилась, но как она была хороша! Ой-ой, кажется, я влипла: неужто на меня действует не столько женский ум, сколько женская внешность?

Подняв стакан, я выпила до дна, попутно спрашивая себя, не тяжко ли раскаюсь впоследствии. Фрэнк утверждает, что меня губит предвзятость: вздорных клиенток я предпочитаю вздорным клиентам.

— Напротив, — сказала я. — Я уже согласна.

Назавтра я уехала в середине дня. Стоило, конечно, уехать утром, но я не была убеждена, что не срежусь, если меня попросят дунуть в трубочку. Проспав до одиннадцати, я проснулась с начальными признаками похмелья и без ясного представления, как добралась до постели. Я поплавала, впихнула в себя, давясь, плошку отрубей, выпила три громадных стакана воды, которую затем полностью выпарила в компании упомянутых сезанновских купальщиц, а также директорши музея.

У нее это тоже был последний день, и после парильни я предложила ей вместе выпить на прощанье обескофеиненного кофейку у бассейна. Я сидела и балдела от насыщавшего мою кровь кислорода и от сознания собственного успеха. Директорша с виду поздоровела, правда, моложе не стала. День был великолепный — солнце светило сквозь стеклянную крышу атриума, озаряя ей лицо, высвечивая причудливую сетку морщин, складки на лбу. Помнится, у Эдит Ситуэлл в стихах — морщинки, как снег, заметают лицо стареющей королевы Елизаветы Первой. Мне это врезалось в память. Пожалуй, такое можно пожелать и себе в старости, — хотя в моем случае более вероятна метафора Одена: свадебный торт под дождем. Конечно, если не поддамся искушению подставить себя под фантастический скальпель Мориса.

Интересно, оказывалась ли эта моя знакомая перед подобным выбором? Или такая зацикленность на внешности — исключительное свойство поколения, бурно пошедшего в рост после войны и настолько привыкшего ощущать жизнь как юность, что прощание с ней для него — трагедия. Мне хотелось поинтересоваться, как директорша воспринимает свое старение, смирилась или противится, но она была слишком озабочена сокращением государственных дотаций на музейное развитие, а я не нашла способа перевести разговор в нужное мне русло.

Пока мы там сидели, появилась из массажного кабинета Марта, чтобы вызвать очередную счастливицу пациентку. Увидев меня за бассейном, кивнула, в глазах едва заметный вопрос. Марта не была бы Мартой, если бы уже не знала, что Лола, а не Дженнифер, уложила вещи и бежала, как вор, под покровом ночи. Значит, спрашивал ее взгляд не о том.

Нельзя сказать, чтобы меня вовсе не посещали эти мысли. Где-то на периферии хмельного забытья мне снился необыкновенный сон про женские тела, их вылепливали какие-то руки, свисающие, как марионетки, с нитей. Сон имел известное эротическое звучание, но подтекст его был мне совершенно не ясен, и если я соберусь снова улечься нагишом на массажный стол Марты, мне надо будет сперва удостовериться, что с моей сексуальной ориентацией все в порядке. В любом случае, я по-прежнему состояла на службе у ее хозяйки.

По договоренности я должна была приступить к работе только со следующей недели. За это время Оливии предстояло, по моей просьбе, скопировать некий набор личных досье из кабинета мужа, данные о пациентах Мориса Марчанта, которые в последние десять лет обращались с жалобой.

Несомненно, было бы в сто раз проще, если б я смогла побеседовать с самим хирургом, однако Оливия была непреклонна: Мориса беспокоить нельзя. В конце концов я оставила споры и решила проявить инициативу. Я стойко придерживаюсь мнения: чем меньше клиент знает, тем спокойнее он спит. Надо полагать, Мориса Марчанта ежедневно посещают десятки женщин. Вот и я стану очередной пациенткой — пришла проконсультироваться, скажем, насчет неудачной формы бедер. По крайней мере, хоть получу представление, что он такое.

Еще мне хотелось бы выяснить, куда именно направилась Лола прошлой ночью, просто чтоб попробовать еще хоть что-нибудь выжать из этой скрытной девицы с уязвленным самолюбием. Можно не сомневаться, и этот шаг тоже привел бы мою клиентку в ужас ввиду возможной огласки. Впрочем, уже не в первый раз в моей практике процесс расследования оказывается для клиента ненамного приятней самого преступления. Возможно, я получу от ворот поворот. Зато всегда смогу претендовать на участие в программе «Эрудит». Тема: косметическая — пардон, пардон, эстетическая хирургия. Возможно, если достаточно поднаберусь знаний, смогу и матушке поспособствовать к ее золотой свадьбе подправить щечки. Если мы с нею доживем.

После полного драматизма пребывания в «Замке Дин» собственная квартира показалось мне заурядной дырой. Обычно домой возвращаться я люблю. Так приятно бывать наедине с собой, не спеша копаться в вещах, пытаться реанимировать цветы в ящиках за окном или отдраивать ванну. Но только не сегодня. Сейчас все было не как всегда, все вызывало раздражение.

Учуяв передозировку кофеина, я выплеснула кофе в раковину и приготовила себе омлет, который умяла с половиной булки. Желудок мой был настолько изумлен непривычным грузом, заполнившим его до отказа, что переваривал пищу с трудом. Однако мало-помалу расшевелились углеводы, и к середине дня я почти пришла в норму и созрела для работы. Хоть теперь «Замок Дин» и стал безопасным местом для стремящихся к оздоровлению клиенток, работа не считалась законченной, пока на стол перед Фрэнком не ляжет готовый отчет, который ему предстояло одобрить и подписать. Но сколько я ни старалась, никак не могла сосредоточиться. Взглянула на часы. Начало седьмого. Решила на остаток дня устроить себе отгул. И тут вспомнила про Кейт и Эми.

Вытащив конверт с оплаченными вперед талонами, оставленный для меня Оливией Марчант в регистратуре (наверное, ее несколько позабавило, что я, идеолог феминизма, горю желанием предоставить кому-то то, чего активно не желаю себе), и написала на нем фамилию Кейт. Потом я прошлась по ближайшему супермаркету и сгребла с полки детских книжек самое с виду привлекательное. Не позабыв, конечно, и про Бена, чтоб избежать третьей мировой войны.

Когда я доехала до них, было уже почти семь. Так как Колин практически никогда не возвращался домой к этому времени, я даже и не заметила его автомобиль на противоположной стороне улицы. Собственно, сообразила я, что он вернулся, только когда, приложив палец к звонку, услышала изнутри его ор.

Что именно он кричал, я не расслышала, но было ясно, что Колин чем-то здорово взбешен. Вообще-то Колин парень не взрывной (по мне, так даже апатичный), хотя мне пару раз удавалось довести его до белого каления. Но в данный момент его всерьез разобрало. Так же, как, судя по всему, и Кейт. Ее голос взвивался, накладываясь на крики Колина, пронзительный, на грани срыва. Мне стало здорово не по себе — как бывало в детстве: сидишь на лесенке, а внизу ругаются родители, считая, что ты спишь.

Я с силой вдавила кнопку звонка. Крики оборвались. Кто-то что-то швырнул, хлопнула дверь. Потом в прихожей показался чей-то силуэт. Парадная дверь отворилась.

— Привет, Колин! — сказала я. — С приятным возвращением!

Клянусь, это вырвалось у меня не нарочно. Я выпалила эту фразу чисто автоматически, по привычке. И тут же прикусила язык. На Колина страшно было смотреть. Перекошенное лицо, совершенно дикий взгляд.

— Ханна, — произнес он, как будто не сразу сообразил, кто перед ним. — Э-э-э…. мы… мы в данный момент несколько заняты.

— Ханна-а! — На верхушке лестницы возникла маленькая фигурка; рука, наполовину заделанная в гипс, просалютовала мне «хайль!». — Ханна! Ханна! — выкрикнула Эми в радостном возбуждении. — Смотри, я руку сломала! Иди покажу!

Колин, слегка застонав, обернулся:

— Эми, спать давно пора!

— Интересно, как можно спать, когда вы, ребята, так орете? — сказала Эми, и упрек ее прозвучал пугающе по-взрослому.

Наполовину сбежав с лестницы, она готовилась наскочить на меня с объятиями. Из кухни внизу отворилась дверь, и появилась Кейт. Вся зареванная.

— Прости, пожалуйста, — сказала я. — Просто вот я вернулась и кое-что тебе принесла.

— Ты, как всегда, удивительно вовремя. Раз пришла, входи.

Да, визит не из приятных. Мелкобуржуазного воспитания Колина хватило, чтобы в кухне за бокалом вина вести со мной вежливую беседу. Но меня преследовала мысль: если бы не наше с Эми присутствие, он не вино бы распивал, а шваркнул эту самую бутылку об пол. Со своей стороны, Кейт сидела непривычно тихая и нервно постукивала пальцами по ножке бокала, как джазист по клавишам. Она не спускала тревожного взгляда с Эми, то и дело подманивая ее к себе. Но Эми была целиком поглощена укреплением своих позиций. Избрав меня в фаворитки, она охала и ахала над книжками и руководила моими стараниями, когда я вырисовывала фломастером узоры на девственно белой поверхности ее гипсовой повязки.

Момент явно не подходил для вручения Кейт подарка. Я пыталась разрядить обстановку рассказами про муки и радости оздоровительного центра, но моя дурацкая болтовня была явно не к месту. Поэтому я, в последний раз пригубив вина, объявила, что на вечер у меня назначена встреча. Эми взревела, но она уже исчерпала свой ресурс выклянчивания, и когда Кейт пообещала, что прочтет ей на сон грядущий сказку, Эми решила больше не искушать судьбу. Она потопала к себе наверх выбирать книжку, а Кейт меня провожала. Колин остался на кухне.

Прощание на пороге проходило в тягостном молчании. По тому, как напрягался ее подбородок, я поняла, что Кейт с трудом сдерживает слезы. Я с тревогой спросила;

— У вас все в порядке, ребята? Глупо.

— Вот откуда у Эми это словечко! — хмуро проговорила сестра.

— Какое словечко?

— «Ребята». Она нас постоянно так называет.

— Кейт!

— Послушай, Ханна, шла бы ты лучше, а? Мне… я… не могу сейчас с тобой разговаривать.

— Все! Меня уже нет. Но на выходные я дома. Если вдруг понадоблюсь.

Я пошла по ступенькам вниз. Но когда обернулась, Кейт еще стояла на пороге. Взгляд у нее был такой несчастный, такой безнадежный, что я решила все-таки отдать ей свой презент.

— Вот, — сказала я, вынимая из кармана и протягивая конверт, — держи, это тебе!

Сдвинув брови, она спросила:

— Что это?

— Каникулы, — сказала я, но почему-то чувствовала, что она этим не воспользуется.

Глава 7

Следующий день у меня прошел спокойно — поливала цветы за окном, отдраивала в ванне нарост вокруг спуска, смотрела какие-то киношки, которые если и были халтурой, то непреднамеренной. Я точно знала, что автоответчик включен, но Кейт не звонила. Семья. Кому она нужна! Во всяком случае, не мне.

В воскресенье утром я решила из постели не вылезать. Какого черта! За окном наблюдалось неожиданное возвращение зимы, ветер колотил дождем по стеклу. В час дня позвонили в дверь. Пришлось идти открывать в халате. Вид явно не для клиентки. С доставкой на дом явилась сама мадам, красавица Оливия, в щегольском черном непромокаемом плаще и в соответствующей непромокаемой шляпе. Рыбачка в дизайнерском исполнении. В руках тяжеленная коробка с досье. Подобная доставка вручную совершенно не вязалась с ее обликом, впрочем, дело у нас с ней было деликатное, такое вряд ли можно доверить курьерской службе. В связи с убогостью своего жилища, я дальше порога Оливию не пустила. Кажется, ее это не возмутило.

Вероятно, ей понадобилось как-то объяснять мужу, что у нее за дела посреди воскресного дня. Но это ее дело, не мое.

Втащив коробку наверх, я распаковала ее на кухонном столе. В коробке оказалось с полсотни больших коричневых конвертов. Не так много, если учесть, что ей пришлось проглядеть более тысячи случаев, но вполне достаточно, чтобы мне прибегнуть к помощи кофеина.

Каждое дело содержало страничек пять записей и диковатый комплект снимков в фотокопиях. Усевшись поудобней, я на весь остаток дня погрузилась в работу.

К вечеру я просмотрела все; передо мной на столе конверты распределились по трем стопкам, а список имен я прилепила голубой приклейкой к стене. Выработала тактику действий. В одной стопке лежали отсеянные — те, что возвращались с жалобой и уходили уже удовлетворенные; в другой — те, кого удалось ублажить последующим лечением (за счет Марчанта или за их собственный); И в третьей — продолжающие негодовать или ушедшие к другим специалистам.

Не могу передать, как позабавилась я, проглядывая эти бумаги. Словно перелистала коррректуру журнала «Хелло!» до того, как с ней поработала местная цензура. На долечивание были взяты: малозаметная представительница королевской фамилии, нуждавшаяся в коррекции фигуры после того, нарожала в быстрой последовательности немалое количество увесистых отпрысков; звезда рок-н-ролла, страдавший избыточным весом; политик, который многие годы внушал гражданам, что усилиями его партии государственное здравоохранение достигло невероятных высот, но сам с помощью этого самого здравоохранения, видно, так и не смог избавиться от мешков под глазами; пара известных телеведущих, одна из которых становилась моложе с каждым годом. Дама жаловалась на то, что рот слишком стянуло и говорить приходится с трудом. Не исключено, кто-то Марчанту за это приплатил. Увы, из истинных знаменитостей лишь одна не прекращала канючить. А финальная стопка оставшихся недовольными оказалась не так уж велика. Выходит, Морис Марчант и в самом деле большой мастер. Несколько поразительных фотографий служили тому свидетельством. Самые яркие примеры были связаны с избыточным жиром и его смертным врагом — липосакцией.

Липосакция — термин, который, подобно «коллатеральной компенсации», вломился в наш язык, как незваный гость в чужое застолье, и ведет себя с такой наглостью, что не сразу и сообразишь, откуда взялся да и место ли ему в нашем доме.

Снимки демонстрировали вид «до» и «после» этой самой «сакции», то бишь, попросту говоря, откачки. Изображаемая плоть была напрочь лишена индивидуальности, как в порнографии, ведь «липо» — это, к вашему сведению, лишняя попа. Чаще всего попадались виды ягодиц и бедер с опоясывающими наростами по верху или по низу таза. Да, я — дитя своего идеологизированного века. Мне известно, что для феминисток проблема полноты — это проблема женской свободы и что от диет только еще больше разносит, но при всей моей приверженности идеям эмансипации мне все-таки кажется, что таскание на себе тяжеленных телес едва ли способствует раскрепощению. С другой стороны, меня не слишком воодушевляли и картинки «после». Что говорить, жира стало меньше, но при взгляде на это тело казалось, что оно скорей утратило что-то, чем обрело естественную форму.

Марчант аккуратно записывал свои беседы с обладателями «липо» (куда это «липо» девается потом — забирается клиентом или переходит в собственность удаляющего?). Он каждый раз определял предел своих возможностей. Хотя с помощью липосакции и можно радикально избавиться от жировой массы, но полностью преобразить фигуру нельзя. Иными словами, что есть — то есть, и на осиную талию рассчитывать нечего. Две пациентки и один пациент с этим примириться никак не могли.

Больше всего меня заинтересовал мужчина, не в последнюю очередь потому, что он был звездой рок-н-ролла. Ну, или почти звездой. Парень дико растолстел в начале восьмидесятых, но недавно рискнул снова появиться перед публикой. Вроде бы пару месяцев назад его показывали в ретро-музыкальном шоу. Отчаянно пыталась вспомнить, сильно ли у него вываливался из штанов живот. М-да. Забавно, как пухлость форм, иной раз даже украшающая женщину, напрочь лишает мужчину мужественности. По зрелом размышлении я все-таки решила не спешить встречаться с рок-звездой.

Из двух пациенток определенно выделялась одна. Отчет тянул на сценарий фильма ужасов. По словам Марчанта, в момент появления дамы у него в клинике на ней уже вряд ли осталось что-либо не тронутое скальпелем, и он объяснил ей, что его возможности не безграничны. Даже из его записей было очевидно, что она скисла; но в успех того, что он сделать в силах, он верил.

Вторая группа жалоб касалась носов. Особое мое внимание привлек тот, что стартовал как вест-индский, а финишировал не столь близко к англосаксонскому, как хотелось бы его владелице, юной модели. Заметки Марчанта были в основном чисто техническими — куча всякой всячины о сложностях подъема переносицы и переконфигурации хряща. У меня сложилось впечатление, что он славно поработал как архитектор, не беря в голову культурных аспектов проблемы, потому ему, конечно, было странно, отчего клиентка недовольна.

Потом шли жалобы на опустившиеся в результате подтяжки веки и на некачественные груди. Тут я могла бы ухватиться за случай с заподозренной утечкой силиконового имплантата, но, судя по записям Марчанта, была проделана срочная и бесплатная операция по его извлечению, и имплантат признан качественным. Клиентка (интересно, теперь у нее одна титька больше другой, или же она в интересах симметрии решилась опорожнить обе?) покинула клинику явно удовлетворенная.

В другом случае жалоба поступила не от самой клиентки, а от ее приятеля. Внешне потом получилось очень здорово (приятель и был инициатором операции), только на ощупь что-то не так, будто мнешь наполненную водой грелку. Данный комментарий был закавычен, чтобы подчеркнуть, что это цитата, а не личное мнение Марчанта. Славный какой приятель. Уж я бы тебе сделала операцию, ты бы у меня порадовался.

Последняя из проблем, касавшихся груди, имела отношение к размерам и форме. Данная клиентка надеялась получить грудь поосновательней. И здорово взбесилась, не получив ожидаемого. Разглядывая фотографии, я вспоминала Оливию и ее вдохновенные наскоки на мое чувство физической полноценности. То, что было «до», как раз напоминало те самые обвислые блинчики, в остальном же у клиентки фигура была отличная. Неужто ее грудь настолько отравляла ей жизнь? Впрочем, возможно, я это скоро выясню.

Одна из недовольных как бы стояла особняком. Звали ее Марчелла Гаварона, прошлым летом она приехала в клинику из далекого Милана, чтобы сделать подтяжку лица, и результат ее не удовлетворил. Еще дважды наведывалась в клинику и четыре месяца назад еще заявляла претензии. Жила по-прежнему в Милане. Мне стоило совершить над собой неимоверное усилие, чтобы не положить ее дело поверх остальных. В результате оно застряло где-то посредине отобранной группы из десяти человек.

Составив окончательный список, я стала думать, как его еще ужать. Самый очевидный путь — сравнить почерк клиентов с почерком в анонимке. Но кто возьмется за ручку в наш компьютерный век, если под рукой клавиатура, и, хотя все-таки им приходилось расписываться, подтверждая согласие на операцию, или хотя бы на чеке, в моих документах таких бумаг не оказалось. Ну что ж. Всегда можно при встрече спровоцировать человека что-нибудь написать.

После какой-то вкусности из китайского ресторана и двух кружек лагера меня вдруг осенило. Я даже заколебалась, звонить ли Оливии, вдруг ее возмутит, почему это не пришло мне в голову с самого начала. Ладно, спихнем за счет алкоголя. Номер, который она оставила мне для чрезвычайной связи, был лондонский. Она сняла трубку и перешла продолжать разговор в другую комнату.

— Не убеждена, что ваша догадка…

— Послушайте, тот, кто посылал Лоле записки, явно достаточно хорошо знал ваш оздоровительный центр, чтобы так умело его атаковать.

— Пожалуй.

— Значит, вероятно, этот кто-то когда-либо у вас бывал, даже, возможно, общался с Лолой, выведал о ее недовольствах!

— Возможно, хотя все необходимые сведения можно почерпнуть из нашего рекламного буклета.

— Скажите, вы ведь направляете клиентов из вашего центра в клинику мужа? Или оттуда — сюда?

Короткая пауза. Может, это возбраняется? Вспомнились рекламные плакаты на стенах в салоне красоты. Оливия Марчант, в конце-то концов, явно деловая женщина.

— Направлять не направляем, но можем рекомендовать.

Разве это не одно и то же?

— Значит, объект наших поисков может оказаться и в вашей картотеке?

— Так, я поняла, что вы имеете в виду.

— Как скоро я могу получить от вас список имен?

— Видите ли, мы помечаем таких клиенток в компьютерных файлах, но отдельно картотеки не ведем, так что придется пройтись по всем документам. Так или иначе, завтра я буду там. Могла бы прислать вам данные факсом в середине дня или забросить позже.

Я чуть было не попросила ее лично привезти их к нам в фирму. Фрэнк сделал на лестнице новое ковровое покрытие и все бубнит: вот бы клиенты полюбовались на эту красоту. Миссис Марчант как раз из тех, которые оценят. Да ну его, в самом деле! Покрытие покрытием, а от одного вида старого потертого кресла меня по-прежнему в дрожь бросает. Пусть Фрэнк ищет себе длинноногих красоток. Эта — моя, со всеми ее делами и премиальными.

Глава 8

На следующее утро я долгим, тяжелым взглядом окинула в зеркале свою фигуру и набрала номер хирурга — эстетика.

Регистраторша в его приемной на Харли-стрит оказалась крайне любезна и крайне сожалела, что не может записать меня раньше чем на семнадцатое следующего месяца, а все потому, что мистер Марчант чрезвычайно занят и со среды у него конференции в Амстердаме и Чикаго. Но стоило мне заикнуться, что меня направили из «Замка Дин», как она моментально обнаружила поступивший в последнюю минуту отказ, позволявший мне попасть к доктору завтра днем в часы его приема в клинике «Эмбанкмент». Я записала адрес.

— Добро пожаловать завтра, миссис Лэнсдаун! — сказала мне регистраторша.

Это все я же, но под чужой фамилией. Не хватает еще, чтобы на экране компьютера высветилось мое имечко, когда Оливия Марчант будет в очередной раз выискивать среди пациенток своего мужа тех, что прошли обработку в «Замке Дин». Мысленно обозрев еще недавно сидевших со мной за столом поедательниц салата, я остановилась на пишу сценарий о проблемах косметической хирургии и слыхала от знакомых, будто в клинике Марчанта мне могут помочь.

Модель с неудавшимся носом, именуемая Натали Уэст, по этому адресу уже не проживала. Ее прежняя соседка по квартире сказала, что Натали живет теперь на Бермудах с владельцем фирмы звукозаписи. Я выдала себя за подругу, только что вернувшуюся издалека, и соседка с готовностью поведала мне недостающие подробности из биографии Уэст. Как выяснилось, Натали вот уже год как не работает моделью и теперь заправляет студией звукозаписи вместе с парнем, с которым познакомилась во время съемок. Когда я спросила соседку насчет проблем с косметической хирургией, та удивилась, что мне о них известно, и сказала, что Натали сделали еще одну операцию, уже в другом месте, но с не более удачным исходом. «Хотя вы же знаете Натали! С ее-то внешностью другая Бога бы благодарила, а не гналась за каким-то там совершенством». Я поддакнула и, как и подобает верной подруге, записала бермудский адрес — на всякий случай.

На очереди был пузатый Элвис. Автоответчик предложил мне телефон менеджера. Позвонив, я представилась музыкальной журналисткой и напросилась на интервью. Менеджер сказал, что сообщит мне, что и как.

Что ж, займемся пока грудями. Пациентка с подозрением на утечку имплантата эмигрировала в Австралию с новым мужем, которого, по-видимому, не колышут размеры ее обессиликоненных сисек. Девица с недовольным приятелем оказалась весьма любезна и сказала, что жалоб уже не имеет. Грудь оставила в прежнем виде, а малого прогнала, что в данных обстоятельствах я расценила как некий триумф феминизма. Судя по голосу, новая ситуация ее вполне устраивала.

Последняя и самая неудовлетворенная клиентка, некая Белинда Бейлиол, откликнулась голосом автоответчика. Впрочем, голос был приятный — молодой, энергичный, как будто она оторвалась от чего-то важного и ей не терпелось к нему вернуться. Для связи мне предлагалось назваться и оставить свой номер после сигнала. Что я и сделала. Потом, на всякий случай, заглянула в ее бумаги. Там значился еще один телефонный номер, помещенный в скобки с пометкой «ел.». Оказалось, что это автоответчик некоего казино неподалеку от Стрэнда. Открыто с двух дня до четырех ночи. Какая прелесть! Похоже, мне удастся вкусить ночной жизни без отрыва от работы.

Вся во власти роскошных видений, я позвонила в Милан, но снова натолкнулась на автоответчик, на сей раз с певучей и быстрой итальянской речью. Оставила сообщение вяло и медленно по-английски. Будем надеяться, сеньора позаботилась известить супруга, что делала подтяжку.

Начала было набирать номер миссис Мюриэл Рэнкин, обладательницы многочисленных рубцов и жертвы липосакции, как вдруг заработал факс. Новости, новости, придержим первую полосу! И отложим очередной звонок. Стану богатой и процветающей, заведу себе отдельную линию для факса, чтоб и разговаривать и читать одновременно.

Лежа на тахте, я смотрела, как бумага вытекает из аппарата на пол. Едва она остановилась, зазвонил телефон.

— У тебя что, мобильник испорчен?

— Нет, заряжается.

— Слава богу. Потому что при увольнении попрошу его вернуть. Я думаю, заявление об уходе ты уже написала?

— Об уходе?

— Ты уже не в «Замке Дин», и тебя нет на работе. А сейчас полдвенадцатого, рабочий день в разгаре. Твой персональный номер могу, если хочешь, тебе переслать по почте.

— Да пошел ты, Фрэнк! Я все выходные работала. И откуда, черт побери, ты узнал, что я уже не в «Замке»?

— Откуда! Позвонил и узнал. Небось позабыла, что служащие обязаны звонить в контору раз в два-три дня с отчетом. Так у нас заведено.

«У нас» — это у Фрэнка, а «служащие» — это я. Иногда случаются у него подобные закидоны. Обычно это долго не длится. По правде говоря, я должна была оставить вчера на рабочем автоответчике свое сообщение, но голова у меня была настолько забита толстыми животами и прочей дребеденью, что это совершенно выпало у меня из памяти.

— В чем дело, Фрэнк? Неужели с утра в понедельник у тебя нет забот поважнее, чем меня попрекать?

— Au contraire[11], крысеночек. Уже с половины десятого завалялись у меня два дела, о бегстве из-под стражи в Мадриде и о компьютерном мухляже в Ньюкасле, оба ждут, кто их подхватит.

Мадрид против Ньюкасла. Черт его знает, что предпочтительнее. Компьютерный мухляж в краю углекопов? Это, конечно, дельце покруче, чем выискивать дамочек, у которых жир выкачан не из того места, но, насколько мне известно, провинциальный розыск что местное радио — лондонский акцент тут совершенно ни к чему.

— Извини, Фрэнк. Боюсь, работа у меня уже есть.

— Ах, вот как! Собственную фирму открыла? Или же это чистое совместительство?

— Фрэнк! Если и так — поделом тебе. Ведь до сих пор на дверной табличке не появилось мое имя, а было обещано!

«Камфорт и Вульф»: одно время я даже наслаждалась этим созвучием, как подросток, приставляющий к своему имени фамилию какой-нибудь рок-звезды. Мечты, мечты. Греют, пока не дойдет, что все это блеф. Глупости, не будет этого никогда. Уж я-то Фрэнка знаю. Ни за что не откажется от возможности поруководить мной. А я, если честно признаться, на руководящую должность и не потяну, я скорее из категории исполнителей.

Чтоб его слегка ублажить, рассказала Фрэнку в двух словах про новую работу, попросила совета. Хоть и обиженным тоном, но кое-что немаловажное он присоветовал. Заострил внимание на почерке, оговорившись, однако, что б его практике авторов анонимок очень и очень непросто вычислить, то пишут левой рукой, а то, случается, вставляют ручку между пальцами ноги. Еще Фрэнк счел довольно странным, что Оливия Марчант скрывает все от мужа. Но это в духе Фрэнка. И еще он то и дело норовит ввернуть: нашелся б мужик на те же деньги, ясное дело, меня бы он не взял. Только это все так, один треп. Сказать по правде, если б мне в лихую минуту пришлось выбирать между Женщиной-Кошкой и Фрэнком Камфортом — я бы в два счета отрешилась от своего феминизма.

Я продолжила знакомство с пришедшим факсом и со всеми диновскими дамочками, которые цепляются за омоложение с помощью скальпеля как за очередную возможность швырнуть деньги на ветер. Список оказался невелик, и на второй страничке я обнаружила ее — Мюриэл Рэнкин, или мадам Грушу, с сильно изрезанным прошлым. На пятидесятом году жизни она провела в «Замке Дин» дней десять в номере люкс со всеми сопутствующими примочками. И, выложив пару «косых» за эти десять дней, ничего взамен не приобрела. Я поинтересовалась, чем она занимается. Выяснилось — ничем. Зато муж у нее деловой. Владеет целой сетью гаражей. Надо полагать, дама лишена стимула передвигаться пешком. Потому и возникли проблемы с задницей. И они не исчезли, невзирая на общение с Морисом Марчантом. Я снова стала проглядывать его заметки. Читая описание ее повторного визита (теперь уже вместе с супругом), я обнаружила на полях какие-то каракульки, изначальная неразборчивость которых усугублялась фотокопированием. Еще вчера днем я их приметила, но лень было возиться разбирать. Теперь я всмотрелась пристальней. Что такое «неуравновешенная психика»? Интересно, у кого же, у нее или у гаражного воротилы? Все оказалось настолько просто, что мне даже стало как-то за себя неловко перед телепродюсершей, отбывавшей в один день со мной. Она была помоложе и попривлекательней меня, но оставленный ею счет (на него упал мой взгляд в регистрационной книге) говорил о весьма пылких чувствах к салону красоты. Кто знает, сколько сладкой отравы успела влить юная Джулия ей в уши.

Факса от Оливии все еще не было, и я, поджидая, занялась проверкой кое-кого по своему списку. Вторгшись на территорию средств информации, я решила ее не покидать и воспользоваться испытанным журналистским приемом:

Глава 9

Не стану вас утомлять описанием дороги. Северная Кольцевая на всем протяжении одинакова, и хоть А-10 может в конце концов привести вас в овеянные романтикой болота Кембриджшира, пока до них доберешься, умрешь со скуки.

Но я умереть все-таки не успела. Вовремя свернув с шоссе, я оказалась на окраине сонного городишки под названием Ходдздон. Хотя дом мадам скорее всего сооружался на машинном масле, вид он имел весьма основательный. Это, по-моему, зовут неогеоргианским стилем — сплошь новенький кирпич, псевдокарнизы, фонари на кронштейнах — словом, все то, что побуждает бравых молодых архитекторов идти на разные крайности, чтобы привлечь внимание к альтернативным проектам. Данному стилю, на мой взгляд, и без того свойственна некая пошловатость китча, но дюжина ярко размалеванных гномиков, расставленных по территории в художественном беспорядке, это уж, извините, выше всякой критики. Бред!

Была уже середина дня, когда я, припарковавшись, направилась по аллее к дому. Погода преобразилась настолько, насколько способна только погода в Англии — после вчерашнего дождя сделалось тепло и безветренно, уже лето наступало на пятки весне. Я позвонила у входа. Тишина. Неудивительно. Можно ли услышать звонок, если в глубине дома как оглашенный воет Рой Орбисон?[12] «Красотка». В данном случае это была не просто песня, а жизненный эталон хозяйки. Я заглянула в окно; громадная гостиная, пустая, только красивый стол и упаковочные ящики для вещей по обеим сторонам.

Я обошла дом и попала в сад. То, что агенты по недвижимости именуют «хорошо ухоженный»: взрослые фруктовые деревья, цветочные клумбы обрамляют лужайку для крокета. Я не самый крупный специалист, у меня цветы в ящиках, но, по счастью, пока ехала, слушала по радио «Вопросы садоводов», и настолько там всех волновало, куда и как сажать, что даже мне невольно бросилась в глаза полоса вскопанной земли вдоль дорожки, где уже должны были быть высажены петунии. Совместим это наблюдение с упаковочными ящиками, и вполне резонно будет умозаключить, что здесь имел место переезд. Учтите, мне за подобную смекалку деньги платят!

Правда, все с собой они не увезли. Живопись осталась. Под высокими широко раскрытыми французскими окнами на лужайке пестрело несколько крупных полотен. Одни были прислонены к ящикам, другие лежали на траве. При ближайшем рассмотрении все они оказались творениями одного художника.

Повернувшись, я уткнулась прямо в семейный портрет. Большой, наверно, дюймов десять на двенадцать: блондинистый муж и рыжая жена сидят на диване, перед ними две девчушки, на вид ровесницы Эми, и все смотрят прямо на меня. Я не великий ценитель живописи, скорее отношусь к типу «мое — не мое», но грубое подражательство опознаю сразу. Художник, не имевший ни таланта, ни мастерства Люсиана Фрейда[13], разделял кое-какие его пристрастия — в особенности к обнаженной натуре, а также к гигантским габаритам.

Не могу сказать, чтобы увиденное соответствовало моему представлению о счастливом семействе. В голову влетело словечко «дисфункциональное» (очередной языковый «паразит» или новый социологический термин?), и я поймала себя на том, что ищу глазами член отца семейства, чтоб выявить признаки неприемлемых отношений. Но когда мне удалось его отыскать, горбатенького слизняка на сморщенном кочанике, он показался мне на удивление мягким, и даже каким-то заброшенным. В памяти всплыли фотографии зада и ляжек миссис Рэнкин «до» и «после». И, должна признаться, я не на шутку встревожилась.

Прочие картины представляли вариации на ту же тему. Иногда попадался иной фон — вместо дивана кухонный стол (стулья под тяжестью сидящих казались подозрительно шаткими и ненадежными) или садовый плед, но состав семейства был неизменным. То же относилось и к выражению лиц. «Смотрите на нас, — казалось, говорили изображенные, — разве мы не вызов обществу?»

— Что вам угодно?

Я обернулась. Она стояла в раме французского окна, освещенная ярким солнцем. Первая моя мысль была: какая маленькая, в мешковатом мужском комбинезоне; нечесаные длинные светлые волосы стянуты грязной лентой. Вторая: какая молодая.

— Здрасьте! Это что, ваши работы?

— Вы проникли в частные владения. Попрошу покинуть.

— Вообще-то я ищу миссис Рэнкин. Мюриэл Рэнкин.

— Ее нет. Она здесь больше не живет.

— Вот как! — Я перевела взгляд на картины. — А вы…

Но она явно была не склонна к разговору.

— Теперь это мой дом.

— Поздравляю. Тогда не откажите в любезности сказать, где я могу найти миссис Рэнкин?

Мгновение она пристально смотрела на меня, прищурившись на солнце, потом звучно шмыгнула носом и вытерла руки о штаны.

— Отчего ж не сказать. Это недалеко. Вот как поедете отсюда, так первый же поворот налево. Проедете ярда три, может, четыре и сразу справа увидите ворота, прямо после светофора. Пропустить невозможно. У нее новый участок.

— Спасибо! — сказала я и пошла к машине, чувствуя на себе ее взгляд.

Все было в точности, как она сказала. Найти оказалось не трудно. Участок действительно совсем новый. Приобретен месяца четыре назад.

Размерами он, конечно, сильно уступал прежнему. Отделочный материал изо всех сил старался это компенсировать. Розовый мрамор с прожилками, резной. Обалдеть! Кое-чего стоит. Надпись псевдоготическим шрифтом. Такие обычно выбивали на гробницах жертв Дракулы, чтоб хозяин всегда смог отыскать свою возлюбленную:

МЮРИЭЛ РЭНКИН,

возлюбленная супруга Тома

и мать Сары и Силлы,

сошла в царство теней

23 февраля 1995 г.

И все. Ни пожеланий упокоения, ни надежды на будущую встречу. Прах к праху. Интересно, как далеко земляные черви продвинулись в своем альтернативном способе убавления человеческой плоти? Мысль для нас не из самых утешительных. Может, уж лучше принять предложение Фрэнка насчет компьютерного мухляжа? Если там и перебор, то хоть в числах, не в весе.

Я постояла еще некоторое время, прикидывая, много ли бензина ухнула впустую на эту поездку. Но неодетые члены семейства — мать, отец, маленькая Сара и маленькая Силла — никак не выходили У меня из головы, и стало ясно, что я еще не закончила своих дел с семейством Рэнкин. По крайней мере, пока живет и здравствует сам Папаша.

Я поехала обратно, подрулила к дому. Рой Орбисон уступил место Бонни Тайлер с ее «Сердечной болью». Бонни надрывалась от души. Трагедь, да и только. А девчушка-то оказалась старомодна. Может, эта музыка из материнской коллекции?

Она стояла посреди лужайки с кистью в руке, уставившись на одно из полотен. Семейство вокруг кухонного стола. Тучи скрыли солнце, и сад малость поблек. Впрочем, художество по-прежнему впечатляло.

— Ну что? — спросила она, не отрывая взгляда от картины. — Нашли ее?

Нечего сказать, остроумная девушка.

— Да, спасибо.

Некоторое время она молчала, продолжая глядеть на картину. Скорее профессиональным оком, без особого восторга. От прежней враждебности вроде бы не осталось и следа. Сара или Силла? Все-таки не Силла, наверное…

— Простите! — Она особо не отреагировала, чуть плечом повела. — Э-э-э… можно ли спросить вас кое о чем, Сара?

— Фара!

— Как-как?

— Мое имя Фара. «Ф», не «С».

Готический шрифт! Шею сломать можно в его хитросплетениях. Фара и Силла. Храни господь детишек, чьи мамаши не отрываются от телевизора.

— Значит, Фара. А меня зовут Ханна Вульф. Я частный детектив.

— Надо же, частный детектив! — протянула она с американской гнусавостью. — Я думала, они существуют только в книжках, да и вообще это грязные мужички, подглядывающие за гостиничными номерами.

Должна признаться, у меня челюсть отвисла от ее слов. В том смысле, что для меня Реймонд Чандлер — часть мифа, красивая сказочка, которую не грех почитать на сон грядущий, но я никак не ожидала встретить в глубинке подобного знатока наших профессиональных секретов. Откуда она почерпнула эти сведения — из книг, из кино?

— С чего вы взяли?

— У Мюриэл было на видео, фильм такой…

— «Большой сон»?

— Угу. Она без конца его прокручивала, когда мы были маленькие. Была влюблена в героиню.

— Лорен Бакол?[14]

— Вот-вот.

Влюблена в Лорен Бакол? Гм. Не она одна. Я кинула взгляд на мощную женщину на картине. Не сказала бы, что между ними просматривалось что-то общее.

— И еще, видно, в Фару Фосет?[15]

Девушка рассмеялась:

— Нет, это просто так, блажь. Случается, знаете ли, во время беременности. Вот уж мне не повезло! А Силла[16] снова в фаворе.

Всего четыре месяца прошло, а она вполне оправилась. Теперь, разглядев Фару получше, я увидела, что она и в самом деле молоденькая, какой была и та, чье имя она носила. Лет семнадцать — восемнадцать. Силла, должно быть, старше.

— Можно узнать, как умерла ваша мать? Она повернулась ко мне:

— Зачем это вам? Что за странный интерес? Я изложила ей с купюрами суть проблемы.

— Марчант? Да-да, припоминаю. По-моему, не так уж он оказался плох. У других выходило куда хуже.

— В самом деле?

— Ну да. Мать моя по части косметической хирургии была большой спец. Прежде чем попала к этому малому с Харли-стрит, она делала себе нос и грудь в одной клинике, а потом где-то на Севере ей подтягивали лицо.

— И что — удачно? Фара рассмеялась:

— Кто его знает! Правда, все время казалось, что мать как будто улыбается. — Она подняла руки и растянула щеки к ушам, изобразив черепной оскал. Потом отняла руки. Вот что значит молодость — раз, и опять милашка! — Хотя на Лорен Бакол похожа так и не стала, уж это точно.

— А хотела?

— Знаете… Мать моя вечно чего-то хотела. Не того, что у нее есть. То, чтоб прическа была как в журнале, то зубы подправляла, чтоб красивей улыбаться, то бедра, чтоб ноги казались длинней. И чем дальше, тем становилась все недовольней и недовольней собой.

— Она с кем-нибудь по этому поводу консультировалась?

— Вы имеете в виду настоящего доктора, а не мясника?

— Да.

— Кажется, папик однажды куда-то ее возил. Только это не помогло.

«Папик». Бывают же люди. Мои, например, родители провинились лишь в том, что возлагали на меня слишком большие надежды и требовали, чтобы я бросала игры и возвращалась домой на час раньше, чем другие девчонки. Во мне же вся кровь вскипала. «Ну а ты? — хотелось мне спросить. — Как тебе жилось в твоей семье?» Может, помогало то, что есть сестра. Хоть с кем-то перемолвиться словом, когда бывает тошно. Но я чувствовала, что Фаре такой вопрос придется не по вкусу.

— Ясно. И значит, операция у Мориса Марчанта…

— Оказалась не лучше, чем у других. Она так воодушевилась сначала и так упала духом, когда увидела результат. Она далее могла ему пригрозить судом, обвинить в преступной небрежности. Такое с ней бывало.

— А как ваш отец к этому относился?

— У него работы было по горло. Что самое странное, он все-таки ее любил. По крайней мере, ту, какой она была когда-то.

Я смотрела на картины, раскиданные по лужайке. Много ли здесь карикатурного? Если всмотреться, все-таки было во всей этой тучности что-то симпатичное. Само грузное тело в своей необъятности служило уютным фоном для обеих девчушек. Но что удивительно: ни на одной из картин члены семейства не соприкасались друг с другом.

Фара заметила, что я разглядываю картины.

— Я не стремилась к реализму, — колко заметила она.

— Да-да, — сказала я. — Я его и не ищу. В документах, полученных мной, записано, что ваш отец после операции матери вернулся с ней в клинику для разговора с Марчантом. Ваш отец был разгневан?

Она повела плечами:

— Видите ли, мой папик человек деловой. Привык за деньги иметь качество. Поэтому вполне мог быть несколько бесцеремонен. Но он бы ничего серьезного не предпринял. Ведь он ее знал. Этот случай стал для него каплей, переполнившей чашу. Буквально через пару месяцев он от нее ушел.

— И что же произошло потом с вашей матерью?

— Она совсем съехала с катушек. Да, точнее не скажешь. Через три месяца покончила с собой. Глотнула целиком упаковку со снотворными таблетками.

— А где вы были с сестрой?

— Я в Манчестере, училась в художественном колледже, а Силла работала в Шотландии. — Фара покачала головой. — На ваш очередной вопрос отвечу отрицательно. Нет, виноватой себя не чувствую. Признаться, мать меня толком и не воспитывала. Мы с Силлой больше с бабушкой общались, чем с ней. Если хотите знать, она, на мой взгляд, правильно поступила. Увядание было для нее равносильно смерти.

— Ну а Силла? Что она думает?

— По-моему, то же, что и я. Силла у нас девушка не слишком чувствительная. На похороны приехала, и с тех пор мы ее не видели.

— А ваш отец?

— По-моему, он скорее вздохнул с облегчением. Пожил здесь, чтоб вроде развеяться, потом уложил вещи и махнул на Майорку. Он там с парой компаньонов новый гаражный бизнес развернул.

— И вам обеим оставил дом?

— Как видите.

Хотелось спросить у нее, как ей теперь живется. Я подозревала, что огромный мешковатый комбинезон скрывает чрезмерную худобу, являющуюся расплатой за все эти жиры. Хотя, возможно, я ошибалась. Иным чего только в жизни не выпадает, а они устраиваются лучше, чем те, кто ничего такого не испытал. С другой стороны, в моей профессии нельзя в это не верить.

Я попросила адрес Силлы и их отца, просто на всякий случай (почерк у Фары был размашистый, крупный, сразу видно — рука художника), и оставила Фару накладывать последние мазки. Вновь оглянувшись на ее картины, я не ощутила особой антипатии. Фара увлеченно подмазывала бежевой краской линию материнского бедра. Ах, Лорен! На тебе и тебе подобных лежит немалая ответственность за многие судьбы. Но мне ты по-прежнему мила.

Пора домой. Гномики перед входом сияли ярче прежнего. Свеженькими красочками. В мыслях мелькнуло: а ведь это, пожалуй, откровенный сатирический комментарий к общепринятому представлению о счастливом доме. В наше постмодернистское время чего не бывает.

Уже стемнело, когда я, очень голодная, въехала в Лондон. Вечер простерся передо мной пустой, крытой пластиком столешницей, и по этой ассоциации я вспомнила, что и дома-то мне нечего выложить на стол. Потому я притормозила у малайского ресторанчика на Кентиш-Таун-роуд, там сжевала несколько кусочков мяса непонятного животного, сдобренного арахисовым маслом, запивая их каким-то экзотическим пивом.

В ресторане было полупусто. У окна группа молодых людей в пиджаках взволнованно обсуждала новые системы компьютерного обеспечения, в деловом раже взмахивая в воздухе вилками и сыпля техническими терминами. Разбросанные по залу парочки сидели себе тихонько, в большей степени поглощенные пищей, чем друг другом. Иногда столько всего замечаешь, когда ешь одна в ресторане.

Я взяла в баре «Ивнинг стэндард». На центральной полосе был помещен репортаж о новом кошмарном серийном убийце: некий субъект бродил по Лондону и потрошил женщин пружинным ножом. Я подумала о Мюриэл Рэнкин и о коробке с бумагами у меня на кухонном столе. Мужчина с ножом и женщина. Одни своим ножом возвращают ей женственность, другие отнимают ее вместе с жизнью. Интересно, задумывался ли когда-нибудь Морис Марчант над подобной аналогией.

К моменту, когда я расплатилась по счету, было уже за десять. Для сна время раннее, для работы — позднее. По крайней мере для нормальной работы. Окажись этот день более удачным, я бы, возможно, с удовольствием согласилась передохнуть. Но сейчас особой усталости не ощущалось — а может, я просто боялась, что, не перебей я чем-нибудь дневных впечатлений, в сны проникнут образы упитанного семейства и взрезанной плоти. Я снова стала проглядывать список в своей черной записной книжке. И в ночной тишине передо мной вдруг встало одно имя. Имя той, что выходит на работу с закатом солнца.

Я решила сыграть в рулетку.

Глава 10

По слухам, Лондон — город, привлекающий иностранцев заведениями, перечисленными в туристических справочниках под заголовком «Ночная жизнь». Позже я пожалела, что своевременно не ознакомилась с разделом «Казино». Это сэкономило бы мне массу времени и уберегло от ошибок.

Судя по адресу, нужное мне казино примыкало к одному из крупных отелей, расположенных неподалеку от театра «Олдуич». Со стороны оно не слишком бросалось в глаза. Впрочем, постоянные клиенты знали его адрес. Свернув с главной дороги, я, следуя указателям паркинга, съехала под землю.

Одно время я обожала подземные парковки, видя в них памятник Глубокой Глотке[17] и краху правительства Никсона. Но потоки дрянных фильмов и документальных лент о заговорах не оставили и следа от витавшего там некогда ощущения урбанистического кошмара. Даже в моем ближайшем супермаркете есть теперь подземная стоянка. Теперь, увы, самое неординарное, что там может произойти, — это смерть от злоупотребления шопингом.

Я спрятала автоприемник под сиденье и расправила юбку. Пришлось предварительно поломать голову над тем, что надеть. Поскольку моим единственным опытом общения с казино был фильм про Джеймса Бонда, очень старый, еще когда у Шона О'Коннери была на голове растительность, я не очень представляла себе, что туда принято надевать. Правда, у скудного гардероба есть свои преимущества. Я решила одеться нарядно, но неброско, однако ради такого случая натянула новую пару колготок из лайкры. Отдавая дань Пусси Гэлор, основательно подвела глаза.

Вестибюль был непритязателен. Пухлый ворсистый ковер, комплект эстампов с изображением скачек и тихо мерцавшая камера-наблюдатель. Уютно, почти как дома. Беда состояла в том, что меня не пропускали внутрь.

— Простите, мадам, — сказал администратор. — Таковы правила.

— Что за правила?

— После вступления вы можете приступить к игре только через сорок восемь часов.

— Но почему?

— Боюсь, не смогу вам ответить. Просто такие правила.

Он был примерно мой ровесник, малый с отработанным любезным оскалом и с челюстью точь-в-точь как у куклы из телешоу «Тандербердз». В той же манере вел диалог.

— Вам требуется проверка моей кредитоспособности? — спросила я, ощущая присутствие на дне сумочки хрустящих пятидесятифунтовых банкнот Оливии Марчант.

— Нет, мадам, к банковскому счету это не имеет ни малейшего отношения. Просто такой порядок. Вы регистрируетесь. И ждете.

— Понятно. — Ей-богу, с леди Пенелопой[18] он бы так не разговаривал. Вот если б я подкатила в розовом лимузине! — И какой у вас вступительный взнос?

— Двадцать пять фунтов.

Я раздумывала, не попроситься ли хоть на минутку взглянуть, понять, стоит ли это таких денег, но было ясно, что в глазах этого молодчика — если двадцать пять фунтов для тебя крупные деньги, значит, и говорить с тобой не о чем.

За мной образовалась небольшая очередь.

— Ну что ж, пожалуй, все-таки я вступлю, — сказала я, хотя прозвучало это у меня без особого блеска.

В обычных условиях я бы предпочла и здесь назваться иным именем, но при расследовании много вымышленных имен иметь не стоит. Вынимая деньги, я краем глаза наблюдала за тем, как течет мимо очередь. Неожиданные типажи, вот уж не думала здесь таких встретить. Супруги среднего возраста, вероятно, греки или киприоты, выряженные чересчур крикливо; крутая с виду американка; кучка средней руки британских бизнесменов, которых не тянет к семейному очагу.

Взяв новенькую членскую карточку, я помедлила у регистрационного стола. В глубине вестибюля пожилой мужчина в стильном костюме передавал пальто девице при входе. Он кивнул мне. Я кивнула в ответ. И вновь сделала попытку обаять говорящую марионетку.

— А можно мне, раз я уже вступила, только зайти, оглядеться? Просто полюбопытствовать, не играть, конечно, а?

— Мадам…

— Сдаюсь! — насмешливо бросила я. — Понимаю, понимаю. Такие правила. Не волнуйтесь. Пойду и пожертвую свое стотысячное наследство бездомным!

Я посторонилась, пропуская к столику пожилого господина.

— Добрый вечер, мистер Азиакис! Как самочувствие? — закивал, как заведенный, администратор.

— Спасибо, Питер, замечательно! — Акцент определенно указывал на восток от Суэца. — Но я сегодня не один. — Он обернулся на меня с улыбкой. — Простите, не расслышал, как вас зовут?

Ну и ну! Разве не приятно иметь дело с настоящим джентльменом?

— Вульф, Ханна Вульф. Марионеточный подбородок вмиг обмяк. Кто их знает, может, такое у них тоже не разрешается? Если так, похоже, господин Азиакис явно круче здешних законов. Администратор, проглотив возражения во избежание возможных осложнений, махнул, чтоб мы проходили.

Лайкра! Действует безотказно.

Мистер Азиакис кивком пригласил меня вперед; мы спустились на один марш по лестнице и, обогнув нечто вроде ресторанчика, попали в бар. Из арочных глубин слева маняще проглядывал игорный зал. В волнении я задержалась при входе, чтобы как следует все рассмотреть.

Увы, никакой аналогии с Джеймсом Бондом.

По первому впечатлению помещение походило на бальный зал, причем не в самые лучшие для него времена: огромное без окон пространство с люстрой посредине и двумя рядами рулеточных столов, каждый из которых освещала своя лампа. Внезапно в памяти пронеслись кадры времен Второй мировой, когда роскошные лондонские дома реквизировались правительством и юные барышни возили вокруг воображаемого поля сражения модели кораблей и аэропланов, а отставные генералы в креслах отказывались признавать поражение. Наверное, мой спутник в ту пору был молод. Хотя трудно сказать, на чьей он мог быть стороне.

— Ну, вот вам и казино! Каково? Не жалко потраченных денег?

Повернувшись к нему, я увидела в его глазах искорки смеха, а вовсе не восхищения. Что уже само по себе восхитительно.

— Зависит, наверное, от того, сколько я тут спущу! — с улыбкой сказала я.

Он покачал головой:

— Не советовал вы вам так настраиваться. Игра — как жизнь. Ждете неудачу, ее и получите. Настройтесь на победу, держитесь до конца и никогда не ставьте на кон больше, чем можете без ущерба потерять. Я правильно понял, в моем обществе вы больше не нуждаетесь?

Гм! Как это у Конфуция? Зачем мудрой старой птице утренний червяк, к ночи жирные личинки сами выползут.

— Нет. Спасибо. Я очень вам признательна.

Старик кивнул (щелкнул каблуками — или мне показалось?) и направился в сторону бара. Я проводила его взглядом, затем приступила к делу.

От машин шуму больше было, чем от людей; выстроившиеся вдоль стены однорукие бандиты взвывали почище заевшей где-то в самом начале пластинки «Пинк Флойда». Посреди зала я насчитала двенадцать столов с рулетками и четыре полукруглых с каждого конца, за которыми велась карточная игра — похоже, в «очко». В зале было примерно полсотни человек. Всех разновидностей, всех национальностей и габаритов, но средний возраст приближался к пятидесяти, и — ни единой Пусси Гэлор. Даже среди крупье.

Признаюсь, больше всего меня разочаровали именно они. Я ожидала чего-то необыкновенного, ослепительного, сиреноподобного с нависающими над игорными столами ядреными, как спелые гранаты, открытыми грудями, по которым скользят взгляды играющих, прежде чем упасть вниз, на счастливые цифры. Ничего подобного. Все девицы были одеты одинаково — в лиловые строгие шифоновые блузки, как у стюардесс «Бритиш Эруэйз». Около десяти крупье стояли у столов, другие, примостившись на высоких табуретах, надзирали за двумя-тремя играми одновременно. Они напоминали мне, с некоторой оговоркой, кассирш местного строительного общества в ожидании утреннего перекура. Белинды Бейлиол среди них я не углядела. Хотя, честно говоря, непонятно, на что я рассчитывала, ведь я видела только увеличенный снимок обнаженной верхней части ее торса — и даже, пожалуй, «до», не «после». Пусть так; просто мне почему-то казалось, что ее здесь нет.

Ко мне подошла официантка в бархатном темно-бордовом платьице типа коктейльного туалета 1966 г. с блокнотиком и карандашиком в руке.

— Не желаете ли что-либо выпить?

Я заказала минеральную воду, и когда официантка принесла, одарила ее внушительными чаевыми. Она широко улыбнулась и сунула бумажку в сумочку. Хоть это у нас с ней получилось как в кино.

— Не поможете? Я ищу одну знакомую. Как-то познакомились на отдыхе. Она говорила, что работает в этом казино, и приглашала зайти повидаться, если окажусь в Лондоне. Но что-то я ее не вижу.

— Как ее зовут?

— Белинда Бейлиол.

Официантка кивнула, вскинула голову:

— Вон же она. Просто не узнали. Она сменила прическу. Хотите, скажу ей, что вы здесь?

— Нет-нет. Спасибо. Хочу сделать ей сюрприз. Глотнув минералки, я двинулась в указанном направлении. Белинда стояла сбоку от столов. Я оказалась права: она только что откуда-то вынырнула. Высокая, со светлыми вьющимися волосами, в униформе она смотрелась прекрасно. Что там скрывалось под униформой — в смысле удачи или неудачи хирургического вмешательства, — сказать было трудно. Чем ближе я подходила, тем привлекательней она мне казалась. Если грудь и причиняла ей какое-то беспокойство, ее лицо, миловидное, с гладкой кожей, с прелестным носиком и чувственными губами, отлично хранило тайну. Здорово сработано. Природой или не природой. Господи, я уже начинаю мыслить в их духе.

— Белинда Бейлиол? Девушка сдвинула брови:

— Да?

— Могу я с вами переговорить?

— Я… мне сейчас работу начинать. Кто вы такая?

— Меня зовут Ханна Вульф. Я оставила вам сообщение на автоответчике. Я журналистка, пишу статью об эстетической хирургии. Если не ошибаюсь, у вас некоторое время назад после операции на груди возникли проблемы?

— Ш-ш-што? — выстрелило тихим шипом, как будто ее поразили прямо в солнечное сплетение. — Откуда вы знаете? — прошептала она, лицо исказилось неподдельным страхом. — Кто вам сказал?

— Э-э-э… да так, знакомая моих знакомых. Послушайте, я просто задам вам несколько вопросов, только и всего. Имя ваше останется в тайне, это будет сугубо между нами. Гарантирую.

— Мне не о чем с вами говорить.

— Я могу подождать.

Она покачала головой, словно пытаясь прогнать дурной сон. Один из мужчин-крупье, надзиравший за столами, уставился на нас. По-видимому, играющим не полагалось заговаривать с крупье. Она заметила его взгляд, быстро повернулась ко мне и указала на бар, как будто объясняла, куда идти. Мне бросила сердито, возбужденно:

— Повторяю, нам не о чем говорить. Если вы не уберетесь, позову управляющего.

Повернулась на каблуках, коротко кивнула, поведя плечами, любопытному крупье и направилась на свое место к столу номер семь, едва стоявшая там девица, подхватив сумочку, скользнула из зала.

Я продумывала тактику. Что говорить, ее реакция была понятна. В рабочее время, когда надо быть подтянутой и во всеоружии, обсуждать неполадки с грудным имплантатом, прямо скажем, дико. Но, с другой стороны, если сама не отвечаешь на оставленные сообщения, будь готова к тому, что тебя станут искать. А раз я застала ее врасплох, то для нее привлекать к себе внимание попыткой от меня отделаться — самый худший вариант.

Моя официантка с коктейля шестидесятых вновь подошла и поднесла мне минеральной воды. Я спросила, как долго длится смена крупье. Она сказала, что здесь работают до четырех утра с получасовым перерывом где-то посредине. Что ж, можно ли придумать лучший способ убить время?

Между тем Белинда уже принялась за дело. Выпрямилась как струна, осанка у нее оказалась получше, чем у других, идеально ухоженные пальцы слегка касались зеленого сукна. Белинда здесь была самая красивая, это бесспорно. Это, вероятно, содействовало и большему оживлению вокруг ее стола. И, надо сказать, она полностью овладела собой. Я встала с краю за спинами играющих. Увидев, что я приближаюсь, Белинда сверкнула на меня глазами. Я сделала вид, будто не заметила.

— Делайте ваши ставки, леди и джентльмены, делайте ставки!

Призыву последовало человек шесть или семь, замелькали руки, раскладывая яркие разноцветные фишки на поверхности стола — по одной или пизанскими башенками. Белинда правой рукой по кругу повела колесо, левой ловко запустила шарик в ложбинку. Он метнулся, точно заяц по гончей тропе — десятки пар глаз завороженно следили за ним. Его полет вызвал новую волну активности вокруг стола — предфинальный ажиотаж, шепоток над колесом.

— Ставки сделаны, ставки сделаны, прошу, господа!

Колесо замедлило ход, шарик, с подскоками и стуком миновал несколько лунок. Пару раз подпрыгнул и затих.

— Тридцать два черные, тридцать два черные! Число возникло сверху на небольшой неоновой панели. Я кинула взгляд на стол. На цифре «тридцать два» ничего не оказалось. Белинда подалась вперед, неподражаемым жестом придвинула к себе большую часть вожделенных фишек и смахнула их в углубление на конце стола. Они с цоканьем канули в ящик прибылей — эти звуки отдались в игроках едва заметной дрожью. На доске справа и слева остались немногочисленные фишки. К ним Белинда выставила небольшие аккуратные стопочки выигрышей. И снова взялась за колесо:

— Делайте ваши ставки, леди и джентльмены, делайте ставки!

И игра понеслась по новой.

В паузах между поворотами колеса Белинда поднимала глаза — проверить, там ли я еще. Пора бы дать ей понять, что уходить не собираюсь. Может, даже стоит присесть. Но если садишься, надо играть, а я, к моему великому стыду, впритык подступив к столу, даже и правил толком не знала.

На кофейном столике рядом я заметила спасительную пачку рекламных листков. Напустив на себя равнодушный вид, я решила тайком в них заглянуть. А когда вернулась к игорному столу, уже теоретически была готова сорвать банк хоть в Монте-Карло. Я пристроилась за престарелой дамой с загнутыми, как у коршуна, фиолетовыми ногтями и хилым костяком, согнувшимся под тяжестью фамильных драгоценностей. Она подвинула последние несколько фишек к перекрестку из четырех цифр. Теперь уж я знала, что если выпадет одна из них, то выигрыш превысит ставку в десять раз. Колесо закрутилось, остановилось, шарик упал в лунку. Цифры оказались несчастливыми. Белинда сгребла фишки дамы. Лицо проигравшей сохраняло бесстрастность, достойную восхищения. Боль поражения и радость победы в данной игре были исключительно делом личным. У дамы едва заметно дернулась рука, что могло быть или не быть признаком расстройства, и она поднялась. В ее кресло скользнула я.

Великая минута в жизни сыскного агента. Она настала. Я вытащила из сумочки две пятидесятифунтовые бумажки и послала их через стол. Белинда взглянула на меня, и в ее глазах мелькнул страх. Я старалась не смотреть на ее грудь. Ослепительно улыбаясь, я придвинула банкноты ближе к ней. Она потянулась за ними рукой. Мгновенно просмотрев на свет, положила перед собой на стол.

— Сто фунтов стерлингов, — отчеканила она во избежание недоразумений. — Пятерками, десятками?

— Без разницы, — сказала я.

Взгляд у Белинды был осмысленный. Не пустой, как у остальных девиц. Она ловко отсчитала из банка фишки и послала мне их через стол, избегая встречаться со мной взглядом.

— Делайте ваши ставки, леди и джентльмены! Делайте ставки!

Пальцы у меня слегка подрагивали, когда я провела три пятифунтовые фишки в «нечет». Это значит, что при выпадении любого нечетного числа выигрываешь столько, сколько поставил. Шарик со свистом закрутился.

— Ставки сделаны, ставки сделаны!

Я не спускала глаз с финиширующего шарика.

— Номер пять!

Не четыре, не шесть. Белинда, не глядя на меня, придвинула ко мне три фишки.

Я взяла все шесть, двинула в «чет». И стала ждать. Шарик, проделав свой путь, подкатился к красной цифре «22». Фишек у меня теперь стало двенадцать.

Я подняла взгляд на Белинду, но она упорно смотрела в стол, как будто я самый тривиальный понтер. В пять минут я выиграла почти пятьдесят фунтов. Ладони у меня сделались липкими от пота. Двигать или не двигать? Времени на размышление у меня не было. Зажмурившись, я двинула фишки. Номер девять.

— Номер девять! — услышала я монотонный голос.

Да здравствуют проторенные дорожки! Спасибо тебе, Джон Леннон.[19]

Побочный сюжет становился куда увлекательней основной линии. Если так пойдет и дальше, стоит ли дожидаться, пока Фрэнк сделает меня своей партнершей, выкуплю у него дело, и точка. Четыре стопки фишек выставились в ряд. Пусть там и стоят. Но вид у них был какой-то одинокий. Они явно ждали пополнения. Номер двадцать один. Нате вам, получите!

Мой выигрыш перевалил за две сотни. Я двинула всю свою маленькую армию через границу на красный квадрат. Тот же «нечет». «Если выиграю, — сказала я себе, — заберу бабки и половину отдам мойщику стекол с заправки на Холлоуэй-роуд, ей-ей отдам!» Шарик проявил политическую сознательность. Выпало красное.

Белинде понадобилось некоторое время, чтобы отсчитать мне положенное. На сей раз, пододвигая мне фишки, она бросила на меня быстрый испепеляющий взгляд. Малый на возвышении за ее спиной, который засек, как мы общались, внимательно за нами следил. Четыреста восемьдесят фунтов.

Банк не сорван, но… Но почему не сделать муху из слона, в особенности если уже имеется повод к подозрению. Это подбросило мне идею.

— Делайте ставки!

Извинившись перед мойщиком, я двинула вперед стопочки, на сей раз на «чет». «Никогда не ставьте на кон больше, чем можете без ущерба потерять», — кажется, он так сказал? А ведь видит меня впервые в жизни. Я не отрываясь глядела на фишки. Я знала, что сейчас выиграю снова. Просто знала, и все. Как это назвать — «фарт»?

— Ставки сделаны! Ставки сделаны!

И вдруг я с той же жуткой убежденностью почувствовала, что проиграю. Каким-то десятым чувством. Сами руки потянулись к фишкам, чтоб оттащить их назад от опасной черты. Я настолько перепугалась, что руки примутся действовать помимо моей воли, что даже зажала их между колен.

Шарик подскочил, устремляясь к цифре «35», но, словно в последнюю секунду выдохшись, завалился назад на «34».

Сердце у меня билось так сильно, что пришлось приложить к нему руку, чтоб никто не услышал ударов. Ни единого возгласа восхищения. Ни единого слова. Может, у всех одновременно перехватило дух? Единственное, что твердо могу сказать — все взгляды были устремлены в одну точку. Как и взгляд надзиравшего парня. Надо отдать Белинде должное — она сохраняла невозмутимость.

— Тридцать четыре, — спокойно произнесла она, снова занявшись привычным для себя делом, подгребая и отсчитывая фишки.

Мне пришлось обменять кое-какие из своих на фишки выше достоинством, но и при этом я еле-еле удерживала свой выигрыш в обеих руках. Да и ноги, признаться, плохо меня слушались. Отходя от стола, я заметила, как парень, нагнувшись к Белинде, что-то ей сказал. Она обернулась, что-то ответила. Видно, ее ответ его удовлетворил. Он перевел взгляд на другой игорный стол.

Я получила выигрыш наличными. Бумажник пребывал в явном недоумении. Вместе с премиальными Оливии Марчант ему пришлось заглотить непривычное для него количество пятидесятифунтовых бумажек. Я взглянула на часы. Час ночи. Включим азартные игры в список занятий, за которыми приятно коротать время. Я пошла в бар и решила выпить. Еще я надеялась, что моя мудрая старая птица тоже окажется там и тогда я ее щедро вознагражу, но старика видно не было. Усевшись поудобней, я стала ждать.

Белинда вышла из-за игорного стола в 2:30. Я подождала, пока она возьмет сумочку и пройдет к двери с надписью «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». Убедилась, что никто не смотрит, и последовала прямо за ней. Передо мной оказался коридор с двумя дверями «Ж» и «М». Я вошла, куда следовало.

Белинда появилась из кабинки в тот момент, когда я состроила зеркалу грозную физиономию. Я не дала ей и рта раскрыть.

— Итак, порядок следующий, — сказала я, не оборачиваясь. — Или вы готовы говорить со мной о своих проблемах с косметической операцией, или я немедленно выхожу и заявляю парню на высоком табурете, что мы близкие подружки и что вы просто помогли мне выиграть.

Два шантажа в одном сюжете, В былые времена так низко я не опускалась. Зато тогда и дела у меня шли намного хуже, и это факт.

— Врете, вы не посмеете! — Я смолчала. — Гнусная мерзавка!

Неверие, смятение, ярость. Классическое развитие. Не хватает только смирения. Но это вопрос времени.

— Вы абсолютно правы, именно так.

Она уставилась на меня. Была бы я супермен, я бы взглядом проникла ей внутрь. И что бы я увидела? Два силиконовых мешочка в каждой из грудей, тяжелых, хлюпающих в руке, как медицинские пластиковые пузыри с водой, пока они, конечно, не попали в морозилку. Или не начали протекать. Черт побери… Такие деньги за такие муки!

— Ну что, договорились?

Белинду передернуло. Это вроде рыбалки. Главное, чтоб захватила крючок, тогда уж не сорвется. Вот, наживка проглочена.

— Послушайте… — Видно, я здорово ее достала. — Сколько раз вам повторять! Нам не о чем разговаривать. Мне сделали операцию. Вышло не вполне удачно. Я обратилась снова. Сделали повторную. Вторая прошла замечательно, и мне больше не на что жаловаться. В отличие от некоторых, — добавила она язвительно. — А теперь, будьте любезны, выметайтесь отсюда к чертовой матери, пока вас здесь не увидели.

Глава 11

Поскольку полной уверенности в том, что Белинда говорила правду, у меня не было, я задержалась еще на пару часов, просто полюбопытствовать, действует мое присутствие ей на нервы или нет, но, вернувшись в зал, она начисто меня игнорировала. Я потыкалась у «фруктовых машин», потом просадила пару десяток в «очко». Едва почувствовав, что бумажник опять потянуло к рулетке, я сказала себе: хватит, пора домой. Идя к дверям, заметила, что Белинда провожает меня взглядом. Приподняв груди ладонями, я послала ей таким образом прощальный салют. Подленько, но смешно.

По пустынной Тафнелл-Парк-роуд я двигалась бок о бок с тележкой молочника. Весьма романтично. Купила пару пинт молока и полюбовалась восходом солнца. Когда явилась домой, уже не имело смысла ложиться. С другой стороны, если я собиралась в середине дня демонстрировать себя специалисту, надо было, чтоб кожа сияла свежестью. Я вырубилась раньше, чем вы успели бы договорить слово «ринопластика».

В самом начале девятого меня разбудил телефонный звонок. Если так и дальше пойдет, к концу недели они меня вынудят хирургически устранять мешки под глазами. На том конце молчали. Гады. Я уж было положила трубку, как вдруг из глубины еле слышно меня окликнули.

— Эми? Эми, это ты?

— Здравствуй, Ханна!

— Привет, родная. — У меня все еще стоял туман в голове. — Как твоя рука?

— Загипсованная. Я сверху собаку нарисовала. Ханна, ты еще сходишь со мной в кино?

— Конечно, схожу. Может, даже в эти выходные.

— Угу.

Пауза.

— Эми, мама знает, что ты мне звонишь?

— Нет. Она на кухне.

— У вас все в порядке?

— Угу. Просто я хочу куда-нибудь с тобой.

— Усекла. Даже, может, я сегодня попробую к вам забежать. Тогда — пока?

— Пока. Только не говори маме, что я звонила, ладно?

— Хорошо. Конечно, не скажу. Это будет наш секрет.

Снова пауза.

Дети всегда нервничают, если им не отвечают.

Думают, разъединили.

— Я слушаю, слушаю, Эми! Где ты?

— Ханна!

— Что?

— Когда придешь, захвати с собой цветов. Я ей нарисовала открытку, ей понравилось, но, по-моему, хорошо бы еще цветы.

— Скажи, Эми, мама с папой опять ругались?

— Ну… они… Он рано утром ушел, а мама стала плакать. Говорит, зуб болит. Вот я и решила, цветы лучше, чем шоколад.

— Ладно, ладно. Соображу что-нибудь. А ты руку, пожалуйста, береги, хорошо? И последи, чтоб братик маму не донимал.

— Да ну его! — Мгновенно Эми перешла на свой излюбленный тон. — Он еще маленький.

— Что ж, и ты была когда-то маленькая! Прямо в ухо пикнуло. Кто-то внахлест звонит.

Мягко избавившись от Эми, я нажала пальцем кнопку. Телефон тут же затрезвонил. Оливия Марчант ждала от меня отчета о текущих событиях. Ну и фрукт, дух не даст перевести. Первый день оказался настолько насыщен, что одно перечисление неудач заняло кучу времени. Она слушала внимательно, но, похоже, услышанное ее сильно во мне не разочаровало.

— Я знаю, вы профессионал своего дела. Дадите знать, если что-то появится?

— Да, миссис Марчант, сообщу немедленно! Кстати, удалось ли вам выяснить, куда отправилась Лола Марш?

— По вашему совету я обратилась в контору вызова такси. Там сказали, что она просила подвезти ее на Редингский вокзал. Но куда она уехала, не знают.

Редингский вокзал, около полуночи. Скорее всего, Лола направилась в Лондон. Если только не пересела в другое такси. Хотя вряд ли. Честно говоря, все-таки рейтинг маленькой нескладехи Лолы в моем списке подозреваемых был невысок. Она скорее производила впечатление жертвы, чем агрессора, хотя клиенту всегда милей, если ты обнюхиваешь каждый угол. Им так надежнее.

— Если бы она попыталась найти другую работу, стал бы наниматель связываться с вами, чтоб подтвердить рекомендации?

— Не обязательно. Обычно мы верим бумагам.

А благодаря великодушию Оливии Марчант рекомендации Лолы были безупречны. Я пометила себе: при случае покопаться в ее документах. Просто так, из интереса. Но не теперь. Сейчас надо выпить кофе. Не успела сварить, снова зазвонил телефон. Ну и ну, можно подумать, я стала популярнейшим агентом в городе!

— Тебе Эми сейчас звонила?

Кейт. Вяло, еле цедит, будто ее катком переехало.

— Звонила.

— И что сказала? Я вздохнула:

— Э-э-э… сказала, что хочет в кино, что у тебя зуб болит, что тебе нужно купить цветов. Ах да, и что Колин ушел рано, и что ты плакала.

— О, господи!

— Но я ведь всего-навсего тетка, поэтому ничем не могла ей помочь в смысле происходящего.

На том конце провода надолго затихло. Потом Кейт сказала:

— Знаешь, Ханна, пожалуй, я к тебе подъеду.

Это у нее прозвучало так, что у меня чуть сердце не разорвалось.

— В любое время, Кейт, в любое время!

— Я если прямо сейчас, с утра?

— Куда детей денешь?

— Отведу к Минни, к соседке, на час у нее можно оставить.

Я быстро выпила две чашки кофе, после чего прибралась в квартире. Вы не поверите, но даже при наличии двух детей Кейт живет в гораздо меньшем разгроме, чем я, и мне хотелось, чтоб ей было уютно.

Я оглядела свое жилище. Есть люди (в их числе моя мать), которые обожают повторять: до тридцати разживайся умом, после тридцати — добром. В этом смысле у Кейт все в порядке. Я же тешу себя тем, что проявляю экономическую сознательность: чем меньше приобрету я, тем больше достанется какому-нибудь жителю Владивостока. К тому же, по-моему, если я умру, то никого после смерти не обременю. Вот, например, когда моя бабушка уснула и не проснулась, после нее осталась муниципальная квартира в Хаммерсмите, от пола до потолка забитая накопленным ею за жизнь никому не нужным старым хламом; несчастной матери пришлось целых полтора месяца разгребать. Тогда мне было двенадцать, но помню до сих пор, с каким гнетущим чувством я сидела в комнате для гостей, где все пропахло тленом воспоминаний. По крайней мере потомки — если удастся их заиметь — будут мне благодарны.

Раздался звонок. Я прожужжала кнопкой домофона. На Кейт буквально не было лица. Но, может, все-таки от недосыпа, не от жизненных треволнений? Ох, а ведь раньше была просто загляденье! Наверное, одно из самых ранних моих воспоминаний: сидит на папиных коленях, громадные темно-голубые глазищи, густые черные волосы каскадом по спине, нарядные белоснежные носочки с оборчатой каемочкой. Сколько ей было тогда — четыре, четыре с половиной? Значит, мне в районе трех. Помню, она казалась мне там, наверху, такой гордячкой и собственницей, что я все порывалась спихнуть ее с отцовских колен. Она вопила, но под конец все-таки подвинулась, уступила мне место. Что, признаться, она постоянно и делала. Я столько кругом слышу рассказов о сестринском соперничестве, что понимаю: как же мне повезло. Может, ее миловидность делала ее щедрей. Бесспорно, у Оливии Марчант нашлось бы что сказать на сей счет. Как бы то ни было, мы с Кейт всегда дружили. Даже разница в возрасте не играла роли. Всего полтора года. Довольно долго я считала, что смогу ее догнать. Думала, что это лишь вопрос времени, что просто дорасту годами, и все. Теперь я понимаю, что, скорей всего, никогда до нее не дорасту. Хотя иногда мне кажется, что у нее те же мысли в отношении меня. Сегодня определенно один из тех случаев.

Она попросила кофе, потом нескончаемо долго сидела и мешала ложкой в чашке, при том что сахар туда не клала.

— Спасибо за талоны, — наконец произнесла она. — Давно собиралась позвонить, но… все не получалось. Для тебя ведь это бесплатно, да?

Я кивнула:

— Надбавка к зарплате!

— Выглядит потрясающе заманчиво.

— Съезди, тогда увидишь, как это выглядит, — парировала я.

— А куда я детей дену?

Неделю назад я сказала бы ей, чтоб оставила на Колина, пусть он хоть раз отпросится с работы. Но сегодня промолчала. Кейт снова принялась мешать кофе. Мы молча сидели, ложка выскабливала круги по донышку кружки. Я знала, что Кейт понукать нельзя.

— У нас плохо, — наконец сказала она. — У меня с Колином. С некоторых пор. — Снова долгая пауза. — А сейчас, по-моему, у него завелся роман.

Несмотря на силу толчка, полученного моим воображением, приземлилось оно за миллион миль от нужного ответа.

— У Колина?!

Непосредственность моего изумления даже заставила Кейт усмехнуться:

— Ах, Ханна, я знаю, ты его недолюбливаешь, но… — Она закусила губу. — Я даже не хотела тебе говорить. По крайней мере об этом.

— Но я чувствую, тебе необходимо кому-то излить душу. Уж лучше мне, чем постороннему, — сказала я, слегка обидевшись. — Так вы по этому поводу тогда сцепились?

Она тряхнула головой:

— Нет! Он не подозревает, что я догадалась.

— Догадалась о чем?

Но снова Кейт принялась водить своей ложкой. Я решила, что будет лучше, если на короткое время вступлю я:

— Я ведь… я не предполагала, что все настолько плохо. Считала, что… — Что считала? Думай, думай! — Считала, что вы, ребята, так… так капитально в этом завязаны, дети, дом, семья. Ну, взвалили на себя бремя, но по обоюдному согласию, но обоюдному желанию.

— Ну да, и я так думала. — Кейт подняла руку к лицу, потерла висок. — Даже не знаю, как все тебе объяснить. У тебя ведь нет детей…

— Это вовсе не значит, что у меня атрофированы чувства, — сказала я строго. — И не настолько я настроена против Колина, чтоб не воспринимать его всерьез.

Что, пожалуй, не вполне соответствовало истине.

Сестра кивнула, на мгновение прикрыла глаза.

— И не знаю, с чего начать. Даже толком не помню, когда все началось… Может, когда родился Бен. Так было с ним трудно, он постоянно плакал, требовал внимания. А Эми ревновала. У меня просто не оставалось сил ни на что, кроме детей. То один ребенок, то другой. А Колин был постоянно занят, их фирма стала расширяться. Они с Джоном взяли ссуду в банке, а потом проценты подскочили до небес, и надо было решать, справятся они или нет. Я его почти не видела. Мне тогда, наверное, казалось проще все пустить на самотек. Подождем, будет время, с детьми станет полегче, тогда и мы с Колином станем ближе, все по полочкам разберем…

Кейт осеклась.

— И не получилось?

— Нет. — Она протяжно вздохнула. — Нет, не получилось.

— Все же, Кейт, насколько все непоправимо? — спросила я, отчаянно силясь уверовать в свою способность помочь.

Она покачала головой:

— Мы просто перестали общаться. Если говорим, то только о детях. Мы не… Ох, прямо не знаю!

И она в полном отчаянии махнула рукой; видно, все это причиняло ей нестерпимую боль.

— Ты секс имеешь в виду? — рискнула выступить я, но только когда поняла, что у нее самой не хватит пороха.

Кейт уставилась на свою ложку, словно в ней сосредоточился весь смысл ее жизни. Лицо напряглось так сильно, что я даже испугалась — не дай бог, лопнет. И тут она четко произнесла:

— Сначала я не думала, что дело в сексе, но все-таки, по-моему, в нем. Частично. — Она помолчала. — Боже, Ханна, для тебя все это, наверно, китайская грамота.

— Не знаю, — сказала я, думая о Нике и о том, как мне, в конце концов, опостылели его предупредительность и нежность. — Боюсь, ты не поверишь.

«Видно, тебе нужно услышать мою исповедь, — подумала я, — чтоб легче было справиться со своей».

— Как ты думаешь, почему я перестала встречаться с Ником? — сказала я, помолчав.

— Ой, прости, Ханна! — Кейт уловила подспудный смысл моего вопроса. Умница Кейт. И не единственная, кто не любит откровенничать. Должно быть, это семейное.

— Пустяки. В моем случае, наверно, я не нашла пути к возврату. — И невольно мне вспомнились руки Марты и то выражение ее лица. — Может, то же и у тебя?

Кейт покачала головой:

— Не знаю… Меня почему-то совсем не тянет.

— Ты устала.

— Да нет, не настолько, — тихо сказала она. — Хотя я уже давно этим прикрываюсь. Иногда мне кажется, я всю свою чувственность отдала детям.

— Может, так оно бывает, какое-то время. Что Джесси думает по этому поводу?

Джесси самая близкая подруга Кейт. Настолько, что одно время я чуть было не приревновала к ней сестру.

— С тех пор как они с Питером переехали, я ее почти не вижу, — сказала Кейт, качая головой. — К тому же она снова ждет ребенка. У нее теперь другие проблемы.

Однако. Нельзя сказать, что мои проблемы созвучней. Уж куда дальше. Что я-то смыслю в чувственных радостях материнства? Да, я время от времени тискаю Эми и Бена, даже Эми как-то пару раз оставалась у меня ночевать, свернется рядом комочком, как в гнездышке, прижмется. Но ее прикосновение никогда не заменяло мне прикосновения мужчины. Правда, я ведь не укладывалась спать с Колином целых восемь лет кряду.

Приспело время заговорить об этом типе.

— Ну а он? — спросила я.

И тут же вспомнила, как однажды мы с Кейт сидели на лестнице у нее в доме, а на первом этаже под нами веселились какие-то гости, и тогда она мне призналась, что вышла замуж за Колина отчасти потому, что он в большей степени отец и муж, чем любовник. Ведь от любовников одно горе. Глубже тему секса мы с сестрой не затрагивали. То есть если не считать обоюдных полудетских фантазий. Ведь мы с ней уже давно не фанатки «Бей-Сити Роллерз»[20].

— Не знаю. Какое-то время мне казалось, что и с ним происходит то же. Думала, для него заменой секса стала работа. До самого последнего времени думала.

Милая моя Кейт! Я так увлеклась зализыванием собственных ран, что превратно истолковала некую нервозность как обычный хаос нормальной семейной жизни.

— Почему ты думаешь, что он с кем-то спит? Она снова тяжело вздохнула:

— Взял за правило трижды в неделю с утра пораньше отправляться из дому. Встает в семь, едет в спортивный зал по соседству тренироваться, а оттуда прямо на работу. Вот уже месяца два. Говорит, не хватает физической нагрузки и что теперь лучше себя чувствует.

Колин и физкультура. Меня чуть не стошнило, едва я представила себе эстетику этого действа. Сволочь такая! Мало ему, что и так дома почти не бывает, детей полностью на Кейт взвалил. Ведь о физкультуре я слышу впервые. Самой стоило быть понаблюдательней.

— Ну и?..

— Потом на прошлой неделе у него ожидалась какая-то конференция. Что-то важное очень, он готовился выступить с докладом. А когда я после завтрака поднялась наверх, то обнаружила текст доклада, который он должен делать, у него на кровати. Забыл дома. Ну, я погрузила детей в машину и понеслась в гимнастический зал доклад ему отдать. Представляешь? Чувствую себя виноватой, что не сплю с ним, пусть хоть секретарскую обязанность выполню. В общем, приехала. А его там нет.

— Может, уже ушел?

— Нет. И духу его там не было.

— Ты ему сказала?

— Хотела, а потом решила, пусть сам проявится. Когда он вечером вернулся домой, я спросила, как прошла конференция и помогла ли ему утренняя тренировка. Говорит, да, помогла.

— М-да, ну а доклад?

— Да ну, мол, ерунда, у него в кейсе был второй экземпляр. Напрасно волновалась.

— Кейт, ты же понимаешь, может быть простое совпадение. Не обязательно женщина.

— Да, я понимаю. Но это еще не все.

— Что еще?

— Он на что-то спускает деньги.

Так. Не просто интрижка, а роман? Ой, Колин, прости, неужто я тебя серьезно недооценивала?

— И много?

— Примерно три сотни фунтов ежемесячно. Я бы не заметила, но мы с детьми как-то, когда он был в недельной командировке, здорово поистратились. Банк пару раз отказался оплачивать чеки, и мне пришлось запросить выписки, чтоб проверить. Тут я и увидала. Это длится уже по крайней мере два месяца.

Столько же, сколько эти его тренировки.

— Снимает наличные или выписывает чек? — спросила я, и тут мое профессиональное нутро оттеснило сестринское.

— Снимает наличные. Понемногу, а в сумме набегает триста.

— Так из-за этого сыр-бор был в субботу? Она кивнула.

— И как он реагировал?

— Буквально вышел из себя. Потому-то я и заподозрила, что тут что-то не так. Кричал, чтоб я не смела совать нос в его дела. Кричал, что это служебные расходы и что я не имею права контролировать его финансы. Господи, Ханна, у нас с ним общий счет. Чего другого он ждал?

— Еще что-нибудь говорил? — спросила я, вспоминая физиономию Колина в дверном проеме.

Кейт покачала головой. Ясно, между мужем и женой может происходить нечто, о чем сестре знать не обязательно. Ну и на здоровье.

— И что потом?

— Мы больше это не обсуждали. — Она помолчала и добавила: — Мы ничего с ним больше не обсуждали.

Я взглянула на сестру. И, наверно, только тут до меня дошло: то, о чем у нас с ней разговор, и есть настоящее крушение семьи. И, знаете ли, я не на шутку перепугалась. Девочка моя! Столько лет все было так просто. Столько лет я могла оставаться вольной пташкой, живущей по принципу «все до лампочки», потому что рядом со мной Кейт всегда была олицетворением жизненной прочности, она делала все то, что должна была бы делать я, но не делала. Мысль, что теперь все иначе, вызвала во мне душевную дрожь. Может быть, на самом-то деле я крайне нуждалась в Кейт с ее стабильностью, чтобы на этом фоне позволять себе взбрыкивать.

— Есть у тебя предположения, кто бы это мог быть? — спросила я чуть погодя.

— Нет, — еле слышно произнесла она. И, подняв на меня глаза, добавила: — Впрочем, он завел себе новую ассистентку. Когда она только появилась, он о ней рассказывал. Теперь почти не упоминает.

— Как зовут?

— Джилиан, э-о-э… Питерc, кажется.

— Ведь могла бы и у него спросить, — сказала я мягко.

Она замотала головой:

— Нет, нет, не сейчас!

— Но знать бы все-таки хотела?

— Ну… — Зародившаяся во мне внутренняя дрожь переросла в настоящее землетрясение, обрушившее что-то в глубине живота. — Ну, я думала, что может быть…

— Боже мой, Кейт! — прошептала я. — Умоляю, только не проси меня об этом…

Глава 12

Когда она ушла, я уже основательно опаздывала. Стремглав бросилась к машине и всю дорогу до Челси виляла в дорожных пробках. Что не отвлекало меня от раздумий. Ожидая переключения светофора, я уже рисовала себе в воображении, как веду слежку за квартиркой в Ноттинг-Хилл-Гейт, нацеливаюсь «поляроидом», чтоб засечь Колина с его девицей на пороге. Щелк, щелк, щелк! С утренней почтой на стол клиентки ложатся фотографии в коричневом конверте.

Это мне уже не впервой. У Фрэнка такое называется «прочисткой двойного изгиба». Когда-то ни одно агентство без этого практически не обходилось. Старые законы о разводе обеспечивали их заработком. Когда я начинала, это уже скорее стало исключением, чем правилом. Хотя Фрэнк и поручал мне несколько таких дел. Видно, хотел проверить, чего я стою. Я думала, будет противно, но ничего подобного. Клиентов своих я не знала, и, судя по тому, что мне довелось увидеть, своим мужьям или женам они здорово осточертели. Наверное, мое безразличие объяснялось тем, что я всегда считала адюльтер неизбежным явлением, естественно вытекающим из ущербности самого брака, — если приелась домашняя пища, тянет податься в ресторан. И меня это все как-то не трогало. До того момента, пока не узнала про Колина.

Тип позади засигналил. Загорелся зеленый, а я зеваю. Газанула. Вообще-то фонтанирую я несколько преждевременно. Кейт приходила вовсе не для того, чтоб просить меня за ним шпионить. Предположение подняла на смех. Сказала, что просто хотела услышать, что я по этому поводу думаю, профессиональное мнение частного детектива. Так оно на самом деле или нет, не знаю. Но чего ей стоило обратить все в шутку! Было больно смотреть, как она старается говорить как ни в чем не бывало. Кейт ушла, взяв с меня клятву, что буду молчать, и пообещав подумать насчет оздоровительного центра, если получится вырваться хотя бы на пару дней. Как она решила себя вести в ситуации с Колином, не сказала.

Я объехала набережную Челси в поисках разрешенной стоянки, нервничая все сильнее и по-прежнему продолжая прокручивать в мозгу недавний разговор. У меня из головы не выходил Колин, который каждое утро перед работой трахается с какой-то одинокой бабенкой в ее квартирке. Мало того, что нелепо, это было еще и омерзительно. Представить и то противно. Потому что Колин мне всегда казался, как бы это выразиться… слишком правильным, что ли. Словом, я его невзлюбила. Хотя бы потому, что Кейт, на мой взгляд, вполне могла бы подыскать себе что-то более стоящее. Ладно, пусть она сделала не слишком блестящую партию, но уж, по крайней мере, в любви Колина к жене я ни минуты не сомневалась. Может, мне не совсем нравилось то, в чем выражалась его любовь: дом, дети, превращение Кейт в рядовую подругу жизни и мать семейства, ее безвылазное торчание дома и исполнение роли хозяйки, когда Колину требовалось пригласить сослуживцев. Но на этом мои претензии кончались. Таких зануд, как Колин, множество. Он слишком примитивен, чтобы пускаться в авантюры. А что, если нет? Ой, Ханна! Вся беда в том, что идиотки вроде тебя просто ни черта не смыслят в мужской психологии.

Кстати, я намерена провести ближайшие полчаса в общении с мужчиной, — да уж, тут призадумаешься. Запихнув Кейт с Колином в шкатулку с надписью «Не вскрывать в рабочие часы», я высмотрела сломанный парковочный счетчик и, такая-растакая, пристала. Содрав официальную наклейку «Не работает», я оставила на ветровом стекле лживую писульку парковочному смотрителю, что, мол, деньги опустила, а счетчик квиток не выдал.

Клиника пряталась за рядом стоявших вдоль набережной домов неподалеку от Галереи Тейта. Туда я уже бежала бегом. Оздоровительный центр, однако, принес мне больше пользы, чем я ожидала. Добежав, я еще способна была дышать.

Уже с самого порога становилось ясно, что заведение частное. Не потому, что оно чем-то выделялось, а потому, что точь-в-точь соответствовало стандарту. Подъезд и вестибюль новейшего дизайна, свежепокрашенные стены и в стратегических точках — стереотипные пейзажи, чтобы было на чем отдохнуть глазу. В приемной стеклянный столик с кипой глянцевых журналов (текущего месяца) и изящно аранжированным букетом. Скорее напоминает офис транснациональной корпорации, чем медицинское учреждение. Впрочем, мое знакомство с частной медициной заставляет меня думать, что это сходство не случайно.

Да и леди в приемной иного свойства. По сравнению с обычной медслужащей тут и выправки, и лоску побольше, главным образом лоску. Эта слегка напоминала молодую аристократку, не сумевшую пока повиснуть на шее у мужа и вынужденную зарабатывать себе на жизнь. Платок на шее небрежно сколот золотой брошью, в ушах жемчужины. Кстати сказать, миниатюрные. Не добрался до нее Морис Марчант. Пока.

Впрочем, если надо, то он под боком. Четвертый этаж, через распашные двери прямо по коридору. Я поднялась туда в красиво декорированном лифте. Распашные двери тоже были хороши. Да и коридор. В конце расположились два прелестных уютных дивана, очередной стеклянный стол и — да-да, вы угадали! — самые свежие журналы. И еще приветливая девица в белом халатике. Я опоздала так основательно, что клиентка, которая за мной, прошла вместо меня. Запыхавшись, я пролепетала что-то насчет дорожных работ и кошмарной катастрофы в районе Парламент-сквер. Девица, любезно выслушав, предложила мне, пока ожидаю, выпить кофе. Разумеется, мистер Марчант постарается меня принять. Сколько елея за те же деньги! Жаль, не каждому такое светит.

Я удобно расположилась на диване. Чтобы снова не окунуться в волну семейных страстей, стала листать журналы. Занятие оказалось весьма познавательным. Смотришь и просто диву даешься, сколько в наши дни можно обнаружить упоминаний о косметической медицине и до чего все эти многочисленные краткие рубрики выглядят респектабельно.

Скажем, статейка «Вовремя подновим себя к летнему сезону», содержащая всевозможные рекомендации от вяжущих масок до пилинга и от ежедневных упражнений до небольших липосакций. Или справочная брошюрка по косметической хирургии для клиентов, озаглавленная «Чем раньше, тем дешевле», снабженная прайс-листом всевозможных услуг, с помощью которых можно преобразовать внешность, а также перечисляющая все плюсы и минусы использования силиконового имплантата после того, как от него отказались в Америке. Заметка про то, как Лондон становится курортологическим центром притяжения состоятельных дам, которые прибывают сюда в одном виде, а убывают в ином. Потом пошла реклама соответствующих клиник: прямоугольнички, дарящие надежду и номера телефонов тем, у кого непомерные бедра или орлиный нос, и притягивающие к себе радужными отзывами то миссис Э. из Брайтона, то Кэрол Смит из Миддлсекса. Если верить Оливии Марчант, должно быть, тех самых жен, что приносят свою плоть на алтарь популярности своих благоверных.

Единственной ложкой дегтя в этом хоре звучало одинокое мнение некой журналистки, что двадцатый век так и не решил проблему старения, а следовательно, нечего и пытаться себя омолаживать. На фоне остальных статеек данную по смелости можно было сравнить с пьесой Вацлава Гавела в Чехословакии семидесятых. Удивительно, почему секретарь Марчанта не проявила бдительности и не удалила эту крамолу.

Я перестала читать, стала рассматривать картинки. На них и без слов все было ясно. Возможно, пластическая операция теперь уподобляется визиту в парикмахерскую. Сидишь, листаешь картинки, пока не набредешь на что-то для себя подходящее, потом просишь и с собой учинить то же. Наткнулась на впечатляющий разворот: не вполне половозрелая китаяночка в разных картинно разорванных джинсах. Беспризорница как модный аксессуар. Вот был бы класс!

Фанерованная под дуб дверь справа открылась, и из кабинета вышла холеная дама лет пятидесяти. «Интересно, «до» или «после»?» — подумала я, тотчас занявшись изучением ее ушей, но дама удалилась по коридору, прежде чем я успела как следует все рассмотреть. Так, Ханна, дай парню шанс. Если тебе не удалось возненавидеть его жену, может, он тебя даже обаяет.

Дверь снова отворилась, и на пороге показался мужчина в костюме.

— Мисс Лэнсдаун? — Он протянул мне руку. — Я уж думал, вы не придете.

— Да, я на целых полчаса старше, чем по записи, — ляпнула я и немедленно схлопотала изнутри по мозгам.

При таком собеседнике я явно рисковала поиметь проблемы с подсознанием. Чтоб сгладить промашку, я широко ему улыбнулась.

Первое впечатление? Ну, вылитый доктор, даже без белого халата. Главное — улыбка: «Доверьтесь, перед вами исключительно знающий специалист!» Представляете себе типаж? Без излишней назойливости, без особого нажима, весь — олицетворение покоя и надежности. Мы обменялись рукопожатием. Приятная рука. В меру сильная и не слишком слабая. Мало-помалу я вошла в роль просительницы.

Он кивком указал мне на кресло, сам расположился за столом. Мы обменялись взглядами. Даже сидя он производил впечатление мужчины крупного, в несколько широковатой физиономии было что-то от Пэдди Эшдауна[21]. Виски седые, между бровями залегла глубокая складка. Подправлять собственную внешность эскулап явно не собирался. Да и зачем это ему, спрашивается? То, что женщину старит, мужчине придает импозантность. Чертовская несправедливость!

Мистер Марчант помолчал, потом немного подался вперед.

— Итак, мисс Лэнсдаун, вы ведь получили сведения о нас в «Замке Дин»? Надеюсь, вам там понравилось. Судя по вашему виду, пребывание там весьма пошло вам на пользу.

— Идеальный отдых, — сказала я. — Огромное спасибо, что вы согласились так скоро меня принять.

Он изобразил жест «не стоит благодарности». Сделал себе пару заметок в блокноте, давая нам обоим время освоиться друг с другом, потом откинулся в кресле, улыбнулся:

— Чудно, так чем я могу вам помочь?

— Видите ли, я слышала кое-что про липосакцию. Будто это замечательно избавляет от ненужного жира в разных частях тела.

— Да, это так.

— А можно поподробнее? — попросила я, прикидываясь тупее рядовой читательницы журналов в его приемной.

— Смысл в том, что вам делают небольшой надрез до подкожного жирового слоя, откуда и отсасывают избыток. Процедура очень проста.

— А результат мгновенный?

— Практически. Обычно в том месте возникает синяк. Но за пару дней рассасывается.

— А куда вы деваете жир? — поинтересовалась я, потому что другого случая узнать могло не представиться, а нам, женщинам, это знать необходимо.

— Э-э-э… Иногда замораживаем и храним, чтоб потом вводить туда, куда понадобится — например, если нужно округлить лицо или припухлить щеки. Ненужное выбрасываем.

Уф! Не хватало в поисках улик рыться в вашей помойке! Каково это — знать, что у тебя в щеках ошметки твоей задницы? Хотя что в этом особенного, если в груди может оказаться постороннее сердце. Одно ради жизни, другое ради тщеславия. Впрочем, может, теперь разница стерлась.

— С какой частью тела у вас проблемы?

— Э-э-э… чувствуется лишнее на талии и бедрах, — сказала я, и тотчас на заднем плане сестричка из «Замка Дин» замахала своими рекламками, как капитанша болельщиц флажками.

Марчант взглянул на меня, не говоря ни слова, кивнул:

— Понятно. Что ж, давайте-ка я вас осмотрю, а потом мы все обсудим. Будьте добры, раздевайтесь и ложитесь вон на ту кушетку.

Меня несколько удивило, что по такому случаю он не призвал медсестру. Просто задернул вокруг меня занавеску, ожидая, пока я обнажусь. Только вот проблема: насколько обнажиться? Я стянула брюки, но трусики оставила. В конце-то концов, его жена — моя клиентка. Особо рисковать не следует. Я окинула взглядом свои ноги. И ощутила громадную признательность Джули за ее парафин. Ей-ей, когда я растянусь на кушетке, доктор Марчант не увидит на прополотых ею грядках ни следа молодой поросли.

Скрипнуло кресло, занавеска отъехала. Он подошел, встал рядом. Положил руки мне на живот, пальцами прошелся по бедрам. Слегка прощупал вокруг. Я не сводила глаз с его лица. Он поймал мой взгляд, еле заметно улыбнулся, снова принялся ощупывать. Потом велел перевернуться на живот. Я повиновалась. Он немного еще потыкал пальцами и сказал:

— Так. Будьте добры, оденьтесь, мисс Лэнсдаун, мы побеседуем.

Вернувшись за стол, он принялся что-то записывать. Черной блестящей авторучкой. На вид весьма дорогой. Буквы текли идеальной струйкой. Знакомый почерк — знакомые пометки в досье. Его и его жены, Несомненно, оба — почитатели авторучек «Монблан». Мистер Марчант поднял взгляд:

— Итак, что бы вы хотели услышать — приятное или неприятное?

— И то, и другое.

— Видите ли, мисс Лэнсдаун, в отношении ваших бедер ничего предложить вам не могу. Потому что, честно говоря, там нет ничего лишнего. У вас и так практически нормальная фигура и лишних жировых отложений почти нет. Для того чтобы их убрать, вам достаточно сократить употребление углеводов и активней заняться гимнастикой.

Он умолк. О, честный хирург-косметолог, подумала я. Что останется женщине, если отнять у нее ее любимый пунктик?

— Вот как! Но… я думала, что… в общем, я готова попробовать… откачать хоть чуть-чуть.

Он вздохнул:

— В моих силах сделать так мало, что вы на следующий же день прибежите ко мне требовать назад свои деньги.

— Разве такое часто случается? — спросила я беззаботно.

Мгновение он пристально смотрел на меня.

— Нет, не часто. Помолчав, я сказала:

— Мне… еще я думаю, может, попробовать что-то сделать с грудью? — Его взгляд молниеносно упал с моего лица вниз, вернулся обратно. И тут, то ли мне показалось, то ли все-таки мягкости в его взгляде поубавилось.

— Что именно вы хотите?

— Может, увеличить?.. У вас ведь, кажется, по-прежнему в ходу силикон?

— Да.

— Это нормально? Потому что я слыхала, будто в Америке с этим проблемы.

— Нет, это нормально. Но Федеральное фармацевтическое управление США — на редкость консервативная организация. В нашей стране мы применяем силикон весьма успешно и в безопасных пределах.

Ну да, если не лопнет от переполнения водный матрасик! У меня уже наготове был очередной вопрос, как вдруг он спросил:

— Вы, мисс Лэнсдаун, работаете на телевидении?

— Да.

— И вам так уж жизненно необходимо идеально выглядеть?

Ой-ой, что мне об этом известно? Стайка метео-комментаторш пронеслась в памяти, одна краше другой. И еще вспомнилась недовольная телезвезда с вечно юным лицом и артикуляционными трудностями.

— Э-э-э… нет! Я работаю за камерой.

— Угу… и что за программы выпускаете?

— Так… всякое документальное кино.

— Известное?

— Да нет, не думаю.

— Расскажите поподробнее.

Так! В чем дело? Чтобы понять, что происходит, нужно было не мудрить с ответом. Я пошуровала в своей биографии, ища что-нибудь подходящее.

— Ну, например, делала фильм о племенных фермах. Права животных и всякое такое… А до этого о пищевых заменителях.

— Журналистика расследования, — негромко произнес он. И уже без прежней любезности.

— Ну да.

В кабинете повисла недолгая, но многозначительная тишина. Ах ты! Поздновато до меня дошло, на какие мысли навели его мои слова.

— Но моя работа не имеет ни малейшего отношения к моему визиту, — убежденно сказала я.

— Да, да, конечно! — Он по-прежнему не сводил с меня глаз.

Снова что-то пометив себе, сказал:

— Вы позволите задать вам один вопрос?

— Прошу.

— Откуда у вас шрам над правым глазом?

Ну, вот оно! Как я могла подумать, что он этого не заметит?

— Э-э-э… дорожное происшествие.

— Ударились о ветровое стекло?

— Угу.

— Счастливо отделались. Я видал и посерьезней. Наверно, были пристегнуты.

— Была.

Вот чего он, очевидно, ждал: женщине невыносимо видеть свое отражение в зеркале. При таком явном уродстве мои претензии к бедрам должны были оскорбить его профессиональное достоинство.

Я и мой шрам. Похоже, в последние дни я единственная, кому нет до него дела. Но есть вещи, к которым нужно просто привыкнуть.

— Почему вы спросили? Вы можете это исправить?

Постой-постой, что это ты вылезаешь с таким вопросом? А почему нет? Ведь это не дает тебе покоя, просто не хочешь сознаться. Господи, при таком развороте событий, того и гляди, незнамо какая глупость сорвется с языка.

— Да, пожалуй. Вы позволите взглянуть поближе?

Марчант встал, подошел ко мне, развернув настольную лампу так, чтоб свет падал мне на лицо.

— Прикройте глаз на минутку.

Он провел пальцем вдоль шрама. Клянусь, вплоть до его прикосновения я не вспоминала о том, что стало с тем типом, который последним приложился к этому месту. Но он был из бандитской породы. А против Мориса у меня ничего не было, разве что пара не слишком удачных операций.

— Больно?

— Нет, просто у меня повышенная чувствительность.

— Могу понять. Малоприятные воспоминания. Кто-нибудь кроме вас пострадал?

— Да, тот, по чьей вине это произошло.

— Что с ним стало?

— Его уже нет.

Наверное, что-то в моей интонации заставило его больше вопросов не задавать.

Отняв палец от моего века, Марчант снова уселся за стол.

— Что ж, небольшая пересадка кожи смогла бы кардинально улучшить ситуацию. Следа почти не останется.

— Вот как. И сколько это может стоить? Он поджал губы:

— Ну-у, по грубым подсчетам, что-то, думаю, в районе тысячи фунтов.

Замечательно, подумала я. Махну назад в «Мажестик» и к концу дня выложу на стол требуемую сумму. «Погоди-ка, — сказал внутренний голос. — Тут стоит подумать. Добавь премиальные к выигрышу и получишь желаемое. Заткнись, гад, о чем ты, это же мойщика стекол деньги!

Вслух я произнесла:

— Спасибо! Я обдумаю ваше предложение.

— Почему бы вам не согласиться? — сказал он, на сей раз уже определенно без прежней любезности.

Я встала, протянула руку. Прощанье было коротким. Я была уже у самой двери, как вдруг Марчант спросил:

— Кстати, в «Замке Дин» вы не встречали мою жену?

Я обернулась:

— Вашу жену?

— Ну да, Оливию Марчант. Высокая, красивая женщина. По-моему, она мне что-то о вас говорила.

Не могла она говорить.

— Нет, боюсь, не встречала.

— Ну что ж, удачи вам, мисс Лэнсдаун, в ваших съемках. И дайте мне знать по поводу глаза.

Глава 13

И тут меня шарахнуло в удвоенном режиме. Консультация обошлась мне в сто двадцать фунтов. Тридцать накинули за опоздание. Когда я переспросила, регистраторша внизу сказала, что буквально сию минуту получила такое указание. Выходит, он только что спохватился. Собственно, почему нет? Он понимал, что я больше не приду, а может, продолжая думать, что мой визит мне оплачивается.

И был бы, конечно, прав, если бы я не явилась к нему самовольно. Я вытащила три полсотенные из бумажника. «Ой, не исчезайте! — запротестовали оставшиеся. — Нам так уютно с вами в тесной компании» Господи, подумала я, три часа сна — и уже распад личности.

По дороге к машине я пыталась осмыслить происшедшее. Либо у мистера Марчанта есть веские основания опасаться журналистских расследований (и тогда, значит, я на верном пути), либо он знает обо мне то, что ему знать не следует. Возможно, он обнаружил, что сделанные в «Замке Дин» заметки о проблемах мисс Лэнсдаун вопиюще неточны. Разумеется, там нет упоминания о шраме. А по здравом рассуждении, сможет ли профессионал-косметолог пройти мимо такого факта?

Ладно, я разоблачена. Не хватает еще, чтоб он завел обо мне разговор с женой сегодня за ужином. Будь я истинным профессионалом, чувство опасности побудило бы меня дорасследовать дело до захода солнца. Но ни один детектив не способен обойтись в работе без колес; и хотя формально я своих пока не лишилась, но теперь их стягивал противный, чужой, громадный желтый зажим. Обалдеть! Я содрала записку со стекла. Даже не снизошли до ответа. До чего черствый пошел народ.

К моменту, когда я снова обрела мобильность, день почти весь истек, и теперь, что бы мой «ид» ни говорил моему «эго» (или наоборот?), никакую операцию с глазом я уже позволить себе не могла. Едва оставалось на то, чтобы держать слово, данное мойщику стекол с заправки на Холлоуэй-роуд.

По дороге домой я завернула к нему, но поздно. Он уже ушел. Жаль. В сегодняшней своей непредсказуемости я вполне могла, не дожидаясь утра, впарить деньги кому-то еще.

Дома на автоответчике ждали четыре сообщения. Первые два — от Эми. Сначала: «Привет, Ханна… Ханна?»

Второе — медленно, очень старательно: «Здравствуй! Это Эми. Мама говорит, ты можешь забрать меня в кино в субботу, а сегодня мне надо пораньше спать. Чего?» — Отдаленное бормотание. — «Она говорит «спасибо». Она тебе потом позвонит». — Опять бормотание, скороговоркой «Пока!», финальный щелк.

Третье сообщение оказалось гораздо менее внятным; тягучий, как оливковая паста, акцент: «Мисса Вулеф, это Марчелла Гаварона, вы звонила про эта дрянь Марчант. Да, я скажу все. Вы позвони, я все скажу».

Наконец-то! Хоть кто-то что-то готов рассказать. В Милане семь вечера. Я откупорила бутылку вина — естественно, итальянского — и набрала ее номер.

Та, что взяла трубку, вообще не говорила по-английски. Но постепенно до нее дошло, что мне надо. Положила трубку, и было слышно, как она проорала несколько раз: «Синьора Гаварона!» Видно, дом не маленький.

Перестук каблуков по плитам пола выдал ее с головой. Мне даже незачем было мотаться в Милан, чтоб представить себе ее внешне. Должно быть, размер 12, платье туго в талии, черные чулки, черные волосы, сияющие туфли и весьма основательный макияж. Жилище восходит к шестнадцатому веку, один из тех роскошнейших городских домов протяженностью в несколько миль, и, должно быть, восхитительно — за немалые деньги — отреставрирован. Хозяйка, вероятно, готовится к выходу на званый ужин вместе со своим мужем-бизнесменом, если, конечно, тот уже не успей угодить в тюрьму за взятки. Я чуть было не пожалела, что учила французский, а не итальянский.

— А-ха, мисса Вулеф! Вы про Морис Марчант знать хотела? Я бывала к нему прошлым годом, в май, узнала, что лицо хорошо сделает. Просила подтяжить не сильно. Так что не очень разрезать и вокруг глази убрать, чтоб скули больше выступал.

Он — «да»: новый мини-лифт есть, без след, без проблем. Не дешевий. Очень недешевий, но красивий. Так полгода, а потом моя лица смешно стала на бок упадшей, вся опала, вытянула. Ужас. Не могу из дома нигде. Ничего никак не могу. Я весь — как это — похожа на проказней болезнь. Тогда звонила ему. Он сказал: такого бывать не могло. Я говорила — я такой. Он сказал, чтоб я приехала. И я все лицо вокруг обвязала и на самолети к нему летела. Он видел, сказал «плохо». Опять делал. Лицо все равно некрасивий. Все щеки с комочками. Он сказал, я навыдумала, стало прекрасно. Я говорила, ты доктор поганий. Дай деньги назад. Или я ему так наскандалю, чтоб все знали, кто он такое.

Ой… труп в шкафу, гвозди в губке. Всю жизнь мечтала стать соучастницей подобного сюжета. Я едва сдерживала любопытство:

— И что же?

— Что «что же»? Денег назад не дал. Говорил, что никак помогать не может.

— Ну и?..

— Ну и — свинья! Я всем рассказала, всем первым дамам Милана. Он здесь кончен. Капут. Нет его. И если хотите это в свою газета, я только рада. Но, прошу, без имени, без фото, о'кей?

Прощайте, синьора Гаварона! И вы, и ваши упадшие подтяжки.

Если б не оказалось еще одного сообщения, меня неминуемо поглотила бы трясина уныния. Но оно было, и я обрела надежду с его пиканьем.

— Здравствуйте, Ханна, это Марти Трэнчент, менеджер Пита Пэнтина. Вы вроде собираетесь о нем писать? Я отправил вам факсом кое-что и организовал билеты на его концерт сегодня вечером в Кэмден-Пэлэс, второе выступление, начало в десять тридцать. Возможно, после вам удастся перекинуться с ним парой слов. Хотя, думаю, он немного утомится. «Гардиан» назвал его постфеминистской личностью. Класс! Уверен, он воспримет это как сногсшибательную новость. Он очень увлекается политикой и женскими проблемами.

Если б моя квартира была побольше, я бы бегом кинулась к факсу. Фотографии были — чудо: Пит в костюме от Пола Смита[22], одна нога на полуголой девице, девица скалится прямо в объектив. К сему восхитительная пиаровская текстовка, где Пит именовался поэтом сексуальных битв.

Урвав пару часов для сна, я принарядилась к выходу. Ах, эти полуночные шатания! Неловко даже, что я так редко развлекаюсь.

Вторник, ночной Кэмден-Пэлэс. Последние пару лет, даже просто проезжая мимо, я и то ощущаю себя старухой. Поверьте, с радостью отдалась бы новомодной музыке, если б не мысль, что ее почитателям я в матери гожусь. Впрочем, сегодня все иначе. Прежде всего, я себя не чувствую чужой. Да и Пит вот уж сколько лет все резвится. В фойе я насчитала, по крайней мере, дюжину лысых макушек и дешевых импрегнированных курток, состарившихся скорее вместе со своими владельцами, чем независимо от них. Видать, кое-кого из своих поклонников он так и тащит за собой.

Я села в задних рядах. Песенки были чудовищные. Какая-то пародия на Роберта Блая[23] вкупе с уже порядком устаревшим рок-н-роллом. Больше всего меня сразил «Ударник во тьме»: «Не ты одна крутая, моя крошка, я тоже крут, и я тебе влеплю».

Заметим, старичкам как будто понравилось. Похоже, по всем по ним плачет Общество защиты малолетних. Включая Пита.

Выступление закончилось где-то к полуночи. Подождав, пока прекратится давка, я отыскала дверь за кулисы. Сказала дежурившему, что у меня встреча с Питом, но выяснилось, что тот пока занят. Я стала ждать. Пит не торопился.

Был уже второй час, когда меня призвали. Пит сидел в своей уборной, свежевыбритый, в чистой сорочке, в новых старых джинсах, с бутылкой пива «Фостерс» и при романе Уилла Селфа. Вероятно, он полагал, что классно смотрится. Я бы так не сказала. Годы все-таки оставили на нем свой отпечаток. Подбородок обвис, а наиболее ответственные швы на джинсах натянулись так, что страшно смотреть. Либо Морис напортачил, либо выкачанный им жир Пит сам закачал в прежние места. Вид подхваченной промежности напомнил мне тот божественный эпизод из «Спайнэл Тэп»[24], когда бас-гитарист включает сирену тревоги в аэропорту засунутым в штанину мешочком со стопкой монет. Вот на какой операции Марчант озолотился бы. Я едва удержалась, чтоб не рассмеяться.

Пит поднялся мне навстречу.

— Привет. Извиняюсь, что заставил ждать. Дела. Ну как, понравился концерт?

Я кивнула, выразив восторг, которого на самом деле не испытывала. Рок-н-ролл!.. С ума сойти — снова как в шестнадцать лет.

Прежде всего я попросила у Пита автограф. Признаюсь, было у меня смутное подозрение, что в конце беседы у него отпадет желание браться за ручку, а мне для сравнения был необходим образец его почерка. Пит витиевато расписался. Крайне неразборчиво. Потому я попросила сверху приписать небольшое посвящение.

«Ханне. Пусть всегда пишет правду»

— Спасибо! — Я глуповато улыбнулась. — Буду стараться.

Не стану напрягать вас пересказом этого интервью. Вырвавшись из оков песенной лирики, Пит продемонстрировал такую глубину взглядов на сексуальную политику, что заткнул бы за пояс саму Маргарет Тэтчер, если б не увяз в мешанине либеральных клише и мужских пошлостей. Правда, моя попытка выдать себя за журналистку «Гардиан» тоже вряд ли была успешна. Но все-таки стычки мы избежали. Собственно, пока дело не дошло до разговора об имидже и о том, как обрыдло ему жить в обществе, где важно не то, что ты собой представляешь, а то, как ты выглядишь.

— Тут вы глубоко солидарны с женщинами, так?

— Конечно! Об этом именно мой новый альбом. Мужчины и женщины должны быть верны себе, а не тому образу, который им навязывают.

— То есть, вы готовы, ну… отказаться от образа секс-символа?

Тут он рассмеялся:

— По-моему, человек в любом возрасте может быть привлекателен, правда? Ведь и ум, как и тело, тоже становится старше. В этом, собственно, вся суть.

— Не могу с вами не согласиться, — подхватила я, и мы оба расплылись в улыбке. — Но все-таки, зачем вам понадобилась липосакция?

— Что?!

Он буквально ошалел.

— Липосакция вокруг торса. Ведь это… было ваше… продуманное решение? Ведь, я слышала такое мнение, вы решились на липосакцию из солидарности с женщинами, которых общество толкает на подобный шаг? Хотя у вас, кажется, это прошло не слишком удачно.

— Кто вам сказал? Кто вам это сказал? Этот сраный подонок Марчант? Он рассказал?

— Марчант? Кто это? — недоуменно выгнула я бровь. — Нет, мне рассказывала одна моя коллега журналистка. Простите, я не подозревала, что это вас заденет. Я думала, вы в курсе… Все только об этом и говорят. В глазах женщин это даже сделало вас в определенной степени героем. Мало того, что вы на это решились, но когда что-то вам не понравилось после, вы обратились с жалобой. Многие женщины убеждены, что у них на такой шаг не хватит смелости. Вы показали нам, как совмещать нашу уязвимость с нашей злостью.

Но он меня не слушал (и слава богу, если учесть, какую ахинею я несла).

Его лицо угрожающе побурело, и, начав пухнуть, как надувающаяся воздухом лягушка, он вскочил и заорал:

— Выметайся отсюда! Это вмешательство в частную жизнь, вот что это такое! Ничего я с собой не делал! Ничего, слышишь ты? А вякнешь где-нибудь, в суд на тебя подам! Сволочи вроде тебя испохабили мне в начале всю карьеру. Больше тебе этого не удастся! Сраная свобода! Паршивая старая шлюха…

Я ретировалась, предоставив Питу поднимать глубинные пласты лексикона Нового Человека. Это было не в пример выразительнее, чем его песни.

Выйдя на тротуар, я с удовольствием окунулась в ночную тишь. Что ты будешь делать — выпал случай провести безумную ночь с рок-звездой, и я не сорвала кайф. Да пошел он! Джексон Браун[25] мне всегда нравился больше. Несмотря на слухи, будто он избил Дэрил Ханну[26].

Уже далеко за полночь, а я снова бодрствую. Эта история нарушила во мне все ощущение времени. Слава богу, хоть на моей машине никто не оставил никаких меток.

Я поехала в центр, отыскала одно ночное кафе неподалеку от Лестер-сквер, в которое часто наведывалась, когда у меня, так сказать, были ночи. Теперь здесь стояла непривычная тишина. Впрочем, наверное, я просто запамятовала, как бывало раньше. И цены подскочили. Я заказала капучино и поджаренный сэндвич. Вышел парень и начал наигрывать на рояле, подражая, как мог, Джулсу Холланду[27]. Звучало очень мило. Я уселась поудобнее, вытащила досье и свою черную записную книжечку (у частных сыщиков вместо любовников подозреваемые) и занялась рутинной работой.

Первым долгом я выложила на стол анонимную записку на имя Мориса Марчанта и рядом с ней идиотское посвящение Пита Пэнтина. Они были написаны совершенно разными людьми, хотя, разумеется, это еще ничего не доказывало. Я поставила карандашом крестик рядом с именем Пита. Уже проверены шестеро подозреваемых. И ни один, живой или мертвый, здесь ли, на Бермудах ли, казалось бы, никак не годился на роль злоумышленника, решившего потопить «подонка» Марчанта.

А может, я зашла в тупик потому, что я не там ищу? Здесь, где ничто не отвлекало моего внимания, мне внезапно вспомнилась коротышка Лола, то, как упорно она молчала. Но даже если я ее недооценила, это вряд ли что-то меняло. Ладно, пусть Лола способна на злодейство, но какой смысл самой себе платить семь сотен фунтов? В досье была копия ее заявления, но машинописная. Подпись размашистая и какая-то детская, к тому же мало что в ней совпадало с почерком анонимной записки. Было что-то общее в написании «с», но и «м» и «а» она писала совсем иначе. Хотя, возможно, почерк она постаралась изменить. Уж Фрэнк-то с его старыми полицейскими связями непременно откопал бы эксперта-графолога, но пока, кроме Лолиного почерка, у меня ничего нет, какой смысл прибегать к таким дорогим услугам. За неимением более подозрительных личностей я передвинула Лолу в списке повыше. К ее заявлению прилагалась характеристика из салона в Западном Лондоне. Я наметила себе отправиться туда завтра.

Я заказала еще капучино и булочку. Мой Джул прекратил тискать клавиши, и кто-то поставил запись. Брайан Ферри со своими знаменитыми хитами. Я расплатилась под звуки «Не будем разлучаться». Прямо как на заказ для известного мне семейства из Ислингтона. Где ты, Колин, песенка-то прямо для тебя.

На улице почти рассвело, когда я снова уже в машине перелопатила свои бумаги. Это заняло больше времени, чем я предполагала. Какое, оказывается, кропотливое занятие сыскная работа. Уже начало шестого. Да, день предстоит весьма насыщенный.

На улице, идущей мимо вокзала Сент-Панкрас, из грузовичка выгружали целую партию оранжевых дорожных столбиков. Только этого и не хватало новой Британской библиотеке. Концерта отбойных молотков. Пришлось свернуть к Кингс-кросс и ехать по Каледониен-роуд. Отсюда совсем близко до дома Кейт. Так-так, интересно: думаешь о другом, а колеса сами собой поворачивают в нужную сторону. Я въехала после перекрестка на Ливерпуль-роуд и пустила автомобиль в свободный полет.

Улица пьянела от птичьего щебета. В кронах стоявших в ряд деревьев заливался мощный рассветный хор, тон которому задавала пара упитанных черных дроздов в черных, как у дирижеров, фраках. Неужели кто-то еще способен здесь спать? Я припарковалась в нескольких ярдах от дома и стала ждать. В голове по-прежнему не было никаких мыслей. Если бы меня спросили, я бы, наверное, ответила, что сыщики не любят терять ночное время понапрасну. А за кем следить — какая разница. К себе бы лично я это не отнесла, но в данном случае это не важно. Устав от птичьего гомона, я переключилась на радио, заметалась по станциям взад-вперед. Уйма народу пожелала мне доброго утра. Верить им у меня не было особых оснований. Кроме этого, каждый сообщил мне, который час. Время между шестью и семью утра определенно летит незаметно.

Кейт сказала — трижды в неделю. Не обязательно сегодня, так что положимся на случай или на расписание. В 7:04 зажегся свет в одной из комнат верхнего этажа. Ванная. Я знала это прекрасно; сколько раз сиживала на краю ванны, а дети, купаясь, обдавали меня брызгами, или просматривала аптечку по ночам — так, на всякий случай, — когда оставалась за ними приглядывать. Свет погас. Я отсчитала ступеньки вниз. Парадная дверь распахнулась, и вышел Колин в сером тренировочном. В руках костюм на вешалке, пластиковый пакет и кейс. Он направился вдоль по улице в противоположную от меня сторону к своей машине. Я не сводила с него глаз.

И пыталась смотреть на него как бы со стороны, взглядом постороннего. Сколько ему на вид? Э-э-э… сорок один — сорок два. Неплохо сложен, правда, чуть расплылся (придуманный тренажерный зал не слишком ему помог), и стрижка несколько старомодна, в духе семидесятых. Но, по крайней мере, какую-то растительность на голове сохранил, и физиономия вполне пристойная. Одним словом, Обычный Господин. Среднего класса, среднего возраста, средних способностей («И в целом, — слышу я голос матери, — он вовсе не так уж плох, и ты, девочка, зря над ним смеешься»).

Колин плямкнул кнопкой своему автомобилю, и тот радостно сверкнул ему огнями. Это мне тоже в Колине противно. Всякие его новомодные цацки. Он осторожно повесил костюм сзади, скользнул на переднее сиденье, оглядел себя (не улицу!) в зеркало и тронулся. Подождав секунд пятнадцать, я тронулась следом.

Я скромно тянулась позади. Ведь надо же проявлять бдительность, если на всей улице только он да ты. У Хайбери-Корнер темп ускорился, к нашему па-де-де присоединились посторонние. Я пропустила между нами один автомобиль, но вот посреди Холлоуэй-роуд Колин свернул налево. Он двигался, судя по всему, в направлении к «Кэлли» — бассейну и гимнастическому залу на Каледонией-роуд. Трудно было сказать, радует меня это или наоборот.

Но к «Кэлли» мы так и не попали. Вместо этого он свернул вправо с Кэмден-роуд, затем описал квадрат по улицам с односторонним движением, пока мы не очутились на обсаженной деревьями улочке на задах Кентиш-Тауна. Колин так резко затормозил посередине, что мне ничего не оставалось, как проплыть мимо и скрыться за угол. По окончании своего объездного маневра я убедилась, что Колин бесследно исчез. Он мог зайти в любой из десятка ближайших домов. Я припарковалась примерно в пятидесяти ярдах от его машины, в той стороне, куда он явно не поедет, и стала ждать. Сколько это продлится? Сколько веревочке виться? Скоро ли быть кончику? Извини, Колин. Я это не конкретно.

Сидя в машине, я слушала программу «Сегодня». Накатил уже второй выпуск, и тут появился Колин, почти через час, на лесенке квартиры полуподвального этажа дома напротив. Молодцевато направился к машине. Да, вид у него теперь был вполне молодцеватый — уже в костюме, готов приступить к работе; тренировочный, надо думать, несет в пластиковой сумке. В самом деле, если все равно раздеваться, почему бы заодно не переодеться. И прямо на службу. Мужчина нового типа. Забавно. Я всегда подозревала, что, в сущности, новый тип практически не отличается от старого.

Его машина проехала мимо. Я едва сдержалась, чтоб не посигналить. Меня слегка обдало его выхлопом. Значит, Кейт права. Колин погуливает. Завелась любовница. Ой-ой-ой! Кто бы мог подумать!

Как раз тот случай, на который у Пита Пэнтина нашлась бы песня. Только не просите меня покупать весь альбом! Итак, вопрос: что теперь? По-моему, я с собой не договаривалась выходить из машины и переходить улицу. Но раз уж оказалась здесь, с удовольствием перейду. Дом номер 34. Счастливый номер позапрошлой ночи. Я спустилась по ступенькам и с силой нажала звонок. Прошло некоторое время, прежде чем она открыла дверь.

Ну, явно не Джулия Роберте — лет сорока, темноволосая, без определенной прически, с неряшливо намазанными губами и слипшимися от туши ресницами. Уже успела одеться: брюки, свитер. Ничего выдающегося. Должна признаться, по ней никак нельзя было сказать, что это женщина, только что пережившая землетрясение. Впрочем, надо знать Колина.

— Да? — Она определенно нервничала.

— Доброе утро! Могу я видеть мисс Питерc? Джиллиан Питерc?

— Вы ошиблись, такая здесь не живет.

— А-а… это Стрэттон-Гарденс, тридцать четыре?

— Нет, это Фэрвуд.

— Ой, простите? А можно…

Но завершить фразу мне не удалось. Позади я услыхала шаги по ступенькам, обернулась и увидела мужчину лет пятидесяти с кейсом и с зонтиком. Завидев меня, он заметно побледнел и стушевался. Черт побери!

— Простите! — коротко бросила она мне.

— Что? Ах да, конечно. Это вы простите, что вторглась.

Он ждал, не поднимая глаз, пока я протиснусь мимо и взбегу по ступенькам. Я слышала, как за моей спиной хлопнула дверь.

Я стояла посреди улицы с чувством, будто кто-то двинул мне под дых. И внезапно все встало на свои места с поразительной ясностью: определенные часы, ее, мягко говоря, не слишком чарующая внешность, ежемесячно уплывающие куда-то наличные. Джентльмены-клиенты. Боже мой, я-то думала, они исчезли вместе с Ноевым ковчегом. Не стоит забывать, что Колин в душе всегда оставался консерватором.

От собственного остроумия мне легче не стало. Вернувшись в машину, я испытала чувство, подобное ужасу Пандоры в тот момент, когда она открыла крышку ящика и нечаянно выпустила зло на свет Божий. Но по крайней мере в ее случае все об этом узнали. Мое же зло будет оставаться тайной, пока я не решу ею поделиться. Но кому мне все это рассказать? «Привет, Кейт, радуйся, это вовсе не роман, это обычная проститутка из Кэмден-Тауна!»

И что делать тогда Кейт? Менять замки? Сжечь трусы Колина в садике и засыпать пепел ему в бензобак? Или, наступив на собственную гордость, позвонить в службу помощи неблагополучным семьям? Думаю, все будет зависеть от того, насколько ей хочется сохранить брак. И ценой чего? Такой малости, о которой Колин не соизволил даже задуматься. Просто засвербило член и ухнул в яму, в которой теперь кувыркается. Образ, прямо скажем, малопривлекательный. Может, стоило погнать за Колином к нему на службу, вытянуть его из кресла за лацканы и колотить башкой об чернильницу до тех пор, пока не прозреет и не увидит все так, как вижу я?

Знаете, иногда в жизни наступает момент, когда понимаешь, что ты вовсе не такая умная и не такая храбрая, какой себя мнишь. Сейчас наступил именно такой. В конце концов, я решила посоветоваться.

К несчастью, Фрэнк еще не явился. Хотя, возможно, он уже в Мадриде. Я еще возилась с тройным замком в офисе, как вдруг зазвонил телефон и затем щелкнул автоответчик. Я едва успела вбежать и схватить трубку. Впрочем, дрожащий голос явно придал мне ускорение:

— Алло, алло! Сообщение для Ханны Вульф. Я пыталась звонить домой, но никто не отвечает. Ханна, миссис Марчант необходимо срочно с вами встретиться, тут…

— Да, да! Миссис Уэверли? Это я, Ханна. Простите, только что вбежала. Что случилось?

— Ах, вы здесь! Слава богу! У нас полиция. Они сейчас разговаривают с Оливией.

— Почему? В чем дело?

Едва сдерживая рыдания, Уэверли проговорила:

— Морис Марчант мертв… Его нашли сегодня утром у него в приемной.

Как это ни жестоко, признаюсь, на какую-то долю секунды я даже испытала облегчение, потому что это отвлекло меня от моих черных мыслей.

Глава 14

Сев в машину, я врубила в мозгу голубую мигалку. Поярче, чтоб она напрочь затмила остальную умственную деятельность. Конечно, надо было бы мчаться с предельной скоростью, но в часы пик в Лондоне понятие скорости вообще отсутствует.

Дом, адрес которого сообщила мне Кэрол, оказался в самом фешенебельном районе — вблизи Уигмор-стрит. Полиция в восьмом часу утра приехала за Оливией Марчант в «Замок Дин», чтобы увезти ее в морг рядом с Вестминстерским аббатством для опознания трупа мужа. Я о стольком еще не имела понятия, что даже не было смысла ни о чем гадать. Полицейские, бесспорно, выложат мне ту малость, которую им удастся выудить, а я выведаю столько, на сколько хватит наглости.

Мне не пришлось долго искать место. Ясное дело, у подъезда было полно полицейских машин. Я подавила искушение заскочить в одну из них и воспользоваться радиосвязью.

Дом был из тех, где консьерж дежурит круглосуточно. Мне он был ни к чему. Кэрол Уэверли поджидала меня в вестибюле. Встретила, как лучшую подругу, и тотчас повела меня к лифту. Пока мы поднимались, я разузнала что смогла. Оказалось, Марчанта обнаружила рано утром уборщица, явившаяся с пылесосом в приемную на Харли-стрит. Его убили ножом. Больше Кэрол ничего не знала. Марчанты жили на четвертом этаже. Просторные, очень красивые апартаменты. Но в данный момент мне было не до любования их жильем. Дверь в большую гостиную закрыта. В кухне при телефоне — женщина в полицейской форме. Кивнув ей, я пошла прямиком к двери.

— Погоди-ка минутку, Алан! — Она прикрыла трубку рукой. — Эй, туда нельзя!

Но я уже вошла. Девиз сегодняшнего дня: встала на путь — не останавливайся.

В комнате царил полумрак — сказочно красивые французские окна были наполовину прикрыты от солнца портьерами. Она сидела на диване в джинсах, в белой футболке из мягкой ткани с воротничком «поло», поджав ноги, в напряженной позе. Приглушенный свет мягко освещал ее идеально скроенное лицо. Сейчас не красота поражала в ней, скорее какая-то нежизненность. Безрадостного в нашей работе всегда с избытком — оно и понятно, в счастливые моменты к услугам детектива не прибегают, — но скорбь от потери близких ни с чем сравнить невозможно. Глаза человека наполняет какая-то странная пустота, словно их высосала тоска по умершему. Черты Оливии словно окаменели. Хотя этому скорее мог поспособствовать живой Морис Марчант, нежели мертвый.

Оливия подняла глаза, и ее взгляд остановился на мне как раз в тот момент, когда двое полицейских в штатском уже приготовились меня турнуть.

— Ханна Вульф! — бросила я, проходя мимо них. — Частный детектив. Миссис Марчант моя клиентка.

Старший кивнул:

— Да, мы в курсе. Что ж, миссис Марчант, спасибо за беседу. Мы свяжемся с вами через некоторое время. И пожалуйста, примите наши соболезнования.

Я оглядела обоих. Особого сожаления на лицах не заметила. Впрочем, у полицейских, разумеется, не было для него особой причины. Они не знали покойника. Для них это очередное, пока не закрытое дело. И меня угораздило стать его участницей.

— Когда закончите, мисс Вульф, не откажите в любезности с нами переговорить, — сказал старший, помахивая перед моим носом визитной карточкой.

Я помахала своей в ответ.

— К вашим услугам, констебль! — Это было произнесено мной со всей любезностью и учтивостью, которых я поднабралась у Фрэнка за три года совместной работы.

Тот, что помоложе, выгнул бровь. Мне хватает и одной выгнутой, чтоб понять, с кем имею дело.

Полицейские ушли, прикрыв за собой дверь. Взгляд Оливии, проводив их, вернулся ко мне. Я прошла вперед и села на то место, где сидели они; диван еще не остыл. Скорбь. И в этой ситуации профессионализм тоже необходим. Деликатное дело, не спасение утопающих. В конце концов я воздала дань привычному:

— Я глубоко сожалею…

Оливия кивнула. Лицо то же: невозмутимое, будто высеченное из мрамора. А под маской — боль, запертая внутри, наполнившая глаза, отчаянно рвущаяся наружу. Но вот пробились слезы, медленно покатились вниз по щекам. Она и пальцем не шевельнула, чтобы их смахнуть. Зрелище было поразительное — будто плачет статуя мадонны или, что еще хуже, будто льет слезы одна из омерзительных куколок нашей Эми, стоит только нажать в нужном месте. Бедняга. Как же туго он ее утянул, даже убиваться по нему по-человечески не может. Я сидела и смотрела, как она плачет. Хотела протянуть бумажный платок, но решила, что будет некстати. Но вот Оливия звучно, не по-мадоньему, шмыгнула носом и прошлась пальцами по щекам, утирая слезы.

— Я ведь была у него там, — сказала она без всякого выражения. Тут в горле у нее что-то отрывисто и смешно булькнуло. — Вчера днем. Он сегодня должен был ехать в Амстердам, а оттуда на конференцию в Чикаго. Я пришла попрощаться. Мы повздорили. Он обвинил меня в попытке развалить дело. Сказал, что о вашем расследовании может прознать пресса и это нас погубит. Я уверяла, что хочу его защитить. Что, возможно, ему грозит опасность. Но он не желал меня слушать. Мы расстались со скандалом. Я уехала в «Замок Дин» и легла спать. Меня разбудил звонок из полиции. Я даже не успела извиниться перед ним.

Она осеклась, а меня будто ледяная рука схватила за горло:

— Откуда он обо мне узнал?

— А вы как думаете? — спросила она, глядя на меня в упор.

— Я же не…

Оливия покачала головой:

— Этого и не требовалось. В таких ситуациях он соображает молниеносно. Я попыталась извернуться, но его не проведешь — всегда чувствует… чувствовал, когда я лгу.

— Ну а, скажите, не осталось ли какой-нибудь записки, сообщения?

Она взглянула на меня:

— Нет, ничего. Но, по-моему, все и так ясно, разве нет?

— Ясно?

— Разве вам не сказали?

— Оливия, я и словом не успела обмолвиться с полицией!

— Ах… Они говорят, его ударили ножом. В шею и в грудь. Вся грудь исколота. Множество ран. — Она запнулась. — А потом, когда он был уже мертвый, ему… ему выкололи глаза.

Потухла мира красота в глазах смотрящего. Да уж, можно сказать, неизвестный убийца оставил визитную карточку. И Оливии пришлось опознавать труп. Впервые в жизни у меня не нашлось что сказать.

Но она взяла себя в руки быстрей, чем я ожидала. Встала, прошла к небольшому бюро у двери. Вернулась, держа в руке конверт. Протянула мне.

— Что это? — спросила я, хотя догадка уже забрезжила.

— Шестьсот фунтов. Наличными.

— Оливия, это слишком…

— Мой адвокат сказал, им придется заморозить мой банковский счет. А это поможет вам продержаться некоторое время.

— Простите, но…

— Я хочу, чтоб вы нашли его убийцу, — резко оборвала она меня. — Хотя бы это вы должны для меня сделать.

Снова лицо ее стало жестким, скулы напряглись, кожа на щеках натянулась. Она стояла передо мной, нацелив на меня конверт, как обнаженный меч, и на память мне пришла иллюстрация из прочитанного мною в детстве фантастического романа. Вечно прекрасная Айша — Та, Которой Все Повинуются[28]. Мне, девчонке, воспитанной на сказках о принцессах с газельими глазками, героиня, которую безмерная любовь сделала жестокой, казалась тогда полной ересью. Красавица, несовместимая со счастливым концом. Ах, Оливия, остановись, не прыгай снова в огонь. На сей раз не убережешься, превратишься в сморщенную мартышку!

Зачем мне все это — эта боль, эта ярость, эти скачки с препятствиями в компании с ехидными полицейскими? У нас с вами, леди, разные весовые категории! Оглянитесь на себя, хоть вам сейчас и очень кисло, но вы красивы и богаты. Вы свою беду переживете. Потерпите немного, и мир снова повернется к вам солнечной стороной. Я же вам вовсе нужна. Иногда бывает не вредно сознаться в своей несостоятельности.

— Простите, Оливия, — сказала я спокойно. — Но больше я не смогу работать на вас. Теперь вам придется предоставить дело полиции.

Некоторое время она смотрела на меня, потом опустила руку с конвертом. Эта внезапная покорность меня поразила. Еще пару дней назад Оливия нажала бы сильней, сыграв на моем чувстве вицы. Но не сегодня. Сегодняшняя Оливия только кивнула и сказала:

— Понятно. Что ж, и на том спасибо. Я знаю, вы сделали все возможное.

И, конечно, от этих ее слов мне стало еще хуже.

Кэрол, перепуганная, взбудораженная, ждала меня у двери. На мой взгляд, менеджеру не мешало бы проявить большую стойкость в критический момент. Работнички в штатском отбыли, оставив мне указание навестить их в участке, как только смогу. Стало быть, сейчас. С Кэрол они уже имели разговор, который явно оставил ее в полном смятении. Все допытывалась у меня: зачем им понадобилось с ней беседовать, что такого могла бы она им сообщить? Она так нервничала, что на мгновение у меня шевельнулась мысль — уж не она ли?.. Впрочем, такой поступок абсолютно не вязался с карьерными помыслами Кэрол. Я объяснила ей, что это обычная процедура и что не стоит из-за этого волноваться.

Я спросила, сколько она еще собирается пробыть в Лондоне. Она сказала, что не знает. У Оливии нет ни близких, ни родных. Родители умерли, больше никого не осталось. В том-то все и дело. Морис был всем для нее. Мужем, отцом, другом. Ее жаль до слез. У Кэрол и в самом деле глаза были на мокром месте.

Но как ни трагично то, что случилось, «Замок Дин» бросать на произвол нельзя. По совету Оливии, Кэрол оставила временно вместо себя Марту (что ж, по крайней мере скорбь не ослабила их деловую хватку), но спешила как можно скорей вернуться туда. А что Оливия? Кто присмотрит за ней? Тут Кэрол схватила меня за руку:

— Вы ведь не покинете ее, правда? — воскликнула она с пылом, прямо скажем для нее не свойственным.

«Покинете»! Слово-то какое. С чего это вдруг все вообразили, будто Оливия нуждается в опеке? Может, им известно то, чего не знаю я? Что же? Любопытство. Меня в моей работе оно подстегивает сильнее, чем сострадание. Я открыла было рот, чтоб сказать Кэрол, что моя роль в этом деле отыграна. Но почему-то так и не сказала. Ох, Ханна, когда же ты будешь умнеть!

На визитке значилось, что инспектор сыскной службы Мередит Ролингс состоит при полицейском участке Тоттенхем-Корт-роуд, близ Гудж-стрит на Уэст-Уэй.

Я оставила машину где припарковалась и пошла пешком. Я уже стала ощущать последствия двух практически бессонных ночей. Больше всего в данный момент мне не хотелось общаться с вырулившими на первый план полицейскими. Вероятно, то же и они испытывали в отношении меня. Я так долго просидела в приемной, что уже заподозрила, не специальная ли это тактика с их стороны, если, конечно, еще кто-то не успел между делом отдать концы, как вдруг меня пригласили пройти. На третий этаж. У лифта меня встретят.

Даже не подумали извиниться. Скверное начало. Я силилась, как могла, побороть проснувшуюся предубежденность. В крохотной выгородке для допросов посреди огромного офиса с открытой планировкой я впервые смогла их как следует разглядеть. El Jefe[29] Мередит (интересно, имеет ли уменьшительное?) — тип весьма и весьма характерный. Крупный детина в костюме, из которого он явно вырос, следы бессонниц и возлияний уже изрядно впечатались в физиономию, и на этом фоне интеллект во взгляде едва уловим. Когда я впервые увидела Фрэнка, у меня возникло примерно аналогичное впечатление — но в результате такая серьезная недооценка ничего хорошего мне не принесла. Но все-таки Фрэнк из тех, кто из полиции слинял. По его мнению, чем дольше там торчишь, тем хуже для мозгов.

Мередитов напарник — сержант-детектив Грант — еще был не полностью безнадежен. Помоложе, где-то к сорока, достаточно тщеславен, чтоб еще к чему-то стремиться. Не самый худший вариант. Живота я у него вообще не разглядела, а подбородок пока еще приставлен к шее под прямым углом. Об остальном судить не берусь. Они предложили мне кофе и поставили на стол передо мной пепельницу. Крутые ребята, рак им нипочем! Я, некурящая, даже почувствовала некоторую свою убогость.

Мередит уже явно ознакомился с моей визиткой.

— «Камфорт и безопасность»? — произнес он, вертя ее в пальцах, как бы приноравливаясь к фокусу в духе Пола Дэниэла. — Так-так. Значит, вы, барышня, от Фрэнка Камфорта.

Вот и слава!

— Так точно. Ну а вы? Вы, юноши, чьи будете? Он слегка осклабился, словно было лень улыбнуться во весь рот:

— Славный парень Фрэнк. Ушел в восемьдесят восьмом после первого слушания дела Стэниша, — сказал Мередит, адресуясь явно не ко мне.

Молодой кивнул, не сводя с меня глаз. Я одарила его одной из самых лучистых своих улыбок. Он умудрился устоять перед ее сиянием.

— Я знавал вашего босса, — сказал Ролингс.

— Я ему передам. Все, разговор окончен?

— Знаете, вы даже говорите точь-в-точь как он.

— Ага, я при нем вроде болвана, — сказала я. — Гляньте в окно, Фрэнк стоит на тротуаре и вещает, а я повторяю.

Некоторое время Мередит смотрел на меня, потом добродушно сказал, почесывая подбородок:

— Может, ты, Майкл, теперь рискнешь?

Майкл, состроив на ходу гримасу, провел языком по губам. Коллаген! Делает губы пышными и влажными.

— Спасибо, что пришли, мисс Вульф! — сказал он, пожалуй, даже без всякой иронии. — Будем признательны, если вы расскажете вкратце, что связало вас с миссис Марчант и какую, собственно, работу вы для нее выполняете.

— Почту за честь! — Тут я сделала паузу. — Но только прежде вы немного меня просветите. — Молодой метнул взгляд на Ролингса, который молча сидел в стороне. — Фрэнк любит точный отчет. Ну, сами понимаете, чтоб над всеми «i» стояли точки, — завершила я, демонстрируя трепет перед полицейским протоколом.

Ролингс тихонько рыкнул. Или, может быть, это он так усмехнулся? У него одно не сильно отличалось от другого.

— Что ж, в этом смысле Фрэнк не изменился.

Я восприняла это как согласие и переключилась на более любезного Гранта:

— Как он был убит?

— Мы пока не получили заключения экспертизы, но почти наверняка смерть наступила от одной из ножевых ран, от удара сзади в шею при многочисленных ножевых ударах в спину и в грудь.

— Орудие?

— Вез экспертизы точно сказать нельзя, но, как выяснилось, он держал у себя на столе хирургический скальпель, чтобы вскрывать письма. Теперь скальпеля там нет.

— А глаза?

— По предварительным данным, его изуродовали, уже когда он был мертв.

— Ей не показали? Он покачал головой:

— Мы прикрыли часть лица при опознании.

Между прочим, подумала я, мы говорим о даме, которой, вероятно, тоже прошлись скальпелем по области глаз. Впрочем, мне-то известно, что порез порезу рознь. Интересно, заметили ли они? Все-таки приятно, что уже столько часов никто со мной об этом не заговаривает.

— Когда наступила смерть?

Он еле слышно фыркнул, просто чтоб показать мне, что я его достала:

— Примерно между одиннадцатью вечера и половиной третьего ночи.

— Что он так поздно там делал? Ведь, по-моему, ему предстояло ранним утром вылетать в Амстердам.

— Верно. Мы обнаружили авиабилет в его бумажнике. Рейс в шесть тридцать утра. Вероятно, перед отъездом надо было завершить кое-какие дела.

Может, кое с кем встретиться? Гм!

— Есть ли следы борьбы?

— Нет, Но, видно, уже после первого удара он утратил способность сопротивляться.

Мне не терпелось еще кое о чем их расспросить, но не хотелось, чтоб они почувствовали мой интерес. Воспользовавшись моей заминкой, Ролингс перехватил у меня инициативу.

— Итак, — произнес он. — Не пора ли поменяться ролями? Дайте-ка и нам хоть пару минут поработать полицейскими.

Я взглянула на него. Господи, как вы и все ваше племя похожи на динозавров; мозгов с гулькин нос, никак не поймете, что уже наполовину вымерли. Ну же, ну, Ханна, чему тебя Фрэнк учил!

— Разумеется, — улыбнулась я. — Я к вашим услугам, констебль.

Они распределили роли быстро и ловко, значит, к парной охоте привычны. Для начала спросили о том, о чем и без того знали, чтоб просто удостовериться, что я приняла подачу, затем перешли к тому, что их интересовало по-настоящему.

— Так, значит, у вас есть одно из полученных ими анонимных писем?

Это была очередь Мередита, солировал он. Я кивнула. Он протянул руку. Я улыбнулась:

— Не здесь! При себе не держу. Оно у меня в бумагах.

Так. Не прошло и пяти минут, а я уже вру. Полицейские и частные сыщики — традиционная антипатия, никуда не денешься.

Он ощерился:

— Так, может, расскажете, что в нем?

Что рассказывать-то? Письмо в простом коричневом конверте, марка центрального лондонского почтового отделения, составлено из написанных от руки и вырезанных слов.

— Есть соображения насчет почерка?

— Угу, — сказала я. — Похоже, почерк Камю.

— Что-что?

— Это я так. Сорвалось. Нет, почерк незнакомый. — А письма, приходившие в оздоровительный центр?

— Я их не видела, но, судя по словам той девицы, стиль более или менее совпадает. Только там послания были печатные.

— Вы считаете, что между этими письмами есть связь?

Я медлила с ответом. Не ловушка ли этот вопрос?

— Я… да, я склонялась к такому выводу.

— А что это за девица, которая занималась вредительством?

— Лола Марш? Ну, на убийцу она, по-моему, не тянет, хотя данное событие возвращает ее в список подозрительных лиц.

— Оливия Марчант сказала, вы не знаете, где она? Я покачала головой;

— Никаких следов. Она вышла из такси у Редингского вокзала и растворилась в ночи. Если прочесать все крупные салоны красоты в стране, думаю, можно ее отыскать. Я такими возможностями не располагала.

Молодой с улыбкой спросил:

— Тогда, может, расскажете про досье пациентов Марчанта?

— Что рассказать?

— Нашли вы что-нибудь?

— И да, и нет. Сначала имелось примерно три десятка потенциальных подозреваемых. Я сократила список до десяти. С большинством либо виделась, либо говорила по телефону.

— И?..

— Картонного Мориса Марчанта в качестве объекта для пристрелки ни у кого из них не обнаружила.

— А остальные? — вполз в разговор Ролингс, учуяв поживу.

— Прошу — они ваши. Одна липосакция, пара случаев с отвисшими веками, уменьшение челюсти путем ринопластики.

— Как-как?

— Это когда у вас подбородок чересчур выпирает. Отрезают кусок и добавляют вам к носу.

Я вовсе не хотела его обидеть, но ведь никогда не угадаешь, где у кого слабое место. Ролингс метнул на меня свирепый взгляд. Вдруг мне подумалось, что это дело, пожалуй, не для него. Да, он много перевидал женских тел, изувеченных ножами, но, как правило, то были трупы. Как большинство копов, он чувствовал себя крутым мужиком, и я с трудом могла представить его непринужденно беседующим с богатыми реконструированными дамами об их любимых способах кидать деньги на ветер. Что за дребедень! Ему подавай гонки с препятствиями!

— Ага, — сказал Грант, вступая в разговор, чтоб помочь напарнику из него выйти, — так, значит, мы можем забрать у вас эти досье?

— Милости прошу! Я только и жду момента передать их в более достойные руки, — сказала я, давая им повод еще выше задрать носы.

— Когда вы в последний раз перед убийством видели ее? — Ей-ей, судя по тону Ролингса, моя грубая лесть достигла цели.

— Кого?

— Царицу Савскую!. Вашу клиентку, миссис Марчант.

— Э-э-э… В воскресенье утром. Она занесла досье ко мне домой.

— И это было ваше последнее с ней общение?

— Нет. Во вторник она звонила, спрашивала, как продвигается расследование.

— Откуда звонила?

— Понятия не имею. Я не интересовалась.

— Ну а муж?

— Что муж?

— С ним вы виделись?

— Да. Вчера в обеденное время.

— Вот как? Беседовали насчет угроз?

— Нет. Нет, я… э-э-э… пришла к нему как к специалисту.

И тут Ролингс, конечно, не выдержал:

— И по какому конкретно поводу?

— Я работала подсадной уткой, — спокойно сказала я. — Думаю, вы о таком слыхали? Это когда приходишь, называешься чужим именем, забираешь наркотики, нарушаешь закон, а потом арестовываешь за это других.

— Вот черт, как Фрэнк такую бабу терпит! — сквозь зубы процедил Ролингс Гранту, после чего обратился ко мне: — Послушай, дамочка, будешь меня подковыривать, я тебя так подковырну, что мало не покажется, ясно?

— Понял! — кротко ответила я. Да ну тебя, Мередит, девчонки шутки любят, а ты шуток не сечешь.

— Какое у вас осталось мнение о Марчанте, мисс Вульф? — Теперь спрашивал вежливый.

— Уверенный в себе преуспевающий мужчина. Словом, как и подобает хирургу-эстетику.

— Привлекательный внешне?

Я пожала плечами:

— Ну, до жены ему далеко, если вы это имеете в виду.

— Не заметили, что он нервничает, напуган чем-то? — снова метнулся на прорыв Ролингс.

— Нет. Наоборот. Да и к чему бы ему пугаться, ведь он же не знал, что уже на мушке.

— Как вы думаете, не был он из тех мужчин, которые способны вызвать в женщине ненависть?

Ну-у, Ролингс, это называется подлавливать. Ма-аленький крючочек, от дубины ведь рыбка увернется.

— Смотря насколько он ей угодил, — сказала я. — Некоторые женщины весьма ревностно относятся к своей внешности.

Зазвонил телефон. Грант снял трубку, что-то пробормотал, протянул напарнику.

— Ролингс! — представился тот, как будто звонившие были не в курсе. Слушая, он не сводил с меня глаз. Потом сказал: — Он уверен? — продолжая смотреть на меня.

Черт побери! Ну, прямо кино! У меня от волнения даже дыхание перехватило. Но я постаралась виду не подавать.

— Сейчас буду, — сухо отрезал Ролингс, положил трубку и, склонившись к Гранту, что-то тихо ему сказал.

Вид у обоих был крайне радостный. Ролингс встал.

— Ну что ж, спасибо вам, мисс Вульф за э-э-э… помощь. Передайте Фрэнку от меня привет. Сержант Грант проводит вас до вашей конторы, заберет досье. До скорого, Майкл!

Я подождала, пока за ним закроется дверь. Потом сказала:

— Грандиозная личность, правда? Должно быть, работать с ним — море удовольствия. Значит, я под стражей?

И по тому, как дрогнули у Гранта губы, я поняла, что ему смешно, но рассмеяться по-настоящему не хватает пороху.

Глава 15

Тем не менее расставаться ему со мной явно не хотелось. Короче, когда он узнал, что досье у меня дома, а не в конторе, настоял на том, чтобы проводить до дома. Даже в служебную машину посадил. Признаюсь, меня как обухом поразила мысль, что они просто не верят, что я сама привезу им досье; впрочем, в нашем деле привыкаешь разочаровываться в людях.

Пробки были чудовищные. Если бы я не сидела рядом, Грант, вероятно, включил бы сирену. Я ему сказала, чтоб не стеснялся, включал, но он только улыбнулся. Под конец я вынуждена была пуститься в разговор, чтобы не клевать носом.

— Значит, Ролингс ваш партнер?

— Да, мы вместе работаем.

— Давно?

— Примерно год.

— Ну и как?

Он смешно, почти по-девчоночьи поджал губы. Интересно, стала бы я с ним спать, окажись мы в пустыне? А может, если вспомнить мои недавние открытия, предпочла бы ему какую-нибудь Сью Лоли? Да что ты, Ханна, дурью маешься! Занялась бы лучше делом. Гранд все еще не ответил на мой вопрос, впрочем, ответа я и не ждала.

— Ну а вы? — вместо этого спросил он. — Давно у Фрэнка Камфорта?

— Три с половиной года.

А ведь шла на временную работу!

— Нравится? Хороший вопрос.

— Я больше ничего не умею делать, — сказала я.

— А что ж в полицейские не пошли? — Опять не поймешь, то ли в насмешку, то ли всерьез.

Я пожала плечами:

— Раньше из-за того, что форму ненавижу. А теперь, пожалуй, по принципиальным соображениям. Неужели вы до сих пор этого не поняли?

— Инспектор Ролингс сказал, что вы та самая женщина, при которой год назад малышка напоролась на взрывное устройство, подложенное психом из общества защиты прав животных.

Видно, Ролингс свое дело знает. Верно, я та самая женщина. Только вот Мэтти не просто «малышка». Неповторимая, неистовая Мэтти, настолько полная жизни, что иногда мне кажется, она по-прежнему жива — просто решила на какое-то время исчезнуть с глаз. М-да. Сейчас не время заклиниваться на проколах.

Лучше переключиться на что-нибудь, только бы не вспоминать.

— Если соберетесь пройтись по моему списку, — сказала я, — может, сумеете получить командировку в Милан.

— В Милан?

— Ну да, одна итальянка делала подтяжку лица, а оно поехало обратно. Это ее ужасно огорчило.

— Вы же вычеркнули ее!

— Да так просто. Показалось, она ни при чем, — сказала я, умолчав об алиби.

— Не думаю, что за убийцей нам придется далеко ездить.

— Правда? — Я выдержала паузу. — Вообще-то я и Фрэнка могу спросить. Ему всегда все рассказывают. Старые связи, знаете ли, одна компания. — Грант покосился на меня. — Выкладывайте. Если это мужской секрет, скажете Ролингсу, что я из вас вытянула под пыткой. — На сей раз определенно у Гранта мелькнула улыбка. Неплохо. Есть в нем, значит, что-то человеческое. — Ну и?..

— Как вам она?

— Вы про мою бывшую клиентку миссис Марчант? — уточнила я на всякий случай. — Не знаю. Пока еще полной ясности нет.

Он усмехнулся:

— Знаете, ведь ей пятьдесят. Потрясающе! Выглядит как минимум лет на десять моложе. Как вы считаете, основательно ему пришлось над ней поработать?

— Порядком! А что? Разве это повод ее подозревать? Я-то думала, что уж у кого, у кого, а у нее нет причин быть недовольной.

Грант улыбнулся:

— Выяснилось, что она видела его вчера вечером.

— Да, знаю. Она мне сказала.

— Возникла ссора. Это она сказала вам?

— Э-э-э… да вроде бы нет. — Вместо того чтобы ходить с туза, я кинула двойку треф.

— Регистраторша задержалась, чтоб привести в порядок документы. Слышала ссору краем уха.

Ах, вот как, регистраторша! Вот куда они укатили, пока я прохлаждалась в приемной их полицейского участка. Спасибо, что вернулись, а то могли бы уже и дело закрыть.

— Из-за чего ругались?

— Из-за какой-то женщины, с которой он вроде встречается.

— Что вы говорите! — постаралась в меру изумиться я. — В самом деле?

— Распалились, дело дошло до крика. Обвиняли друг друга в том, что предприятие на грани краха. Миссис Марчант выбежала от мужа расстроенная, в слезах.

Я выдержала паузу, после чего спросила:

— Регистраторша уловила имя женщины?

— Нет, но когда Марчант обнаружил, что она еще не ушла, то это его явно смутило. Стал говорить, что жена нездорова, просил не придавать значения тому, что слышала.

Грант умолк. И тут я подумала, что Ролингс, должно быть, не слишком обрадуется, если узнает, что его напарник выдает мне их тайны. А может, Грант хочет самостоятельно решить эту задачку? Таким образом, набирает себе очки?

— Как вы думаете? — спросил Грант. — Марчант был любитель развлечений на стороне?

— Не знаю, — пожала я плечами. — По работе ему приходилось с утра до вечера щупать женщин.

Но мне он показался весьма уравновешенным мужчиной.

— М-да…

— А как Оливия Марчант объяснила?

— Никак. Сказала, ничего особенного, просто размолвка по деловым вопросам.

Ну вот! Отказ от содействия полиции! Еще одно свидетельство не в ее пользу. Надо бы мне с ней переговорить. Впрочем, это едва ли можно счесть неопровержимой уликой.

— Ладно, ну повздорили они. И на этом основании вы отказываетесь от поездки в Милан? — спросила я после очередной паузы.

Грант не ответил, и я поняла, что он выложил не все, но больше откровенничать не собирается. Взглянула на него. Он поймал мой взгляд.

— Ролингс сказал, что после гибели той девочки вы так и не открыли полиции всего, что знали.

— Да что вы говорите? — воскликнула я с видом оскорбленной невинности. — Что ж, признаюсь, мне крайне обидно это слышать. Ведь я без малейших колебаний уже готова передать в ваше пользование все досье, которыми располагаю.

— Вот-вот, — сказал он, — а то я уж было засомневался.

После подобных вызывающих намеков на мою безнравственность я, разумеется, и не подумала приглашать Гранта к себе наверх. При первом свидании леди имеет полное право не допускать интима. Даже полицейскому это ясно как день. Кроме того, я не была уверена, что хорошо припрятала свой запас наркотиков.

Досадно, что нельзя было скопировать все, но все-таки я успела пропустить наиболее важную информацию через факсовый копир и засунуть листы снова в папки, прежде чем он успел бы что-либо заподозрить. Анонимная записка оказалась такая мятая, что копия смахивала на эскиз Джокасты Инеc[30] для современных обоев, но все-таки разобрать написанное было можно. Складывая эти драгоценные досье в коробку, я неожиданно сотворила такую гнусность, какой сама от себя не ожидала. В последний момент выдернула одно дело из пачки. И ради спокойствия души спихнула за кухонный стол, чтобы все это выглядело как чудовищное недоразумение. Утаивание улик. Аморальный и противозаконный поступок. Даже полицейские прибегают к этому только в исключительных случаях.

— Это они?

— Все они в вашем распоряжении, — сказала я с улыбкой, склоняясь к окошку машины и посылая Гранту прощальный привет.

Он предложил подбросить меня обратно в центр, но я отказалась, потому что, по правде говоря, мне не хотелось, чтоб он узнал, куда я поеду. Он открыл коробку и бегло пролистал досье.

— Надеюсь, вам понравятся фото, — сказала я, едва перед Грантом открылось изображение мощного зада. Он тихонько прыснул. — Между прочим, и мужчины этим не гнушаются. Чтобы стать еще привлекательней для слабого пола.

Грант поднял на меня взгляд. Он явно не понимал, как расценивать мои слова. Ведь говорила же! Я — полный профан в смысле всяких заигрываний. Я и не заигрываю.

— Жаль, что Марчанта больше нет, — весело сказала я. — Классно убирал брюшные складки. Может, инспектор розыска Ролингс спросит у миссис Марчант, не присоветует ли она кого-нибудь еще. Возможно, она выхлопочет для него скидку.

Грант покачал головой:

— Знаете, не хотел говорить вам гадости, но неужели вам не надоело? Может, хватит из себя постоянно что-то корчить? Столько сил впустую, и людям не даете нормально с вами общаться.

— Да что вы? — воскликнула я, правда, без особого куража. — А я-то думала, что смешно.

— Может, и забавляете, да только это все равно неумно, потому что рано или поздно вы к нам обратитесь, и уж тогда мы вас позабавим.

Я рассмеялась. Конечно, он прав. Только мое ослиное упрямство не позволяло мне с ним согласиться.

— Простите, старые привычки живучи, — сказала я. — Я подумаю над вашими словами.

Он кивнул, но ни он, ни я полного доверия друг к другу пока не испытывали.

— Что ж, я, пожалуй, поеду.

— Снова на место преступления? Разумеется, он не ответил. Я выдернула руку из окошка, как раз когда оно поплыло кверху. Уже почти поднялось, и вдруг он надо мной сжалился.

— Послушайте, — бросил он через двухдюймовую щелку, — если мы что-нибудь обнаружим, я дам вам знать, идет?

Взгляд был такой честный, что я почти поверила.

Он уехал, я поднялась по лестнице. И мне снова сделалось кисло. В отсутствие Гранта в мозгу образовалось пространство, достаточное для того, чтобы туда вползли мысли о супружеской измене, не потеснив мыслей об убийстве. Трудно сказать, что давило меня сильней. Подходя к двери, я услышала голос, записывавшийся на автоответчик:

— Ханна, это Кейт, я звоню, чтобы…

— Кейт, привет, это я! Я здесь. Погоди, выключу автоответчик.

Я нажала «стоп». Ну вот мы и на связи: обманутая жена и частный сыщик. Пожалуй, я бы решила, что сама судьба подсказывает мне, как быть дальше, но услышанное сбило меня с толку.

— Послушай, я звоню, чтоб сказать, что на пару дней уезжаю вместе с детьми.

— Уезжаешь?

— Да. Мы едем к маме.

— К маме? — снова по-дурацки переспросила я. — А разве она…

— Нет, нет! Она ничего не знает.

— Понятно. А Колин?

— Он просто… — Она осеклась, я услышала на заднем плане тоненький голосок, знакомый, канючивший. Кейт не выдержала, взорвалась: — Нет, Эми, я сказала «нет», ясно? Немедленно поднимись наверх и отдай ему то, что взяла. Нет, я сейчас приду. Иди! — И мне: — Прости!

— Ничего. Послушай, ты это…

— Просто так. Навестить. Чтоб нам обоим слегка отдохнуть друг от друга.

— Ну да. Понятно. — Разумеется, ничего мне не было понятно. — Скажи, что делать в твое отсутствие?

— Ничего не надо. Все великолепно обойдется. Ханна, я хотела тебе сказать, мне стыдно за вчерашнее. В общем, я не хочу, чтобы ты…

— Не волнуйся, Кейт. Оно не стоит того.

— Нет, стоит, это важно. Я не хочу, чтоб ты чувствовала себя потом в чем-то виноватой. Не надо было мне тебе говорить. Это все… словом, это касается только Колина и меня. Как-нибудь сами разберемся.

— Ну да, конечно, — сказала я.

— Мне не хочется, чтобы у тебя остался…

— Неприятный осадок? Нет, не остался.

— Ну и хорошо.

Я ждала, что она скажет что-нибудь еще, но сестра молчала.

— Ну а я вся в трудах, как пчелка, — сказала я. — По уши в криминале, Позвони, когда вернешься. Скажи маме, я ее люблю. Скажи, что кастрюльки у меня теперь новые.

— Она не поверит.

— Пусть, но раз уж мы обе врем, может, сойдет не слишком заметно, — отозвалась я, уже понимая, что брякнула бестактность.

Пауза.

— Прости меня, Кейт, — сказала я и — следом: — Знаешь, мне надо кое-что тебе рассказать…

— Рассказать?

На заднем фоне Бенджамен разразился оглушительным злобным ревом. Что бы Эми ему ни возвратила, она, очевидно, снова это у него отобрала. Я поняла, что Кейт сейчас не до меня. Да и что, собственно, я ей расскажу? Что выследила, как ее муж наведывался в квартиру подвального этажа в Кэмден-Тауне? Выброси это из головы, Ханна! Сейчас не время.

— Э-э-э… ничего. Ничего! Я загляну, когда ты вернешься. Желаю хорошо провести время.

Я швырнула трубку. Отлично! Сперва полицейские дают мне по мозгам, потом родная сестра. Выходит, с этого момента я должна все забыть, ни во что не вмешиваться. Уйди, не путайся, девочка, под ногами. Взрослые сами разберутся. Что же она раньше не сказала, до того как я взялась выполнять для нее эту черную работу. Черт, а что, если они с Колином возьмут и помирятся? Как я тогда в глаза ему буду смотреть? А с другой стороны, как быть, если они не помирятся?

В данных обстоятельствах уж лучше углубиться в решение задачки с убийством. Я заварила чудовищно крепкий кофе, чтоб побороть внезапное острое желание прилечь и заснуть. Еще будет время, высплюсь. Подойдя к кухонному столу, я даже притворно всплеснула руками от изумления при виде одинокой серой папки на полу — кто знает, где может в наше время притаиться скрытая камера. Сунув папку в сумку, я кинулась за дверь.

Сегодня на северной линии метро мне крупно повезло. Просто не верилось, что я в общественном транспорте. Я сидела напротив парочки подростков, которые всю дорогу не могли оторваться друг от дружки, хихикали, обнимались и бормотали всякие нежности друг другу в ухо. Рядом с ними я казалась себе восьмидесятилетней старухой.

Выйдя на Уоррен-стрит, я пошла пешком. Светило солнце, и было уже совсем тепло. Я сняла жакет. Лондон даже похорошел — сверкающие мостовые, зеленая листва, голубое небо. Харли-стрит казалась на редкость нарядной и шикарной.

Снаружи стояли две полицейские машины. Я признала в одной машину Гранта. «А номер-то твой я засекла!» — подумала я, направляясь к регистратуре. Естественно, вход в приемную Марчанта на третьем этаже был закрыт для скромного частного сыщика. Это давало Ролингсу с Грантом абсолютное и полное превосходство, ведь никто, кроме них, к месту преступления не допускался. Надо все-таки просочиться.

Полицейский, дежуривший при входе, был совсем еще мальчишка. Я протянула ему свою визитку. Назвалась, сказала, что сержант Грант просил подойти побеседовать с ним к трем часам. Можно подняться?

— Простите, нельзя! Пропускать не разрешено.

— Но он ведь там, наверху! — бойко затараторила я. — Снаружи его машина, он говорил, что как только вернется, у него встреча с Ролингсом.

— Э-э-э… да… Они вместе наверху. — Парень явно был сражен моей необыкновенной осведомленностью. Я тоже.

— Но они опрашивают кое-кого, просили не беспокоить.

— Отлично, — сказала я. — Я поднимусь и подожду у дверей.

И двинулась по направлению к лестнице. Полицейский попытался схватить меня за локоть, но промахнулся.

— Констебль, — сказала я, — вы уж извините, но у меня важнейшая информация в связи с убийством Мориса Марчанта и надругательством над его трупом, имеющая прямое отношение к допросу, который они в данный момент ведут, и, мне кажется, вы рискуете иметь неприятности, если помешаете мне ее передать. Будьте любезны!

Так был взят первый барьер.

Дверь в офис Марчанта оказалась открыта. Отметив, что замок не поврежден, я осторожно прошмыгнула под желтой лентой, преграждавшей вход. Дверь из холла в одну из комнат была приоткрыта, и через узкую щель я увидела, что Ролингс с Грантом разговаривают с каким-то пожилым мужчиной. Все трое были весьма увлечены беседой. Настолько, что даже меня не заметили. Я на цыпочках прошла мимо и заглянула в приемную. Здесь замок также не был взломан.

Пол был прикрыт пластиком, мужчина в штатском сосредоточенно и методично проходился кисточкой по поверхности письменного стола и кресла. Место у стола, где был найден труп, окружала, точь-в-точь как в кино, четкая белая обводка. Пятна крови имелись на ковре и на мебели, но все как-то в одном месте. Должно быть, Марчант, получив смертельный удар, рухнул, где стоял, а тот, кто пырнул его ножом, видимо, находился в глубине комнаты. Я шагнула через порог, но мужчина в штатском замахал рукой с зажатой в ней кистью:

— Эй, нельзя входить! Запрещено. Здесь работает полиция!

— Простите, у меня встреча с сержантом Грантом. Он ждет меня.

— Разве?

Я обернулась: названный сержант стоял на пороге, за ним Ролингс и пожилой мужчина.

— Привет, Майкл, — сказала я, убрав весь свой сарказм. — Простите, что побеспокоила, но только вы уехали, я обнаружила это у себя за письменным столом. Решила, лучше подвезти немедленно, вдруг что-то важное.

И с этими словами я протянула Гранту серую папку. Надо отдать ему должное, он не стал недоверчиво выгибать бровь, просто кивнул и взял у меня папку.

— Привет, — сказала я старому джентльмену. — Меня зовут Ханна Вульф, а вас…

— Гоните ее отсюда! — рыкнул Ролингс, потянув старика за рукав. — Пойдемте, мистер Мейтер. Сейчас организуем, чтоб вас подбросили домой.

Мистер Мейтер, вид у которого был такой, будто он целую ночь не сомкнул глаз, вяло улыбнувшись, взглянул на меня и покорно заковылял за Ролингсом. Мы с Грантом проводили их взглядом.

— Как вы думаете, когда его ударили ножом, он стоял у письменного стола или у окна? — спросила я, как только те двое скрылись из виду.

Грант молчал.

— Ну, конечно, у стола, — продолжала я. — Убеждена, что вы правы.

— Ханна….

— Так это тот уборщик, который его обнаружил? Хотя нет, для уборщика староват. Может, швейцар? Он что-нибудь видел? Вид у него такой, что вроде бы да.

— Ханна, если вы не уйдете…

— Ухожу, ухожу! — сказала я, поворачиваясь к выходу.

Он провел меня до самой лестницы. Снизу донесся звук открывающейся двери лифта. Старик вот-вот уедет, и Ролингс позаботится не подпустить меня к нему и на пушечный выстрел, по крайней мере пока. Я зло взглянула на Гранта:

— Сами говорили, что скажете. Не стоило мне из кожи лезть, лететь к вам с этой папкой.

— Да, — тихо сказал он. — Не стоило.

Голос Ролингса взметнулся снизу к нам: тот отводил душу, снимал стружку с юного констебля. Скоро будет здесь, слюною брызжущий и в выраженьях резкий. Так что сейчас или никогда.

— Не передумаете? — спросила я. — А то, может статься, у меня завалялось еще что-то очень важное!

— Не искушайте судьбу, Ханна, — сказал Грант, и на его лице появилась знакомая гримаска — губы поджал, расправил.

Что это? Неужели я начинаю к нему привыкать? Подмечаю его манеры. Такое смешное лицо делалось у него, когда он обдумывал, что сказать.

— Это швейцар. Он, кажется, слышал, как кто-то примерно в половине первого ночи поднимался по лестнице.

— И?..

— Значит, можно точнее определить время, когда наступила смерть.

Так, минуточку, повременим с сенсацией:

— Но кто именно — не видел?

— Он видел, как кто-то выскользнул через черный вход, только и всего. Описать не может. Со зрением плоховато.

Мгновение я пытливо смотрела на Гранта. Иногда это трудно ухватить. Полицейские очень похожи на политиков. Даже если говорят правду, умудряются при этом сохранять двусмысленное выражение.

— Ну а раньше? Он видел, чтобы кто-нибудь приходил?

— Нет. Правда, примерно в половине двенадцатого он выходил приготовить чай. И если Марчант сверху кнопкой открыл посетителю дверь, вполне мог не услыхать.

— М-да, — произнесла я в раздумье, — нечего сказать, свидетель что надо. Слепой и глухой. Какая жалость!

— Да уж. Впрочем, как знать, может, вы принесли мне что-то более стоящее?

Грант похлопал папкой по ладони. Глядите-ка! Ишь как заважничал, мерзавец!

— Спасибо за папку, Ханна, — сказал он, протягивая руку.

Я оставила ее висеть в воздухе на случай, если он не прочел моих мыслей.

Внизу у лестницы я прошла мимо Ролингса. Он был так доволен собой, что почти позабыл принять свирепый вид. Недобрый знак.

День из теплого превратился в жаркий — будет о чем поболтать погодным комментаторам. Снова скинув жакет, я зашагала к парковке. Возможно, я наивна, но вранье Гранта я не приняла близко к сердцу. Если Мейтер и в самом деле что-то видел, Грант вряд ли со мной поделится, пока они все не проверят. Правда, если положиться на Оливию, возможно, она сумеет раскопать адрес этого швейцара.

Я настолько терпеть не могу, когда разговаривают по мобильнику прямо на улице, что позвонила ей только из машины. Но из квартиры на Уигмор-стрит вещал автоответчик со старой просьбой оставлять сообщения им обоим. Я назвалась, подождала, но Оливия так трубки и не подняла.

Я прикрыла глаза. Опять напомнило о себе устойчивое недосыпание. Да уж: работа, как видно, досталась мне хлопотная. Три дня голодала в оздоровительном центре, три последующие ночи проторчала в казино, в концертном зале и в полицейском участке. Не удивительно, что все вижу как в тумане. Я отрыла из сумочки свой список подозреваемых, чтобы с его помощью снова расшевелить мозги. Раз нет факта взлома, значит, ищем того, кто достаточно хорошо знал Мориса Марчанта, чтобы тот его впустил. Если только у визитера или у визитерши не было своего ключа. Поскольку взгляды всех сходились на Оливии, я решила всерьез задуматься насчет нее. Тот факт, что она мне симпатична, роли не играет. Клиенты нередко оказываются убийцами, особенно привлекательные. Кажется, есть такое изречение — где красота, там погибель? А Марчант к этому времени уже стоил немало. Так что налицо явный мотив. С другой стороны, молодость за деньги не купишь. Этот брак с самого начала строился на том, что жене муж гораздо нужнее живой, чем мертвый. Мне вспомнилось лицо Олиеиив слезах. Трудно было сказать, кого ей жаль сильней — его или себя? Я решила отнестись к Оливии непредвзято — в отличие от полиции, которая, казалось, уже напрочь от такого подхода отказалась. Это подвигло меня искать альтернативу.

Увы, мне пришлось отмести мистера Рок-н-Ролла (даже мужчина таких выдающихся способностей, как Пит, не способен за одну ночь укокошить и публику, и хирурга). Вторым по значимости кандидатом был, пожалуй, папаша Рэнкин, глава упитанного семейства с групповых портретов. Но Майорка все-таки далековато, и потребуется время, чтобы узнать, там ли он теперь. С другой стороны, довольно определенно можно было сказать, что сеньора Гаварона прошлой ночью находилась в Милане. Так что оставались Белинда Бейлиол и Лола Марш. Но, насколько мне было известно, Лола в глаза не видала Мориса Марчанта, потому едва ли могла быть впущена к нему после приема, если только не договорилась о тайном свидании. Вместе с тем, Белинда, несмотря на свой строптивый характер, казалось бы, слишком умна, чтоб пойти на такое скверное дело в духе эдиповой мести. И все же, поскольку она обращалась с жалобой и поскольку я, как феминистка, должна придерживаться мнения, что женщина может быть не менее страшна, чем мужчина (вот тебе темка, Пит, для очередного хита), мне ничего не оставалось, как оставить ее имя в списке.

Электронные часы на приборном щитке показывали 4:80 после полудня. Я протерла глаза, присмотрелась. Стало 4:50. Ночной швейцар явно не единственный, у кого проблемы со зрением. Откинувшись на спинку сиденья, я уставилась на мир вокруг. В глазах было жарко и колко, все расплывалось.

Чтобы сделать последнюю попытку решить задачку до того, как ее решит полиция, я поехала домой через казино «Мажестик». Даже и в бодром состоянии в математике я не сильна. Администратор (к счастью, уже другой, не марионетка) любезно мне заметил, что раз срок моего членства пока не составил сорока восьми часов, карточка моя еще в силу не вошла, хотя если мне уж так не терпится, то, пожалуйста, можно явиться вечером, в 10:38. Стоило, конечно, поприпираться, но я рисковала заснуть на полуслове.

И тогда я сдалась и сказала ему правду. Ну, или почти. Сказала, что я близкая подружка Белинды Бейлиол и что мне надо срочно ее увидеть, чтобы передать ей сугубо личное известие. И когда администратор спросил, насколько это срочно, соврала, будто умер родственник. Тогда он куда-то позвонил, спросил, послушал ответ и положил трубку.

— Мне очень жаль. Белинда в данный момент не работает. Дежурный по этажу сказал, она взяла двухнедельный отпуск. Уехала вчера утром.

— Вот как! А он не знает, куда?

— В Мексику.

В Мексику. Я бы сказала, что это алиби. И, решив не размышлять о последствиях этой новости для моего списка, я поехала домой.

Меня ждало единственное сообщение — от Эми. У бабушки нет видео, и Эми заявила, что хочет домой, но мама велела остаться. Не могу ли я заехать к ним, взять видео и привезти к бабушке? Если бы я не была вымотана до такой степени, я бы поддалась искушению взглянуть, как там Колин справляется в одиночку. Вместо этого я хлопнула, не разбавляя, приличное количество водки из холодильника и улеглась в постель.

Я еще продержалась некоторое время и успела дозвониться через оператора до Майорки. Попала на какую-то виллу. Экономка, подошедшая к телефону, сказала на ломаном английском, что Рэнкина нет дома. Я оставила свой номер и попросила передать, чтоб он перезвонил.

Водка начала действовать. Я лежала и перебирала в уме знакомых мне женщин, которым в данный момент еще хуже, чем мне. С Оливии мои мысли переключились на Кейт. И она настолько завладела ими, что я уж было подумала поставить будильник на более раннее время, чтоб застукать Колина в его полуподвальном серале. Но, к счастью для него, водка сделала свое дело, и я уснула, даже не успев дотянуться до выключателя.

К несчастью для него, мне снились кошмары, и я рано проснулась.

Глава 16

Я лежу, свернувшись, в канаве знакомого по снам глухого деревенского проулка, чувствуя совсем близко его отдающее кислым дыхание. В данном случае я понимаю, что это сон, но не знаю, как из сна выйти. И когда он, как всегда, склоняется, чтобы меня ударить, я обнаруживаю, что у меня в руке большой кухонный нож. Он тянет меня к себе, и я каким-то замедленным движением поднимаю нож острием вверх и одним махом, оставляя жирный красный след, рассекаю ему плоть от виска к скуле и дальше до самого подбородка. Его рука поднимается ощупать рану, и тут, скорее в удивлении, чем в судороге боли, он пальцами хватается за край взрезанной кожи и начинает медленно отрывать ее от лица. Кожа, потрескивая и вспарываясь у рта, у носа, у глаз, сходит с черепа, как резиновая маска. Перед глазами ярко обнажается внутренняя мягкая ткань. Я зажмуриваюсь, начинаю кричать, конечно же беззвучно, и мой ужас эхом разносится по длинным коридорам этого сна, в то время как я отчаянно стараюсь проснуться. Очнулась я вся в поту, в тисках прилипшей к телу сорочки, пухового одеяла и духоты знойного уже спозаранку утра.

Некоторое время я лежала, щурясь от яркого света, ощущая в теле невыразимую свинцовую тяжесть, словно только что восстала из мертвых. Трусиха. Надо было не закрывать глаза, смотреть. Разглядеть, чье лицо там прячется внутри. Ведь, возможно, сам Всевышний подсказывал мне тайну преступления.

Я взглянула на часы у кровати. 6:10 утра. Салон в западной части города, где раньше работала Лола Марш, открывается только в половине десятого. Бедняга Колин.

На улице меня встретил подернутый дымкой рассвет. Если бы мир не был помойкой, наполненной вредителями, убийцами и неверными мужьями, я бы сказала, что день выдался прекрасный. Я не стала мелочиться и поджидать у его дома, отправилась прямо к ней. Конечно, можно было и просчитаться. Возможно, четверг не его день. Или же, искренне скучая в отсутствие жены, Колин решил бросить ту, другую, и спасти тем самым свой брак. С другой стороны, кот из дома — мыши в пляс… Впрочем, поглядим.

В 7:27 «ровер» Колина, вывернув из-за угла, двинулся по улице, выискивая парковку. Я нырнула под приборную доску, когда он проезжал мимо. Колин вышел, запер машину. Теперь он выглядел совсем иначе. Уже не в тренировочном костюме. Впрочем, зачем тот ему сегодня. Дома никого нет, дурачить некого. Я смотрела, как он сходит вниз по ступенькам и скрывается в доме. И засекла время, чтоб точно знать, когда вошел, когда вышел. Отработанные привычки устойчивы. Когда над лестницей бойко взлетела его плешивая макушка, оказалось, что он пробыл там ровно пятьдесят три с половиной минуты. Стоило за это деньги платить! Хотя у нее, надо думать, свой график, она их эшелонирует, как самолеты б аэропорту Хитроу. Чтобы не столкнулись на взлетно-посадочной полосе. Между тем мне в голову пришла идея. Нет, я не сошла с ума. Я решила твердо и бесповоротно. Объявлюсь и использую внезапную встречу как предлог для разговора. Но прежде пусть он у меня испугается.

Быстрыми шагами Колин направился к машине. Я стояла на тротуаре напротив и смотрела. Он меня не заметил. Слишком был занят своими мыслями, оживлял в памяти сладкие моменты. Сел в машину и только собрался повернуть ключ зажигания, как я легким пируэтом подскочила к правой передней дверце и игриво постучала в стекло.

Он вздрогнул, поднял глаза и в первый момент даже меня не узнал. А когда узнал, сделался серого цвета. Я смотрела, как краски исчезают с его лица — представьте, как человек краснеет, но только все в обратном порядке. Колин нажал кнопку, боковое стекло опустилось. Вот мы и вместе.

— Колин? — постаралась я произнести поласковей.

— Ханна? Э… э… э… что… что ты тут делаешь?

— Я при исполнении. Ну а ты?

— Я… я… был… э… я товарища навещал. Я… у нас была встреча, деловая… завтрак.

— Угу. Я понимаю, уйма работы, но это уже чересчур, — тараторила я, открывая дверь и проскальзывая на переднее сиденье. — Что, очередное слияние?

Физиономия Колина снова поменяла цвет, став из серой мертвенно-белой.

— Не возражаешь, я посижу с тобой пару минут?

— Э… Нет. А ты что тут так рано делаешь? — снова спросил он, видно взволновавшись настолько, что даже забыл, что уже задавал этот вопрос.

— Да вот наблюдение веду. Слежу за одним домом.

— За домом?

— Да. Для клиента, — сказала я, указав в противоположную сторону от той, откуда появился Колин.

— Для клиента? — И было видно, что ему до боли хочется задать мне вопрос. Я предоставила ему немножко попотеть. Но ожидаемого удовольствия мне это не принесло, и я не стала тянуть.

— Вообще-то я рада тебя видеть, Колин, — сказала я. — Все хотела поговорить с тобой о Кейт. Она, по-моему, была сама не своя, когда я заходила к вам на прошлой неделе. Я беспокоюсь, все ли у вас в порядке?

— Гм, ну да… Послушай, Ханна, я не могу сейчас разговаривать. Боюсь опоздать на работу. Мне надо ехать.

Не желает откровенничать — достойное решение.

— Что, очередная встреча?

— Да.

— Очередной приятель?

— Да… то есть нет. Нет. Обычная работа.

— Номер тридцать четыре?

— Что-что?

— Номер тридцать четыре. Ведь в этом доме у тебя была встреча?

— У меня? Да…

— Там у нее внизу гимнастический зал, наверное?

— Зал?

— Ну да, гимнастический зал. Ты ведь Кейт уверяешь, что там тренируешься. А сам трижды в неделю в десять минут восьмого подкатываешь прямо сюда.

— Черт побери! — Наконец-то до него дошло. И шибануло с такой силой, что я даже почти услыхала удар. — Черт побери, так ты следила за мной?

— Нет, — сказала я. — Не за тобой. Просто за номером тридцать четыре. За всеми мужчинами, которые туда входят и оттуда выходят. Тебе известно, что сегодня утром ты уже не первый?

Он смотрел на меня и, казалось, от страха уже утратил дар речи. Какое-то упоительное мгновение было очевидно, что он и в самом деле поверил, будто я здесь по службе, не по личному делу. Но вот заработал мыслительный аппарат. Как бы я к Колину ни относилась, все-таки идиотом я его не считаю.

— Господи, Ханна, это просто непостижимо! Ей-богу, просто непостижимо! Какого дьявола ты себе позволяешь? Какое ты имеешь право шпионить за мной?

— Какое право? Это, Колин, ты точно подметил! Давай, давай поговорим о правах. Ты хоть раз взглянул на нее? Ты что, не видишь, что с ней творится? Она совершенно очумела от забот. Орет на детей, исхудала, половина от нее, наверное, осталась. Она так жутко психует из-за тебя, из-за ваших раздоров, что чуть ли не свихнулась. А ты — за дверь, у тебя, видишь ли, «спортзал»!

— Господи, какая ты дура… Она знает, чем ты занимаешься? — Ага, ярость переходит в панику, я уже чувствую, как она бурлит, как переполняет его. — Кейт знает про… — Он осекся.

— Про что? Про номер тридцать четыре трижды в неделю? Нет, Колин, не переживай! Это я у вас такая подозрительная. Кейт не до того, она все старается подыскать тебе оправдание. То работы у тебя выше крыши. То дети отдалили вас друг от друга. И вообще, может быть, это все ее вина. Должна тебе сказать…

— Заткнись! Заткнись, тебе говорят!

Для мужчины с нулевой харизмой он умудрился сделать невозможное с голосом. Его резкий окрик вмазал меня в сиденье почище любого удара. Колина трясло от ярости.

— Теперь слушай меня. Мы с тобой никогда особо не жаловали друг друга. Но у нас обоих хватало здравого смысла не наступать друг другу на ноги. Ты в наших отношениях с Кейт ни черта не смыслишь. Слышишь ты? Ни черта! Думаешь, что да, на самом деле нет. Ты глупая, упертая баба, у тебя в жизни ни с кем не было настоящей близости, и потому ты никогда не сможешь понять, как это бывает у других. То, что я делаю здесь, касается меня, и только меня. И если ты хоть словом обмолвишься своей сестре, то я уж не сдержусь, я… я…

— Ну что «я», Колин? Что? Врежешь мне небольно? По праву добропорядочного супруга? Не смей мне угрожать! Я буду говорить своей сестре все, что мне заблагорассудится. Ты ее не стоишь. Никогда не стоил. Мне даже удивительно, что у тебя обнаружилось то, чем такие вещи делаются.

Он схватил меня за руку и с силой притянул к себе. На миг мне показалось, что сейчас он меня ударит. Что было бы замечательно, потому что тогда я дала бы ему сдачи. Но Колин отпихнул меня. Потянувшись к ручке за моей спиной, нажал ее, распахнул дверцу.

— Выметайся! — произнес он голосом, который явно дрожал. — Выметайся, или я сам тебя вышвырну.

Я взглянула на него. От гнева у него буквально скулы свело.

— Ладно, — сказала я спокойно. — Ухожу.

Мое выгружение из машины не было исполнено особого достоинства. Но я компенсировала это, удалившись гордой поступью. На тротуаре меня чуть не сбил с ног пролетевший мимо тип в костюме. Явно опаздывал. Время подпирало, или его распирало. Он скатился по ступенькам вниз к той самой квартирке в полуподвальном этаже. Тип, разумеется, уже был мне знаком, но Колин, вероятно, пересекся с ним впервые. Я обернулась посмотреть, заметил ли он. Но даже если и заметил, в эту сторону Колин уже не смотрел. За стеклом своей машины он сидел, опустив руки и голову на руль. Тело его вздрагивало. Надо же, мой зять рыдает!

Разговор неожиданно сильно на меня повлиял. Вернувшись к своей машине, я обнаружила, что и у меня дрожат руки. Вытащила из бардачка мобильник. Уже набрала мамин номер, но, не дождавшись гудка, нажала кнопку. Черт! Гадко звонить, и гадко не звонить.

По дороге в Западный Лондон меня изводил зной и пробки. Разговор не давал покоя; ярость Колина, точно пила, вгрызалась мне в мысли. Тронуться можно! Ну а чего я ждала? За все восемь лет их супружества, кажется, ни один наш разговор с Колииом не обходился без споров. Если не о делах, то о политике. Если не о политике, то о жизни. Что за хреновину он плел насчет того, что у меня ни с кем не было настоящей близости… Если имел в виду себя, то слава богу. Но, негодуя, а я все-таки чувствовала себя оплеванной. Глупо было бы этого не признать. Ладно, теперь уже слишком поздно. Со злостью всегда так. Она помогает нарушать правила. А иногда это делать необходимо. Интересно, как он поступит? Ему придется все ей рассказать. Скорее всего, не захочет рисковать, ждать, пока я расскажу. Пусть по крайней мере все раскроется. Хуже, чем есть, уже быть не может.

Центр красоты на Чизуик-Хай-роуд был одним из миллиона ему подобных. На голубом дымчатом стекле витрины аэрозольной краской была намалевана девица с непомерно длинными ногами, подвешенная в пространстве. Я так обрадовалась возможности переключиться на другую тему, что почти обрадовалась при виде длинноногой.

Внутри меня встретила уже привычная обстановка: множество молоденьких существ в белых халатиках, ловко манипулирующих своими колдовскими кремами и зверскими скрабами. В таком заведении визитка частного детектива наверняка вызовет порядочный переполох. Одновременно она убережет меня от поползновений персонала заняться моей внешностью. Я выложила визитку перед регистраторшей. Она, как ожидалось, пришла в смятение. Директриса обозревала кабинеты парафиновых процедур, но регистраторша в минуту ее для меня отыскала.

Директрисой оказалась высокая блондинка с избыточным макияжем. Ничего нового. Глаза бы мои на нее не глядели. Я прошла вслед за ней в ее кабинет, одну из десятка кабинок в глубине смахивавшего на кроличий загон коридорчика, куда не проникал естественный свет. Восхитительная мысль! При правильном искусственном освещении лица кажутся моложе. Мне вдруг пришло в голову, что я еще никогда не видела Оливию при дневном свете — в тот дождливый день лицо у нее было полускрыто капюшоном и поднятым воротником плаща. Может, на солнце она вся сморщится. И опять передо мной возник образ мартышки. Я тряхнула головой, чтоб избавиться от наваждения.

— Боюсь, в документах наших сотрудниц…

Та-та-та… Она сносно справлялась с ролью управительницы салона красоты, но я все это уже видала и стала терять терпение. Боюсь, встреча с Колином основательно расшатала мне нервы.

— Послушайте, — сказала я, — хватит морочить мне голову. У вас нет выбора. Если не скажете мне, так или иначе придется в ближайшие сутки рассказать полиции. Почему бы не смириться с неизбежностью? Единственное, что меня интересует, это как Лола Марш объяснила причину своего ухода от вас три месяца назад, и еще — есть ли в ее бумагах хоть какие-то сведения, которые помогут мне ее отыскать.

Мгновение директриса смотрела на меня, потом сказала:

— Я не имею представления, о ком вы говорите.

— Так, начнем с начала, — сказала я, уже едва сдерживаясь. — Маленького роста, толстенькая, молчунья. Проработала у вас с июня прошлого года по конец января. И вы дали ей блистательную рекомендацию, благодаря которой она получила место в «Замке Дин» в Беркшире. Припоминаете теперь?

— Как, вы сказали, ее зовут?

— Лола Марш! — повторила я отчетливо, как героиня «Моей прекрасной леди» на уроке дикции.

— Мне очень жаль. Я здесь уже больше года, и за это время в нашем салоне не было сотрудницы с подобным именем.

— Но рекомендация написана на вашем бланке. Там была подпись!

— В таком случае та, кого вы ищете, могла выкрасть бланк и подделать подпись, — сказала директриса не без некоторого злорадства. — А теперь прошу меня извинить, у меня сегодня много работы.

В машине я смаковала полученное известие, Итак, Лола Марш не только вредительница, но еще лгунья и мошенница. Крупные преступления могут произрасти из мелких грехов. Но какова причина? То, что внешне она отнюдь не Оливия Марчант, едва ли может служить поводом для того, чтоб прикончить ее мужа. Я уж было пустилась в дальнейшие рассуждения, как вдруг пикнул мобильник. Слышимость была плохая, но я не поняла, почему: то ли батарейка садилась, то ли голос у нее дрожал. Впрочем, у меня уже в привычку вошло слышать срывающийся голос Кэрол. Она говорила шепотом, как будто боясь, что ее подслушивают. Оказалось, что час назад в «Замок Дин» нагрянули полицейские. Попросили осмотреть автомобиль Оливии и взять кое-что из ее вещей. В тот момент Оливия находилась в замке, они вместе с Кэрол приехали вчера поздно вечером. Она ответила полицейским отказом, и тогда те пригрозили, что в любое время могут вернуться с ордером на обыск.

— Кто «они», Кэрол? — спросила я, разворачиваясь в переулке, чтоб вырулить в нужном направлении на трассу.

— Те же, что допрашивали вчера. Инспектор Ролингс и тот, что помоложе…

— Грант.

— Да-да, Грант.

— Они сказали, что именно ищут?

— Нет. Сказали, так нужно, и все. Когда я с ними вчера разговаривала… — Тут в трубке снова пошел треск.

— Хорошо, через час буду у вас. Тогда и поговорим. Можете позвать к телефону Оливию?

— Не могу. Она с полицейскими. Она не знает, что я вам звоню. Прошу вас, приезжайте поскорей! Мне кажется, они думают…

Для экономии батарейки я вырубила телефон. Ай-яй-яй, Ханна, когда ты поумнеешь! Некоторые аппараты сродни людям. Не будешь кормить — не будут работать. Во всяком случае, я уже и без нее знала, что они думают. Догадалась.

То, что полицейские так скоро возвратились в замок, означало, что сегодня им известно больше, чем было известно вчера. И настроены они вполне серьезно. Может, медицинская экспертиза подкинула что-то пикантное. Или у швейцара вместе с памятью прорезалось и зрение и он указал пальцем на красавицу с высокими скулами.

Внезапно накатившее лето даже Беркшир приукрасило, одев зеленью. Его британское однообразие было взорвано моим безжалостным воображением. Мысленно вставив в руку Оливии Марчант скальпель, я воображала, как она вонзает его сзади мужу в спину. Потом я представила, как она, усевшись верхом на бездыханное тело, выкалывает ему глаза. Первую картинку представить было легко, страсть и кровь нам прекрасно знакомы по множеству дрянных фильмов. Вторая далась с известным трудом, и было непонятно, оттого ли, что Оливия этого не совершала, или оттого, что я никогда не видела, как это происходит на самом деле.

Я проиграла тот же сценарий с Лолой Марш, орудующей скальпелем. С тем же эффектом. И решила на этом остановиться, пока не выведаю что-либо еще.

«Замок Дин» на солнце смотрелся великолепно. А что, от массажа я бы не отказалась! Я припарковалась на стоянке для сотрудников рядом с машинами Гранта и Ролингса. Слава богу, у них хватило ума не впереться на стоянку для клиенток! Я вошла в здание через черный вход. Кэрол сидела в регистратуре. Выглядела она чудовищно, впрочем, если шефиню подозревают в убийстве, как тут не спасть с лица, если задуматься о безрадужных карьерных перпективах. Она повела меня в знакомый кабинет с табличкой «Не входить». Когда я была здесь в последний раз, Морис Марчант еще делал женщин красивыми, а себя богатым. Как много воды утекло всего за одну неделю!

По дороге мы обменялись несколькими фразами.

— С тех пор как вы звонили, ничего нового не произошло?

— Тут, э… этот, помоложе… Грант приходил, задавал вопросы. Спрашивал, не помню ли, в чем была миссис Марчант, когда она приехала из Лондона.

— И вы вспомнили?

— Да. Сказала, она была в брюках-юбке от «Николь Фархи» и в черном жилете от «Джозефа».

М-да, у Гранта, наверно, пятки загорелись в его носочках из супермакета. Но подтвердил ли этот ответ его подозрения, я понятия не имела.

— А потом спросил, не было ли на ней длинного черного плаща и шляпы. И я сказала, что были. Утром, когда она уезжала в Лондон, моросил дождь, вот она и надела.

Ну, как же, черный плащ. Вещица весьма заметная. Такую, увидев, не позабыть. Ни Кэрол, ни мне. И, судя по всему, еще кому-то.

— Правильно ли я поступила? Надо было говорить?

— Если так оно и было, то несомненно.

— Мне показалось, это для него важно, — сказала Кэрол, но при этом вид у нее был, пожалуй, как никогда пристыженный.

— Что ж. Видно, так и есть.

— Я могу ей чем-то помочь? — с надеждой спросила Кэрол.

— По-моему, это зависит от того, что она совершила.

И тут впервые за все время у Кэрол Уэверли не нашлось что мне сказать.

Они спускались по черной лестнице прямо навстречу мне. Эдакий отряд по задержанию нарушителей порядка: Оливия, женщина в полицейской форме, за ними шериф и его помощник. Она как-то вся постарела, я даже ее не узнала. А может, это дневной свет. Впервые эта женщина не выбирала себе освещения.

— Ханна? — проговорила она в изумлении.

— Здравствуйте, Оливия: — бодро сказала я. — Все пыталась вам дозвониться. Необходимо поговорить. Мы можем уединиться на минутку?

Я адресовала свой вопрос женщине-полицейскому, и та явно не знала, как ей поступить.

— Отойдите, мисс Вульф! Будьте любезны! Ролингс на пике вежливости. Неудивительно, что женщинам в вооруженных силах приходится довольно круто. Мужчины им слова вставить не дают.

Проигнорировав Ролингса, я кивнула Гранту:

— Спасибо за звонок. Я постаралась приехать как можно скорее.

В такие критические минуты надо цепляться за любую возможность повеселиться. Я и повеселилась, глядя на выражение лица Ролингса, повернувшегося к Гранту. Грант тотчас замотал головой в ответ мне и Ролингсу:

— Ханна, тут и без вас проблем хватает, не усугубляйте ситуацию!

— Хватает проблем? Вы ведь не арестантку ведете?

— Нет. Миссис Марчант помогает нам проводить дознание.

— Отлично! В таком случае я должна переброситься с ней парой слов. Она моя клиентка.

— Бывшая, — заметил Ролингс.

— Неправда! — отважно бросила я. — Я по-прежнему работаю на нее. И мне необходимо с ней переговорить.

— Слушай, девуля…

— Нет, дедуля, это вы послушайте! Мне надо побеседовать со своей клиенткой Оливией Марчант. Она не находится под арестом и может разговаривать, с кем ей заблагорассудится. Вы не имеете права ее изолировать и прекрасно это знаете.

Ролингс открыл было рот, чтоб выдать залп, но Грант предупредил извержение:

— Констебль, проводите миссис Марчант в кабинет. Мисс Вульф, попрошу на пару слов.

Оборачиваясь назад, я понимаю, что, возможно, то был знаменательный шаг в его карьере. Один из тех голливудских моментов, когда мужчина совершает настоящий мужской поступок и все вокруг понимают, что он — таки да! — настоящий мужчина и вовсе не младший сотрудник. Оливия с женщиной-полицейским удалились вниз по лестнице. Грант повернулся к Ролингсу.

— Пять минут, сэр, — сказал он. — Я все улажу. Ролингс пыхнул, фыркнул:

— Ну-ну, Майк! Валяй. Кончать надо, мать твою, эту самодеятельность! — Он потопал прочь, явно облегчив душу ругательством.

Что ж, вы так, и я так!..

— Ханна…

— Ну ты и свинья! Я тебе выдаю подчистую всю информацию, избавляю от ишачьих трудов и получаю пинок под зад.

— Ханна, строго говоря, я не обязан тебе ничего сообщать.

— Тогда какого хрена обещал?

— Послушай…

— Хуже того, зачем ты мне врал?

— Я не врал.

— Ищем, значит, черный плащ со шляпой, так? Что произошло? Устроили швейцару гипноз или в последнюю минуту какой-то другой таинственный свидетель объявился?

Грант вздохнул:

— Когда мы с ним беседовали вчера, он не был уверен. Сегодня он уверен.

— Черт побери! Плащ хоть обнаружили?

— Нет. А ты откуда знаешь?

— Уж не от тебя, конечно, — огрызнулась я. — Что насчет него сказала Оливия?

— Не может найти. Говорит, наверно, оставила в офисе у Марчанта во вторник днем.

— Кэрол Уэверли может подтвердить. Она видела, как Оливия возвратилась без плаща.

— Это всего лишь значит, что плащ в тот момент не был на ней. Но он был на ком-то примерно в половине первого ночи. Швейцар готов присягнуть, что видел, как некто в этом плаще выходил из здания.

— Да, но свидетелю с таким плохим зрением суд вряд ли поверит, не так ли? — кротко вставила я.

Грант сконфуженно развел руками:

— Зрение у него отличное.

— Неужели? Поразительно! И все же, по-моему, тебе и самому ясно, что это абсолютно ничего не доказывает. Убийца мог подобрать этот плащ где-нибудь в приемной и накинуть на плечи, просто чтобы выскользнуть из здания. И это можно было бы считать элементарным объяснением того, почему в данный момент плаща у Оливии нет.

— Возможно. Но у нее еще проблема с алиби.

— В каком смысле?

— В таком, что она не может доказать, что находилась в «Замке Дин» в ту ночь.

— Что за чушь! Кэрол Уэверли и половина обслуживающего персонала видели, как она возвратилась.

— Не исключено, что она выехала снова.

— Угу, не исключено, что инспектор Ролингс — скрытый буддист. Где доказательства?

— Был телефонный звонок, на который Оливия не ответила.

— Что за звонок?

Грант растерянно молчал. Было ясно: он-то думал, я знаю.

— Что за звонок? — повторила я снова.

— Около одиннадцати был звонок от Мориса Марчанта. Я думал, Кэрол Уэверли тебе сказала. Она засиделась в кабинете за работой, как вдруг зазвонил телефон. Звонил Марчант; сказал, что пытается дозвониться жене, но та не берет трубку прямого телефона, и он спрашивал, исправен ли телефон. Тогда Кэрол сама подключила его через центральную связь. Оливия к телефону не подошла.

Бедняга Кэрол. Куда ни ступит, везде наследит. Со стороны может показаться, что она намеренно подставляет свою патронессу. Я отсортировала это соображение в разряд «обдумать позже».

— Может, Оливия спала.

— А может, и отсутствовала.

— Вы проверили линию?

— В полном порядке.

— Так, может, она была в ванной? Или просто ни с кем не желала разговаривать. Ты такое учел?

— Да будет тебе, Ханна, нам прекрасно известно, что она с ним не на шутку поругалась из-за какой-то женщины.

— Ну и дубина же ты, — сердито сказала я. — Это я та самая женщина. Он засек меня, когда я явилась к нему днем на прием. Догадался, что я что-то вынюхиваю. Когда Оливия позже пришла, он обвинил ее в том, что она ставит под удар их дело, нанимая частного детектива для проверки бывших клиенток.

Некоторое время Грант смотрел на меня в замешательстве, потом довольно-таки гнусно расхохотался:

— Ну и ну! Да, голыми руками тебя не возьмешь. А как орала — я, мол, вам выложила все, а вы меня так бортонули!

— Прости, — сказала я. — Выпало из головы.

Наконец-то и я преподнесла ему сюрприз. Видно было, как он прикидывает в уме, сравнивает с показаниями регистраторши, проверяет — совпадает, не совпадает. Да уж, ему было чем заполнить образовавшуюся паузу.

— Откуда ты знаешь, что они говорили о тебе?

— Оливия сказала. И потом, — поспешила вставить я, не давая Гранту перебить себя, — все сходится. Я еще тогда поняла, что он отнесся ко мне с некоторым подозрением. Даже спросил, знаю ли я Оливию, хотел проверить, как отреагирую. К тому же, ведь вы пока не обнаружили кандидатку в его любовницы, верно? — Он пожал плечами. — Да будет тебе, Майкл! Уже наверняка кто-то перелопатил список пассажиров рейса на Амстердам на предмет подходящих лиц женского пола.

Грант улыбнулся краешком губ:

— И да, и нет. Насколько нам известно, он собирался лететь один.

— Ах, так!

— Но все-таки, почему Оливия не рассказала нам про скандал?

— Не знаю, возможно, твой дубина Ролингс не удосужился вежливо ее попросить. Кстати, ведь Марчанту кто-то угрожал.

— Это Оливия так говорит.

— Неужто ты считаешь, что она сама пыталась скомпрометировать собственный оздоровительный центр и сама посылала анонимные записки собственному мужу?

Грант повел плечами:

— А почему бы и нет? Прецеденты известны.

— Вот, значит, какой ваш рабочий метод? Ищете похожее преступление и действуете под копирку? Как это называется? Новый способ экономии затрат?

— Ханна…

— Надеюсь, почерк вы проанализировали?

— Почерк не один. Но этим продолжают заниматься.

— Как насчет медицинской экспертизы?

— Скажем, отпечатки пальцев Оливии Марчант встречаются повсюду в консультации, но, — и Грант продолжал, не дав мне вставить слово, — это ничего не значит. Мы взяли пробы из ее квартиры и хотим осмотреть автомобиль. Если есть что-нибудь, скоро об этом узнаем.

Под «что-нибудь» подразумевались кровь на мебельной обивке и фрагменты его глаз у нее на одежде. И тогда — пока, Ханна; привет, адвокаты. Он прав. Скоро полицейские всё узнают. И не было никакой гарантии, что они поставят меня в известность. Надо сказать, все оборачивается не лучшим образом для Оливии Марчант. А она ведет себя крайне беспомощно.

— Никак не могу взять в толк, почему она совсем не защищается. Как она держится на этих допросах?

Грант сделал неопределенный жест:

— Никак особенно. Сидит и смотрит в одну точку. Очень спокойно, очень отстраненно. Странно.

— Ей нужен врач.

— Уже был. Определил легкий шок, но не нашел ничего серьезного, что может помешать ей отвечать на вопросы. Послушай, Ханна, никто не собирается все на нее валить. Просто улики против нее возникают сами собой, а она и пальцем не пошевельнет, чтоб хоть что-нибудь отрицать.

— Так дай мне с ней поговорить. Может, я пойму, в чем дело? Может, в конце концов, с моей помощью быстрее закроете дело?

Грант щелкнул языком:

— Ролингс снова выпихнет меня в службу дорожного движения.

— Вот-вот, — сказала я. — Гляжу, запугал он тебя ну прямо до смерти. Дай мне хоть минутку с ней пообщаться. А то, гляди, возьмешь грех на душу, затравишь невинную женщину.

Глава 17

Я добилась своего. Привела Оливию в кабинет к Кэрол, где пять ночей тому назад мы с ней сидели и где она в вечернем освещении казалась такой прекрасной, такой уверенной в себе и в своем деле. Теперь, при свете дня, иллюзия подрассеялась. Лицо ее по-прежнему впечатляло, хотя вокруг глаз обозначились крошечные растяжки. Но с шеей солнечный свет обошелся более жестоко: стали заметны возрастные круги и легкая гофрированность сохнущей и начинающей провисать кожи. Контраст был разительный и печальный. Если бы лицо Оливии не казалось таким моложавым, этого можно было бы и не заметить, просто — красиво стареющая привлекательная женщина. Наверно, шею труднее уберечь от увядания. Или возможности Марчанта были, в конце концов, не безграничны. Только тут я вспомнила, что во время наших предыдущих встреч шею Оливии неизменно прикрывал либо шарф, либо стоячий ворот свитера. Теперь, казалось, ее это мало заботило. Ах, Оливия! Как же теперь тебе без него? Кто будет разглаживать возрастные морщинки и подтягивать подбородок? Но не этим сейчас были заняты ее мысли.

— Они считают, что я его убила, — проговорила она наконец.

— Да, это так. Но ведь вы сами не удосужились их в этом разубедить. — Она развела руками. — Почему вы не подошли к телефону во вторник ночью? — резко спросила я.

Она вздохнула:

— Потому что приняла снотворное. Я устала и была расстроена, не хотела ни с кем общаться.

— Так почему же им вы это не сказали?

— Я сказала, что спала. Остальное их не интересовало.

— Ну а та ваша ссора, которую регистраторша слышала днем в приемной? Почему вы не сказали полицейским, что это из-за меня? Вы им ничего не рассказываете, вот они и сочиняют.

— Они и не хотят ничего знать. Им нужно, чтоб я быстро и четко отвечала на вопросы.

— Господи, Оливия, да что это с вами?

Она посмотрела на меня слегка озадаченно:

— Вам-то что за забота? По-моему, вы потеряли к этому интерес. Сами сказали — «теперь пусть разбирается полиция». — Она легонько повела подбородком. — Что, решили, в конце концов, снова работать на меня?

— Только если вы его не убивали, — сказала я, чтоб посмотреть, как она отреагирует.

Оливия горько усмехнулась:

— Ясно. Значит, и вы так решили.

— Ничего я не решила, Оливия! Впрочем, трудно поверить, чтобы такая умная женщина, как вы, будь она невиновна, настолько глупо себя вела.

Как я и ожидала, мои слова ее задели. Оливия подняла глаза:

— Вы не поймете, если все рассказать!

— Почему бы не попытаться?

Мгновение она смотрела на меня. Я уже видела у нее подобный взгляд, и в этом же самом кабинете: она смотрела так на Лолу Марш, пристально, выжидающе, пытаясь определить причину злого умысла. Помолчав, она сказала:

— Вы хотите узнать, не убивала ли я своего мужа? Тогда я расскажу вам немного про нас с Морисом. Мне было двадцать девять, когда я с ним познакомилась, и я считала себя уродкой. Моя мать любила говорить — как это? — надо мной… «природа посмеялась», потому что я унаследовала фигуру от нее, а внешность от отца. Отца я помню плохо, он погиб в автокатастрофе, когда мне было девять лет, но мне уродом он вовсе не казался. Хотя в отношении меня мать была права. Знаете, кого я напоминала? Представительницу последнего поколения выродившейся Габсбургской династии. В галерее, где я служила, был у нас портрет одной испанской герцогини. Я даже взглянуть на него боялась. Чудилось, на себя в зеркало смотрю. И вот я встретила Мориса. Он только начал заниматься восстановительной хирургией. И его сразу заинтересовала моя внешность. У нас в галерее была выставка, я работала допоздна. Он подошел и заговорил со мной. Сказал, что все время наблюдал за мной издали; спросил, знаю ли я, что у меня изумительные глаза. Я подумала, он надо мной смеется. Но он говорил вполне серьезно. Потом рассказал, чем занимается, уверял, что может сделать так, чтоб мои глаза заиграли на лице, что ему это ничего не стоит. Именно так он сказал. Я хорошо это помню. Я так смутилась, что даже резко его оборвала. Он и бровью не повел. Уже завелся. Ему не терпелось поэкспериментировать. Был настолько уверен в успехе, что даже предложил сделать операцию бесплатно, никаких «но» для него не существовало. На следующий день явился снова, пригласил меня на ужин, снова задал тот же вопрос. Через три недели он сделал мне первую операцию на нижней части лица. Всего было сделано четыре. Поначалу я особых изменений не замечала. Как вдруг в одно прекрасное утро просыпаюсь, синяков как не бывало и ни следа прежнего габсбургского уродства. Он оказался прав, ему удалось выявить во мне красавицу. Месяца через два моя мать умерла, и я стала обладательницей отцовского наследства. Весьма немалого. Мы вложили этот капитал в свое дело. Так возникла его первая клиника и небольшой фитнес-клуб в центре города, еще до того, как все это вошло в моду. Вот как у нас с Морисом все началось. Не скажу, чтоб слишком традиционно для любовного романа. Но иного опыта у меня нет. И с тех пор все так и шло. В духе партнерства. Я заботилась о нем и о нашем бизнесе, он заботился обо мне. Поддерживал внешний вид, уберегая меня от возврата к габсбургскому прошлому. Возможно, мы не только любили, но и нуждались друг в друге, не знаю. Но как бы то ни было, это продолжалось. И каждый получал то, что хотел. — Оливия вскинула голову. — Даже теперь, когда я смотрю на себя в зеркало, я вижу при этом его. Убить его означало бы для меня убить себя.

Житейские истории. В нашем деле столько их приходится выслушивать. Эта тянула на Пигмалиона с примесью Фауста. Но даже фантасмагория может оказаться правдой. Как бы то ни было, мне не показалось, что Оливия все это придумала. В сравнении с ее рассказом история моих амуров выглядела весьма жалко — отдельные эпизоды страсти или одержимости чередовались у меня с долгими периодами разочарования и скуки. Зато выхожу я из своих романов эмоционально целехонькой. И не только эмоционально. Возможно, это потому, что ни один мужчина не нашел ко мне такого глубинного подхода.

Мне вдруг стало любопытно: почему у них не было детей? Прожили вместе двадцать лет, достаточный срок, чтоб задуматься на эту тему. Может, не подпорченная беременностью фигура всегда была для них гораздо важнее, чем любовь и радость, которую приносят дети? Я смотрела на Оливию. Уголок левого глаза у нее подергивался — непроизвольно, как будто стяжки скрытой конструкции начали сдавать. Внезапно передо мной возник образ подвесного моста, тугого и величественного, который держится над пропастью всего на двух блестящих стальных цепях. Что, если цепи лопнут? Страшно подумать.

— Так вы продолжаете работать на меня или мне ждать, чтоб криминалисты подтвердили мою невиновность? — спросила она.

— Не исключено, что криминалисты окажутся вам полезней, — заметила я. — Я пока не слишком продвинулась.

Мгновение она молча смотрела на меня, потом сказала тихо:

— Возможно, потому, что вы не так много знаете. Боюсь, я не все вам еще рассказала. Сначала думала, что это не так уж важно, но сейчас… пожалуй…

Все клиенты на одно лицо. Всегда что-нибудь важное да припрячут на дне чемоданчика. Они платят и потому считают, что это дает им полное право говорить не все. Честное слово, чтобы нашу работу делать как следует, необходимо научиться читать чужие мысли. Я изучала выражение ее лица. Секс. Непременно что-то из этой области.

— Я вас слушаю.

— Примерно полгода назад, после того как мы приобрели «Замок Дин» и мне приходилось постоянно находиться там, чтоб запустить дело, Морис приехал и сказал, что у него роман с одной из пациенток.

Так. В самую точку! Оливия криво усмехнулась:

— Разумеется, я уже догадывалась. Видите ли, хирург-косметолог может стать чуть ли не всем в жизни женщины — я знаю это по себе. И раньше случалось, что пациентки оказывались с ним в постели. Но он всегда был предельно осмотрителен, никогда ничего серьезного. Таков отчасти был между нами уговор. Но теперь все оказалось иначе. Он сказал, что начиналось как обычно, но она слишком сильно им увлеклась и теперь грозит объявить об их романе во всеуслышание, если он не решит оставить меня и жить с ней. Морис сказал, что боится ее бросить. Что хотел бы покончить с этим, но не знает, как это сделать. Надо заметить, это очень в его стиле. Сначала увлечется творением рук своих, а потом ждет, чтоб я его вызволяла. Но на этот раз я отказалась. Наверное, разозлилась, что он до этого довел. Ну и заявила ему, что это его проблема. Если хочет со мной расстаться, не буду препятствовать и не собираюсь унижаться до объяснений с какой-то безумной девицей, не придумавшей ничего лучше, как гнусно его шантажировать.

— И что он?

— Ничего. Но через неделю явился снова и сказал, что все кончено. Больше ни слова, а я не допытывалась. Даже подарок мне преподнес. Повез отдохнуть на Багамы. Там он предложил мне оставить работу в оздоровительном центре, вернуться в Лондон, чтоб жить с ним постоянно. Удерживать от соблазнов, надо полагать. В конце концов мы пошли на компромисс, Я наняла Кэрол, чтоб та руководила фирмой и чтоб нам с Морисом чаще бывать вместе в Лондоне.

— Не в тот ли момент он вам сделал последнюю подтяжку? — вставила я, сама изумившись своей бесцеремонности, но мне до крайности нужна была ее реакция.

И снова меня поразило, что Оливия ничуть не обиделась.

— Что вы хотите знать, Ханна? Был ли для нас скальпель заменой секса?

Именно это.

— Отвечаю — «нет». — Она помолчала, едва заметно улыбнувшись. — Хотя временами он становился средством выражения нашей друг к другу привязанности. Не знаю, понятно ли вам это?

Я слегка повела плечом. Не вполне. Но если я снова начну зацикливаться на идеологии, Оливия, пожалуй, окажется без частного детектива. А он ей в данный момент крайне необходим.

— Ну а как та женщина? — спросила я несколько погодя.

— Она полностью исчезла из нашей жизни. Морис никогда не называл ее имени, а я не спрашивала. Несколько месяцев все было прекрасно.

— Пока не стали приходить письма, — сказала я тихо.

— Да. — Оливия помолчала. — Пока не стали приходить письма.

— И именно поэтому вы решили их ему не показывать?

— Нет. Я не связала их с той шантажисткой. Во всяком случае, сначала. Думала, все в прошлом. Он никогда о ней не вспоминал. Нет, я в самом деле не показывала ему письма потому, что не хотела его тревожить.

— Оливия, — сказала я твердо. — Либо вы мне говорите правду, либо я немедленно ухожу.

Она серьезно на меня посмотрела, прикрыла глаза:

— Клянусь, я не знала, что письма от нее. Откуда мне было знать? Хотя, вероятно, я не показывала ему письма, потому что не хотелось рисковать. Тот, кто их писал, явно дошел до последней точки. Она это была или не она, мне не хотелось, чтоб он чувствовал себя виноватым.

— Ну а как насчет меня? Мне-то вы почему ничего не сказали?

— Потому что к вам это не имело ни малейшего отношения, — резко оборвала она меня. — Потому что все, что происходило между мной и Морисом раньше, я считала сугубо личным и потому для других несущественным, — продолжала она с ожесточением.

Раз ей так важно было считать именно так, я не стала возражать. Во всяком случае, вслух. Оливия качнула головой:

— Во всяком случае, из оброненных им в минуту откровенности слов я поняла, что их связь началась с того момента, когда она явилась к нему после операции с какими-то претензиями. Я решила, если вы мастер своего дела, то сможете найти ее по имеющимся данным. А если это не она, а какой-то психопат, то все равно его надо искать среди недовольных пациентов.

Может быть, так, а может, и нет. Я дала Оливии возможность слегка переварить сказанное.

— Итак? — спросила я, выдержав паузу. — Это все? — Потому что я, естественно, считала, что не все.

— Вот еще что. Тогда днем, когда мы повздорили из-за вашего прихода в клинику…

— Вы показали ему копию письма?

Она кивнула, естественно потрясенная моим дедуктивным мышлением. Я решила не разочаровывать ее, не признаваться, что никакой хитрости тут нет.

— Он впал в страшную ярость, решив, что я подослала вас за ним следить, и мне ничего не оставалось, как все ему рассказать.

— И он узнал почерк?

— Да. Я мгновенно поняла это по выражению его лица. Он только сказал, что если все откроется, то конец нашему бизнесу, и что я совершила глупость, наняв вас. Велел мне немедленно отказаться от ваших услуг и сказал, что сам все уладит. Убеждал, что ко мне это не имеет ни малейшего отношения и что я не должна тревожиться. Что он разберется без меня… — Она помедлила. — Я начала было говорить вам в то утро, после того, как… но вы не захотели выслушать. Сказали, что не можете больше на меня работать, что пусть теперь этим занимается полиция. А полиция уже пыталась привесить мне мотив. Если бы я рассказала им про эту интрижку, они бы непременно все повернули против меня. Доля истины в этом есть. Хотя…

— Но, не рассказав им ничего, вы этим самым не убедили их в своей невиновности.

Оливия покачала головой, и я увидела, как по ее жухнущей шее прокатилась судорога, она пыталась сдержать слезы. Они внезапно откуда-то накатили, удивив ее не меньше, чем меня. Она опустила глаза, и я подождала, пока она снова возьмет себя в руки. Наконец Оливия заговорила, но так тихо, что мне пришлось напрячься, чтоб уловить ее слова:

— Может, они и правы. Может, это я убила его. Потому что показала ему это письмо. Может, если б он его не увидел, с ним бы ничего… он был бы жив и здоров.

— Может быть, — произнесла я намеренно сухо. — Но его нет, а вы живы. И, на мой взгляд, вы не из тех женщин, которые способны без боя сдать то, чего достигли.

Она взглянула на меня, и мне показалось, что я уловила прежний блеск в ее глазах.

— Так или иначе, если вы ничего им не расскажете, расскажу я. Не то я рискую быть заподозренной в укрывательстве. А этого допустить я никак не могу.

Оливия хотела было что-то возразить, но раздумала.

— Хорошо, — сказала она. — Я им все расскажу.

— Чудесно. — Я поднялась и направилась к двери. — Последний вопрос, Оливия. И настоятельно советую сказать мне правду. Вы имеете представление, кто это женщина?

Она взглянула на меня. Морис был прав — глаза ее были прекрасны. В таких можно утонуть. Она покачала головой:

— Я понимаю, что это абсурд, но я постоянно вижу перед собой Лолу Марш. Когда она пришла ко мне в тот день и сказала, что хочет работать у Мориса, мне стало ясно, что она уже знает и о нем, и о том, чем он занимается.

— Но ведь его пациенткой она не была?

— Не была. И я даже сверила почерк в ту ночь, когда вы были здесь. Почерк не тот. Хотя у меня не выходит из головы ее вызывающий вид. Эта с трудом сдерживаемая ярость. Возможно, вы были правы. Возможно, мне не стоило в ту ночь ее так просто отпускать.

— Почему же отпустили? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Потому что, по правде говоря, невероятно, чтобы это была Лола. — Оливия рассмеялась. — Вспомните, маленькая, кургузая троллиха! Совсем не в его стиле. Нет уж, поверьте мне, если Морис мог мне изменить, то только с красавицей.

Глава 18

Разумеется, у выхода меня поджидал Грант. Очевидно, позволив мне так долго беседовать с Оливией, он ставил себя под удар, и ему не терпелось узнать, достойное ли он получит вознаграждение. Ну я и сказала ему, что Оливия сделала признание, затем, сосчитав в уме до пяти, добавила, что совсем не то, которого он так ждет.

Грант настолько спешил продолжить допрос, что далее не удосужился убедиться, что я покинула здание. Мы и остротами не перекинулись. Но меня это совсем не огорчило. Я всегда теряю интерес, едва сюжет набирает скорость. Должно быть, не туда расходуется адреналин.

Я даже не дрогнула, когда на стоянке столкнулась с Мартой, уже приодевшейся к рабочей смене: белые башмачки, белые носочки, белый халатик. Чистота и непорочность. Чего не скажешь об улыбке.

— Скажите-ка, частный детектив! Зачастили к нам. Как поживаете?

— Неплохо, — сказала я.

— Оказывается, я промахнулась, не ту назвала. Мне очень жаль.

Я повела плечами:

— Ошибиться было легко. Комната все-таки та.

— Теперь как будто это не так актуально, правда?

— Похоже.

— Как она?

— Миссис Марчант? Не в радости.

— Зато в богатстве.

— Да. — Присовокупить к списку мотивов, и с каким наслаждением полицейские будут это обмусоливать. — Полагаю, что да.

— Они забрали ее автомобиль, знаете?

— Знаю.

— Рассчитывают, наверно, что-то найти.

— Возможно.

— Что, плохи ее дела?

Меня поразило, с какой уверенностью Марта это сказала.

— Какая осведомленность!

Она взглянула, и мне показалось, что сейчас она мне что-то скажет такое, от чего все перевернется, что она поднесет мне какой-то сюрприз на тарелочке. Ох уж эти фантазии частных детективов! Нет, Марта просто усмехнулась.

— Откуда мне знать? Я здесь человек маленький.

— Вот уж нет! Я слышала, вас на время поставили заведующей.

Марта отозвалась со смехом:

— Что ж, с тех пор здесь дела явно пошли в гору. А вот спинка ваша, между прочим, по-прежнему в плохом состоянии.

— В худшем, — сказала я. — В значительно худшем.

— Предложение по-прежнему в силе.

— Благодарю. Кстати, что такое, по-вашему, Лола Марш?

— Эта девчонка-с-ноготок, мастер косметической маски? Да уж, здорово она меня обдурила.

— Так что, стоит держать ее на прицеле? Марта пожала плечами:

— Говорят, его ударили в шею.

— В шею.

— Тогда бы ей пришлось встать на стул, верно?

— Пожалуй, да, — сказала я с улыбкой, распахивая дверцу машины. Вне сомнения, «Замку Дин» Марты будет явно не хватать. — Да, ну а есть какие-нибудь новости насчет новой работы?

— Да. Меня взяли.

— Поздравляю. И когда приступаете?

— Э… пока не решила.

Любопытно. Может, она уже вошла во вкус, заменяя Кэрол? А может, подыскала себе новую партнершу для игр? Я очень надеялась на второе. Пусть хоть кому-то в этой кутерьме обломится некоторое удовольствие. Марта помахала мне рукой и пошла к своим губочным насадкам.

Катя назад по шоссе, я все думала про Лолу Марш. Но хоть голова моя пухла от вопросов, не имевших ответов, все-таки Лола по-прежнему не задевала во мне ни одной струны. Может, я просто запуталась в силках Оливии и для меня тоже красота подменила собой сущность? Хотя не думаю.

Почему-то Лола мне казалась слишком мелкой для такого преступления. И не рост ее был тому причиной. Я снова сместила Лолу во второй список.

В конце шоссе я съехала заправиться и проглотить бутерброд. Девица за прилавком на бензоколонке красила себе ногти — каждый в свой цвет. Прямо скажем, не в духе «Замка Дин». Я следила, как она одной рукой сует в щель кредитную карточку, а другой в этот момент помахивает в воздухе, подсушивая лак на ногтях. Шикарная девица. Крупная, панкообразная — в замасленных джинсах, короткой, обтягивающей майке, с черными волосами, которые она то и дело взъерошивала. Она была аппетитно пухловата, что характерно для некоторых молодых девчонок лет двадцати: какая-то щенячья прелесть плоти, здоровой, мощной. Девица подалась вперед, придвигая мне через стойку бланк, и в вырезе футболки без рукавов обнажились налитые груди. Она усмехнулась и слегка подтянула вверх узкую лямку плеча. Мне, насмотревшейся на перекроенную плоть, было так радостно увидеть кого-то, кто не зациклен на своих формах. И в данном случае формы действительно были ее собственные. Интересно, положил бы на такую красотку глаз Морис Марчант? Прельстили ли бы его эти естественные идеальные изгибы? Или, как я подозревала, в его вожделении всегда присутствовал элемент нарциссизма?

Удивительно, как далеко могут унестись мысли, если предоставить их собственному течению. Зрительные ассоциации — подсознательный способ вернуть их куда следует.

Мой последний разговор по мобильному убедил меня в том, что заряда хватит в лучшем случае на один звонок. Я уже собралась было это проверить, как Кэрол Уэверли меня подсекла. Эта женщина все время отчаянно пытается бежать впереди паровоза.

— Куда вы пропали? Я рассчитывала поговорить с вами в конце.

— Простите, Кэрол. У меня назначена встреча.

— Как полиция? Что Оливия вам сказала?

Я вкратце изложила ей суть, опустив момент супружеской измены. Его отсутствие вынудило меня сделать акцент на одиннадцатичасовом звонке, на который Оливия не среагировала. Кэрол тоже явно воспринимала этот факт с чувством глубокого сожаления.

— Я начала говорить вам об этом сегодня утром, но нас разъединили. Полицейским я сказала, что она ужасно устала и, скорее всего, заснула, но я чувствовала, что они всё переиначат.

— Такая, Кэрол, у них работа, — сказала я. — Расследование называется. Кстати, знаете, чем бы лучше всего вам сейчас заняться? — добавила я, четко осознавая ограниченные возможности батарейки.

— Чем?

— Не оставляйте ее одну и дайте мне знать, как только понадоблюсь. Идет?

— Подождите, не разъединяйтесь! Все хочу вам рассказать. Я нашла кое-что.

— Что?

— Помните, как еще до гибели Мориса вы просили нас проверить, кто из наших клиенток направлялся по рекомендации «Замка Дин» в его клинику? Посмотреть, совпадут ли какие-нибудь имена. Действительно, я просила Оливию этим заняться. Но, по-видимому, она побоялась уронить свое достоинство, копаясь в компьютерных файлах, потому препоручила это дело человеку с менее шатким достоинством.

— И что? — В трубке началось отчетливое потрескивание.

— Ну вот, я все просмотрела, и тогда Оливия предложила продолжить по списку неудачных случаев, вдруг какие-то имена возникнут снова. Словом, сегодня днем, чтоб отвлечься от черных мыслей, я проделала некоторую работу. Каждые два месяца мы рассылаем почтой информацию. Знаете — особые предложения, скидки, новые виды лечения, всякое такое. Мы запоздали с последней рассылкой, и Оливия попросила меня этим заняться. Список адресатов у нас в компьютере. Он включает, разумеется, всех прежних клиентов, но также и тех, кто обращался за рекламой или делал какой-либо запрос в последние полгода. Собственно говоря, только так и можно отслеживать клиентуру.

— Ну и?..

Даже внедрившись мне в самое ухо и подпираемая сбоку плечом, Кэрол жужжала все невнятней. Если вот-вот не закончит мысль, не закончит уже никогда.

— Ну вот, я стала просматривать список адресатов, чтоб понять, кого можно исключить, и вдруг Увидела это имя. Я была уверена, что уже видала его раньше. Тогда я проверила другой список. И потом сказала Оливии, а та сказала, чтоб я позвонила вам.

— Кто это?

Боже, я (вместе с батарейкой) сейчас сдохну, не дождавшись кульминации.

— Белинда Бейлиол! — эхом отдалось во мне.

Одни называют это созвучием, другие эффектом камертона, третьи даже морфологическим резонансом. Я не знаю, как это назвать, знаю только, когда такое случается, у меня по спине пробегают мурашки.

— Постойте, постойте! Вы говорите, что особа по имени Белинда Бейлиол позвонила и попросила выслать брошюру и кое-какие сведения о вашем центре?

— Да, именно так.

— Когда точно?

— Двадцать четвертого апреля. Это есть в компьютере.

Чуть меньше месяца тому назад. Как раз перед тем, как заварилась эта каша.

— Замечательно. Но, по вашим данным, она так ни разу и не приехала?

— Если даже и приезжала, не под своим именем, иначе она была бы в списке пациенток. Но я это обдумала. У нас ведь есть однодневные курсы процедур. В основном они оплачиваются наличными, так что она вполне могла неверно заполнить бланк, если не хотела, чтобы мы узнали, кто она в действительности такая. К тому же в эти курсы входит чистка и массаж лица. Я проверила расписание дежурств. Чаще всего однодневные визиты обслуживала Лола Марш.

Вот что происходит, если частный детектив позволяет себе расслабиться, кто угодно может пролезть на его место.

— Да, разумеется, это вероятно. А вы не дадите мне адрес, по которому выслали брошюру?

— Да, вот он. Казино «Мажестик», Лондон. Вам это что-нибудь говорит?

— И да, и нет. В любом случае спасибо.

— Ханна!

— Да?

— Это важно? Я в том смысле, что… говорить ли полиции?

— А они все еще у вас?

— Только что уехали. Оливия велела, чтоб сначала я вам сказала.

Я взглянула на часы. Начало четвертого. При их возможностях, если она сегодня им расскажет, я теряю шанс. Что ж, на этой неделе они уже дважды поднимались ни свет ни заря. Окажу-ка им услугу, пусть у них выдастся свободный вечер. Я успела бросить Кэрол «Нет!», и в этот момент связь оборвалась. Надеюсь, она услыхала.

На сей раз я не стала ничего выдумывать. Просто показала малому за конторкой визитку. Другую, я имею в виду. Он особо не удивился. Возможно, это входит в здешнюю культуру отношений: частный детектив в частном клубе. Я попросила позвать управляющего, но тот еще не появился. Правда, владелец оказался на месте. Впрочем, вероятно, для него бизнес был в своем роде удовольствием. Хотя на этот раз он уже не так поразил меня сходством с Конфуцием.

— Мистер Азиакис? Вот так сюрприз!

— Для вас, но не для меня.

Крепкое рукопожатие; старые кости, а все еще сжимают до боли.

— Слыхал, вы ищете Белинду Бейлиол? В чем дело? Уже весь выигрыш спустили?

— Бет, — ответила я. — Держу под матрацем. А что? Вас это волнует?

— Нисколько. Меня волнует только то, что вы увязались за ней после в служебное помещение.

Ой-ой, уж этот мне всевидящий глаз. А я так надеялась, что проскользну незаметно.

— Откуда вам известно? Азиакис пожал плечами.

— Она совсем мне не помогала, — твердо сказала я.

— Ну да, и она так говорила.

— Сказала что-нибудь еще?

— Нет, ничего. Отказалась давать объяснения.

— Но ведь вы не уволили ее? Человек у входа сказал, что она взяла отпуск.

— Мисс Вульф, я не люблю частных детективов. По опыту знаю, что ко мне они приходят только вместе с бедами. Так, может, вы объясните, почему я должен отнестись к вам иначе?

Наверно, только благодаря акценту он и производил впечатление мудрого человека. Акцент убрать — старый бандит, да и только. Я разочарованно вздохнула. Сказала:

— Хотя бы потому, что я честно выиграла деньги. А еще потому, что беда к вам пришла и без меня.

Тут я все ему выложила. Вернее, первую версию: насчет пациентки, имеющей основание затаить недоброе. Любопытно, что Азиакис не придал этому особого значения.

— Хотите знать мое мнение?

— Весьма.

— Не думаю, что Белинда Бейлиол недовольна своей фигурой… — Он выдержал нужную паузу. При определенных обстоятельствах это могло бы сойти за глубокомыслие. — Хотя раньше была.

— Да? Когда же?

— Когда впервые пришла к нам примерно десять месяцев тому назад. В тот период она страдала комплексом неполноценности. Очень стеснялась. Но со временем все изменилось.

— Вы имеете в виду ее внешность?

— И внешность, и внутренний настрой. Все вместе. Было очень любопытно наблюдать. Форма груди, лицо — особенно нос и форма щек, пожалуй, все поменялось.

— Вы весьма наблюдательны, — заметила я.

— Я люблю женщин, — усмехнулся он. — Просто сам несколько стар для их любви.

Ну, не знаю! Могу поклясться, что ты сто очков вперед дашь любой женщине своего возраста. Властность, впечатавшаяся в яйца, стоит десятка молодящих подтяжек. Морис Марчант был живым тому свидетельством.

Итак, Белинда не остановилась на верхней части торса. Он сказал — нос и форма щек? Возможно, именно этим Морис компенсировал ей излишнюю твердость силикона. А может, просто обрел в ней вторую Оливию: существо, созревшее для преображения. И для постельных дел. А потом решил выйти из игры, оставив ее с великолепной внешностью и разбитым сердцем.

— И когда все это происходило? — спросила я.

— В прошлом году. Вскоре после того, как она пришла. Летом, кажется. Она производила впечатление очень счастливой женщины. Полна улыбок и очарования.

— А потом?

— Потом не знаю. Что-то изменилось. Она стала более привлекательной, но и более сложной в общении.

— В каком смысле?

— Какой-то надменной. Отчужденной. Как будто все ей что-то должны. Некоторых девушек это очень задевало.

Однако. Этот тип превосходно знает свой штат. Вспомним на минутку, что именно благодаря им он и наживает себе капитал.

— Так почему же вы ее не уволили?

— Потому что в нашем деле нельзя губить гусыню, несущую золотые яйца. Наши клиенты любят ее. Есть что-то в ее взгляде, в ее холодной уверенности в себе, что так и тянет их к ее столу. В каждом казино своя приманка. Какое-то время она была нашей.

— Какое-то время? — Он кивнул, но промолчал. — Что произошло в ту ночь, когда приходила я?

— Может, это вы мне скажете? Она была вне себя от ярости, это все, что я могу сказать. Когда я вызвал ее и спросил, в чем дело, она упорно молчала. Сказала, что меня это не касается. Я заметил, что девять тысяч выигрыша вполне меня касаются, но и тогда она отказалась что-либо объяснить. Я дал ей понять, что, если будет молчать, я вынужден буду попросить ее нас покинуть. Дал ей сутки на размышление. И тогда она взяла две недели в счет законного отпуска.

— И укатила в Мексику, — сказала я. Азиакис сдвинул брови:

— Не исключено. Не помню. Но я просил ее перед отъездом позвонить.

— И что же?

— Она так и не позвонила. С тех пор я ничего о ней не знаю.

Азиакис неожиданно столько мне открыл, что меня кольнула совесть, почему я не вернула ему назад его деньги. Он дал мне ключ от ее шкафчика, а когда я прощалась, сунул мне в руку клочок бумаги с адресом и телефоном Белинды. Иногда быть женщиной не так уж плохо — пусть даже его пальцы чуть дольше, чем положено, придерживали мою руку.

Шкафчик оставил меня в крайнем разочаровании. Только запасное платье из пурпурного шифона, упаковка тампонов «Lil-lets», журналы «Тайм-аут» и «Вог» и карманное издание романа «Тэсс из рода д'Эрбервиллей». Увы, Белинда была не из тех, кто надписывает свое имя на титульном листе. Я углубилась в косметическую рекламу «Вог».

Шариковая ручка Белинды не отметила там ничего. Беглый просмотр «Тайм-аут» выявил отмеченную статью об опасностях, связанных с косметической хирургией. Я взглянула на обложку. Журнал полуторамесячной давности.

Азиакис стоял у меня за спиной. Я потихоньку, чтоб он не заметил, свернула журнал и сунула на дно сумки. Имей я больше времени на размышление, я бы ни за что так не поступила. Как ни крути, журнал — явная улика. Но раз не попадется на глаза Гранту с Ролингсом, значит, его просто нет.

Номер телефона, который дал мне Азиакис, оказался тот же, что и в досье. Я позвонила прямо из казино. Застать ее не надеялась, но все-таки решила проверить. Включился автоответчик. «Простите, меня нет дома». Все тот же бойкий голос. Те же бойкие слова. Отлично. Значит, попробуем адрес.

Это оказалась небольшая улочка в двух шагах от Вест-Энд-лейн с маленькими, в стиле тридцатых годов, одноквартирными домами по обеим сторонам; некоторые выделялись своей опрятностью и ухоженностью. Номер 22 был из тех, что поприглядней. На верхнем окошке сохранился со времен выборов желтый листок, приглашавший голосовать за лейбористов. Забавно. Не думала, что Белинда из разряда любительниц политики. Я нажала звонок, просто чтобы убедиться, что ее нет дома. Ее и не было.

Но некто был. Вот он-то как раз и смахивал на наклейщика лейбористских листовок, и ни о какой Белинде Бейлиол этот тип и слыхом не слыхал. Перенанимает дом у приятеля, который в данный момент отправился в Саудовскую Аравию в поисках работы. Выяснилось, что тот приятель живет здесь примерно полгода. А этот и понятия не имеет, кто здесь жил раньше и где живет теперь. В машине я снова всмотрелась в телефонный номер Белинды. Раз она сохранила его после переезда, значит, живет где-то здесь поблизости, но чтобы определить точнее, мне надо было заглянуть в свою верную книжечку индексов Бритиш-Телеком. Наступила пора возвращаться домой.

Автоответчик встретил меня приветливым миганием. Прокрутив ленту, я услышала хриплый мужской голос, который сообщил, что зовут его Патрик Рэнкин, что он по-прежнему на Майорке и что застать его можно по такому-то номеру. Я записала номер, который меня почему-то не вдохновил. Я уже давно вычеркнула этого человека из списка подозреваемых.

Я заварила кофе и слопала пакетик помадок с заварным кремом. Сладкое подействовало на меня более благотворно, чем кофеин. Я вытащила из сумки «Тайм-аут» со статьей, просто так, на всякий случай. Хотя все это я уже видела: накачанные груди, выкачанные бедра, перетянутые лица. Читалось прямо как сценарий какого-нибудь фильма Дэвида Кроненберга[31].

Переворачивая страницу, я вдруг увидела в зеркале над столом свое лицо. На мгновение испытала шок. Захваченная врасплох, я показалась себе старше, чем обычно: кожа под глазами слегка обвисла, заметны наплывы над уголками рта. Момент истины для частного детектива. Насколько это страшно — утратить молодость? Я оттянула к ушам щеки, посмотреть, как низко все опустилось: лицо поднялось вверх на пару сантиметров. Я заморгала, попробовала улыбнуться. Вид получился довольно мерзкий. Я позволила силе земного притяжения взять свое.

Шрам над правым глазом подмигнул мне — на глянцевую полоску кожи упал свет. Я широко улыбнулась в ответ. По всему лицу разбежались мелкие морщинки. И за каждой из них стояла своя история — привычная мимика, шутка, сюжет, мгновение удовольствия или даже боли. Убрать эти морщинки, и что от меня останется? Моложе я уже не буду, это точно. Взявшись за телефон, я вернулась к своим профессиональным обязанностям.

Глава 19

Открыв алфавитный справочник «Улицы Лондона» на сорок третьей странице, я зажмурилась и ткнула шариковой ручкой наугад. Квадрат Ж-7. Выбрала одну из улиц. Справочник индексов Бритиш-Телеком, доставляющийся по почте бесплатно каждому абоненту, уже помог мне идентифицировать начальные цифры «328» как принадлежащие району слияния Вест-Хэмпстеда с Килберном. Теперь у меня есть приблизительный адрес. Я уж хотела было позвонить оператору, как вдруг наоборот — зазвонил телефон. Очередной криминал в моей жизни. Семейный. Услышала голос Кейт, и мне сразу сделалось не по себе. Но, возможно, тут моя вина, — столько часов верчусь, совсем забыла про нее:

— Привет, Кейт. Как дела?

— Как может быть у мамы! Все примерно по-старому.

— Ну да, а видео, как я погляжу, пока к ним в Кент не проникло. Эми оставила мне послание, просила подхватить ваше и отвести туда к ней.

— Она звонила? Ах, негодяйка. Ты ведь знаешь маму. По-прежнему считает, что если долго смотреть телевизор, глаза станут квадратные. Все пыталась завлечь детей головоломками.

Наступила пауза. Техники линии 328 уже кончают смену, пора домой. У меня неотложное дело. Но ведь и у нее тоже. — Ханна!

— Да?

— Скажи… ты не разговаривала с Колином, пока меня не было?

Я перевела дыхание и спросила:

— А что?

— Да так… Просто он сегодня звонил. Хочет меня видеть. Приедет завтра, и мы вдвоем выйдем пообедаем.

— Рабочий же день, — заметила я.

— Да, но он взял отгул.

— Он что, заболел?

У нее хватило такта проигнорировать мой вопрос.

— Так вот, он спрашивал, не рассказывала ли я тебе чего.

— Спрашивал?

— Угу.

— И что ты ответила?

— Ответила, что упоминала в разговоре о наших трениях. Он разозлился. Сказал, ты никогда не упускала случая под него подкопаться, что только этого нам сейчас не хватает. Я уверяла, что ты за нас беспокоишься, но он взял с меня обещание с тобой не разговаривать, пока мы с ним не увидимся.

— И как же теперь быть?

— Ну, я думала… просто проверить хотела. Я знаю, как вы оба друг к другу относитесь, и мне бы не хотелось, чтобы ты… ну…

— Заявлялась и орала ему на всю улицу: «Мерзавец!»

Она рассмеялась, кажется, удовлетворившись моей реакцией:

— Вроде того.

— Не буду, — сказала я. — Не волнуйся. Не имею намерения видеться и общаться с Колином до твоего приезда. — Формально — правда. Все-таки не беспардонное вранье. — Как ты думаешь, что он тебе скажет?

На том конце провода воцарилась тишина.

— Не знаю, — произнесла наконец Кейт.

Но ведь ты скучаешь по нему. Ты скучаешь по этому подонку, я слышу, я чувствую это. И значит, что бы он тебе ни сказал, ты снова ему поверишь. Блудящие мужчины и всепрощающие женщины. Куда ни глянь, одно и то же. Хотя стоп: что я-то знаю о верной любви? Даже о неверной, если на то пошло. Но, ей-богу, я в процессе постижения.

— Спасибо, — сказала Кейт. — Я… я позвоню, когда мы приедем домой.

Скорей! Снова на повестке дня убийство. Долго жду, пока ответит оператор узла «328» Бритиш-Телеком. Я так боялась никого не застать, что когда трубку сняли, мне с большим трудом удалось произнести тоном усталого техника:

— Алё! Я тут проверяю неполадки. Можете подключить к отделу разводки?

В трубке щелкнуло, загудело, соединилось.

Мужской голос, отрывистый, деловой:

— Слушаю, разводка!

— Привет. Устраняю неполадки номера триста двадцать восемь четыре девятки.

— А я домой ухожу. В чем дело-то?

— Да не в линии. Видно, в аппарате. Можете адрес уточнить? У меня Котли-роуд, семнадцать, — сказала я, отрывая палец от центра квадрата Ж-7.

— Минутку. — Он заклацал клавишами компьютера, потом сказал: — Нет. Ошибочка. Это Фэрбрей, на противоположной стороне Килберн-Хай-роуд. Номер двадцать два. Кто направил вас на Котли?

— Явно тип, заброшенный с Меркурия, — сказала я, но не убеждена, что юмор до него дошел. — Ладно, спасибо.

— Да не за что. Не знал, что у нас женщина в этом секторе служит.

— Явная дискриминация, — парировала я. — Женщина — путь к прогрессу. — И послала ему звучный воздушный поцелуй.

Я не ринулась туда немедленно. Ведь если во вторник вечером Белинда сотворила что-то криминальное, то вряд ли будет торчать здесь и ждать расспросов. Возможно даже, что так оно и есть, что она загорает где-то в Мексике. Замечательный отдых, если есть деньги на самолет.

На улице было нечем дышать, свинцовое небо навалилось на землю сумерками. Город на пороге грозы стал таким мрачным и неприютным, что повсюду уже зажглись огни.

Я ехала и сочиняла истории про Белинду Бейлиол. Прежде всего начала с фактов. Она, набросав себе программу самосовершенствования, в середине прошлого лета пришла к Морису Марчанту и обнажила перед ним свою грудь. Он сделал, что от него зависело, но результат Белинду не удовлетворил.

Здесь факты кончались и начинался вымысел. Или домысел. Если она та, за кого я ее принимаю, то после повторного ощупывания ее грудей его руки переместились (или были перемещены) ближе к югу, и в результате Белинда получила от Мориса (в качестве подарка?) новую фигуру. Чем прекрасней она становилась, тем сильней вдохновлялся он плодами рук своих. Пока, собственно говоря, ее запросы не вышли за рамки пластикохирургических. Потом — ультиматум Оливии, отказ Мориса и холодное отчуждение Белинды. Оливия говорила, это было полгода назад. Как раз с тех пор Белинда стала вести себя на работе несколько странно, сменила квартиру и никому не дала своего нового адреса. Примерно через пару месяцев Марчанту начали приходить письма, и в это же время Белинда стала наводить справки об оздоровительном центре «Замок Дин», возможно, даже заявилась туда, где и повстречалась с угрюмой Лолой.

Неудивительно в этой связи, что когда я возникла в поле ее зрения и принялась задавать вопросы, Белинда взволновалась, поспешила наврать про операцию и не попадаться мне на глаза. На следующий день Оливия показывает Морису копию анонимной записки. Он узнает почерк и звонит Белинде. Та отвечает или не отвечает. В любом случае результат таков — Морису учинена незапланированная глазная операция, Белинда же, лишившись работы, исчезает в неизвестном направлении.

Что ж, нельзя не отметить, что в деле произошел определенный сдвиг.

Чего никак не скажешь о внешнем виде Килберна. По слухам, теперь это быстро развивающийся район, но, выходит, слухам доверять опасно. Насколько я могу судить, Килберн не изменился ни на йоту, все те же пробки на улицах, все та же грязь на Хай-стрит.

Но вместе с тем Фэрбрей-роуд все-таки меня изумила. Оказалось, что дома на ней и в самом деле очень хороши. Большинство с двойным фасадом, стоят такие явно немало. Даже аренда в этом квартале не всякому по карману. Белинде уж точно. Если только кто-то не оплачивал.

Номер 22, насколько можно судить по внешним признакам, был в данный момент необитаем. Шторы на верхних окнах задернуты, окна плотно закрыты. Должно быть, внутри духотища. Как и снаружи.

Я нажала на звонок и давила, пока не выдохлась. Никто изнутри на мой трезвон не откликнулся. Стекла в дверях были армированные, по улице шли спешившие домой люди, потому я решила обойти дом с тыла.

Там все оказалось намного проще. Тихо, никто не видит, дверь черного хода хлипкая: старое дерево, стекло и того древней. Обернув жакетом руку, я саданула в него локтем. И даже не порезалась, нащупывая внутреннюю задвижку.

Я вошла в темный коридор. Насчет воздуха внутри я оказалась права. Он был спертый, но не только в привычной духоте было дело. В нос мне ударил тошнотворный запах не убранного в холодильник мяса. От такого рода ароматов сжимаются сердца частных детективов, особенно если дело происходит в пустом доме пропавшего подозреваемого. Включив свет в холле, я двинулась прямо по запаху.

Он привел меня на кухню. Там жутко воняло, хотя и холодильник был пуст, и на поверхностях столиков пусто; оно и понятно, раз хозяйка убыла в Мексику. В конце концов я определила, что несет из-под стола: под ним у самой стенки стояла кошачья миска. Вполне вероятно, ее забыли опорожнить в последнюю минуту перед отъездом. Там оставалась примерно половина содержимого кошачьей жестянки. А если точнее, бурлила. Что-то знакомое было в этом колыхании. Черви. Они уже становятся чуть ли не символом всей этой истории. Так выползают улики.

По крайней мере, ясно было одно: придется надеть перчатки. Я вытащила пару пластиковых перчаток из сумки, натянула. Пальцы стали похожи на червяков в миске. Я подняла ее, вылила в раковину и до отказа отвернула кран с горячей водой. Оттуда повалил пар. Черви скрючивались, соскальзывая в сток. Я кинула миску в мусорное ведро, потом осмотрела две нижние гостиные и пошла наверх.

Вонь усиливалась, взвиваясь вверх по лестнице, мглой зависая в воздухе. По-прежнему ни малейшего признака кошки. Может, улизнула по кошачьим делам? Как-то не помнилось, чтоб она возникла у меня под ногами.

Поднявшись на второй этаж, я начала обзор с главной спальни. Двойная кровать была застелена, но посреди покрывала темнела небольшая впадина, как будто на кровать кто-то потом прилег. Рядом на полу валялось полотенце. На столике у кровати стоял стакан и пустой флакон из-под таблеток. Судя по этикетке, нембутал, выписан пятого апреля. Может, нечистая совесть не давала ей уснуть? В гардеробе я обнаружила элегантную одежду, отутюженную, аккуратно развешенную. Внизу стоял чемодан. Пустой. Но ведь у нее мог быть не один.

Дверь напротив, через площадку, вела в скудно обставленный кабинет. На письменном столе — компьютер. Я вспомнила про отпечатанные на компьютере послания в оздоровительный центр и стала искать по ящикам диски или обрывки бумаги, хоть что-нибудь. Ничего. Казалось, кабинет кто-то подчистил. Пришлось рыться в корзине для бумажных отходов. Хорошо, что та была металлическая, иначе сгорело бы все дотла. Мне повезло, она проделала это недостаточно тщательно. То ли уничтожала впопыхах, то ли не удосужилась проверить. Листки так плотно прилегали друг к дружке, что перекрыли доступ кислорода, не успело как следует разгореться.

Я подняла пару обгорелых листочков. Это были письма, написанные петлевидным почерком на чистой белой бумаге. Я поднесла один к свету. Обуглившийся край черными зализами наползал на слова:

…как я. Ты и так это знаешь, Морис. Мы оба знаем, каждый раз, стоит тебе прикоснуться ко мне. Я люблю тебя. Люблю больше, чем она, что бы ты ни говорил. Ей я ничем не обязана. Пойми это. Я сумею сделать тебя счастливым. Мне невыносимо представить себе, как ты живешь в том доме. В конце концов, это может только…

Тут фраза обрывалась, не потому, что листок обгорел, а потому, что был обрезан ножницами. Как можно было бы это завершить; «…истерзать», «…разрушить»?

За окнами небо разразилось дальним громом, и закачались деревья, предвещая скорый дождь. Я вынула из корзины другое письмо. Жуткое однообразие: любовь, невозможность существования, призывы уйти от жены. Чужие любовные письма — ничего нет более личного и более грустного. А тут дело обстояло совсем уж печально, поскольку наличие здесь целой пачки говорило о том, что тот, кому они были адресованы, вернул их назад. Когда? Лишь одна-единственная дата устояла в огне. 24 октября. Совсем незадолго до того, как Морис признался, что у него роман. Я заглянула в письмо снова, на сей раз меня интересовала конфигурация букв, не смысл. «М» и «а». Я уже, бесспорно, их видела. Высокое «м» — вверх-вниз, вверх-вниз — и кругленькое, как бисеринка, «а».

Представляю, какой неописуемый шок мог бы испытать Морис, если бы сам распечатал те, другие, письма и обнаружил, что слова, которые прежде воплощали любовь, горят ненавистью. Я кинула пачку обратно в корзину.

И почти в тот же момент услышала странные звуки — яростное, отчаянное царапанье где-то за лестничной площадкой. Я вышла из спальни. Напротив оказалась еще одна закрытая дверь. Я подошла к ней, прислушалась. Тихо.

— Эй! — громко сказала я, подавляя внутренний страх звуком собственного голоса.

В ответ дверь легонько вздрогнула.

Взявшись за ручку, я резко повернула. Дверь распахнулась, и в ту же секунду меня чуть не сшибли с ног два заряда. Первым был кот: вытаращив глаза, он вылетел вон с такой скоростью, какую только позволяли ему развить его кошачьи лапы. Бедняга — видно, изголодался до такой степени, что способен был проглотить червяков. Вторым был замок. Сперва гниющие объедки, теперь фекалии — аромат заброшенности. Зверь понесся вниз по лестнице, оглашая дом голодными воплями. Я ступила в покинутую котом тьму.

На меня дохнуло сыростью и зловонием. Я сделала несколько шагов в поисках выключателя и угодила ногой в кучу кошачьего дерьма, безошибочно определив его по консистенции. Щелкнула выключателем. Где-то поблизости зажужжал вентилятор, но лампа так и не загорелась. Я как можно шире распахнула дверь. Свет с лестницы проник внутрь, выявив еще несколько кучек на полу и вроде бы груду одежды рядом с корзиной для белья. Перешагнув через нее, пробралась мимо душевой кабинки прямо к ванне. Над раковиной обнаружила выключатель, который на сей раз врубил освещение. Правда, лучше бы оно не врубалось.

По крайней мере стало ясно, почему кот не погиб от жажды. Напротив, он мог тут напиться вдоволь, но только не всласть. Вода в ванне была отвратительного темного цвета. В мозгу тут же возник образ посиневшей дамы из «Замка Дин», однако здесь окрас имел совершенно иную природу.

Она лежала в ванне, почти полностью погруженная в воду, только верхушки смоделированных грудей чуть-чуть приподнимались над поверхностью. От их прежней красы не осталось и следа, впрочем, вряд ли теперь в этом можно было винить Мориса Марчанта. Глаза закрыты, точеное лицо уже сделалось серовато-землистым, отекло, даже несколько вздулось. Известно, вода хороший консервант, но, судя по всему, тело лежит здесь уже пару дней как минимум, а при такой духоте оно наверняка начало разлагаться изнутри. Снова мой взгляд упал на грудь. В том месте, где вода подступала к подмышечной впадине, виднелся едва заметный аккуратный шрамик. Гладил ли он его пальцами в момент их любовных встреч, восхищаясь своим мастерством, проверяя, как идет заживление, сравнивая нежность кожи с внутренней упругостью? Может, после подобных изысканных совокуплений обычные ласки казались ему пресными? От одной этой мысли мне стало не по себе. На краю ванны за ее спиной щегольски поблескивало лезвие бритвы, какой обычно женщины пользуются, если подумать страшно о парафине; рядом с бритвой стояли наполовину пустая бутылка виски и стакан.

Сделав над собой усилие, я запустила руку в холодную воду и нащупала руку. Она была ледяная, какая-то вязкая на ощупь и довольно тяжелая. Я подняла ее из воды, и кисть безжизненно запрокинулась, белая как снег, только чернел рваный порез артерии на запястье, через который из тела и ушла жизнь. Страшно представить. Пришла в поисках убийцы, наткнулась на самоубийцу. Вопрос в том, есть ли связь между первым и вторым.

За спиной, точно пушечный выстрел, с треском ударил гром. От неожиданности я уронила ее руку, и меня обдало кровавыми брызгами. Я отскочила, и в ту же секунду меня как током ударило. Я с ожесточением леди Макбет принялась вытирать ладони о брюки. Сколько во всем этом кровавых ран! Вся эта проклятая история исполосована ножом, наполнена женщинами, лишенными уважения к собственному телу.

Из желудка к горлу подкатила волна. Я схватила рулон туалетной бумаги. Стошнило, но самую малость. Однако полегчало. Справившись с головокружением, я бросила взгляд на кучу одежды и стала поднимать ее с пола, придерживая за края, чтоб ничего не повредить. Долго копаться не пришлось. Мягкий-премягкий, из хлопчатобумажного джерси кремового цвета, совсем еще недавно такой стильный свитерок. Теперь перед и рукава сплошь забрызганы темно-бурыми пятнами. Также и брюки сплошь в крови и в чем-то еще. В самом низу обнаружилась и сумка, в каких женщины носят обычно все необходимое, в том числе и ключи от машины. На дне ее — кошелек, бумажник с кредитными карточками и раздутая от содержимого косметичка. Рядом лежал длинный, четких пропорций хирургический скальпель, обернутый окровавленной тканью. Вот он — искомый вскрыватель конверта. Ничего себе шуточка, учитывая содержание раскуроченного письма.

Вернувшись в спальню, я подошла к окну, приоткрыла, потянулась лицом к грозе, жадно и глубоко вдыхая воздух. Никогда еще лондонский дождь не казался мне таким свежим. Все, Ханна, остановись, слышала я у себя в ушах голос Фрэнка. Довольно. Остальное — не твоя забота. Закрывай окно и вызывай полицию. Больше ни к чему не прикасайся, дело завершено.

Телефон стоял у кровати. Я уже стала набирать номер, как вдруг заметила, что от стены тянется второй провод, исчезая в одном из ящиков комода. Я нажала на рычаг и пошла осматривать провод. В нижнем ящике комода оказался автоответчик. Ну, конечно! Этот бодрый голосок постоянно находился тут, даже если отсутствовала его обладательница. Рядом с записывающей головкой яростно поблескивал огонек. Я нажала кнопку, хор лилипутских голосов взвился, отматываясь назад. Потом надавила на «play».

И точно в трансе слушала свой собственный голос, доносившийся ко мне издалека: частная сыщица, лезущая из кожи вон, выдавая себя за любопытную журналистку. Понедельник, утро, сто лет тому назад. Затем раздался гудок, заговорил иной голос, и я его узнала. Старческий, озабоченный тем, что может упустить ценную для своего казино приманку: «Здравствуй, Белинда! Это Христо Азиакис, сегодня вторник, час дня. По-прежнему жду от тебя звонка».

Потом последовал гудок без сообщения, после него еще один, сопровождаемый взрывом живых звуков, но тоже без слов: мой контрольный звонок сегодня днем от стойки казино «Мажестик»? Ни звука от Мориса. Но, в конце концов, это всего лишь машина. Возможно, если Морис звонил ей во вторник вечером, она была здесь и сама сняла трубку. В аппарате что-то щелкнуло. И еще послышался щелк, только этот уже откуда-то снизу. Дом пуст, а сколько таит внезапных сюрпризов! Что это, кот пытается пробить мордой жестянку с «Китикэтом»? Я прислушалась, но ничего, кроме биения собственного сердца, не услыхала. Взялась за телефон, набрала номер службы спасения. Не успел прозвучать гудок, как снова послышался легкий шум внизу. На этот раз более отчетливо. Настолько, что я тотчас сообразила, что это такое. Шаги. Кто-то шел к лестнице.

Трубка из руки скользнула на кровать, я тихонько прокралась к раскрытой двери и одновременно выключила свет на лестнице и в спальне. Тьма вползла в дом под грохот грозы. Снова шум внизу оборвался. Но теперь ужас сковал меня по рукам и ногам. Какая-то невидимая рука вцепилась мне в кишки. Можно ли в моем возрасте так бояться темноты? Это все из-за Джо, он единственный регулярно заставляет меня трястись во сне от ужаса. Внизу вновь скрипнули половицы, на сей раз приглушенно, — еле слышные шаги по ковровой дорожке, прямо у лестницы. И вот — явные шаги по ступенькам вверх.

Скользнув за дверь, я притянула ее к себе. И тут же уткнулась лицом во что-то прохладное, глянцевое. Телефонная трубка в глубине комнаты затараторила в постельное покрывало:

— Алло! Алло! Служба спасения слушает. Что у вас случилось? Алло, вы слушаете?

Шаги приближались к самому верху лестницы. Я представляла себе, как кто-то вступает на верхнюю ступеньку, как медлит на площадке, прислушивается, всматривается в темноту. Уличный фонарь тускло светил сквозь окно спальни, но кровать оставалась в тени.

— Алло! Алло!

Теперь будут пытаться определить, откуда звонят. Но даже если определят адрес, жертва наверняка умрет от разрыва сердца, пока они заявятся. За двадцать минут столько всего может произойти. В данный момент, сейчас.

В дверном проеме возник силуэт. Сквозь щель я видела лишь что-то темное, расплывчатое. Меня охватила дрожь, в мозг шипом впилось воспоминание о темной сельской ночи и о мужском кулаке. Ухватившись за этот образ, я, как дискобол, метнула его подальше от себя. И смотрела, как он, светясь, исчезает в пространстве. Затем, собравшись с силами, изготовилась прыгнуть на неизвестного, едва тот войдет внутрь.

Но тут дверь резко отвернулась, оставив меня без прикрытия. Сорвав сверху то самое, глянцевое, я с силой кинула его в моего врага. Оно накрыло неизвестного с головой, ослепило, и я успела со всего размаха пнуть его ногой под коленку. Мужик, как стало ясно по голосу, взвыл от боли. Тут я тараном врезалась в него, он рухнул навзничь, но все же сумел увлечь меня за собой.

Издав леденящий душу вопль, я плюхнулась на него верхом и с размаху всадила ему под ребра свои острые локти.

— Ха!.. — простонал он.

Я снова ударила, он снова застонал.

Но я уже ничего не слыхала. И не считала ударов. Кровь стучала в висках, звенела в ушах, в ликующем унисоне билось сердце, ходили мускулы. Не… суйся… ко мне… Слова прорывались рыком откуда-то из самого нутра, из тьмы прошлого, наполненной ужасом и болью.

— …анна… Вот дьявол!

Не суйся ко мне… я оттуда, где страх умножает силы, а ярость полыхает костром.

— …анна… Прекрати!.. Ханна!

Ханна. Я. Я вычленила свое имя из потока звуков в тот самый момент, когда его рука перехватила мою, удержав от очередного удара. Приемом рычага он перевернул меня и уселся сверху. Тяжелый. С виду не скажешь.

— Ханна! — снова гаркнул он. — Это же я, Грант! Все в порядке. Тебе ничто не угрожает.

— Я знаю, сукин сын, что это ты! — выдавила из себя я, продолжая орудовать кулаками и одновременно извиваясь, чтобы сбросить его с себя. — Я знаю! Я знаю!

И, повторяя это, поняла, что тоже кричу.

Мне трудно было остановиться. Мозг реагирует быстрей, чем мускулы. И только когда Грант прижал мои руки к полу, вдруг меня отпустило. Я почувствовала это мгновенно, будто внезапно открылись шлюзы и все сошло, как, бывает, стремительно мочишься, когда нет сил больше терпеть. Я лежала распластавшись, ощущая спиной твердые доски пола, жадно ловя ртом воздух, вглядываясь в его смутно различимое лицо.

— Черт подери, Ханна, — сказал он, смеясь и одновременно заходясь кашлем, — ну ты и боец!

Буйство прекратилось. Мы никак не могли отдышаться, он сверху, я внизу. Напряжение уходит. Все замирает. Замедленная киносъемка — главный киноштамп в этом романе. Он приподнялся, опершись на руки, чтоб меньше давить на меня, его лицо слегка сблизилось с моим. Ей-богу, в ушах зазвучала музыка. Ну вот! В этот момент в кино он ее целует. Поехали, правила игры давно известны!

Трудно сказать, то ли это сценарий дурацкий, то ли я сама дура. Только в самый интересный момент я внезапно прыснула. Прозвучало довольно дико. Грант сдвинул брови, в изумлении у него даже рот приоткрылся.

— Ты что? — мягко спросил он.

Лучше не надо, — сказала я, гораздо громче, чем ожидала. — А то я тебе язык откушу.

— Что-что?

В изумлении он расхохотался.

Боже, неужели у меня сдвиг по фазе? Может, Колин не так уж неправ в отношении меня? Может, Джо нанес мне урон гораздо больший, чем этот шрам над глазом? Теперь не время рассуждать на эту тему. Резко дернув подбородком, я попыталась переключить внимание с себя на сюжет:

— Я обнаружила ее! — Как мне теперь помнится, я вроде бы прорыдала эти слова, но не уверена. — Она в ванной. С перерезанными венами. Там кровь везде.

И только после того, как он помог мне встать и малость пообнимал меня, чтоб привести в чувство, мы с ним увидели, что на полу под нами лежит длинный черный водоотталкивающий плащ.

Глава 20

Ранним утром оказавшись наконец дома, я позвонила Оливии, чтоб сообщить ей приятную весть. Она еще не вполне проснулась, но действие снотворного уже кончалось, и звонок сумела расслышать. Отреагировала вяло, впрочем, я думаю, что тут сказать было особенно нечего.

Однако ребятам из лаборатории еще пришлось какое-то время потрудиться, прежде чем окончательно снять с нее подозрение. Такой уж у Ролингса стиль, сволочиться до последнего. Вы представить себе не можете, как он всполошился, увидев в машине рядом с Грантом свежеиспеченного партнера. Ролингс вздрючил меня за то, что я там все трогала, хоть и в перчатках. Но к тому времени я уже пришла в себя и отреагировала достойно, как и подобает женщине. В конце концов, мы оба понимали, что для окончательного исхода дела это принципиального значения не имеет. Так оно и вышло.

Через тридцать шесть часов был готов отчет, который констатировал, что экспертизой ни в машине, ни в квартире Оливии улик не найдено, зато фрагменты внутренних тканей ее мужа обнаружены повсюду в доме у Белинды Бейлиол: на одежде, в душе, на плаще, не говоря уже о красноречивых пятнах на обивке ее автомобиля. И — что, возможно, даже существенней — ее отпечатки оказались повсюду в кабинете Мориса.

По данным криминалистов, ее смерть наступила в то самое утро примерно в три часа, после того, как за два часа до этого она приняла несколько таблеток нембутала, что и помогло ей отключиться. Телефонная компания показала, что Белинда в тот вечер звонила Марчанту в клинику и что разговор длился пять минут, а сосед, прогуливавший собаку, сообщил, что видел, как ее автомобиль примерно в 11:10 вечера отъехал от дома. При обследовании трупа Белинды на предплечьях обнаружены синяки, что указывало на возможность борьбы.

Обследование автомобиля положило конец сомнениям. У престарелого швейцара зрение оказалось как у кошки (а у Гранта хитрость как у лисы). Швейцар не просто видел, как высокая женщина в дождевике выходила из здания примерно в 12:30 ночи, но, выбежав следом, углядел и то, на каком транспорте она газанула в темноту. Было слишком темно, машина унеслась слишком быстро, целиком номер ему рассмотреть не удалось (хотя швейцару показалось, что там присутствовала буква «Y»), однако в прошлом он работал автомехаником и потому уверенно сказал, что это был новенький «форд-фиеста». Небольшой, популярный у женщин автомобиль. Идеальное средство передвижения по городу для шефини оздоровительного центра. Это и дало повод полицейским, заподозрившим Оливию Марчант, возгордиться своей прозорливостью, особенно когда они обнаружили, что в номере ее «фиесты» тоже присутствует буква «Y».

Что и говорить, Ролингс был настолько убежден, что они нашли преступника, что его уже мало интересовала отработка в отношении Оливии другой версии, и он сдался, только когда экспертиза выдала иные результаты. И именно Грант в ту ночь забрал домой досье из «Замка Дин», именно Грант заинтересовался личностью Белинды Бейлиол настолько, что позвонил ей на службу. Конечно же, мистер Азиакис подобного звонка ждал. И не только поведал ему про внешнее преображение Белинды и про то, что с понедельника она в казино не появлялась, но также, под нажимом Гранта, признался, что Белинда последние полгода регулярно приезжала на работу на «форде-фиесте».

После этого не составило труда, используя каналы полиции, подобрать адрес к номеру телефона и связаться с агентством по найму жилья. Дом был сдан в аренду, при этом за полгода было уплачено вперед. Договор был заключен в ноябре, в том самом месяце, когда Морис дал Белинде отставку, и в том же месяце, по дальнейшему совпадению, Белинда Бейлиол приобрела почти новый «форд-фиесту», получив при регистрации номер с буквой «Y»… И все это на доходы крупье? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что кто-то Белинде крупно помог. Но было ли это вознаграждение или результат шантажа? Так или иначе, но, судя по состоянию ее текущего банковского счета, Белинда нуждалась в деньгах. Ибо забил тревогу не только банк, но и агентство по найму жилья. Оно уже направило Белинде письмо, грозя выселить ее, если за очередной месяц не будет заплачено. Полицейские обнаружили его в глубине ящика письменного стола в ее кабинете. Стоит ли говорить о том, что нигде — ни в доме, ни в машине, ни в ее сумочке не оказалось ни билета, ни какого иного свидетельства о намерениях Белинды отправиться в Мексику.

Ну а снотворное? Оно было выписано одним врачом, к которому она обратилась месяца полтора тому назад с жалобой на нервозное состояние и бессонницу. Когда он стал расспрашивать подробнее, Белинда сослалась на личные проблемы. Заподозрив сердечные дела, он прописал ей всего десять таблеток, на всякий случай. Должно быть, она пользовалась ими весьма экономно.

Теперь все фрагменты сошлись в одно целое, я сопоставила их со своими фантазиями, рождавшимися в машине на скорости. Очень схоже. За исключением, возможно, одного — того, что Белинда все свои драгоценные сбережения пожертвовала на вредительство. Трудно понять подобную расточительность, впрочем, вероятно, она считала, что ради такого и денег не жалко. К тому же, если учесть кругленькую сумму, полученную ею полгода тому назад, возможно, она рассчитала верно. Во всяком случае, продемонстрировала Марчантам, что с ней шутки плохи. Но, наверно, здорово струсила, когда, откуда ни возьмись, подкатила я с вопросами. Может, она решила, что он или, что еще хуже, они оба наслали меня на нее. Короче, у Белинды мало оставалось времени на размышления. Когда ей позвонил Марчант, она уже была наверняка в полной боевой готовности. Я представила Белинду рядом с гардеробом, как подбирает нужную одежду, разглядывает себя в зеркало в ванной, как накладывает макияж на прелестное обновленное лицо, чтоб предстать в неотразимом виде перед старым любовником. Она уже и до того отчаянно старалась доказать, что вполне ему под стать. Благообразный дом. Знакомый автомобиль. Возможно, Белинда пыталась уподобиться Оливии, чтоб Марчант перестал замечать разницу. Только у нее не было возрастных колец, как на шее у соперницы. Да и тех питоньих колец, которыми та накрепко оплела душу Мориса.

Но что-то не вытанцовывалось. Глубокой ночью мы снова пришли в ту самую приемную. Только не осталось никого, кто мог бы рассказать, что тут произошло. Молчание смерти. Что может с ним сравниться? В отчете патологоанатома говорилось, что женщина, убившая Мориса, вероятно, была либо очень сильна, либо очень озлоблена. Первый же удар пробил артерию. Кровь фонтаном брызнула на роскошный кремовый свитер. Возможно, Морис сказал, что больше денег не даст, и она пришла в бешенство.

Я вспомнила Джо, вспомнила себя, когда накатила ярость, стоило лишь нажать нужную кнопку. Ярость яростью. Но так исколоть ножом… Должно быть, она слишком сильно его любила, чтобы так сильно ненавидеть. Я это сказала Гранту, когда мы с ним вместе сидели в машине, поджидая полицейскую машину.

— Не знаю, Ханна, — пожал Грант плечами. — Ты не представляешь, сколько я перевидал трупов. Непостижимо, что человек способен сотворить над другим человеком, а после даже не вспомнить, как это произошло. Срабатывает механизм защиты, наверное. Особенно у женщин. Как это говорится? Грознее ада женщина во гневе?[32]

Тут я улыбнулась, потому что это было любимое изречение Фрэнка. Тот самый случай, когда эмоциональная оценка сливается с предрассудком.

— Xто тебя так рассмешило?

— Да так. Просто на минутку я почти забыла, что ты полицейский.

И мы естественно заговорили о том, что бывает, когда исступление проходит. Но тут даже эксперты судебной медицины бессильны помочь, не смогут они факты преобразить в чувства. Я представила, как она выходит из здания, потрясенная, дрожащая, в окровавленной одежде под длинным черным плащом Оливии. Воображаю, как, должно быть, она обрадовалась, когда нашлось чем прикрыться. Понимала ли она, как это будет выглядеть со стороны, — такая же высокая, в том же плаще, уезжает на автомобиле той же марки. Может, во всем ее безумии был некий замысел? Желание подставить соперницу и увидеть крах всего семейства? Только почему-то она лишила себя удовольствия досмотреть спектакль до конца.

Я все рисовала себе: молодая, отчаявшаяся женщина, адреналин уже отбушевал, приезжает домой, насквозь пропахшая любовником, только на сей раз это запах крови, а не секса. Я вижу, как она бежит в ванную, скидывает одежду, бросается под душ, оставляя на полу груду смятой одежды. Но не все смывается теплой водой. Как и не все слова исчезают, когда горит бумага. Я вижу то самое полотенце на полу, впадину на укрытой покрывалом кровати, пустой стакан из-под виски, таблетки. Возможно, она надеялась, что обретет покой во сне, но сон наполняли черные видения, и, в конце концов, легче оказалось воспользоваться иным туннелем забвения. Просто жизнь сделалась несовместима с содеянным, только и всего.

Назавтра после того, как в газетах появилось сообщение, я получила от Оливии Марчант письмо следующего содержания:

Ханна! У меня нет слов, чтобы выразить Вам свою благодарность. Думаю, Вы в буквальном смысле спасли мне жизнь. Теперь придется учиться жить без него. Если бы в Ваши годы я обладала Вашей стойкостью и уверенностью в себе, возможно, все сложилось бы по-иному. Но я вынуждена довольствоваться тем, что имею. Единственное, о чем жалею, это что я так и не познакомилась с ней. Это помогло бы мне лучше ее понять. Сержант Грант говорил, что она была молода, ей было всего двадцать восемь. Я спросила, была ли она красива, и он сказал: «Да». Наверное, Морис этому некоторым образом способствовал. Когда я убеждаю себя ее простить, то думаю, что потеря его оказалась и для нее так же невыносима. С бесконечной благодарностью,

Ваша Оливия Марчант.

Красиво завернуто. И великодушно. Во всех смыслах. В конверт был вложен чек на тысячу фунтов. Сумма меня не удивила. Я уже привыкла, что мне переплачивают. Проблема в данном случае была в том, что особой радости я при этом не испытывала. Черт, не люблю я этого! Ненавижу, когда дело закончено, а все-таки что-то не дает покоя. Не хватает чего-то, чтоб полностью все похоронить, забыть, закопать.

Словом, я поехала в сторону Нэгз-Хед. Что ж, обещание есть обещание, да и деньги уже прожгли столько дырок у меня в мозгу. Мой мойщик на сей раз оказался на месте — под светофором, сидел, перекуривал, рядом ведро с мочалкой и стопка «Биг исью». Я покрутила ручкой, окошко опустилось, окликнула его. Он широко улыбнулся, подбежал ко мне с номером газеты.

— Привет, Ханна!

— Привет.

Взяв у него газетку, я протянула ему взамен две пятидесятифунтовые бумажки. Он уставился на них недоверчиво, изумленно.

— Я ставила на тебя, — сказала я, — Для них это не деньги. Пользуйся в свое удовольствие.

И укатила, прежде чем он успел что-либо сказать.

Во множестве других обстоятельств это был бы идеальный конец. Но то, что глодало изнутри, не излечилось дешевой филантропией. Так или иначе, нам-то с вами известно, что это еще не все. До сих пор параллельно развивались истории двух пар, двух супружеских конфликтов, нуждавшиеся в разрешении, и только одна из них кое-как завершилась.

Пару дней назад Колин пригласил жену поужинать в сельский ресторан, чтобы заново склеить отношения и не дать ей узнать правду. Я поехала домой ждать, когда сестра позвонит и все мне расскажет.

Глава 21

Кейт объявляться не спешила. Прошло ровно три дня. Я проторчала дома всю субботу и воскресенье, наконец, терпение мое лопнуло, и я позвонила родителям. На границе между Кентом и Сассексом дело шло к вечеру, и мать была занята в саду обезглавливанием увядших роз. Мне кажется, я впервые соприкоснулась с насилием в связи с материным садоводством. Мать и секатор. Растения начинали дрожать, едва она появлялась с ним на крыльце. Представляю ее сейчас: волосы скручены на затылке старомодным пучком, пряди выбиваются, когда она стягивает перчатки, чтобы взять трубку.

Мы поговорили о погоде, и о кастрюлях, и о папиной ангине. Потом она подробно рассказала о том, как замечательно у них погостила Кейт с семейством, сообщила, что они уехали домой только вчера, выразила свои восторги по поводу того, какой чудный человек Колин, как много он работает и как заботится о своей семье. По-моему, каждой дочери свойственно стараться не стать подобием матери. Но в моем случае, как вы, вероятно, сами догадались, это вопрос выживания. Я положила трубку, вытащила свою нелегальную заначку, свернула косячок.

И надо же было такому случиться, что как раз через полчаса, когда я еще была слегка под кайфом, раздался звонок в дверь. Выглянув в раскрытое окно, я увидала, что внизу у дверей стоит Кейт с бутылкой шампанского в одной руке, с цветком в горшке в другой, причем никто из деток не цепляется за ее подол. Несомненно, они дома с папочкой, изображающим семейное счастье. Я пару раз основательно глотнула свежего воздуху и пошла вниз встречать сестру.

Вид у нее, ясное дело, был слегка виноватый. Но вместе с тем счастливый. Она как-то помолодела. Примирение: это дешевле, чем подтяжка. Но менее ли болезненно дается? Кейт улыбалась. Интересно, сколько ложек дегтя достанется ей от меня?

— Кейт, вот так сюрприз! Ты что, у мамы детей оставила?

От ее ответа мне стало кисло:

— Нет, мы уже дома.

— Мы?

— Да. Вернулись всей семьей вчера вечером.

— Ах, так! — Я протянула руку. — А это все мне? Маленькой я позволяла себе обходиться с ней довольно круто; хоть я и моложе, но именно я доводила ее до слез. Как-то я поведала Кейт историю про привидения, и она со страху разревелась. Позже я раскаивалась, но вредничать все же не перестала.

Я взяла бутылку и цветок:

— Спасибо! Ты не рассердишься, если я тебя не приглашу войти? Что-то я совсем без сил.

— Ханна!..

— Не страдай, Кейт. Не надо никаких объяснений, — твердо сказала я. — В ваших проблемах — мое дело сторона.

Она пристально посмотрела на меня. Я улыбнулась. По-моему, у меня это получилось хорошо, но мне надо было запудрить мозги Кейт. Она вздохнула, потом протянула руку, забрала у меня шампанское. Ее жест меня настолько изумил, что я не успела воспротивиться.

— Это не подарок, — сказала она тихо. — Это способ склонить тебя на разговор. Не хочешь разговаривать, значит, обойдешься без шампанского.

— Что-что?

— То самое. Горшок можешь себе оставить. Мама сказала, часто поливать цветок не надо, но нужно обрезать отцветшие головки. Позвони, когда будешь в силах.

И, резко повернувшись, Кейт зашагала прочь по дорожке. Словом, когда я сознаюсь, что проявляла прежде жестокость, понятно, что кто-то довел это до моего ума. Иные слова в момент возвращают в детство.

— Ладно, — сказала я ей. — Но все-таки, по-моему, это нечестно.

Мы сели за стол. Шампанское оказалось приличное. Во всяком случае, получше большинства употребляемых мною напитков, хотя хуже их, к слову сказать, если что и бывает, то редко. Доставая стаканы, Кейт слегка повела носом, но смолчала. Надо отметить, не высказывалась она до тех пор, пока шипучка не была разлита и мы не уселись за стол.

— Что, накачалась? — спросила Кейт.

— Да так, чуть-чуть! — смешком отделалась я. — Твой приход меня все-таки взбодрил. Что, разве заметно?

— А ты как думаешь? — Она помолчала. — В прошлый раз мы сидели наоборот.

— Что?

— Когда я была у тебя в прошлый раз. Я сидела, где ты, с чашкой кофе. Ты — где я.

— Верно.

— Знаешь, по-моему, я никогда еще не была так счастлива. Во всяком случае, не помню. Ты так много для меня сделала. Не могу передать, как я тебе благодарна, что ты рядом.

— Да ну… не стоит, — сказала я.

— Я в самом деле думала, что все кончено. Все гадала, справлюсь ли одна, с детьми. Откуда взять деньги, как они будут расти без отца. Ведь у многих такое случается, верно? Справляются же как-то.

— Да, — сказала я. — Но тебе повезло. Во всяком случае, эти заботы с тебя снялись.

— Да, да, абсолютно! — воскликнула Кейт и тотчас умолкла.

Я не стала ее подгонять. Преимущество наркотика — не дергаешься в паузах. Течет время — и пусть себе.

— У нас все наладилось, Ханна, — произнесла Кейт, как мне показалось, часа через полтора. — С Колином. Мы все обговорили. Я и не предполагала. Оказалось, возникли по-настоящему крупные неприятности. Поэтому нам трудно стало общаться, поэтому он так замкнулся в себе. Его бизнес был на грани краха. Все было много серьезней, чем он рассказывал. Восемь месяцев назад банк пригрозил, что закроет им кредит, потому что они запаздывали с выплатой. Колин даже подумывал продать компанию, но ему посоветовали этого не делать, потому что это не окупило бы чудовищный долг. Почти весь год он ходил сам не свой, но мне старался не показывать виду, не хотел взваливать на меня этот груз. Он всегда считал, что работа касается только его, что это его сугубо личная доля в наших отношениях, и он не мог допустить, чтобы я подумала, что он не выдюжил. Правда, сумасшедший? Ты только представь, чтоб в конце двадцатого века мужчина мог стыдиться подобных вещей! Я усмехнулась:

— Положим, он всегда был консерватором.

Душка Колин. Сначала разжалобил ее, заставил себя пожалеть, чтоб потом она ему авансом все простила. Интересно, кто впервые заговорит о юбке, она или я?

— Я очень на него разозлилась. Но потом вспомнила, что у него и отец был такой и что вообще в их семье никто ничего друг другу не рассказывал. Это далось ему нелегко. То, что он все мне открыл. Ты бы видела его, — тихо добавила она. — Он плакал. Сказал, что это поколебало его веру в себя, раз он, мужчина, не способен содержать семью. Он знал, что если бы сразу мне рассказал, я, конечно бы, подхватилась помочь, согласилась бы продать дом или снова пойти работать, чтоб хватало средств. Но это ему бы, как мужу, было унизительно.

Торчит Кейт в своей уютной кухоньке в их Ислингтоне, погрязшая в детях, в их забавах, во всем этот хаосе, но ей среди этого очень хорошо, и она счастлива, что ради дома напрочь забросила карьеру. Колин прав. Конечно, она бы справилась, но это означало бы конец иллюзии безмятежности, связывавшей их, нарушение обета. И, надо сказать, не единственного.

— Ну а те деньги? — не выдержала я наконец. — Те две-три сотни, которые он ежемесячно снимал с вашего общего счета? Он как-нибудь это объяснил?

Как он выкрутился? Снимал деньги с личного вклада, чтоб оплатить общественный долг? Мудро, Колин, мудро. Кто сказал, что ты не состоятельный бизнесмен?

— Ах, это… — Кейт запнулась. — Прости, Ханна, но я… Если я тебе расскажу, обещай, что ты никому больше не скажешь, ладно? Я ведь знаю, как ты относишься к Колину, и если вдруг мама или кто-то еще…. это не ради меня, это ради Колина…

— Кейт, опомнись! Я уже лет двадцать не обсуждаю свои проблемы с матерью. Неужто ты думаешь, что я способна протрепаться кому-то о тебе? Ни единая душа о нашем разговоре не узнает. Это женщина?

Она кивнула, широко заулыбавшись:

— Да. Была такая.

— И кто же? — спросила я, в своем прибалдении выдавая изумленную улыбку в ответ на ее смешливую.

— Психотерапевт.

— Кто?!

— Психотерапевт.

Я бы рассмеялась, не вывались у меня от неожиданности челюсть. Колин — и психотерапевт!

— Правда, непостижимо? Когда дела пошли из рук вон плохо, а он все никак не мог признаться мне, потому что боялся, что это разобьет семью, он почувствовал, как с ним начало твориться что-то неладное. Перестал спать, внезапно накатывали приступы панического страха. Тогда он обратился к своему врачу, а та посоветовала другого специалиста и направила к этой женщине в Кентиш-Таун, она лечит от приступов депрессии. Оказалось, она замечательный доктор. Действительно помогла ему справиться. Узнав, что я забрала малышей и уехала к матери, она велела ему во всем мне признаться. Он приехал на следующий же день. Едва вошел, тут же разрыдался. Слава богу, мама с детьми была в саду. Ой, Ханна! Мне так стало стыдно! Что я ничего не знала, что даже не пыталась как следует разобраться. Ему было так плохо, бедному дурошлёпу!

Счастье, что Кейт говорила и говорила. И мне при этом ничего говорить не пришлось. Мозги закрутились с беспомощностью космонавта, сорвавшегося с троса в открытом космосе. Психотерапевт! Кто бы мог подумать! Я стала проигрывать в обратном порядке: ежемесячные счета, выезд с утра пораньше, симпатичный квартал, квартирка в подвальном этаже, пятьдесят минут по часам, следующий клиент в деловом костюме и неожиданно прозаичная внешность женщины, открывшей мне дверь. И, наконец — я вспомнила, как Колин рыдал, уткнувшись в руль автомобиля. С одной стороны — типичная измена, с другой — дела на грани краха.

Как бы отчаянно я ни упиралась, было ясно: это правда. Черт, неудивительно, что он так переполошился, когда меня увидал. И встревожился ужасно, и разозлился. Бедняга Колин. Задавленный бременем мужского долга. Уж лучше б врачиха оказалась проституткой. Зато теперь я знаю, что подарить ему на Рождество. Последний альбом Пита Пэнтина.

Мне явно повезло, что я была под кайфом, В таком состоянии можно просто блаженно перекатываться с одной мысли на другую и не брать в голову ни то, что слышишь, ни то, что сам говоришь. Но при этом наркотик может сослужить и плохую службу. Эйфория мгновенно переходит в паранойю. И когда она на меня навалилась, мне стало так скверно, что и признаться неловко. Ей-богу, из всех случаев, когда я садилась в лужу, этот был самый сногсшибательный.

Правда, осталось кое-что еще. Когда Кейт неделю тому назад сидела здесь, капая слезами в чашку с кофе, не только Колин составлял проблему в ее семейной жизни. Кажется, у нее самой были сложности в смысле секса и душевного состояния. Впрочем, как видно, это уже позади.

— Ну а ты, Кейт? Как насчет твоих собственных сомнений? Или уже приступаешь к их ликвидации?

Она чуть нахмурилась, как будто вопрос ее несколько смутил. Вполне возможно. Может, они уже частично с этим справились, заставив как следует поскрипеть пружины кровати в свободной материнской спальне. На этот счет они гораздо смелее меня.

— Разберемся и с этим, — тихо сказала она. И добавила, как бы расставляя все по местам: — Я такая, какая есть. Иной мне никогда не стать. Даже если бы очень захотела.

И я поняла, что больше Кейт мне не скажет ничего. И смотрела на нее, свою сестру, значившую так много для меня в моем детстве, в моей жизни. И снова я осознала то единственное, с чем все никак не хотела соглашаться. Кейт по-настоящему любит своего мужа, и, значит, при всем его самодовольстве и твердолобости есть в нем что-то очень для нее притягательное. В его постоянстве и собранности, в его старомодных представлениях о жизни и браке она черпает нечто, что делает ее жизнь легкой и спокойной. Случившееся, несомненно, внесет свои коррективы, заставит их по-иному взглянуть друг на друга, но их единства это не нарушит. Кейт нужен Колин. Пусть она трижды хороша собой, пусть умна и привлекательна настолько, что могла бы претендовать на лучшее, но нужны ей только Колин, Бен и Эми. И хватит мне убеждать себя, что не нужны. Хотят же некоторые женщины увеличивать груди и омолаживать лица, потому что таков их способ самоутверждаться в этом мире, а не мой. Я не имею ни малейшего права осуждать чужой выбор и огульно считать всех, от тебя отличных, глупыми или ущербными. Смирись, Ханна, мир нельзя переделать по собственному хотению. Просто надо принять его таким, какой он есть.

Наркотик. Ох, любишь ты погружаться вместе с ним в философские глубины! Хлебнув шампанского, я снова вынырнула на поверхность. В конце концов, разговор-то идет.

— …если тебе это будет не в тягость?

— Что? Прости. Меня заклинило на Колине.

— Ханна! — Кейт рассмеялась. — Не думаешь ли ты, что они правы?

— Кто?

— Да те, которые утверждают, что от марихуаны дуреют?

— Да ну, — сказала я. — Завидуют. Так о чем ты? Она вылила оставшееся шампанское в свой пустой стакан, отпила.

— О том, что мы хотим, чтоб ты к нам пришла в ближайшую субботу.

— Мы?

— Ну да. Колин тоже. Говорит, уж если начинать с чистого листа, без тебя обойтись никак невозможно. И хватит вам задирать друг дружку, как первоклашки.

— Но ведь он…

Но Кейт не дала договорить:

— Он знает, что я делилась с тобой. Знает, что ты знаешь. Честное слово, говорю тебе, он хочет с тобой помириться.

Может, мир, а может, он мной закусит вместо обеда: порубит меня на кусочки, припустит в широкой сияющей сковородке и подаст, полив красным вином из «Оддбинс»[33]. Впрочем, учитывая нынешние финансовые трудности Колина, возможно, теперь это уже будет «Сейфуэй»[34].

Правда, в дураках-то оказалась я. У него на руках все козыри. И поскольку вина моя безгранична, естественней будет поверить в его великодушие. Или в великодушие его психотерапевта. Надо будет узнать, как ее зовут. Может, она и меня сможет привести в порядок. В конце-то концов, сеанс в 7:30 утра уже свободен.

— Спасибо, — сказала я. — С удовольствием бы пришла, но пока можно выпросить амнистию? Последнее дело стоило мне крови и слез, необходимо поменять обстановку. Может, через пару недель, когда вернусь… — Я осеклась. Потом сказала: — Обещаю, приду.

Кейт кивнула и настаивать не стала. И вскоре ушла. Что ж, даже обновленному Колину требовалась помощь, чтобы уложить детишек спать. Но у Кейт обнаружился еще один для меня подарочек. Она рылась в сумочке в поисках ключей от машины:

— Ой, смотри-ка, чуть не забыла! Это тебе. Нашла дома в одном из ящиков. Подумала, может, прилепишь это к себе на памятную доску. Дротики покидаешь.

И протянула мне фотографию, старую, пожелтевшую, с маленькими светлыми треугольниками по углам, свидетельствовавшими, что карточка некогда была в альбоме. Снято было в саду. На жутком диване-качалке сидели рядом мать с отцом, а мы с Кейт, скрестив ножки, сидим внизу на переднем плане, отчаянно стараясь казаться старше в свои восемь и девять лет.

Отец и мать держатся за руки. У матери перманент на манер Хедди Ламарр[35], что безоговорочно ассоциирует ее облик исключительно с пятидесятыми годами. Лицо у матери такое тугое и круглое, каким я его не помню. Оливия Марчант права, моя мать когда-то была много моложе. Вспоминаю ее нынешнюю — морщинки узкими ручейками приливают в тонким губам; раздавшиеся бедра, живот. Может, именно поэтому у Оливии никогда не было детей. Как бы дети ни радовали душу, они взрослеют, и это стало бы жестоким напоминанием о том, что стареет она. А может, еще того хуже, она опасалась, что девчонки начнут ее затмевать? И я вдруг обрадовалась, что моя мать не принадлежит к поколению, стремившемуся к вечной молодости, что у нее по крайней мере хватило материнской смелости продемонстрировать мне, каково это — стареть. Между прочим, мое к ней отношение вполне могло ускорить этот процесс. Даже на старом фото я смотрюсь злюкой.

— Не нравится? — спросила Кейт. — Смотри, ты тут единственная не улыбаешься. Мама рассказывала, когда и как это было снято. Ты хотела надеть мини-юбочку, а она заставила тебя одеться в нормальное платье, и ты закатила жуткий скандал и весь день ни с кем не разговаривала.

Мы обе расхохотались, и потом Кейт крепко меня обняла, прижала к себе. Я тоже обняла ее. Сестринская любовь. Может, это единственная ценность, которую выносишь из семьи.

После того как Кейт ушла, я написала Колину письмо. Все-таки это лучше, чем с глазу на глаз. Письмо получилось не очень складное, но правдивое и исполненное покаяния, на какое я не считала себя способной. У меня не было сомнения в том, что Колин его примет. Ну а затем и я созрею, чтоб явиться к ним на ужин.

Я уже собиралась ложиться спать, как вдруг зазвонил телефон. Звонил полицейский. Не дай бог, унюхает запах наркотика! Я выдохнула дым мимо трубки на всякий случай. Но он меня не застукал.

— Я решил, тебе бы не мешало знать, что слушание условно назначено на тринадцатое. Тебе, разумеется, надо присутствовать. Сможешь прийти?

— Постараюсь, — сказала я. — Я подумываю ненадолго куда-нибудь отъехать, но к тому времени уже вернусь.

— Что, допекло тебя? — Пауза. — Как ты?

— Здорово! — солгала я.

— А плечо?

— Замечательно, — снова солгала я. Синяк от его пальцев уже стал темно-пунцовым. — Твоя-то коленка как?

— Болит, собака. Да и грудь тоже. Такое мне даже в армии не снилось.

Тут наступила тишина, во время которой мы оба, несомненно, вспоминали совместно проведенные на полу минуты. Неужто ты мне нравишься?

Неужто кто-то еще может мне понравиться? Не узнаешь, Ханна, пока не попробуешь. Интересно, трахаться с полицейским противно или не очень?

— Знаешь, может, сходим куда-нибудь, выпьем? — бросил он как бы невзначай.

— Деловое предложение?

— Вот-вот, не хватало еще Мередита Ролингса с собой прихватить. Ну, как?

— Э… не знаю, — проговорила я. — Я пока не вполне пришла в себя.

— Ладно, я просто так позвонил, узнать. Береги себя, Ханна.

— Майкл…

— Да?

— Может, когда я вернусь… — Я запнулась. Да ладно уж… после всегда можно списать на марихуану. — Как насчет воскресного вечера?

Он рассмеялся:

— Являться в форме?

И тут уж вполне можно было бы поставить точку. Если бы, конечно, это был конец.

На следующий день погода с самого утра не заладилась, небо за окном было стального цвета, ветер вздымал ввысь пакетики из-под жареной картошки, дети в пальтишках с капюшонами спешили в школу. Очередное английское лето самоутверждалось в своем своенравии. Выходило, что идея отъезда все-таки не совсем лишена смысла. Некий способ улизнуть от нежелательной встречи и возможность передохнуть перед еще более неприятным слушанием. Возможно, это как раз то, что мне так нужно, и одновременно, что я могу себе позволить — впервые в жизни. Я быстро прикинула в уме. В целом приступы щедрости Оливии составили примерно около двух тысяч, даже после того, как я осчастливила мойщика стекол и заплатила за арестованный автомобиль. Что ж, я заработала эти деньги.

Журнал «Тайм-аут» Белинды Бейлиол так и лежал на столе, где я оставила его пять дней тому назад. Ничто не устаревает так быстро, как журналы с прейскурантом цен. За исключением тех, где есть реклама путешествий. Поскольку журнал по-прежнему оставался формальной уликой, у меня не повернулась рука его выбросить. Надо не забыть быстро запихнуть его в буфет, если вдруг Грант окажется у меня в гостиной.

Я заварила кофе и пролистала журнал из начала в конец. В воображении я уже была где-то на полпути к Тоскане, где такой пронзительный ранний закатный свет и все в мире и в жизни окрашивается в розовое, как вдруг взгляд упал на одно объявление. Обычный квадратик, небрежно обведенный синей шариковой ручкой. «Зенит Трэвэл»: лучшие цены на поездку в Северную Америку. И рядышком знакомым петлястым почерком, который уже мне так хорошо знаком, мелко выведено имя: «Ричард». Ричард?

Я набрала номер. В конце концов, почему бы не позвонить? Спешить мне некуда, дел нет. Просто так, позвоню-ка напоследок. Ричард только что явился на работу. Произнеся «доброе утро», он явно прихлебнул свой капучино, было слышно, как губы втянули пенку. Я назвалась подругой Белинды Бейлиол, сказав, что она рекомендовала к нему обратиться.

— Бейлиол?

— Высокая блондинка, красивая.

— Ах да! Она заказывала билет полтора месяца назад. Сама выкупала. Ну и как ей Чикаго?

— Чикаго? — переспросила я, беззвучно опуская чашку с кофе на стол.

— Ну да, Чикаго! — И тут он начал распускаться передо мной, как цветочный бутон. — Погодите-ка. Обычно у меня выходит с первого захода. Итак, среда, двадцать восьмого, дневной рейс «Бритиш Мидленд» в Амстердам, потом пересадка в тот же день вечером на «КLМ» в Чикаго. Я мог бы за ту же цену устроить ей прямой рейс из Хитроу, но она предпочла этот маршрут. Ну, как у меня с памятью, а? Так-то! Чем могу помочь?

Глава 22

Я сказала, что еще с ним свяжусь. Но не знаю, расслышал он или нет. Что-то сделалось у меня со слухом, кровь принялась бешено стучать, сотрясая голову. В Чикаго через Амстердам. Далековато от Мексики, и как раз тот самый маршрут, по которому должен был направиться иной герой этой истории. Впрочем, ни один свой замысел он не осуществил. Как там сказала его секретарша, когда я пыталась записаться к нему в тот день? «Простите. Со среды он будет недоступен. Он летит в Амстердам, а потом в Чикаго».

Выходит, Белинда собиралась туда же, куда и Морис. Правда, в Амстердам она должна была попасть не тем рейсом. Ну да, я знаю наверняка. Грант проверял список пассажиров. Но ведь и другие могли проверить, правда? Если возникло подозрение. Особенно те самые «другие». Так что лучше подстраховаться, чем жалеть потом. Но из Амстердама — в Чикаго? Возможно, никто не додумался проверять тот рейс.

Впрочем, на это есть «КLМ». Слегка поупиравшись, они дали мне список тех, кто не явился на вечерний рейс 773 в прошлую среду. И что бы вы думали? Оба они оказались в этом списке, и места у них были заказаны рядом в салоне первого класса. Разумеется, возможно, что это очередное спланированное преследование. Возможно; хотя, если задуматься, маловероятно. Ведь если это так, почему же нам не удалось найти ее авиабилет? Билет не любовное послание. Он не содержит ничего оскорбительного или интимного, чтоб его прятать. И уничтожать билет нет смысла. Напротив. Возможно, что в самом хранении билета содержится что-то знаменательное. Наверняка даже и после смерти владельца билет хранит в себе некий эмоциональный заряд.

Я сидела и думала, пытаясь все как следует взвесить. Попыталась мысленно представить себе ее дом, предположить возможные места, куда я забыла заглянуть, но виденное постепенно стиралось в памяти. Вместо того, чтобы делом заниматься, я торчала в машине на Кентиш-Таун-стрит, выслеживала, как один спускается в полуподвал, потом за ним туда же идет другой. Затем являлась к женщине с настороженным взглядом, в ничем не примечательной юбке с кофточкой, с наспех подкрашенной физиономией. Выискивала супружескую измену там, где ее нет. Складывала единицу с единицей и получала одиннадцать. Теперь-то все кажется проще простого. Все дело не в том, что видишь, а в том, как видишь. Вернее, как хочешь видеть. Что Колин про меня сказал: «…глупая, упертая баба… ни черта не смыслишь в том, что у нас происходит»?

На столе передо мной красовались, мною же начертанные, цифры — итог сверхщедрости Оливии в отношении меня. Да, медленно, но верно я все глубже и глубже втягиваюсь в ее жизнь. Отрыла досье Белинды Бейлиол, перечитала еще раз. Еще. Снова взгляд упал на приписанный на полях телефонный номер казино, и тут меня осенило: ведь это же элементарнейшая подсказка. Я поразмышляла о ее автомобиле, и том самом плаще, и о ее жизни в последние полгода. И мало-помалу, как, долго вглядываясь в негатив, постепенно начинаешь различать позитив, я стала смотреть на события с позиции Колина и приходить к выводу, что, возможно, в конце-то концов, это самый типичный детективный сюжет.

Остаток дня я провела в разъездах и кое с кем встретилась. Потом вернулась домой, все записала. Да, задачка оказалась непростой, выявилась масса новых подробностей, надо было все выстроить. Но главное — все со всем сходилось, все приобретало смысл. Из общего строя выпадала только Лола Марш — угрюмая девица, ваятельница косметических масок. Вспомним, она почему-то по-настоящему и не отчиталась в содеянном. Проявила невиданное упрямство. Я пошла в кухню, чтоб сварить себе еще кофе, и пока стояла и ждала, как вскипит вода, мой взгляд упал на прикрепленный к стене моментальный снимок радужного семейства. Две девчушки: одна хмурая, другая улыбчивая. Одна пошла по стопам матери, другая отчаянно рвалась из дома. Семейная динамика. Может, из двух всегда так — бунтарка и послушница?

Дьявол! Давненько это было, уже успела позабыть. Упитанная семейка, проблема толстых ляжек, новый мрамор. И тоже две сестры — одна светленькая, другая рыженькая. Если одна не помнит зла, совсем не обязательно, что не злопамятна и другая. Я полистала записную книжку. Сначала позвонила в салон красоты в Чизуике и была уже гораздо любезней с директрисой, а она, в свою очередь, была гораздо любезней со мной, в особенности когда я попросила ее назвать верное имя рыжей толстушки, ее бывшей служащей. После чего позвонила самой толстушке. Вернее, в то место, где, по моим предположениям, она должна была оказаться. И, что бы вы думали, мне ответил девичий голос! Ей-богу, для меня в тот хмурый день буквально солнце просияло.

— Здравствуйте, — сказала я. — Силла Рэнкин?

— Я слушаю.

— Привет, Силла, как там погода? Надеюсь, лучше, чем у нас. Вы что, небось махнули на Майорку прямо из «Замка Дин»? И правильно, самое место, чтоб скрыться. Представляю, как обрадовался ваш папа.

— Кто говорит?

— Да не волнуйтесь. Я не враг. Мы даже знакомы. Наступила тишина. Затем она сказала:

— Я знаю, кто вы. Фара говорила, что вы и ее навещали. Мы тут совершенно ни при чем…

— Я знаю. Вас, Силла, никто ни в чем и не обвиняет. Клянусь. Просто вы оказались в нужное время в нужном месте, вот и все. Но я должна все-таки кое о чем у вас спросить. Идет? — На том конце молчали. Откуда-то издалека доносился мужской голос. — Или, может быть, я обо всем этом сначала переговорю с вашим папой? Впрочем, ему, наверное, не слишком приятно все это вспоминать.

— Нет, только не с папой! — быстро сказала она. — Подождите секунду. Я перейду к другому аппарату.

И после этого ни о каком отдыхе уже не могло быть и речи. Развлечений теперь мне и дома хватало.

Я позвонила в «Замок Дин» предупредить, что еду к ним. Собственно, не к ним — к ней. Пришлось долго ее выискивать, потому что в кабинете ее не было. Но, как оказалось, это уже был не ее кабинет.

— Я рада, что вы позвонили. Уже хотела спросить у Оливии ваш адрес, чтоб написать. Проститься.

— Проститься?

— Да. Завтра уезжаю.

— Что так? Почему?

— Лучше спросите Оливию. Могу только передать ее слова. Сказала, хочет все начать заново. Отказаться от услуг тех, с кем связаны неприятные воспоминания. Выходит, это как раз я и есть.

— Ой, Кэрол, мне очень жаль!

— Да нет, ничего! Все равно заведение закрывается на пару месяцев. Она хочет все обновить. Видимо, расширить бизнес. Пообещала дать мне отличные рекомендации. И была необыкновенно щедра, выплачивая жалованье.

Да уж! Что и говорить, Оливия умела щедро одаривать тех, кто на нее работал. И теперь вполне могла себе это позволить.

— Но все же, — сказала я, — после всего, что вы для нее сделали, должно быть, вам несладко. Вы не в курсе, кто теперь вместо вас?

И прежде чем я услышала ответ, я черкнула в блокнотике имя. И я не ошиблась. Что ж, нетрудно догадаться. В конце концов, у той были для этого все данные: компетентность, ум, тщеславие. Правда, если задуматься, на самом-то деле не эти достоинства помогли Марте получить новую должность. Я вспомнила, как встретилась с ней на стоянке у замка в тот день, когда полицейские увезли маленький «форд-фиесту» Оливии, и оставшееся чувство некой незавершенности. Теперь все точки расставлены. Взлет Марты явился, можно сказать, той вишенкой, которая венчает верхушку торта.

Мы еще немного поговорили с Кэрол, потом я, пожелав ей удачи, с ней простилась. Но при этом попросила, прежде чем она покинет «Замок Дин», сделать для меня одну любезность. Она согласилась не сразу.

Когда я приехала, день клонился к закату, небо очистилось от облаков. Не скажу, что Тоскана, но все-таки было красиво. Стоянка для клиенток оказалась заполнена лишь на четверть. Наверное, потихоньку уже все сворачивалось. По этой ли причине или из-за убийства и вредительства, но активность несколько увяла. Я проехала за дом, туда, где примостилась на своей стоянке машина Оливии, примерно ярдах в пятидесяти от корпуса сотрудниц. Вот он, изящный маленький автомобиль. Достаточно выжать педаль газа, он вмиг домчит вас в Лондон и обратно, особенно когда пусто на дорогах.

Я зашла с тыла, прошла через сад и вошла в здание с торца. В салоне подавали чай с сухим печеньем. Его вкус до сих пор у меня на языке. Я прошла внутрь к атриуму. Женщин там было мало, кто праздно развалился в креслах у бортика, кто плавал в бассейне, но из джакузи вода оказалась выкачана, и голубое облупленное дно выставлено напоказ. Я взглянула на часы. Двадцать минут шестого. Последняя смена вот-вот заступит. Я скользнула в массажный кабинет, окружила ширмами массажный стол, разделась, расположила свою аппаратуру и легла ничком, уткнувшись носом в полотенце. Через пару мгновений вошла она. Я услышала, как она открывает шкафчик, затем моет руки в умывальнике: Подойдя к ширмам, она плавно их распахнула. И тут будет вполне справедливо сказать, что, увидав меня, застыла в ужасе.

— Здравствуйте, Марта! — сказала я. — Я пришла и жду массажа.

Некоторое время она смотрела на меня не отрываясь, потом издала странноватый смешок:

— Ханна? А Кэрол сказала, что придет…

— Я знаю, что сказала Кэрол. Сами понимаете, ей кисло, ведь ее уволили. Да и, собственно, неправдой это назвать нельзя. Я в самом деле просилась к вам. В конце концов… вы ведь обещали.

— А…а Оли… миссис Марчант…

— Знает ли она, что я здесь? Нет, но не думаю, что она будет против одного бесплатного массажа, правда? Она ведь стольким мне обязана. Мне на животе лежать или перевернуться?

— Э… останьтесь так. На животе. Я… я пойду возьму немного масла.

— Незачем вам, Марта, масло, — сказала я строго. — Помнится, ваши руки прекрасно справляются и без него.

Секунду она стояла в недоумении, затем решила повиноваться, подошла, встала рядом. Я улыбнулась и опустила голову на топчан. Ее частое дыхание постепенно выравнивалось. Что ж, владеть собой она умела.

Я почувствовала, как ладони Марты легким касанием легли мне на спину, правая чуть пониже левой, у того места, откуда раздваиваются ягодицы. И вспомнила, как в последний раз, когда ее руки поглаживали меня, всю меня охватило непонятное, сладкое смятение. Жаль, не придется узнать, что же будет дальше. Во-первых, вечером у меня свидание с мужчиной. К тому же меня не тянет отдаваться тем, у кого тщеславие выше нравственности.

Она явно нервничала. Начала с плечей, и первые движения были совсем не такие спорые и смелые. Я лежала не шелохнувшись, и постепенно все уверенней и уверенней становились ее руки, все настойчивей ее волшебные пальцы проникали глубже и глубже, нащупывая узлы, обнаруживая напрягшиеся места, расслабляя, расправляя, успокаивая. Где-то посреди спины она наткнулась на особо чувствительную точку, я застонала. Руки остановились, потом двинулись снова, мастерски разрабатывая болезненное место, преобразовывая боль в наслаждение. Все во мне распустилось, на миг тело выскользнуло из-под контроля сознания. Должно быть, она это почувствовала, потому что руки ее стали продвигаться все ниже и ниже, ласковые, нежные, пока не очутились там, откуда начали, озорно заходили вокруг задней развилки, принялись поглаживать округлость ягодиц, соскальзывая ниже, к бедрам.

И на какое-то время я поддалась. Слегка отдалила момент расплаты. Да и расслабиться порой не мешает.

— Ах, как хорошо! — протянула я с легким придыханием.

И потому, что хотела, чтоб Марта осмелела окончательно, и потому, что действительно было приятно. Тело человеческое. Вся эта история исключительно о нем и о том, как важно чувствовать, что твое тело кому-то нравится. И если задуматься, то и мне не мешает научиться этому чувству.

И я позволила Марте немного позабавиться с моей попкой, поласкать, попровоцировать, повозбуждать, пока едва заметным отработанным толчком ее пальцы не скользнули туда, куда никто не проникал уж, кажется, целую вечность.

Но тут я поспешила к себе на выручку.

— Поздравляю, Марта! — произнесла я абсолютно будничным голосом. — Говорят, вы получили новую должность?

Руки замерли, пальцы тотчас отпрянули назад.

— С чего бы это? На нее произвело впечатление ваше безупречное обслуживание клиенток или, скорее, то, что вы углядели во время своего ночного бдения?

Она по-прежнему молчала. Тут я рывком поднялась и села, смахнув ее руку с моей ноги. Марта смотрела на меня одновременно со страхом и с вызовом. Я это у нее уже видела. Не исключено, уйму времени отрабатывала это выражение. Приоткрыла рот:

— Я не понимаю…

— Бросьте, Марта, — сказала я. — Я по уши нахлебалась вранья. Вашего в том числе. В другом месте вас за такие шалости давно бы выставили вон. А тут держат, не так ли? Тут это даже помогает продвигаться по службе. В чем причина? Помнится, Оливия Марчант об этом даже не помышляла, когда мы с ней в последний раз говорили о вас. Но это было до того, что случилось во вторник ночью. Что же изменилось? Сказать? Теперь, видно, это звучит так — обоюдное умолчание? Я угадала? Неужели, Марта, вы так дорожите этой должностью? Даже готовы стать лжесвидетельницей? Вы соображаете, что, укрывая от полиции факты, вы становитесь соучастницей преступления?

— Я не понимаю, о чем вы. Я получила должность, потому что ее заслуживаю, — сказала Марта, но уже без прежней уверенности. — Я отлично справляюсь.

— Вне всяких сомнений. Но не по этой причине вы стали заведующей. А стали вы ею потому, что вам было, что предложить на продажу. А у Оливии оказался на это спрос. Ведь дело в машине, так? Вы видели ее машину.

— Да или нет?

Я произнесла это так громко и так резко, что у меня самой зазвенело в ушах. Даже не предполагала, что настолько рассвирепела. Впрочем, ей предстояло расплачиваться за них обеих. Марта некоторое время смотрела на меня, потом медленно кивнула. Но кивка мне было недостаточно.

— Рассказывайте!

Она конвульсивно перевела дыхание:

— В ту ночь я возвращалась к себе.

— В ночь, когда был убит Марчант?

— Да.

— В котором часу?

— Должно быть, в самом начале четвертого. Услышала шум приближавшейся от шоссе машины. Она подъехала с тыльной стороны здания. Мне не улыбалось быть замеченной, и я спряталась за дверью.

— И вы увидели ее? Марта кивнула:

— Она припарковалась на своем обычном месте. Вышла из машины. Я видела, как она прошла в здание через черный вход и прикрыла за собой дверь. Тогда я пошла спать.

— А та, с которой вы были?

— Та ушла к себе еще раньше. Я задержалась, чтобы все убрать. Только я одна видела ее. И даже не придала этому значения, пока на следующий день не заявилась полиция и не забрала ее автомобиль.

Именно в этот день мы с ней встретились на стоянке, и она была так развязна, так уверена в себе.

— И когда же вы выложили это Оливии?

— В тот же вечер, после того, как мы с вами встретились.

— И что она сказала?

— Спросила, убеждена ли я, что не ошиблась. Я сказала, что да. Она сказала, что просто решила прокатиться, потому что не спалось. Что это была обычная автомобильная прогулка, хотя это может быть истолковано совсем иначе.

— И вы согласились?

— Я промолчала. Потом она спросила, не хочу ли я остаться, что она подумывает кое-что здесь изменить, вложить в дело побольше средств, потому подыскивает нового менеджера. — Марта кинула на меня взгляд. — Я больше чем кто-либо подхожу на это место! — бросила она с вызовом. — Я его заслужила.

— Угу, — сказала я.

И тут, подсунув руку под край массажного стола, я извлекла оттуда свой маленький магнитофон, который заранее приладила. Нажала кнопку «стоп».

— Какая жалость, что я не могу его вам оставить. Ну а теперь скажите-ка лучше, где я могу ее найти.

Глава 23

Я постучала, хотя была бы не прочь поскорее высадить эту дверь. Поразительно, я еще ни разу не бывала в ее личных апартаментах в «Замке Дин». Если мы и встречались тут, то либо в кабинете у Кэрол, либо у полуночного водоема. Изнутри доносилась музыка, глухое притопывание и надтреснутое подмурлыкивание. Похоже, Оливия Марчант танцевала. Впрочем, у нее для этого есть множество причин.

Она открыла дверь, и в первый момент я ее даже не узнала. Она была в переливающемся «боди», одном из лучших аксессуаров «Замка Дин», и, судя по виду, только что занималась гимнастикой. Тело у этой пятидесятилетней женщины было, что и говорить, по-прежнему великолепное, гибкое, упругое, натренированное до совершенства. Но не тело подействовало на меня ошеломляюще. Лицо.

Сначала мне показалось, это потому, что она просто без макияжа и что потный блеск и выбившиеся из-под нейлоновой ленты пряди волос лишают идеальный образ привычного лоска. Но, приглядевшись, я заметила и кое-что еще. Вверху, прямо над левой скулой, в том месте, где раньше было подергивание, что-то явно происходило у нее с кожей.

— Ханна?

При виде меня она немедленно приложила к лицу полотенце, как бы поглаживая ушиб.

— Я… Вы бы хоть предупредили, что придете. Боюсь, что я…

— Заняты? О, уверена, Оливия, что пару минут вы способны мне уделить. В конце концов, напомню, я ведь вам жизнь спасла. Можно войти?

Она взглянула и, по-моему, уже в этот момент поняла, о чем я буду с ней говорить.

Оставив дверь раскрытой, она прошла впереди меня в комнату. Я прикрыла дверь за собой.

— Пойду переоденусь, — сказала она.

— Мне это не мешает, — холодно сказала я.

— Да, — сказала она тихо. — Вам не помешает. Мне помешает. Может быть, вы подождете меня в соседней комнате?

Наниматель — прислуга. Порой нелегко нарушить возникший стереотип. Я повиновалась.

То, что я там увидела, здорово меня покоробило. Сплошные фотографии Оливии. Они были повсюду — на стенах, на столах, даже на каминной полке: качественные, студийные — с фоном и подсветкой, прямо частная коллекция фоторабот. Или — усыпальница отгремевших побед. Лишь одна фотография Мориса — он сидит за столом, всемогущие руки скрещены на переднем плане. Впрочем, частица его, так или иначе, присутствовала во всех находившихся здесь фотопортретах. Я пристально вглядывалась в лица супругов. Да, бесспорно, лицо Оливии, особенно в молодые годы, являло собой свидетельство грандиозного успеха. Было там одно черно-белое фото, портрет в сигаретном дыму, типа рекламных кадров из какой-нибудь роковой киноленты сороковых годов. Оливия вполоборота, рот слегка приоткрыт, скулы монолитные, как скала. Лорен Бакол. Чтоб выглядеть так, Мюриэл Рэнкин готова была жизнь отдать. Что она, по сути говоря, и сделала. Позади раздался легкий шум.

В дверном проеме стояла Оливия, снова элегантная, как всегда: длинное платье из прозрачной шелковой ткани поверх леггинсов, и шарф на подобающем месте вокруг шеи. Но одного она скрыть не могла. Идеально воссозданный лик молодости сильно подпортила левая щека. Мне снова вспомнился образ подвесного моста. Но это даже больше походило на природную катастрофу: подобно оползню, щека съехала вниз, кожа в том месте стала комковатой, бугристой. Со всей безжалостностью приходилось признать, что левая сторона лица у Оливии поползла. По ее глазам было видно, какое огромное это для нее несчастье, куда большее, чем обе случившиеся смерти.

— Что у вас со щекой, Оливия?

— Я… мне кажется, что-то с кожей.

— Ну да. Мини-подтяжка.

— Как?..

— Последнее достижение Мориса. У Марчелы Гавароны была та же проблема. Она обратилась с жалобой, и он снова сделал ей операцию, только через три недели все снова поехало вниз. После чего он выпроводил ее обратно в Милан, заявив, что она просто блажит. Гаварона собиралась подавать в суд. Но в вашем случае — не думаю, что это теперь актуально. И давно у вас это?

— Полгода, — тихо проговорила она.

— Полгода. Ну да, конечно. Последняя отчаянная попытка его удержать. Впрочем, не очень-то она удалась? Ведь Морис так и не поддался на ваши уговоры бросить ее? Собственно, если б вы не наткнулись на любовные письма, убеждена, он ни за что бы вам про нее ничего не рассказал.

Даже если мои слова произвели на нее впечатление, Оливия ничем этого не выдала. Просто опустилась на канапе, неторопливо расправила подол платья, мгновенно приняв облик элегантно-равнодушной героини из пьес Теннесси Уильямса. Потом подняла руку, слегка провела пальцами по съехавшей щеке.

— Он обещал, что будет держаться примерно пять лет, — негромко сказала она. — И что еще сможет сделать одну операцию. Он лгал. — Она помолчала. — Но, как выяснилось, это была далеко не единственная его ложь. — Вдруг внезапно она спросила: — Вы записываете на магнитофон?

— Нет, Оливия, — сказала я. — Этот разговор останется только между нами. Частный визит.

И в доказательство я достала из кармана свой крохотный магнитофон и выложила его прямо на стол — безжизненный, с замершими кассетами. Она улыбнулась на это, но лишь правой частью лица, левая не тронулась с места, будто ее свело параличом. Мой шрамик на фоне этого казался сущей безделицей. Оливия снова прошлась пальцами по левой щеке. Но каждое прикосновение делало дефект более явным. Глядя на нее, я почти испытывала к ней жалость. Почти.

— Что же было потом, Оливия? Он все-таки согласился ее оставить, но обнаружил, что не сможет? Но ведь все-таки попытался, да? Или же просто понимал, что вы следите, задерживаетесь в Лондоне, ловите каждый его шаг, проверяете телефонные звонки, выясняете, не заезжал ли он куда по пути домой или на работу. Разумеется, в тот период он и близко к ее дому не подходил. А если подходил, только так, чтоб никто из соседей его не заметил. Но даже вы были бессильны быть при нем двадцать четыре часа в сутки. Помните, вы говорили мне — он такой занятый человек, такой плотный график. Каждый день ранним утром он отправлялся к себе в приемную или в клинику, где делал операции. Его рабочий день начинался как раз тогда, когда она освобождалась. Но вам ведь известно, что говорят о врачебных кушетках. Что на них грешат больше, чем в постелях. Да и отпечатки пальцев остаются повсюду. Сколько времени, Оливия, вам потребовалось, чтобы обо всем догадаться? Может, вы выследили его, когда он спешил в один прекрасный день на работу? Ведь, увидев ее, вы не могли не понять, что ваша песенка спета. Не только потому, что она моложе, а потому что она — его творение. Потому что Морис влюбился в женщину, которую создал своими руками. Подобно тому, как создал вас двадцать лет тому назад.

— Нет! — резко сказала она. — Это не так. Никакой параллели я не вижу. Вы же встречались с ней, видели ее. Она была не так красива и не так оригинальна. Овал лица — да, я с вами согласна, но нос получился ужасный — вульгарный, кукольный, абсолютно безличностный, над такими он раньше и сам потешался. А груди — один размер, никакой формы. Дешевка! Нет. Морис влюбился в нее не потому, что сотворил шедевр, а потому, что исхалтурился и уже не замечал разницы между блестящим и средним. Вы не могли не обратить внимания, когда изучали досье. За последние два года поступило жалоб больше, чем в предыдущие десять. Он обленился, перестал стараться. И ему просто захотелось к той, которая не станет ему об этом напоминать.

— И это оказалось достаточным основанием, чтобы его убить? — спокойно спросила я.

— Я над этим не думала, — уже с прежней невозмутимостью сказала она. — Но, пожалуй, ваша мысль любопытна.

Непроизвольно я улыбнулась. Такой она мне нравилась больше: истинная Айша, не скулящая мартышка, второй раз сунувшаяся в огонь. Вот это я понимаю — дерзкая, не дрогнет! Она знала эту мою слабость. Чуяла, что я ловлюсь на эту удочку.

— Ладно, — сказала я. — Расскажу свою версию того, что произошло. По-моему, вы почти примирились с мыслью о том, что у них любовь. Пока не стало известно о поездке. Вы узнали, что Морис берет ее с собой на конференцию в Чикаго, чтобы использовать, как некогда использовал вас, в качестве наглядной демонстрации его успеха. Вот этого допустить вы никак не могли. Вот тогда вы и решили его убить. Должна заметить, вам пришлось для этого покрутиться, но вы ведь, я полагаю, всегда были деловым звеном в вашем партнерстве. И все же затея потребовала от вас всей вашей выдумки: использование ее писем для составления анонимных посланий Морису, подделка письма в оздоровительный центр с просьбой прислать рекламу, даже атака на собственный бизнес, лишь бы получилось правдоподобней. Использовать Лолу в качестве злоумышленницы было весьма мудро. Ведь вы знали, что никакая она не Лола, а Силла Рэнкин, что ее мать стала одной из самых больших неудач Мориса, что эта девушка после смерти матери горела желанием отомстить. Как это было? Вы проверили ее рекомендательные письма и убедились, что она не та, за кого себя выдает? Оливия повела плечами:

— В этом не было необходимости. Она внешне была вылитая мать. Также стала расплываться. Ляжки, плечи. Кэрол отговаривала меня ее брать, убеждала, что рекомендации не слишком надежны, правда, основное сомнение касалось именно внешности. Но я понимала, что Силла сможет оказаться мне полезной. Настоящая маленькая злыдня. Такую лучше держать перед глазами, чем где-то за спиной. Я знала, что она куснет. И я знала, если вы чего-нибудь стоите, то схватите ее за руку.

Я? Ну да. С этого все и началось.

— Благодарю. Ну а из чьей телефонной книжки вы меня выкопали?

— Это важно?

— Да нет, не очень. Просто, если задуматься, вы ведь продуманно детектива подыскивали. Достаточно независимого, чтобы самостоятельно вести расследование, но достаточно управляемого, чтоб держать его под контролем.

Оливия молчала.

— Итак, сначала я выдала вам Лолу, после чего была обласкана и в немалой степени развращена вашим щедрым гонораром, чтоб взяться разгадывать замысел, стоявший за угрозами. Разумеется, вы мне усиленно помогали. Предоставили все досье, подсказали, кого подозревать. Вам ничего не стоило помочь мне сократить список до нескольких имен, вынести жалобы Белинды на первый план, попутно вы добавили и номер телефона, чтоб я знала, где ее найти, а вы бы могли удостовериться, что она у меня выруливает на передний план. Что и случилось. Прежде всего я встретилась именно с ней. О чем вы узнали от меня, позвонив мне утром во вторник. Это удостоверило вас в том, что в нужное время я отмечу, как она была нервна и раздражена. Словом, подготовка была вами проделана. Морису предстояло улетать ранним утром в среду, и вы не сомневались, что накануне вечером он засидится допоздна на работе. Вы запланировали встретиться с ним днем, чтобы потом сказать полицейским, что именно тогда показали ему анонимную записку и что он узнал почерк. Но что-то все-таки не сработало, правда? Когда же всерьез я стала наступать вам на пятки, Оливия? Тогда, когда тайком от вас решилась встретиться с Морисом? Ведь он мгновенно меня узнал. Белинда наверняка описала ему меня после нашего общения в казино. Едва только я вошла и Морис заметил шрам, он понял, что это вы меня наняли. И тут он окончательно взбунтовался, не так ли? Потому что понял, что вы что-то замышляете. Так как же развивался ваш скандал, Оливия? Он высказал вам все? Сказал, что порывает с вами, что между вами уже давно все кончено и на сей раз ни ваши мольбы, ни угрозы не заставят его остаться?

Она смотрела на меня в упор. Левый глаз у нее подергивался, как будто внутри назревало землетрясение, грозящее ее лицу очередным оползнем.

— Что же вы сделали? Умоляли его подумать в последний раз? Сказали, что поздно вечером позвоните и обсудите с ним это? Правда, когда потом он безуспешно пытался вам дозвониться, вы уже были в пути по определенному маршруту, не правда ли? Уложив себя в постель на глазах у всего «Замка Дин», вы снова оказались за рулем и теперь катили в направлении Фэрбрей-роуд. Что вы ей сказали? Что вам все известно и что вы приехали, чтоб взглянуть на ту, которую ваш муж любит больше, чем вас, чтоб выпить вместе и примириться и чтоб дать им на прощанье свое благословение? Провести ее оказалось довольно легко, не так ли? Что и говорить, вы подействовали на нее, как удав на кролика. Заметила ли она, сколько снотворного вы всыпали в ее стакан? А может, вы силой влили его содержимое ей в горло? Руки и плечи у нее в синяках, что говорит о попытках сопротивляться. Должно быть, вам здорово помогли ваши тренировки. Потом, едва ее сморил сон, вы идете в ее ванную, выуживаете из корзины для белья ее грязную одежду, напяливаете поверх своего боди. Оставляете свою машину там, где припарковались, через пару улиц от ее дома, берете ключи от ее машины и на ее «фиесте» отправляетесь к Морису.

Я сделала паузу. Оливия слушала с необычайным вниманием, глядя на меня не отрываясь, не шелохнувшись, но что ею владело в большей степени — интерес или воспоминания, сказать было трудно.

— Должно быть, он удивился при виде вас, — продолжала я. — Что дальше? Вы сказали и ему, что приехали мириться, и, стоило ему отвернуться, убили его и выкололи ему глаза, чтобы отомстить ему сполна? После этого все остальное было довольно просто, обычное скрытие следов. Вы вышли из здания в собственном плаще и достаточно шумно, чтобы швейцар вас заметил и даже успел разглядеть машину. Вернувшись к Белинде в дом, вы приняли душ, оставили ее одежду на полу, втащили ее, сонную, в ванну и вскрыли ей вены. Потом уничтожили все отпечатки пальцев, стерли с автоответчика последнее сообщение Мориса ей и сожгли ее письма, но не полностью, а так, чтобы можно было различить ее почерк. Потом вы поехали домой, чтобы вовремя оказаться в постели и чтобы утром быть разбуженной известием, что ваш муж убит. И тогда все начали вас подозревать. Вы же играли роль убитой горем вдовы, настолько придавленной грузом случившегося, что даже не способной себя защитить от нападок полиции, при этом зная наверняка, что вот еще немного, и вам удастся подтолкнуть меня, этакую дуру, не оставляющую попыток вас обелить, а также полицию к Белинде Бейлиол и таким образом сорваться с крючка. Безутешная, любящая вдова и ревнивая, брошенная любовница. Какая элементарщина!

Лишь умолкнув, я внезапно поняла, что дрожу; меня буквально трясло от ярости, потому что, рассказывая, я многократно напомнила себе, сколько раз она использовала меня, манипулировала мной. Оливия не могла не видеть, что я вся пылаю гневом. Но сидела неподвижно, настороженно посматривая на меня, будто я, не она, представляю опасность. Но ее притворную невозмутимость взрывали каскады подрагиваний на щеке. «Мало тебе!» — так и хотелось сказать.

— Должна перед вами извиниться, — ровным голосом произнесла Оливия. — Я вовсе не хотела ущемить ваше самолюбие. Я даже считала, что вас это потешит. Что вам, возможно, будет приятно обнаружить Белинду Бейлиол раньше, чем полиция.

— О да, — сказала я. — Это привело меня в восторг. Особенно вид разлагающегося тела в ванне. По гроб жизни буду вам благодарна.

У нее перехватило горло, она отвела взгляд. Наконец-то ее вроде бы задело что-то, не имеющее отношения к собственной внешности. И мне захотелось еще больней уязвить ее. Мне вспомнилось вздутое лицо Белинды, бугристая кожа, цвет и запах воды в ванне. Потом мысли перенеслись к Морису. После убийства происходит чистка. Профессиональное вскрытие патологоанатомом, замораживание в аккуратном пластиковом пакете, а всю кровь и грязь тщательно смывают. Опытный специалист мог бы даже и глаза приладить на прежнее место. Я же, напротив, решила повернуть в ране нож. Как там Майкл говорил — убийцы не помнят о содеянном? Может, им просто плохо напоминают?

— Скажите, Оливия, трудно вам пришлось? Каково это, всадить мужу нож в спину, а потом выколоть ему глаза?

Она ответила не сразу. А когда заговорила, рот открывала лишь слегка, как будто боялась вызвать очередную сейсмическую бурю.

— Он сам виноват, — произнесла она так тихо, что я напряглась, чтобы расслышать ее слова. — Он повернулся ко мне спиной. Он отвернулся, а я еще не кончила говорить. Сказал, что не желает больше слушать, потому что ничего нового не услышит. Что он уходит и что мне надо примириться с неизбежным. Даже сказал, что мне же лучше «все начать с начала». Все с начала. В этом деле Морис был большой мастер: отрежет старое, и все опять гладкое, как новенькое. — Она усмехнулась. — Знаете, единственный человек, кого он не видоизменил, был он сам. Посмотрели бы вы на него голого: дряблая, обвислая кожа. Но для него, разумеется, это значения не имело. Потому что он был художник, виртуоз скальпеля, пока, собственно, этот скальпель не перехватила я. — Оливия на мгновение смолкла. — Сами посудите, Ханна. Я всего лишь сделала с ним то, что он делал с другими. Даже самую грязную работу оставила напоследок, когда он был уже мертв и не чувствовал боли. В общем, он даже не слишком и пострадал. Если сравнивать, я за все эти годы настрадалась гораздо больше его. Потеряла больше крови. И больше плоти. — Она покачала головой. — Надо было ему прислушаться к моим словам. Правила были ему известны. Мы оговорили это с ним еще двадцать лет назад, цену его манипуляций со мной. Я просто взяла то, что мне причиталось.

— Свой фунт плоти, — сказала я тихо. — Ну а она, Оливия? Какие правила нарушила она?

— Она меня совершенно не интересует, — сказала Оливия неожиданно резко и жестоко. — Она всего лишь жалкая авантюристка, быстро смекнувшая, что ухватила лакомый кусок. Наверняка бросила бы его, как только смогла бы прибрать к рукам его деньги. Если бы он остался со мной, я и пальцем бы ее не тронула. Он сделал свой выбор. Если бы не он, они оба остались бы живы.

И по тому, как это было сказано, я поняла, что она действительно так думает. И к моему отвращению прибавилось разочарование. Наверное, где-то в глубине души я надеялась, что Оливия, как женщина, будет больше мучиться раскаянием, чем мучаются мужчины, что она все-таки испытывает ужас от содеянного ею кошмара. Впрочем, возможно, вопреки нашим иллюзиям кое в чем женщины уже уподобились мужчинам.

Что же касается несчастной Белинды — даже ее смерть стала всего лишь примечанием к чужому роману. Ее истинный грех заключался скорее не в том, что она авантюристка, а в непонимании тех страстей, в которые она вторглась, в том, что она не постигла сути старого контракта, подтолкнув любовника к его расторжению. По крайней мере, при таком исходе пластическая хирургия ей больше не потребуется. Чего нельзя сказать о женщине, сидевшей прямо передо мной, лицо которой буквально расползалось по швам. Но только лицо; рассудок, пожалуй, у нее был в полном порядке.

— Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что у вас нет ни единого доказательства, — произнесла Оливия спокойно, выпрямляясь и приглаживая подол платья. С чистого листа. Не один Морис был мастером в этом деле. — У вас получился всего-навсего увлекательный сюжет, а полиция располагает всеми необходимыми доказательствами экспертизы.

К этому я была готова. Подавшись вперед к магнитофону, я нажала кнопку «play». Что ж, раз она не чувствует за собой вины, к чему церемониться? На мгновение она опешила, решив, что я ее обдурила, но раздавшийся голос принадлежал не ей. Мне. И следом голос Марты:

— В ночь, когда был убит Марчант?

— Да.

— В котором часу?

— Должно быть, в самом начале четвертого. Я услышала шум приближавшейся от шоссе машины. Она подъехала с тыльной стороны здания. Мне не улыбалось быть замеченной, и я спряталась за дверью.

— И вы увидели ее?

— Она припарковалась на своем обычном месте, вышла из машины. Я видела, как она прошла в здание через черный вход и прикрыла за собой дверь. Тогда я пошла спать.

Я выключила магнитофон. Некоторое время Оливия смотрела на него. Тишина нарастала, давила на уши. Потом она перевела взгляд на кисти рук, стала их медленно поглаживать, проводя пальцами по рисунку вен. И самое непостижимое было то, что хоть это ее и удивило, но как будто вовсе не огорчило.

— Надо полагать, вы в деньгах не нуждаетесь? — спросила она после паузы несколько даже насмешливо, как будто предполагая мой ответ.

Я покачала головой:

— Простите. Это уже было. И, признаюсь, особой радости они мне не принесли.

Она улыбнулась:

— Мне тоже. Впрочем, когда-то приносили. И еще — знаете что? Красота тоже безрадостна. Я не шучу. Радость кончилась. Его уже нет. — Она помолчала. — Знаете, Ханна, я ведь в целом не лгала вам. В отношении главного по крайней мере. Во всем, что касалось Мориса и меня.

Как это она тогда сказала? «Для меня убить его означало бы убить себя». Мне вспомнилось, сколько горя было в ней в то утро, в ее лондонской квартире. Даже при всем ее искусстве те ее слезы однозначно крокодиловыми назвать было нельзя.

— Да, — сказала я. — Я знаю, вы не лгали.

— Скажите, вы когда-нибудь любили кого-то так же сильно?

Я отрицательно покачала головой.

— Я так и думала. Ну и ладно, по правде говоря, такая любовь в конце концов не оставляет ничего, кроме боли. Мне кажется, вам стоит позвонить тому молодому полицейскому. Знаете, по-моему, он даже вашего шрама не заметил. А если заметил, считает его весьма привлекательным.

— А вам-то разве не стоит ему позвонить? — спокойно спросила я.

Оливия покачала головой:

— По-моему, теперь это уже ничего не сможет изменить, а по-вашему? В конечном счете — ничего. Впрочем, пожалуй, пойду, приведу себя в порядок. Попробую подправить свои «неполадки» макияжем. Чем я хуже Глории Суонсон[36], а?

Слушая Оливию, я поняла, как сильно мне будет не хватать ее. Ее острого ума. Господи, скольких бед могла бы эта женщина избежать, если б не стала рабой собственного отражения в зеркале.

За ней закрылась дверь, а я еще сидела одна некоторое время. Лицо в стиле Лорен Бакол подмигивало мне с серванта. «Надо же, частный детектив! Я думала, они существуют только в книжках, да и вообще это грязные мужички, подглядывающие за гостиничными номерами». Единственная женщина, которая поистине могла бросить вызов Филипу Марло[37]. Но все-таки героиней не стала. Скорее это обернулось для нее трагедией.

Не помню, скоро ли я сообразила, что Оливии нет чересчур долго. Одновременно со светом в ванной включился и вентилятор, и я внезапно сообразила, что его шум может великолепно перекрывать прочие звуки. Я встала и прошла в холл. Дверь в ванную была заперта. Я не стала стучать.

К счастью, замок оказался хлипкий и слетел от первого же удара. Одетая кафелем ванная, освещенная ярким светом ламп, ореолом окруживших зеркало, была пуста. В конце я заметила дверь в еще одну смежную комнату. Эту дверь мне вышибать не пришлось. Она была открыта.

Оказавшаяся за ней спальня была просторна и элегантна, в центре стояла огромная двуспальная кровать. Оливия полулежала на ней, прислонившись спиной к уложенным одна на одну нарядным подушкам и подушечкам. Картина была продуманно живописна — расслабленная поза, шелковые складки платья вдоль длинных точеных ног, руки прижаты к груди слева, как будто она что-то баюкала.

Когда я ворвалась, она резко вскинула голову, и я уловила ужас в ее обращенном на меня взгляде.

Я была уже на полпути к кровати:

— Оливия!

В тот же момент прозвучал выстрел, заглушая мой крик. Тело дернулось, как бы в конвульсиях от сильного электрического разряда, вперед, потом назад, руки откинулись на покрывало. А прямо под грудью, в том месте, которое только что прикрывали руки, поблескивала темная дырочка величиной с пятипенсовую монету, из которой, как вода из лопнувшей трубы, толчками вытекала кровь.

Я схватила подушку, крепко прижала к ране и, пока держала, отчаянно выкрикивала ее имя. Но я уже понимала, что все мои усилия тщетны. При всех своих пороках, Оливия Марчант прекрасно разбиралась в анатомии, уж эта женщина отлично знала, где именно у нее расположено сердце.

Я отняла от ее груди подушку и некоторое время стояла, осознавая происходящее, глядя, как кровь медленно струится вдоль мягких складок, красное на белом, притягивающее, пугающее. В полураскрытой ладони лежал маленький, но грозный пистолет, из тех, что богатые дамы покупают без лицензии, если знают, где искать. Должно быть, она основательно его припрятала, чтоб полиция не наткнулась. По крайней мере, у нее хватило здравого смысла не использовать пистолет в качестве орудия убийства, хотя он дарует более скорую и более безболезненную смерть, чем орудие, которое она приберегла для своего мужа. И более эстетичную. Оливия не могла придумать способа красивей, чтобы отправиться в небытие.

Я смотрела на ее лицо. В глубоком покое смерти даже ее щека смотрелась иначе, казалась нежней, почти такой же прелестной, как и прежде. Лишь в глазах осталась тревога — предсмертный ужас впечатался в ее немигающий взгляд. Я сослужила последнюю службу своей клиентке: закрыла ей глаза. Кожа еще была теплой.

Я еще некоторое время постояла у ее тела, затем повернулась и вышла, прикрыв за собой дверь. Снова в гостиной ее идеальное лицо смотрело на меня с десятков фотографий. Я взяла трубку и набрала номер знакомого мне полицейского.

Что ж, всякое первое свидание должно как-то начаться. Теперь, когда все было кончено, я, к своему собственному удивлению, с нетерпением его ждала.

Книга II. РОДИМЫЕ ПЯТНА

В Темзе найдена утопленница с камнями в карманах и восьмимесячным плодом в чреве. В ней опознают танцовщицу Кэролайн Гамильтон. Что же могло толкнуть молодую красивую женщину не только на самоубийство, но и на детоубийство?

Пытаясь разобраться в случившемся, частная сыщица Ханна Вульф находит у участников разыгравшейся драмы (как, впрочем, и у себя самой) множество «родимых пятен», роковым образом влияющих на человеческую судьбу.

Глава 1

Правило первое: никогда не сдавай свою квартиру. Правило второе: не суди о людях по внешнему виду. Уж мне-то с моим опытом работы стыдно, казалось бы, совершать подобные ошибки. Но она, эта студентка, изучающая антропологию, выглядела таким синим чулком, в багаже ее находилось столько религиозных книг, что было даже не совсем ясно, как ей удается ладить с теориями Дарвина. Но эволюционизм, как видно, в месяца взял в душе ее реванш. Кухня, будто там скончался динозавр, а постель использовалась не иначе как полигон для опытов на выживание, причем опытов самых рискованных. Секс, наркотики и рок-н-ролл. И все эти вещи, совершенно для меня неприемлемые, происходили здесь, в моей квартирке. Ах, эта молодежь!.. Будучи женщиной слегка за тридцать, я, вернувшись домой, впала в настоящее отчаяние. Но не все так уж плохо. После Гонконга и Лондон покажется милым селением, и я пообещала себе никогда больше не пускаться в путешествие к тропикам, если, конечно, миссис Аделина Ван де Билт не вздумает подписать еще один чек на дорожные расходы. Бог знает почему она и в первый-то раз наняла меня. Для женщины, нуждающейся в охране, она была достаточно вооружена, ибо ее перстни с камнями в двадцать один карат не хуже кастета могли уложить на месте любого грабителя. Но что эти камни делают с языком человеческим! Он тоже будто каменеет. Ох, богатые женщины! Им, как видно, никогда не приходилось кого-нибудь о чем-нибудь о чем просить, так что и слово «пожалуйста» они выговаривать не умеют. Или «благодарю вас». Или «простите, возможно, я ошибаюсь». Таким словам их, пожалуй, никто и не учил. А мы никогда не вникаем в важную информацию о сверхурочных часах, набранную мелким шрифтом на неприметном месте контракта. «Да, Ханна, бизнесмен из тебя вышел бы отменный!», как не без издевки сказал мне отец, когда я попыталась сбыть ему квартирку в Уайтчепле[38] после того, как сама расположилась на Парк-лейн, рядом с двумя отелями. А вот миссис Ван де Билт, надо полагать, несомненно, владела безусловным правом собственности на недвижимость.

Все же не стоит унывать и хныкать. Бог свидетель, кое-что удалось сделать, кое-какие счета оплачены. Фирма бытовых услуг оценила свою деятельность по очистке ковров и приведению в порядок кухни в сто тридцать три фунта стерлингов, и хотя счет был выписан на имя Маргарет Мид, пришел он в то время, когда сия особа уже покинула мою квартиру. Причем счет этот малость опередил появление самих уборщиков. Работа — вот в чем я сейчас позарез нуждалась. Ведь если бы только расходы на приведение в порядок квартиры! Так нет, куда там! Чуть позже начали поступать дикие угрозы от фирм, ведающих кредитными картами, и счета от «Бритиш гэс» — и все это исключительно по почте, поскольку, благодаря усилиям мисс Эволюции, телефон был отключен за неуплату. Оставалось утешаться тем, что если бы я вовсе не вернулась домой, они все равно нашли бы кому предъявить свои счета. Конечно, это еще не конец света, а просто худой конец. А на худой конец всегда имеется Фрэнк.

Но есть ли на свете человек, который хоть раз в жизни не попал бы в унизительную ситуацию, когда надо просить о работе? И мне, в моем почтенном возрасте, было это, поверьте, не просто. Я давно не испытывала желания носиться с тележкой по супермаркету в толпе женщин, нуждающихся в товарах больше, чем магазин нуждается в деньгах. Нет, Фрэнк.

Прошло два дня, был получен еще один счет, и я позвонила ему.

— Ну что, Ханна, соскучилась по работе, а?

Уж если что и удается Фрэнку лучше всего, так это заставить вас почувствовать неуверенность в завтрашнем дне. Говоря с ним по телефону, я живо представляю себе, как он сидит, взгромоздив ноги на стол и посыпая ковер пеплом. Если верить фотографии на его старой учетной карточке отдела уголовного розыска, некогда он был весьма привлекателен. И не удивительно: молодость, она и есть молодость. Но злоупотребление жирной и обильной пищей и сидячий образ жизни явно не пошли ему на пользу. Фрэнк, однако, утверждал, что это преимущество, ибо люди, непонятно почему, доверяют бывшим полицейским, особенно, если те в меру упитанны. Поскольку недостатка в клиентах — белых, в основном людях среднего достатка и иностранцах — у него не было, то он, видно, прав.

Он даже позволял себе роскошь время от времени отказываться от предложений некоторых клиентов, так что те выходили от него не солоно хлебавши.

— Ну, моя юная ученица, и как вам китайская экзотика?

— Да ничего, в общем, только малость многовато китайцев. А как вы тут, господин учитель? Надеюсь, недостатка в брачных сварах не испытывали?

Фрэнк обычно сравнивал подобную деятельность с трудами канализационной крысы, но время от времени ему приходится заниматься и этим. Да и у кого не бывает грязной работы? Какие времена, такие и заказы.

— Опять, Ханна, бьешь ниже пояса? Кто бы подумал, что ты столь ехидная девушка.

— Женщина, Фрэнк, женщина, а не девушка, и, может, нам хоть на минуту перестать разговаривать как в плохом детективном романе?

— Дай-ка я угадаю. Ты на спаде, нуждаешься в хлебе насущном и заигрываешь со мной, чтобы я взял работенку, которую можно было бы перекинуть на тебя, верно? Ну, тебе повезло, девушка… прости, женщина. У меня действительно есть кое-что для леди с острым глазом.

Приходится выслушивать его болтовню, но если не дружить с этим старым дуралеем, что же ты будешь иметь, кроме самой дрянной работы?

— Так окажи мне честь, Фрэнк.

— Что я и пытаюсь сделать. Ты знаешь, Ханна, в чем твоя трудность? Ты слишком вежлива для нашей профессии. Ты разделяешь позицию клиентов. А ведь они все люди богатые.

— Ну, это лишь до тех пор, пока не произойдет революция.

— Ага! Ты поняла, что я имею в виду! Старый я осел! На кой черт мне нанимать именно тебя? Здесь куча людей, жаждущих работы. Но нет, этот осел Фрэнк нанимает единственную марксистку, затесавшуюся в стройные ряды частных сыщиков. Не знаю, восторжествуют ли твои идеи, но мы-то тут все пока немножко капиталисты. И потом, я очень надеюсь, что в данном конкретном случае ты обойдешься без помощи того призрака, который бродит по Европе.

Дорогой мой Фрэнк. Как у всех бывших полисменов, уровень его политической осведомленности оставлял желать лучшего. Обычное меню газеты «Гардиан» и здоровый цинизм государственного и социального строя, и ну пошло!.. Он содержит меня в списках злостных разрушителей устоев, так же как и всех безработных ирландцев считает членами ИРА. Но, несмотря на его предвзятость, в работе он хорош, а для бывшего копа у него, как ни удивительно, нежное сердце. И все же я частенько сержусь на него.

— Ну, ближе к делу… — Фрэнк чем-то прошелестел, видно, придвинул к себе одну из папок, лежавших перед ним на столе. — Как насчет исчезнувшей особы? Йоркширская девчушка прикатила в Лондон и перестала писать домой. Некая почтенная леди хочет знать, что случилось.

— Это ее мать?

— Фамилии у них разные. Но может быть, почтенная леди при разводе вернула себе девичью. Ну, берешься?

— Скажи, как она на тебя вышла?

— Нашла мой номер в телефонной книге, ей понравилось мое имя.

Еще бы не понравилось! Фрэнк Комфорт[39]. Утешитель! Когда-то ему даже пришлось повесить на стену свое свидетельство о рождении в доказательство того, что это и вправду его фамилия. Я часто спрашивала себя, понимали ли арестованные им парни иронию ситуации?

— Ну так что, ты принимаешь предложение?

А в самом деле?.. Исчезнувшие девицы редко возвращаются в те места, где их матери хотели бы их видеть. Но мне ведь надо как-то оплатить счета за газ и электричество. К тому нее «Бритиш телеком» вряд ли включит мой аппарат, если я в ближайшее время не оплачу их счета.

— Принимаю.

Но примет ли меня клиентка? У леди явно имелись сомнения.

— Мне не хотелось бы, мисс Вульф, показаться невежливой, но я не уверена, что эта работа годится для женщины.

Мадам, если бы у меня была возможность штрафовать своих клиентов за подобные грубости, мне наверное не пришлось бы вести с вами этот разговор.

— Да, мисс Патрик, мне понятны ваши колебания. — Я хотела назвать ее миссис, но по телефону это всегда звучит как дефект речи. — Однако в некоторых случаях, особенно когда исчезнувшая особа является юной девушкой, женщина способна лучше справиться с этой работой. — Давай, Вульф, уговаривай ее, гни свои коленки! — Впрочем, если вы сомневаетесь, я не стану больше отнимать у вас время.

Последовала долгая пауза. Не могу не заметить, что эти игры здорово нервируют. Но все-таки она не бросила трубку, а заговорила:

— Возможно, вы правы. Хотя должна предупредить, что не приму решения, пока не увижу вас. Можем ли мы встретиться сегодня после полудня? Я сверилась с расписанием, одиннадцатичасовой поезд прибывает в три. Роуз-коттедж находится неподалеку от станции.

Конечно, неподалеку, если ехать на такси. А вот если идти пешком по январскому морозу, от которого зябнет и синеет нос, то это выходит прилично. Не очень-то многообещающее начало, что тут скажешь… Роуз-коттедж находился в самом конце улицы и оказался небольшим, но прекрасно сохранившимся зданием восемнадцатого века, местечко из тех, где сорок лет назад еще можно было встретить одинокую пожилую женщину с вязаной сумочкой и в очках. Но времена Агаты Кристи миновали, и старомодные леди, подобные мисс Патрик, нуждались в мужчинах, подобных моему другу Утешителю. И в женщинах, подобных мне.

— Вам чай с молоком, мисс Вульф, или с лимоном?

— Нет, благодарю. Я предпочитаю безо всего.

Она наливала чай, а я рассматривала ее. Августа Патрик, леди, наверняка весьма уважаемая в местном приходе. Ей было больше лет, чем я подумала, услышав по телефону ее далеко не старческий голос. Примерно шестьдесят пять. Слишком стара, конечно, чтобы быть матерью юной девушки, но выглядит гораздо моложе своих лет. Леди сидела совершенно прямо, будто аршин проглотила, явно из тех, кого с младых ногтей приучают держать спину. Длинная шея, гладкие седые волосы, собранные на затылке в строгий пучок. То, что называется гордой посадкой головы. Когда я была подростком, ходила в балетные классы и гораздо больше, чем теперь, заботилась о женственности своего образа, то мечтала о такой осанке. Короче говоря, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы отличить балерину от страхового агента. Да и фотографии на пианино подтверждали это: портрет строгого пожилого мужчины, исполненного достоинств эдвардианских[40] времен, и две балерины в роли Умирающего лебедя — один снимок недавний, цветной, а другой — поблекший, как давно увядшая любовь, но, несмотря ни на что, изысканный. Хозяйка передала мне чашку, звякнувшую о блюдце с неповторимым серебряным звуком тонкого дорогого фарфора. Вероятно, она богата, или я ошибаюсь? Время покажет.

— Ее зовут Кэролайн Гамильтон, — твердо проговорила она, откинувшись на спинку кресла. — Ей двадцать три года. Последний раз я получила от нее рождественскую открытку из Лондона, датированную шестым декабря. У меня есть ее адрес и координаты последнего места службы, куда я уже обращалась. Имеется к тому же несколько фотографий, а также открытки с образчиками почерка. Как вы считаете, мисс Вульф, сколько понадобится времени, чтобы ее разыскать?

Я встретилась с ней взглядом. Возможно, я не совсем еще отошла от истории с Аделиной, от всей этой возни с капризной богатой клиенткой, а потому все еще не была уверена, что хочу работать.

— Ну, это зависит от того, действительно ли она пропала. С шестого декабря прошло не так уж много времени. Может, она и писала, да открытка застряла на почте, вы же знаете, как это бывает на Рождество.

— Исключено, — сказала она так уверенно, будто уже обсудила это с главным почтовым управлением.

— А нет ли известных вам причин, которые помешали бы ей написать?

Она воззрилась на меня, затем тихо проговорила:

— О таких причинах, если они и есть, мне ничего не известно.

— А ее друзья? Вы знаете, с кем она общалась?

— К сожалению, нет. Послушайте, мисс Вульф, вы должны понять, что я не стала бы пользоваться услугами частного детектива, если бы не полагала, что дело достаточно серьезно.

— Может быть расскажете немного подробнее?

— Что именно вы хотели бы знать?

— Начнем хотя бы с того, кто такая Кэролайн Гамильтон и почему вы так энергично взялись за ее поиски.

— Не знаю, с чего и начать…

— Тогда, мисс Патрик, позвольте мне кое-что пояснить. Узнав о вашем деле, я сразу же согласилась за него взяться. Когда люди обращаются к частному детективу, а не в полицию, у них на то бывают особые причины. Лучше бы мне узнать о них с самого начала, поскольку нередко бывает, что потом становится слишком поздно выяснять, что, как и почему произошло.

В какой-то момент показалось, что она сейчас вышвырнет меня из дому. Впоследствии я не раз пожалела, что она этого не сделала. Но как было забыть о неоплаченных счетах? Лучше перетерпеть. С минуту она, подавшись вперед, пристально смотрела на меня, затем вновь откинулась на спинку стула.

— Хорошо, мисс Вульф. Я знаю Кэролайн Гамильтон с тех пор, как она пятилетней девочкой впервые пришла в мою школу. Тогда она была такой же, как множество других девчушек, мечтающих стать балеринами, с головками, набитыми фантазиями. Но очень скоро я поняла, что она не такая, как все. Талантливая, конечно, но дело даже не в этом. Главное, что она была полна решимости. Ее родители этого никогда по-настоящему не понимали. Отец ее фермер, так что она росла обычной сельской девочкой. Эти люди о будущности своих детей никогда особенно не задумывались, и Кэролайн, скорее всего, ждал ранний брак с сынком соседа-фермера, так что к двадцати одному году, глядишь, у нее уже была бы куча детишек. Но я думаю, Кэролайн всегда знала, что такая участь не для нее, у этой девочки были амбиции. Поняв, что у нее хорошие перспективы, я поговорила с родителями, посоветовала поддержать ее, предоставив возможности, которых она достойна.

Мисс Патрик умолкла, сделала глоток чая «Эрл Грэй», помолчала, глядя в чашку, будто всматриваясь в прошлое.

— Когда-то я сама была танцовщицей. Вы, конечно, слишком молоды, чтобы помнить те времена, когда я была довольно известна. В те дни я была на пороге блистательной карьеры. Но матушка моя, увы, серьезно заболела, ей требовался уход, и отец решил, что лучше бы мне вернуться домой. Ну а когда она умерла, мне пришлось остаться дома, чтобы ухаживать уже за ним.

Я бросила взгляд в сторону пианино.

Ее отец на снимке выглядел крепким и бодрым человеком, знающим, чего хочет в жизни, и твердо идущим своим путем. Да, грустная сказочка, но слишком отполированная пересказами, чтобы казаться искренней. И все же сомневаться в ее правдивости не было никаких оснований. Возможно, все это давно отболело, к тому же начинать деловые отношения с недоверия — неразумно. История обычная: пожилая женщина с незадавшейся судьбой мечтает, чтобы ее приемная дочь добилась в жизни того, чего не добилась она сама. А в данном случае семена упали на благодатную почву. Для одержимой балетом малышки мисс Патрик стала сказочной феей.

— Конечно, родители желали девочке добра, но все упиралось в деньги, так что я предложила платить за нее. Это было полуофициальное удочерение. Она жила здесь, у меня, я репетировала с ней, а когда научила всему, что знала сама, то наняла для нее опытных педагогов. Она оставалась со мной до семнадцати лет. Затем уехала в Лондон, в Королевскую балетную школу. С тех пор так и жила в Лондоне.

Кэролайн Гамильтон? Нет, я ничего не слышала о ней, но для меня в свое время было открытием, что Барышников — это не новый сорт русской водки.

— И она преуспела?

— Да, мисс Вульф, да! Кэролайн удивительная танцовщица. Уж одно то, что она выступала в составе одной из лучших балетных трупп…

Я рассматривала костяшки своих конвульсивно сжавшихся пальцев. Это была реакция на прекрасные сказки о зернышках, которые могут произрасти даже средь холодных и мрачных холмов северо-востока. Так что же в таком случае прервало все это благолепие?

— А до этого она постоянно поддерживала с вами отношения?

— Всегда. Каждый месяц, без пропусков. — Мое удивление, кажется, было хозяйкой замечено. — Мы так договорились. Раз в месяц она должна бьгла позвонить или написать открытку.

Вдруг я представила себе эту неведомую Кэролайн, спрятавшуюся от всех и вся в постели с сексапильным молодым человеком. Вокруг разбросаны опустошенные упаковки из-под готовой китайской еды, а на туалетном столике рядом с кроватью дожидается своего часа куча открыток, адресованных мисс Патрик. Юность, как говорится, берет свое.

— За последние семь недель я звонила в ее квартиру раз десять, если не больше. Там никто не отвечает. Труппу, в которой, по моим сведениям, Кэролайн работала, она, как выяснилось, оставила еще год назад. Они дали мне имя другого нанимателя. Когда я позвонила туда, мне сказали, что не видели ее около шести месяцев.

— Если я правильно поняла, она не писала вам о смене работы или о каких-то возникших у нее трудностях?

— Нет.

— Хотя до ее исчезновения вы поддерживали с ней постоянные отношения?

— Увы…

Она произнесла это тихо, вновь уставившись в чашку с чаем. Не спросила ли она себя в тот момент, — возможно, впервые, — когда именно приемная дочь начала ей лгать?

— А вы уверены, что она не входила в контакт с кем-нибудь еще? С родителями, к примеру?

— Абсолютно исключено. И я бы предпочла, мисс Вульф, чтобы вы не беспокоили их. Кэролайн годами не виделась со своим семейством. Несомненно, не обратилась к ним и теперь. Тем более не предупредив меня.

— Понятно. Итак, мисс Патрик, скажите, что именно вас беспокоит больше всего?

Этот вполне безобидный вопрос все же заставил ее вздрогнуть. Я ждала. В наступившей тишине лишь настенные часы продолжали тупо тикать этаким настырным метрономом. Я видела, что леди чего-то недоговаривает. Что-то тут, видно, было, о чем она говорить не желала. Но, несмотря на упрямство почтенной леди, я чувствовала себя виноватой перед ней. Впрочем, она явно не принадлежала к тому типу женщин, которые могут по достоинству оценить сочувствие. Взглянув на меня, она внутренне собралась, взяла, как говорится, себя в руки.

— Боюсь, мисс Вульф, мне нечего добавить к сказанному. А вы считаете, что этой информации вам будет недостаточно?

Ну, что есть, то и есть. В конце концов это не тот случай, когда есть причины ощущать свою вину. Хотя мисс Патрик и перестала быть прекрасным Умирающим лебедем Сен-Санса, она все еще оставалась старой птицей, желающей знать, где обретается ее едва оперившийся птенчик. И кто, кроме меня, сделает это лучше полиции? Кстати, это был мой последний вопрос.

— Почему вы обратились к частному сыску, а не к полиции?

— Как-то я слышала по радио, что в Британии ежегодно пропадают двадцать пять тысяч человек. Ну вот и подумала, что, хотя Кэролайн слишком долго не дает о себе знать, ни один полисмен не станет придавать особого значения тревогам старухи.

Она была права.

— Хорошо, мисс Патрик, буду рада помочь, если, конечно, вы хотите моей помощи. Должна пояснить, мой гонорар составляет семьдесят пять фунтов в день, включая расходы. Не могу сказать, как долго продлится расследование, но дней через пять-шесть я обязательно предоставлю вам отчет, дабы вы оценили, насколько я продвинулась в этом деле.

Начиная карьеру частного сыщика, я не раз отрабатывала перед зеркалом разговор с клиентами о деньгах. Казалось, так грубо обсуждать денежные проблемы с человеком, который потерял близкого или чем-то сильно встревожен и напуган. Но практика показала, что подобные разговоры нередко отвлекают человека от мучительной боли. Мисс Патрик кивнула, затем встала и прошла к старому дубовому буфету, стоявшему возле окна. И что удивительно: сколько бы лет ни прошло со времен ее молодости, было приятно наблюдать, как она двигается. Она склонила лебединую шею над верхним ящиком и принялась что-то искать в нем. Мне вдруг так живо представилась девчушка, которая, пританцовывая, движется по дому, будто порхая по сцене перед воображаемыми зрителями. Я с грустью подумала о том, что жизнь ее, обещавшая столько прекрасного, не состоялась. Но вот она вернулась, в одной руке держа серую картонную папку, а в другой — несколько банкнот по пятьдесят фунтов, и очарование развеялось.

— Не знаю, мисс Вульф, сумеете ли вы найти Кэролайн, но надеюсь, что вам это удастся, так что полагаю, лучше мне нанять вас, чем еще кого-то. Но ведь вам, если не ошибаюсь, понадобится аванс?

Ну, Ханна, подумала я, тебе потребуется особое мужество, чтобы взять деньги со столь царственной клиентки.

Теперь, с деньгами в кармане, я могла позволить себе взять такси, чтобы доехать до станции. Но на самой станции предстояло как-то убить полчаса. А что, в самом деле, дремать, сидя в зале ожидания, когда пора приниматься за работу? Местные начальники сдались под моим натиском и сообщили все, что знали о Гамильтонах. Вот я и позвонила им из привокзальной телефонной будки.

«…я бы предпочла, мисс Вульф, чтобы вы не беспокоили их. Кэролайн годами не виделась со своим семейством. Несомненно, не обратилась к ним и теперь. Тем более не предупредив меня…» — так сказала мне мисс Патрик. Не то чтобы я не поверила ей, скорее это возбудило во мне любопытство. Все же родня есть родня, и как бы старая дама ни противилась этому, но существуют кровные связи, которыми человеку не так-то легко пренебречь. Звонок этот, увы, никаких сведений мне не добавил. Отец девушки, говоривший со мной, не выразил ни малейшего интереса к тому, где находится его дочь, так что мне с трудом верилось, что это действительно ее отец.

— Ох, да она давным-давно не живет у нас, обретается где-то в Лондоне. Да?.. Нет, понятия не имею, ведь она к нам много лет носа не кажет. Что?.. Какой у нее телефон? Да откуда мне знать? Спросите у моей супруги, может, у нее где и записано… Мы ведь и вправду давно ее не видели и не слышали. Если вы хотите найти ее, вам лучше связаться с Августой Патрик. Она о Кэролайн знает больше нашего. Как, вы сказали, вас зовут?

Но я не ответила, положила трубку. Что толку продолжать этот разговор! Чувствовалось, что в отчем доме Кэролайн, куда я звонила, нет ни любви к дочери, ни интереса к тому, как складывается ее жизнь. Родители! Или они любят вас чересчур сильно — или не любят вообще. Не удивительно, что такие семьи называют семьями без стержня. Допускаю, что Кэролайн была движима не столько желанием стать балериной, сколько стремлением вырваться из семейно-кухонного плена. Я подумала о той боли, соединенной с тайным ликованием, с которыми оставляют отчий дом, после чего, конечно, вам уже нет пути назад. Не помогут ни письма, ни телефонные звонки.

Поезд, которому плевать на ваши проблемы, опоздал на двадцать минут. Мы, пассажиры, толпились в сгущающихся сумерках серого зимнего вечера. Я сидела и наблюдала, как толпу постепенно поедает вечерняя тьма, потом раскрыла серую папку.

Кэролайн Гамильтон. История жизни в словах и фотографиях. Немного в самом деле, если, исходя из этого, тебе предстоит действовать. Тощая подборка газетных вырезок: сообщения в местной прессе об успехах девушки из провинции, удостоившейся медалей и поступившей учиться в Королевскую балетную школу. Несколько расплывчатых фотографий являли образ хрупкой девчушки с прекрасными волосами, неловко позирующей в танцевальной позе. Вот еще три фотографии, где повзрослевшая Кэролайн держалась увереннее, глядя прямо в камеру, волосы гладко зачесаны назад, глаза сияют и улыбаются. Выглядела она почти красивой, разве что скулы немного высоковаты. Хотя чуть ввалившиеся щеки вполне могли соответствовать летучести ножек. А может, эта девушка просто недоедала? Я попыталась найти Кэролайн в десятке известных балетных трупп, снимки которых были вложены в папку. Нет, невозможно узнать ее среди всех этих юных лебедей в белых тюлевых пачках, взметнувших к небесам хрупкие ручки и сияющих стандартными театральными улыбками. Тем более что на этих снимках они все явно старались лишь для фотографа. А на последней фотографии — самой выразительной — Кэролайн была без сценического костюма. Просто юная женщина с распущенными волосами, блестящей волной струящимися по ее плечам и спине, будто она только что вымыла их и теперь просушивала. Но снимали ее при свете солнца, так что выделялись только щеки, нос и рот, глаза же были прищурены, и взгляд их казался каким-то зыбким. Впрочем, всего этого вполне достаточно для опознания.

Затем я перешла к корреспонденции, хотя и понимала, что к этому еще не раз придется вернуться. Здесь были открытки, датированные тем временем, когда, если верить мисс Патрик, Кэролайн оставила работу, не сообщив об этом ей, своей попечительнице. Да уж, если это образчик их отношений, старушка едва ли могла рассчитывать на полный отчет. Почтовыми открытками обычно отделываются люди, которым некогда, да и не о чем, в сущности, вам писать.

Это были некие подобия хокку[41] схожего содержания, такие, к примеру, как: «Дорогая тетушка Мод, благодарю за присланную книгу. Надеюсь, с киской все в порядке, привет Ханне». Согласитесь, для женщины двадцати трех лет подобный стиль слишком уж инфантилен, что вызывало тревожное недоумение. Впрочем, ведь ее талант был скорее физического свойства, нежели умственного. Так почему кто-то должен был ожидать от нее красноречия? Но как насчет теплых чувств? Ведь она писала женщине, ставшей для нее второй матерью. То, что я прочитала далее, было, судя по дате, одной из последних весточек, полученных мисс Патрик.

«Дорогая мисс Патрик, на этой неделе видела удивительную постановку «Ромео и Джульетты» в «Гарден». Сработано явно на основе пары новых пьес, музыка Родни Бэннета. Появилась возможность куда-нибудь съездить весной. Если поеду, дам вам знать. Ваша Кэролайн».

На обороте открытки была одна из танцовщиц Дега[42], та, что низко склонилась над балетной туфлей, восхищая зрителя грациозным изгибом спины. Я проверила, нет ли надписей на картинках. Еще раз пролистала открытки. Нет, нигде ни словечка. Даже последнее послание, с почтовым штемпелем от 6 декабря, отправленное откуда-то из Вест-Энда[43] с заснеженной сценкой и искренним поздравлением с Рождеством, было таким же безмятежно спокойным сообщением о погоде и балетных делах. Едва ли так писала бы встревоженная чем-то девушка. Но все же это может оказаться ключом к разгадке, так что потом придется рассмотреть эти балетные дела поподробнее.

Покопавшись в папке, я обнаружила адрес и телефон последнего места ее работы, труппы, о которой я никогда не слышала. Помня свой конфуз с Барышниковым, я не торопилась делать выводы, но все же мне казалось, что студия «Херувим» на Уолворт-роуд это далеко не «Сити балет». Возможно, плечи Кэролайн согнулись под тяжким грузом ожиданий, возложенных на нее мисс Патрик? Перед моим внутренним взором вновь возник образ девицы, забывшей в плотских утехах о долге перед приемной матерью. Это, конечно, не очень вяжется с образом ангелоподобного белокурого существа, но зато гораздо лучше может объяснить характер особы, длительное время вынужденной воплощать в жизнь чужие фантазии.

Правило номер три. Уж если взялась за работу, не устраивай себе отпуска, даже кратковременного. Отдыхать можно, лишь завершив дело.

Глава 2

В большинстве случаев приходится начинать с самого начала. Ничего эффектного или рискованного в том нет. Просто, разыскивая какую-либо пропажу, обычно узнаешь, что у всякого исчезновения есть свои причины.

В одном мисс Патрик была права: Кэролайн на телефонные звонки не отвечала. И не отзывалась на звонок в дверь. Жила она в большом, довольно обшарпанном доме на Килбурн-Хай-роуд, парадную дверь которого украшало не менее полудюжины звонков. Я позвонила кому-то из соседей. Женщина из цокольного этажа держалась вполне дружелюбно, но она жила здесь лишь три недели и с соседями до сих пор не знакома. На другие звонки никто не ответил. Я посмотрела на часы. Десять пятнадцать утра. Нет никакой нужды объяснять всем, что ты частный сыщик, но знание этого внутренне тебя поддерживает. Впрочем, жизненные обстоятельства в который раз одерживали победу над твоими намерениями. Те, что имели работу, уже работали. Остальные или находились в поисках ее, или нежились в постели, решив сегодня ничего не предпринимать.

Я вернулась в свою машину и какое-то время просто наблюдала. Вот появилась женщина, ведя за руку малыша и маневрируя на неровном тротуаре коляской, перегруженной покупками. Когда она попыталась съехать с тротуара и перейти улицу, коляска накренилась, и из багажной сетки выпал пакет с картофелем. Ребенок, едва научившийся ходить, радостно вскрикнул, потопал за одной из картофелин, поймал ее обеими руками и бросил в сторону коляски как военный трофей. Мужчина в дурацком бесформенном пиджаке торопливо прошел мимо, переступив через ребенка и картофелины, взор его был устремлен в неведомые дали, но пожилая женщина остановилась помочь, и вскоре вся троица была занята сбором и упаковкой рассыпанного. То, что огорчило мать, для дитяти и старушки оказалось развлечением. Вся операция заняла не более десяти минут. Другой мир. Я так увлеклась этой сценкой, что чуть не упустила из виду кудрявого молодого человека в черном пальто с кожаной папкой под мышкой, который вышел из дома и легко сбежал с лестницы. Он страшно торопился и явно не расположен был отвечать на вопросы какой-то Мэри, кузины Кэролайн Гамильтон, стремясь продолжить свой путь. Но когда оная Мэри представилась ему офицером полиции, он умудрился притормозить и не только сразу же сообщил мне, что он Питер Эплярд, изучающий искусство в колледже Голдсмита, но и согласился повнимательнее рассмотреть фотографию, которую я сунула ему под нос.

— Да, она жила здесь. Хотя фото паршивое. В жизни она гораздо лучше.

— Вы сказали — жила. Она что, больше не живет здесь?

— Нашли кого спрашивать! Могу сказать только, что последнее время не вижу ее.

— А сколько примерно?

— Ну, если не ошибаюсь, четыре-пять месяцев, может, чуть больше.

— Вы были знакомы с ней?

— Смеетесь? Здесь никто ни с кем не знаком. Просто соседи, вот и все.

— Так я права, полагая, что вы не знаете, куда она могла уехать?

— Да, вы правы на все сто. Ну что, я могу идти или вы намерены пригласить меня для допроса в участок?

Килбурн, очевидно, еще один яркий пример принятого в подобных районах вежливого равнодушия, подумала я, наблюдая его исчезновение за углом. Хорошо хоть, что кучерявый Питер на ходу бросил мне имя домовладельца, столь трудно произносимое, что и воспроизвести его здесь не берусь. Но хозяин дома вряд ли проявит особую вежливость, поскольку таких людей волнует лишь, вовремя ли жильцы платят, а до остального они просто не снисходят. Заплатил, а там хоть и не живи. В темных окнах квартиры Кэролайн, расположенной на втором этаже, не было никаких признаков жизни. Но решись я проникнуть через парадный подъезд, это наверняка возбудит среди обитателей дома ненужные пересуды. На дверях черного хода был автоматический, так называемый «американский» замок, и если мне особенно не повезет, вполне может сработать сигнализация. Нет, невозможно, разве что действовать отмычками… Но потребуется много времени и хлопот. Да и при свете дня всегда есть риск, что вас в любой момент схватят за руку. Я вернулась к машине. 12 часов 30 минут пополудни. Я потратила уже половину оплаченного мисс Патрик времени, но абсолютно ничего не узнала. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться.

В наказание за позднее пробуждение я лишила себя нормального ланча. Просто, миновав Марбл-Арк, Парк-лейн и Викторию, переехала мост Челси и, углубившись в южные кварталы города, решила перехватить сэндвич в баре на Уолворт-роуд, благо он находился рядом с «Херувимом».

Примерно без десяти два в бар вошли три молодые женщины и парень, все в Айседориных шарфах[44] и с хорошо развитыми икроножными мышцами. Они заказали салаты, йогурты и по чашке капуччино. Платил молодой человек. Они уселись за столик у окна, смеясь и хихикая, низко склоняясь друг к другу и то и дело взмахивая изящными ручками. Чудесно это, передохнуть от любимой работы. У меня даже голова закружилась от сладкого ощущения их успехов. А может, это лишь действие крепкого черного кофе? Успокоившись, я позволила себе присоединиться к милой компании.

— Простите… Они взглянули на меня, причем весьма дружелюбно. Но тогда они еще не знали, как сильно могу я их озадачить. — Простите, если я не ошибаюсь, вы все из труппы «Херувим»?

Ну вот, они уже и решили, что я чокнутая. Побирушка в дорогих, доставшихся по случаю обносках или просто девица, которая выросла такой дылдой, что куда там ей в танцорки, вот и живет с неистребимой завистью к тем, кому повезло больше. Девушка с длинными черными волосами, зачесанными наверх и искусно сплетенными в замысловатый французский узел, явно игравшая в этой группе роль доброй самаритянки[45], слегка улыбнулась.

— Труппа «Херувим»? Да, полагаю, вы можете называть нас и так.

— Я подруга Кэролайн Гамильтон. Она говорила мне, что работает здесь. Надеюсь, мне удастся с ней встретиться.

Тут наступила странная пауза: девушки ждали реакции молодого человека, хотя прямо на него ни одна из них не взглянула.

— Кэролайн Гамильтон? — вновь заговорила мисс Плетеный Пучочек. — Ну, она работала здесь, это правда, но больше ее с нами нет.

— Ох, что-нибудь случилось?

— Да она… — заговорила было девушка, но тотчас умолкла, будто кто-то пнул ее под столом ногою.

— Она ушла от нас месяцев примерно шесть назад, — вмешался в разговор красивый, похожий на фавна малый, длинным ресницам которого позавидовала бы любая красотка. — А где она теперь, мы не знаем.

— Ох, простите, а вы не знаете, почему она ушла?

— Нет, не знаю. Может, просто пресытилась нашими трупами? — сказал он, проказливо исказив слово «труппа». — Наверное, захотелось перемен. Видит Бог, рано или поздно это случается с каждым из нас.

И девушки рассмеялись, будто он и вправду сказал что-то страшно остроумное, хотя это было далеко не так. Но кто их, танцоров, поймет… Иной мир. Возможно, и Кэролайн Гамильтон находила его шутки смешными. Откуда мне знать? Я торчала возле них, чувствуя свою неуместность. Маргинал — вот то, что мы, частные детективы, собой представляем. Это позволяет нам сохранять нравственное чувство, когда все другие вокруг его теряют. Иногда это срабатывает, иногда — нет.

— Может, кто-нибудь из вас в состоянии помочь мне найти ее? Для меня это действительно очень важно.

Парень пожал плечами.

— Попробуйте расшевелить этих птичек. Но предупреждаю, они скверные девчонки. Когда речь идет о лишней работе, они сразу стараются улизнуть. И стоит смыться одной, за ней тотчас остальные.

Все они опять захихикали, так что мне не оставалось ничего другого, как только удалиться.

Но юмор, знаете ли, подчас просто защита от боли. Побывав в студии «Херувим», вы бы лучше поняли, почему моя первая фраза их так позабавила. Я, конечно, читала «Пенни», книжку Уэллс, или как бишь ее там звали, — и знала, что условия работы в танцевальных студиях напрочь лишены романтического ореола, но «Херувим» оказался еще более жуткой дырой, чем я ожидала. Никакая это не балетная труппа, а просто второразрядная школа танцев. Не удивительно, что они так грубо меня отшили. По пути к кабинету владелицы студии я заглянула в пару замочных скважин. Некоторые из юных женщин держались на пуантах весьма неуверенно, а остальные своими движениями напоминали скорее Джейн Фонду, нежели Марго Фонтейн. Когда я в конце концов умудрилась найти дверь с нужной надписью, то владелица кабинета повела себя так, что, по сравнению с ней, девушки и парень из кафе показались мне просто милыми болтунишками.

— Она была здесь, потом ее не стало.

— Что это значит?

— Это значит, что она появилась в январе, вела занятия с несколькими группами. Я ангажировала ее для ведения весенних и летних классов, но она подвела меня. Больше я о ней ничего не слышала.

Эта особа вытащила сигарету розовыми наманикюренными ногтями. Лак для ногтей был того же цвета, что и губная помада, и костюм. Даже ее белокурые волосы определенно отдавали чем-то розовым. Видно, кто-то недобрый сказал этой дурочке, что розовый цвет ей очень идет. Ох, люди подчас бывают так жестоки!

— И что было дальше?

— Я потеряла ее из виду. В апреле или мае, кажется… — Возникла пауза, я терпеливо ждала. — Да, точно, в мае, — наконец проговорила она, явно желая потерять из виду и меня.

Потрачено шесть часов, а я все еще без толку тычусь в разные стороны. Месяц туда, месяц сюда… Кэролайн Гамильтон семь месяцев назад исчезла из дома, исчезла с места работы, но мисс Патрик она писала еще шесть месяцев. Занятно.

— А вы не знаете, куда она подевалась? — спросила я, чувствуя себя утопающим, который хватается за проплывающую мимо соломинку.

— Не знаю, да и знать не хочу.

Интересно, в разговоре с мисс Патрик она была столь же учтива? Меня угнетала мысль о пятидесяти фунтах стерлингов, которые я до сих пор не отработала. Но я держалась, надеясь, что меня от этой особы не стошнит. Передала ей свою визитку.

— Сообщите мне, если она появится, хорошо? Это важно.

— «Ханна Вульф, частный детектив», — прочитала она. — Забавно. Вы совсем не похожи на сыщика.

— Да уж… Но это одно из условий нашей работы.

Она перевернула карточку, почувствовав продавленные отпечатки букв. Видели бы вы, как это ее покоробило. Да я и сама была огорчена, когда впервые ощутила этот дефект, вызванный дешевизной бумаги.

— Интересно, почему все так интересуются тем, куда она делась?

— Все? — переспросила я просто так, на всякий случай.

— Ну, не все… До вас тут еще кое-кто интересовался.

— Кто же? — спросила я, впрочем уже предугадывая ответ.

— Ну, одна почтенная леди спрашивала, не отправилась ли, мол, девушка в какое-нибудь путешествие. — Тут эта розовая дрянь рассмеялась. — Не буду ли я, мол, любезна ответить?

— И вы ответили ей?

— Естественно. Но сообщила не больше, чем вам. Она исчезла, а куда — я и понятия не имею. Да что случилось? Это в самом деле так важно?

Похоже, розовая особа насмотрелась фильмов, где у детективов денег гораздо больше, чем мозгов.

— Да нет, ничего особо важного… — ответила я с любезной улыбкой. — Если, конечно, вы не сообщили почтенной леди чего-нибудь более существенного.

Наступил ее черед улыбнуться, но несколько растерянно.

— А где в самом деле она может находиться?

— Ну, где-нибудь да и находится. Надеюсь только, что не в морге.

И она перестала улыбаться. Поверьте мне, всякую дуру можно заставить шевелить мозгами. Моя матушка могла бы гордиться мной. Когда я встала и направилась к дверям, то думала о том, что надо быть немного экономнее и не тратить оплаченное время на чужую глупость. Но все же надо попытаться хоть что-то из нее вытащить. На пороге я обернулась.

— Вот еще что. Кто тот парнишка с огромными ресницами? Он был в кафе с девушками и оплатил их ланч.

Кроме того, подумала я про себя, он большой остряк.

Она пожала плечами.

— Ведь это не я, а вы частный детектив, мисс… мисс…

Пока она заглядывала в мою визитку, дабы уточнить имя, я уже вышла.

На улице шел дождь. Кто-то спер с моей машины антенну, спасибо хоть стерео не тронули. Но я и без антенны умудрилась поймать третью программу и теперь вслушивалась в звуки музыки, не то Брамса, не то Бетховена, что немного скрасило послеполуденное время, посвященное слежке за подозреваемым, как назвал бы это Фрэнк. Я всегда пользовалась этим прекрасным термином, когда приходилось ждать. Но ожидание имеет и свои маленькие радости. На какой другой работе вам будут платить за то, что вы сидите и, слушая музыку, предаетесь приятным размышлениям, в то время как ваши глаза привычно следят за происходящим? Я вспомнила учительницу, обучавшую меня в юности искусству танца. А она, признаться, была отличным наставником, и если бы не обстоятельства, круто изменившие мою судьбу, после шести месяцев занятий с ней я непременно стала бы артисткой, лишь бы угодить ей. Где-то на чердаке родительского дома все еще хранились свидетельства моей одержимости — несколько ужасно безжизненных, нарочито манерных фотоснимков. Страшно подумать, сколь многие судьбы были искалечены из-за глупых девичьих фантазий. Представляю, какое впечатление произвела мисс Патрик на юную дочь фермера, отчаянно жаждавшую выбиться из серой действительности и достичь такого же изящества и величия. Я была настолько подавлена всеми этими размышлениями, что прослушала название симфонии, но главного не упустила: было уже 6.15 вечера, а Реснитчатый так и не появился. Похоже, после ланча на работу он не вернулся. Ну что ж, завтра, как говорила в «Унесенных ветром» особа намного более привлекательная, чем я, будет новый день.

Дождь припустил сильнее, и я поехала в северном направлении. Мне, признаться, доводилось в жизни чувствовать себя победительницей, но этого надо было уметь дождаться. Сначала всегда трудно, будто оказываешься в чужой стране, не зная ни ее языка, ни обычаев, так что требуется время для акклиматизации. Особенно если дело касалось исчезнувших людей. Кто бы они ни были, поначалу для вас это всего лишь плоды чужого воображения. Когда вы находите их, они всегда не похожи на то, как вы их себе представляли. Если я найду Кэролайн Гамильтон, она может оказаться похожей на всех вообще балетных девушек или, напротив, отличной от всех, свежей и оригинальной, но затиснутой в рамки общей участи.

Вернувшись домой, я написала отчет о своих действиях в этот день. Много времени это не заняло. В моем распоряжении оставался целый вечер. Если бы это был не Лондон, а Лос-Анджелес, Чикаго или даже Нью-Йорк, я, помотавшись днем по улицам, сидела бы теперь в одном из дюжины местечек, где частный сыщик может чувствовать себя как дома. Я представила, как сижу у стойки бара, помаленьку прихлебываю бурбон и обмениваюсь с барменом рецептами коктейлей или макаю французское жаркое в лужицу кетчупа, а чуть позже какая-нибудь официантка Кирсти доливает кофе в мою чашечку. Образы, конечно, не слишком возвышенные, но гораздо более яркие и убедительные, чем реально существующий китайский ресторанчик на Холловэй-роуд, торгующий блюдами навынос, где вам предлагают ростки фасоли с морскими водорослями, или местный паб, где женщина, пьющая в одиночестве после восьми часов вечера, смотрится, как клизма на витрине, и соответственно себя чувствует. Я подумала было, не позвонить ли своему прежнему дружку и не пригласить ли его выпить. Но прошло три месяца, это много. Расставшись, можно, конечно, время от времени что-то и повторить, но особой нужды в том я не испытывала. Сказать по правде, не так уж много осталось людей, с которыми мне хотелось бы водить компанию. К тому же в полумраке, без верхнего света, который озарял бы сальные следы пребывания мисс Эволюции, моя квартирка казалась почти уютной. Я приготовила себе немного спагетти с мясным соусом и открыла бутылку кьянти. Затем, прихватив пульт от телевизора, завалилась в постель и несколько минут смотрела фильм с Клинтом Иствудом, где мужики смертным боем молотили друг друга железными кулаками и при этом чувствовали себя как ни в чем не бывало. Единственный раз в жизни один сукин сын ударил меня в лицо, и я до сих пор помню оглушительную боль от сломанных костей, которая пронзительно отдалась во всех закоулках мозга. Я неделю не могла говорить, и при хорошем освещении на моем лице до сих пор видна вмятина от удара. А Клинт после столь зубодробительного и гибельного, по сути, мордобоя проснулся в постели с блондинистой куколкой, и на лице его не было ни единой царапины. Я заснула раздраженной, и мне снились плохие сны.

Глава 3

На следующий день я позавтракала в машине и к студии «Херувим» прикатила довольно рано. Всякий ребенок знает, что субботнее утро — это время, когда ученики танцевальных школ могут реально подзаработать. Трогательные девчушки в трико, с маленькими, но совсем по-взрослому выглядящими пучочками на гладко причесанных головках завязывают балетные туфельки, со всех сторон опекаемые заботливыми мамушками и бабушками. Все это вдруг живо напомнило мне детство. Правда, в памяти моей возникло совсем другое: толстый ребенок, чья улыбка терялась меж холмиков щек, плотное тельце, втиснутое в белое трико с оборочками, полные ножки, неуклюже толкущиеся под оборками. Интересно, кто-нибудь говорил мне об этом или я сама представляла себя таким медвежонком? Удивительно, насколько сильна в детях уверенность, что они вырастут и станут кем-то необыкновенным. Увы, все это проходит вместе с детством. Проходит и забывается.

Через час я поняла, что наш прекрасный молодой учитель танцев не появится. Когда последняя стайка детей покинула помещение, я вернулась в студию и прошла по коридору, заглядывая в пустые классы, и в конце концов обнаружила одну из девушек, сидевших вчера в кафе. Она стояла перед настенным зеркалом и делала наклоны, одной напряженно вытянутой ногой опершись о балетный станок. Причем, дыхание ее при столь тяжелом упражнении оставалось ровным. Но вот она выпрямилась и посмотрела в зеркало: долгий критический взгляд без намека на самолюбование. На шее и плечах у нее поблескивал пот. Через пару минут она вновь подняла прямую ногу и медленно, грациозно начала склонять свой торс, касаясь руками носка пуанта.

Я искренне посочувствовала ей, ибо знала, какая боль пронизывает при таких экзерсисах внутреннюю сторону бедра. Нетрудно понять, почему неутомимые труженики сцены столь часто бывают пассивны во время любовных свиданий. Но без всех этих мук на репетициях не будет блеска и легкости на сцене. Я со стуком закрыла дверь и не очень-то грациозно направилась к сей труженице.

— Вы что-то рано, — сказала она, не поднимая головы и не глядя на меня. — Следующий класс начнется не раньше двух.

В ее голосе мне послышался отзвук разочарования. Но хотя студия «Херувим» отнюдь не Королевская балетная школа, все же и здесь люди пытались чего-то добиться.

Наконец она развернулась, узнала меня и тотчас прекратила свои упражнения. Я пообещала ей быть краткой, дабы она поскорее могла вернуться к прерванной репетиции. Сработала, возможно, моя визитка или тот факт, что рядом не было Реснитчатого, готового предупредительным пинком повредить ей голень, но на сей раз она была разговорчивей.

Да, она знала Кэролайн Гамильтон. Но нет, сказать о ней может немного. За те несколько месяцев, что она провела в студии, Кэролайн всегда казалась ей нелюдимой. Приходила, проводила свои классы и уходила. Всегда держалась в стороне от остальных девушек, так что складывалось впечатление, будто она считает себя выше их. Это сделало ее объектом насмешек, тем более, что всем было известно: из предыдущей труппы ее уволили за потерю надлежащей формы. А ведь «Лефт фит фёрст»[46] довольно модная труппа, и оттуда еще можно было подняться, но Кэролайн, видимо, нездоровилось, вот они и решили избавиться от нее под благовидным, как им казалось, предлогом. Большинство девушек «Херувима» отдали бы глаз или зуб — если бы вы были танцоркой, то едва ли стали бы отдавать руку или ногу, — за ее талант и везение. Ей наверняка бы сочувствовали, не держи она себя столь высокомерно.

Хорошо, если она не особенно дружила с девушками, то как насчет мальчиков? Ну, когда все это происходило, то да, она вроде бы сблизилась со Скоттом (иными словами, с Реснитчатым, как про себя прозвала его частная сыщица). Но Скотти не был мужчиной ее жизни, если я понимаю, что она имеет в виду. Я спросила, где смогу найти его. Она рассмеялась и ответила, что он, скорее всего, гримируется. Ведь до поднятия занавеса осталось не больше полутора часов. В этом весь Скотт, готов часами сидеть перед зеркалом. Типичная добыча дьявола. Я вспомнила, как он пресек вчера всякие разговоры о Кэролайн… Девушка просила передать Скотту, что если он опоздает явиться на сцену, то они прикроют его. Она сказала еще что-то весьма ехидное, но я уже уходила. Обернувшись в дверях, я увидела, что она вновь стоит у станка, мышцы ее напряглись, взгляд сосредоточился на зеркальном отражении, и во всем этом проглядывало желание поскорее вырваться из «Херувима» и начать, наконец, долгий путь восхождения к славе.

Вернувшись в машину, я заглянула в свои записи. Скотт Рассел — адрес театра в Уэст-Энде. Из журнала, который я покупаю каждую неделю, дабы не пропустить хороший фильм, я знала, что по субботам идут и дневные спектакли. Минут сорок пять ушло на попытки припарковать машину, так что я пропустила большую часть первого акта «Кошек»[47], который, впрочем, вряд ли стал лучше со дня премьеры. Но это не имеет особого значения: ведь все кошки в темноте серые, особенно если смотреть с галерки. Проскользнув за кулисы, я поджидала его выхода со сцены. Он вышел одним из первых и явно был доволен проявляемым к нему вниманием. Жаль, что я не захватила свой блокнот для автографов. Впрочем, он тотчас узнал меня. Казалось даже, что заранее предчувствовал нашу новую встречу.

— Я ведь сказал вам, что ничего о ней не знаю.

— И все же мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Я занят.

— Так я подожду.

— Поймите же, я не знаю, кто вы, что… — Он стоял у стены коридора в окружении совсем зеленых девчушек, просивших у него автографы, и всем своим видом показывал, что здесь не время и не место для серьезного разговора, но я блокировала ему путь отступления. Он вздохнул и вымолвил; — Ну ладно.

Артистическая уборная, принадлежавшая ему и еще нескольким «кошкам», была тесна и пропитана тяжелым запахом тел, грима и лосьона после бритья. В свете голых настенных ламп глаза под удивительными ресницами казались просто налитыми кровью. Но это нисколько не портило его красоты, смотреть на него было одно удовольствие. Он сам, как видно, это осознавал. Когда я присела, его взгляд устремился над моей головой к зеркалу. Он привычным, весьма эффектным движением откинул прядь волос, что было вызвано не столько привычкой, сколько желанием покрасоваться. Кто знает, если бы я была так же красива, я бы, наверное, тоже позволяла себе подобные жесты. И по всему было видно, что это и вправду не того сорта мужчина, который способен насладиться общением со своими партнершами.

— С той минуты, как я вас увидел, мне стало ясно, что никакая вы не давнишняя ее подруга, — сказал он, возвращая мне мою визитку. — Так кто же оплачивает ваши старания?

— Августа Патрик, попечительница Кэролайн.

— Конечно, эта старая хрычовка! Кому же еще! А что случилось? Кэрри забыла вовремя послать ей свою ежемесячную открытку?

— Откуда вы знаете? Вы что, помогали ей писать их?

Он поднял брови.

— Ну, сущий, как я погляжу, Шерлок Холмс. Впрочем, я далек от мысли учить частного сыщика, как и где прищучивать и терзать возможных свидетелей, но если уж вы затеяли весь этот разговор, то, между нами говоря, стоило бы действовать малость погибче.

— Августа Патрик не слышала о ней почти два месяца. Она встревожена.

— Досадно.

— Она полагает, что друзья Кэролайн помогут найти ее.

— Точно. Она вот полагает, что у Кэролайн такие преданные друзья. Ну а вам не повезло, не так ли? Хвать-похвать, а никаких друзей и нет.

Главное в таких играх точно учуять момент, когда начинаешь проигрывать.

— Послушайте, Скотт, у меня идея. Может, мне выйти отсюда, потом вернуться и попробовать начать все сначала? Как вы считаете? Я войду, попрошу автограф, скажу вам, какой вы прекрасный танцор, мы поговорим о вашем блистательном будущем, посвятим несколько минут воспоминаниям о столь недалеком прошлом. — Я помолчала, заметив тень скорбной улыбки, пробежавшей по его лицу. А он в очередной раз посмотрел на себя в зеркало и сел, ожидая дальнейших моих рассуждений. — Я была возле дома Кэролайн. Никто из соседей не видел ее несколько месяцев. Не было у нее, насколько мне известно, и контактов с родителями, а ваше Розовое Видение — владелица «Херувима» — не опечалилось бы и в том случае, если бы девушка упала под поезд метро на Уоррен-стрит. Выходит, что вы единственный, кто перемолвился с ней более чем полудюжиной слов. Но для меня и это, как говорится, хлеб. Итак, вы хотите помочь мне?

Он достал из кармана пачку сигарет и не спеша закурил. Люди всегда производят какие-нибудь свои маленькие ритуалы перед тем, как начать говорить. Вообще это странно, лучшие танцовщики вряд ли позволяют себе курить, но допускаю, что Скотт и сам об этом догадывался.

— Может, ей просто не хочется, чтобы ее нашли. Такая мысль не приходила вам в голову?

— Приходила, вы правы. Он пожал плечами.

— Допустим, у нее так много развлечений, что она просто забыла вовремя написать старушке.

— Вы ведь и сами этому не верите.

— Послушайте, мне известно только одно: Кэролайн исчезла, не оставив обратного адреса.

— Но вы ведь знали ее?

— Да уж, мы немного потолклись рядом. Друзья по несчастью.

— Какого рода несчастье? Он рассмеялся.

— Вы же сами видели наш «Херувим». Никто бы не работал тут, если б имелось что-то получше.

— Я чего-то не понимаю… Мисс Патрик говорила, что Кэролайн довольна своей работой, что это то, чего она хотела.

— Да мало ли, что наговорит старуха! — Он выпустил тонкое колечко дыма. — Если она о чем и догадывалась, то вряд ли призналась бы вам в наличии у своей протеже… — он помолчал, — …ну, у нас это называется глиняные ноги.

— Вы хотите сказать, что Кэролайн не очень хорошая танцовщица?

— Нет. Она хорошая танцовщица. Но балет — работа жестокая.

— Может, у нее не было амбиций?

Я решила употребить слово, которое использовала мисс Патрик.

— Дорогуша, у нас всех есть амбиции, в противном случае мы просто не вылезали бы по утрам из постели. — Кажется, мой собеседник ждал, что я засмеюсь, как девочки из «Херувима», но я не засмеялась. — Так вот, знаю по собственному опыту, что люди, ступившие на эту стезю, должны быть тверды как гвозди. Подыхай, но на сцене летай, сияй и сверкай. И хотя Кэролайн была яркой звездочкой, но к тому времени, как мы встретились, она малость потускнела.

— И она отдавала себе в этом отчет?

— Да, увы. — Он посмотрел на меня холодными серыми глазами. — Поймите, что большинство из нас знает о себе все. — И вдруг он проказливо улыбнулся. — Вот я удачливый мальчик, не так ли? — И он выпустил еще одно колечко дыма. — Не важно, кто вы есть, важно, что вы о себе знаете.

Но я была слишком занята размышлениями о фразах на почтовых открытках, которые Кэролайн должна была регулярно изобретать, чтобы поддерживать в старой леди иллюзию благополучия. Это наверняка требовало усилий.

— А как насчет тех крупных балетных трупп, в которых она якобы работала? Я имею в виду Королевскую балетную школу и «Сити балет». Вы считаете, что мисс Патрик все это придумала?

Он посмотрел на меня с минуту, как бы решая, много ли можно мне поведать, затем покачал головой.

— Ну, подруга, я вижу, вы не слишком-то поверили старой деве. — Он пожал плечами. — Да нет, Кэролайн действительно работала в известных труппах, перенапрягая свои красивые конечности, дабы выделиться из кордебалета и стать прима-балериной, чего сама старая леди так и не добилась, хотя имела для того все данные. А вот бедняжка Кэролайн на этом пути просто переусердствовала. Слишком уж долго она оставалась на пуантах, вот лодыжки и начали подводить ее. Я не говорил, что в ней было что-то от напористой бой-бабы, нет? Но это так. Существует множество способов изуродовать собственное тело. Сначала, конечно, все выглядит благополучно. Но это быстро проходит, начинается время физиотерапии. А когда и оно кончается, подступает время операций. За спиной у вас шепчут: «Ах, жаль эту Гамильтон! Такая была многообещающая девушка». Когда вы встретитесь с Кэролайн, рассмотрите попристальнее ее щиколотки. Обратите внимание на маленькие белые шрамы на венах… — Он замолк. Я чувствовала, что приблизилась к чему-то такому, зачем и пришла сюда, но до сих пор не могла получить. Он фыркнул. — Балет! Как нам его любить? Я не балет вижу, милая вы моя, а состояние сухожилий. Да, вот именно, эту скромную ловушечку из паутинок, которые держат нас на пальцах ног. Или сшибают с них. А кто когда-нибудь слышал о балерине с приобретенным плоскостопием? Пятнадцать лет тренинга, репетиций, а потом: трах-бах, и ты летишь вниз, благодарим вас, мисс, не звоните нам, мы сами вам позвоним. Она говорила, что ушла добровольно. Иные утверждали, что ее подтолкнули к этому. Но в любом случае это пакостное дело, хотя вы, может, и не поверите мне. Что ж ей оставалось, как только не поискать другой путь выживания?

Он проговорил это до такой степени безнадежно, что не оставалось сомнений: любой другой путь не сулил девушке никаких надежд на успех.

— Что, все действительно было так плохо? Он раздраженно тряхнул головой и не без издевки ответил:

— Вы в самом деле не понимаете, в чем суть? Плохо, не плохо… Она просто вовремя остановилась, и это ее выбор. Многие танцоры так делают. Для иных это единственный выход из музея классического балета: есть труппы поменьше, но там к тебе больше внимания, к тому же в них делают ставку на новую хореографию, ибо стремятся заполучить молодых и радикальных зрителей, наивно полагая, что искусство может переменить мир. А другие танцоры нередко хватаются за что попало, лишь бы продолжать танцевать, хоть и чуют, что тут нечего мечтать о славе. Как вы думаете, есть ли что-нибудь печальнее этого? Труппа «Лефт фит фёрст» не способна, конечно, передать грешного очарования севера, но какое-то время это было вполне сносное место, пока они все не доплясались до того, что начали спотыкаться на сцене. Если бы она захотела, то и до сих пор там скакала бы. Но не могла она больше по-обезьяньи трясти задницей. А оттуда спираль уже заворачивает вниз. Что и подтверждается ее пребыванием здесь, в «Херувиме».

И тут Скотт смущенно замолчал. Будто испугался, что высказывает и свои давнишние кровные обиды. Интересно, от чего в этой жизни скисла его собственная мечта? Он вновь подошел к зеркалу, думается, для успокоения. Затем обернулся ко мне.

— Итак, вы теперь поняли, надеюсь, какая правда скрывается за прекрасными сказками. Что, впрочем, вряд ли поможет вам разыскать ее.

Пусть так, но это помогло мне понять: какие бы сказочные биографии прима-балерин мисс Патрик ни читала на ночь, ей прекрасно известна адская подоплека успеха.

Итак, что же дальше?

— Скажите, Скотт, у вас нет никаких соображений по поводу того, куда она могла податься из «Херувима»?

— Вы ведь частный детектив. Вот и ищите.

— Именно этим я и занимаюсь. Он обдумал мои слова.

— Что касается меня, я могу лишь предположить, что она устроилась куда-то, где больше платят.

— Почему? У нее были трудности с деньгами?

— Да вы смеетесь надо мной? У вас-то самой когда было достаточно денег?

— Значит, нужда… Он вздохнул.

— Выходит, так. Она, правда, шутила по этому поводу, мол, доход в сравнении с расходом… Но я чувствовал, что дело нешуточное, ведь в «Херувиме» хлеб зарабатывается трудно.

— А где легко?

— Неужто не знаете? Лондон полон злачных мест, где талантливые девочки могут подолгу зарабатывать хорошие деньги, если, конечно, они не очень разборчивы. Кэрри прекрасно смотрится. Она будет не первой, если решит сменить искусство на эстраду. Хотя сомнительно, чтобы она стала писать о подобных вещах старушке.

— Вы точно знаете, что перед уходом она ни с кем здесь не поговорила?

Он усмехнулся и замахал руками, будто обороняясь.

— Честное слово, я тогда неделю провалялся с гриппом. До этого она еще была на месте, а когда я вернулся — ее уже не было.

— А в близких отношениях вы с ней не состояли?

Он улыбнулся.

— А сами вы как думаете? Я улыбнулась ему в ответ.

— Думаю, что нет, не состояли.

— Ну вот и отлично. Сразу видно, что вы профессионал, ибо до многого доходите самостоятельно. Но успокойте меня, скажите, что не этот вопрос главная цель вашего визита? — Тут он выпустил еще одно колечко дыма. — Вы хотите узнать что-нибудь еще?

Я задумалась. Люди в основном не любят разговаривать с нашим братом — сыщиком. Но если вы, подобно мне, знаете, что большинство частных детективов бывшие полицейские, то поймете почему. Человек, утаивая что-то, ничего противозаконного не совершает. Удовольствуюсь же тем, что Скотт прибавил к бледному изображению Кэролайн несколько ярких штрихов, так что у меня появились хоть какие-то зацепки для продолжения поисков. По сути, уже немало. Конечно, красавчик многого недоговаривает. Повисло молчание, и мне оставалось лишь вытащить свою визитку и передать ему.

— Возможно, Скотт, вы вспомните что-то еще. Подумайте на досуге. Вы, кстати, никогда не предаетесь воспоминаниям?

Соображай быстро, никогда не затягивай с ответом и вообще старайся сделать так, чтобы тебя запомнили. Так учил меня Фрэнк. Подчас его наставления срабатывали. На этот раз Реснитчатый оставил визитку у себя.

Когда я вернулась к машине, было семь часов вечера, за время моего отсутствия инспектор дорожного движения успел прилепить на ветровое стекло моей машины свою мерзкую бумажку. Ну, спасибо! Зато теперь у меня есть выбор — или впасть в депрессию, или просто принять это как дорогой способ парковки на ночь. Из телефонной будки в Ковент-Гардене я решила позвонить домовладельцу, у которого снимала квартиру Кэролайн. Но то ли я неправильно записала фамилию, то ли студент-художник неверно мне ее продиктовал. В лондонской телефонной книге никаких Прожалаков не оказалось. В надежде набрести на кинотеатр, где крутили бы интересовавший меня фильм, я пошла к Лестер-сквер. Но был субботний вечер, и пришлось целый час проталкиваться сквозь толпу уличных певцов, попрошаек и смеющихся парочек из предместий. Лишь туристы наивно полагают, что Лондон город космополитический. Перед входом в один из крупнейших кинотеатров города девушка пожирала огонь под аккомпанемент скромного струнного квартета. Глядя на ее красивые длинные волосы, собранные в конский хвост, и платье с блестками, поверх которого был надет черный кардиган, я подумала, что так может выглядеть и Кэролайн Гамильтон. Но вскоре, в очереди в кассу на глаза мне попалась еще одна милая девушка, а потом и молодая женщина, которая стояла у входа в «Макдональдс», явно поджидая кого-то, кто должен явиться к ней на свидание. Словом, Лондон, был переполнен девушками и женщинами, похожими на Кэролайн Гамильтон. А сколько их еще затерялось в толпе? Мой бедный мозг был изрядно измучен размышлениями о том, где она могла находиться. Я решила перестать думать и заняться чем-то конкретным.

Я добралась до Килбурн-Хай-роуд и проникла в ее квартиру. Почему нет? В конце концов, в субботний вечер половина лондонцев идет в гости, люди, разговаривая, входят в парадные подъезды и поднимаются на какой угодно этаж. И для меня все оказалось гораздо проще, чем можно было ожидать. Девушке, дежурившей в цокольном этаже, я представилась приятельницей Питера, студента-художника, и она тотчас пропустила меня. Кто же охраняет наши жилища? Неужели их всех так легко одурачить? Не нужны ни отмычки, ни иные инструменты для вскрытия автоматических американских замков. Странно, неужели я первая догадалась об этом?

На лестничную площадку выходили двери двух квартир. Откуда-то сверху скатывались волны регги[48] да изредка доносился глухой удар, будто кто-то пнул барабан, случайно подвернувшийся под ногу. Я вынула из сумки резиновые перчатки. Лучше перестраховаться, чем оказаться назавтра в полицейском участке, плевать, что в этих перчатках я похожа скорей на дантиста, чем на взломщика. И вот я проникла в квартиру Кэролайн Гамильтон. Справа находилась комната, служившая одновременно спальней и гостиной, рядом крохотная кухонька, а слева ванная. Посветив фонариком и убедившись, что квартира пуста, я повернула выключатель в гостиной, но разглядеть успела только пару встроенных шкафов, голые половицы, коврик возле диван-кровати, пару стульев и обшарпанный обеденный стол с вазочкой, поскольку лампочка, вспыхнув, зажужжала и перегорела. Естественно, в самый подходящий момент. Зато осталось общее впечатление, которое теперь, с помощью фонарика, мне пришлось воссоздавать по частям. Чрезвычайно скудное и невыразительное место — ни беспорядка, ни излишеств. Не столько домашнее хозяйство, сколько остатки багажа, который не успели еще упаковать и вывезти. Аскетизм, вызванный бедностью? И еще холод. Зима, казалось, проникла сюда, насквозь пронизав пространство от пола до потолка. И стены, конечно. От дыхания исходил легкий парок. Ясно только одно: Кэролайн Гамильтон давно не жила здесь. Однако ее имя продолжало красоваться на табличке звонка, а это значило, что девушка, где бы она ни находилась, все еще платит за аренду квартиры. Но откуда, кому и сколько?

Я начала с кухни, где мертвая тишина свидетельствовала о том, что холодильник давно выключен. Единственным признаком жизни была канцелярская прищепка, висевшая над кухонным столом, которая удерживала несколько пожелтевших бумажек. Счет за молоко от 14 апреля (оплачен ли?), плакат майской демонстрации против вивисекции животных и открытка с репродукцией картины Дега: на этот раз круглолицая девочка, чуть отрешенно выглядывающая из-за кулис на сцену. Я засмотрелась на эту открытку. Напомнила ли она мне те дни, когда я выглядела так же? Бог весть… В ванной я обнаружила зубную щетку, тюбик крема для удаления волос и полупустую бутылку валиума. Вспомнились слова Реснитчатого о «Лефт фит фёрст», что, мол, там танцоры еще могут надеяться на взлет. Неужели контраст между этой труппой и той, куда она потом скатилась, был столь зловещ, что породил в девушке желание уйти из жизни? Не покончила ли она в самом деле с собой?

Вернувшись в гостиную, я подробно все осмотрела, начав со шкафов. Одежда. Не так уж много ярлыков модных фирм. Но я могла позволить себе и того меньше. Сбоку от вешалок полки с блузками, легкими юбками, футболками, шелковыми шарфиками и несколькими весьма изящными вязаными вещицами. Занятно, одежда может создать мужчину, но женщину, как мне кажется, она чаще банкротит. Я вновь вспомнила рассказ Реснитчатого и задумалась о девушке, которая все готова была отдать, лишь бы стать прима-балериной, новой Марго Фонтейн, и вдруг осознала, что с балетной карьерой ничего не получится. Ходьба по магазинам, возможно, стала для нее своего рода спасением от депрессии. Сама я была девушкой из Оксфема и прекрасно знала, как трудно быть привлекательной, но у меня не было ее изумительной фигурки, так что я себя не переоценивала. Потому, возможно, и не привелось мне испытать столь сильного отчаяния. Я осмотрела висящую одежду. Пальто, жакеты, шерстяные юбки и много вязаных вещей, а вот летних вещей почти не видно. Конечно, она уезжала в мае, так что взяла их с собой. Но теперь зима дошла уже до Австралии, и настало время одеться малость потеплее. Разве что она эмигрировала в знойные страны… Но кто нее в таком случае отсылает ее открытки из Лондона? Да и трудно поверить, что девушка вроде Кэролайн просто вышла из дому, дошла до ближайшего бутика, обновила весь свой гардероб и выехала за границу. Нет, все это не то… Разгадка где-то ближе, и я даже почувствовала дрожь охотника, которую испытывает всякий сыщик, предчувствуя, что вот-вот возьмет след.

Под полками было темно. Я посветила фонариком, пошарила рукой и вытащила коробку из-под обуви. В ней лежали новые балетные туфельки, завернутые в тонкую бумагу. Человеку несведущему это вряд ли о чем-то сказало бы, ну, балетные туфельки в доме у балерины — эка невидаль! Но тренированный глаз сыщика увидел в них нечто большее. Я представила себе девушку, которая перед тем, как покинуть дом, медленно заворачивает новые балетные туфельки, в которых ни разу не танцевала, в тонкую, нежно шуршащую бумагу, затем укладывает их в коробку и убирает подальше. Было в этом нечто символическое. Но действительно ли оно символизировало смену карьеры? Однако не будем пытаться воспроизвести поток ее мыслей, достаточно того, что мы вторглись в ее дом. Все равно что разграбить чужую могилу. В детстве я мечтала стать археологом. Не помню, откуда это взялось, но там было что-то насчет узаконенного профессией права совать нос в чужие дела. Нечто подобное было и в моей нынешней работе. Вслед за туфельками я достала из коробки внушительный конверт, тоже обернутый тонкой бумагой. При свете фонарика я несколько минут рассматривала находку. Пусть это и не открытие посмертной маски Агамемнона[49], но вполне выразительная летопись, приоткрывающая завесу над частной жизнью Кэролайн Гамильтон. Счета, банковские напоминания и, наконец, мудрые адвокатские письма, наверняка не возымевшие действия… Словом, последствия жизни со вкусом, но без денег. Читать это было больно. Ее основная стратегия, кажется, была гибкой. Кое-что она все-таки оплачивала. Здесь хранились письма трех фирм, работающих с кредитными картами, полученные Кэролайн почти за год до последнего апреля. Но деньги ее таяли — много денег — тут и одежда, и счета, которые, похоже, исходили из медицинских учреждений, — все указывало на то, что расходы Кэролайн были немалыми. В напоминаниях, отмеченных апрелем, указывались суммы в две тысячи триста, тысячу восемьсот и три тысячи фунтов. Притом все ее кредитные карты были аннулированы, а две уже находились в руках судебных исполнителей. Если прибавить к этому просроченные счета за телефон, газ и электричество, то Кэролайн Гамильтон действительно было от чего прийти в отчаяние, ибо долгов она имела чуть не на восемь тысяч фунтов. По сравнению с ее положением мое возвращение из Гонконга представлялось чуть ли не торжеством. Видно, я с самого начала не смогла точно оценить размеры ее бедствия. Ведь искать человека с такими счетами надо, скорее всего, в долговой яме Ньюгейта[50]. Правда, никто не занял ее квартиру. И свет не отключен, так что счета за электричество явно оплачены.

Я собралась проверить, работает ли телефон, но кто-то меня опередил.

Звонки подействовали на меня как шаги злодейки, крадущейся за шторкой душа с ножом. Потребовалось определенное время, чтобы сердце мое вернулось из пяток на свое обычное место и чтобы я поняла, что это всего лишь телефон. Но я не сразу решила, как лучше поступить. Ведь меня, в принципе, здесь нет, и все говорит за то, что на звонок отвечать не следует. С другой стороны, кто-то, кто звонит Кэролайн Гамильтон, мог оказаться именно тем человеком, с которым не мешало бы поговорить.

Я сняла трубку. Но на другом конце провода молчали.

— Алло, — проговорила я быстро и, насколько возможно, невнятно.

— Кэролайн? — Это был мужской голос. Мрачный, весьма грубый, даже, я бы сказала, несколько нарочито грубый. Одно это уже что-то значило.

— Ум-м… — промычала я, уже понимая, что спугнула звонившего.

Последовала продолжительная пауза, затем связь оборвалась. Положив трубку, я присела в полутемной комнате на стул, ощущая дрожь в холодеющих пальцах и нервничая так, будто вторжение в чужую жизнь угрожало моей собственной.

Запихнув бумаги в конверт, я сунула его в свою сумку, а обувную коробку задвинула на прежнее место. Затем, обведя напоследок лучом фонарика комнату, выключила свет в кухне и ванной. Регги наверху превратилось в фанк[51], и дом просто вибрировал. Хоть кувалдой дверь вышибай, никто ничего не услышит. Вернувшись в машину, я посидела с включенным мотором, стараясь согреть остывшие руки. Высокий человек в шляпе и длинном сером пальто с поясом перешел улицу и направился в сторону дома. Он свернул в калитку, уверенно подошел к подъезду, на секунду остановился, вытащил ключ и отпер дверь. Изнутри прорвалась музыка. Бедный малый! Может, он мечтал, придя домой, немного поспать. На часах было 10.27 вечера. Я провела в квартире что-то около часа. Забавно, как быстро летит время, когда нарушаешь закон. Вернувшись домой, я поместила открытку с репродукцией картины Дега рядом с расплывчатым снимком мисс Патрик и подумала, что они составляют хорошую пару. Пожелав им обеим спокойной ночи, я отправилась спать. Самочувствие у меня было отличное.

Воскресенье. Я проснулась с ощущением, что в этот день можно и не работать. В конце концов Кэролайн Гамильтон исчезла еще в мае, так что двадцать четыре часа ничего не прибавят, не убавят. Пора немного заняться и своими делами — очагом, домом, исполнением сестринского долга, наконец. Утро я провела за уборкой квартиры, а после ланча отправилась повидаться с Кэт.

Не так уж часто я наношу ей визиты, но сестра способна простить многое, особенно старшая сестра, имеющая двух детей и третьего на подходе, а также мужа, который считает себя совсем не тем, кем является на самом деле. Выдался яркий морозный денек. Сверкал и искрился под солнцем Ислингтон, переполненный нарядно одетыми снующими туда-сюда людьми. Нажимая на кнопку звонка, я заметила на двух верхних этажах дома новые заоконные ящики. Весной в этих ящиках наверняка появятся бледно-желтые нарциссы и тюльпаны. Совсем как тогда, когда мы с ней были детьми и играли в дочки-матери. Но если Кэт, фигурально выражаясь, была стружкой от старого родового бревна, то я — его опилками. Кто знает, может, я и бунтовала лишь потому, что она не сопротивлялась. Дверь, с этим настороженным глазком викторианских времен, открыла сама Кэт в спортивном костюме, со щекастым ребенком, висевшим у нее на руке. Первое, что бросалось в глаза, ее усталый вид, но затем приходила мысль, что она все еще очень красива — не слишком короткая стрижка густых темных волос, темно-синие глаза, прекрасная кожа. Гены ирландских предков. В детстве я огорчалась, что мне досталась английская наследственность, все мышино-коричневое и тусклое. И в юности это продолжало задевать меня, пока я не обрела свою собственную женственную привлекательность. Не станете же вы, в самом деле, ненавидеть сестру из-за генетических особенностей, да и она, к чести ее сказать, никогда не злоупотребляла своим преимуществом. Может, у меня тоже было что-то, что хотелось бы иметь ей. Скажем, быть на восемнадцать месяцев моложе или испытывать мое недоверие к миру. Она улыбнулась, и от этого тотчас исчезли тени вокруг ее глаз. Малец вовсю испытывал силу своих легких и голосовых связок и все еще казался слишком маленьким для имени Бенджамин.

— Ханна! Боже мой, когда же ты приехала?

— Несколько дней назад. Я пыталась дозвониться, но у тебя все время занято.

Она состроила забавную гримасу.

— Это все Эми. Она осваивает телефон. Таскает его за собой и часами названивает неизвестно кому. Мы столько игрушек ей покупаем, но они ведь любят сами придумывать себе игрушки.

Эми, цепляющаяся за материнскую юбку, просто таяла от удовольствия, оказавшись в центре внимания.

— Привет, Эми, как поживаешь?

— Я теперь еще больше выросла, — гордо произнесла она. Очевидно, многие говорили малышке, как здорово она выросла. — Ханна, ты видела мои игрушки? Пойдем, покажу.

После обязательного знакомства с игрушками — на этот раз с тремя новыми куклами и утенком по имени Малькольм — я расположилась в кухне, готовя кофе, пока Кэт переодевала малыша и кормила Эми, которая, в свою очередь, кормила собаку. Вот оно — блаженство домашнего очага. Будто в цирке живешь. Я подумала о тишине в собственной квартире и о пустоте заброшенной квартиры Кэролайн Гамильтон. Одинокие девушки со скудными средствами. Кэт, по крайней мере, имела хоть какого, но мужа, который оплачивал счета и заботился о кредитных карточках. Хотя этому пресловутому мужу и приходилось много работать, захватывая подчас и большую часть уик-энда.

— А Колин в отъезде. Это все торговая конференция. Подготовка к очередному прорыву на европейские рынки, на этот раз к прорыву тысяча девятьсот девяносто второго года, — сказала она с восхитительно строгим лицом. — Очевидно, это ужасно важно.

— Не сомневаюсь. А детишки все еще помнят, как он выглядит?

Только теперь она позволила себе улыбнуться.

— Ты не поверишь, Ханна, но брак, сам по себе, не так плох, если вдуматься.

Да, материнство — вещь удивительная. Вроде пагубной привычки к наркотику. Однажды попробовав и пристрастившись, хочешь и других видеть в том же положении.

— Только не говори мне, что если ты живешь одна, то в полной мере можешь наслаждаться отсутствием шума и возможностью спокойно выспаться. — Она явно хотела показать, что все эти блага ее не интересуют. — Я прекрасно уживаюсь с этим шумом и гвалтом, не такое уж большое счастье хорошо выспаться. Колин говорит, что мы должны позволять малышу кричать и вопить, но я, конечно, ему этого не позволяю.

— Так пусть Колин и встает к нему по ночам. Повисла небольшая пауза.

— Ну, он, в конце концов, ходит на работу. А я всегда могу немного вздремнуть днем.

— И тебе это удается?

— Да… Иногда.

— Боже, неужели тебе никогда не хотелось убить его?

— Кого? Колина или Бенджамина? Я пожала плечами.

— Да обоих.

— Определенно хотелось. Но это проходит.

— Так много плюсов. А минусов что, совсем нет?

— Ну, разве что живот, повисший как пустой мешок из-под картошки, и мозги, превратившиеся в решето. Но ты, Ханна, должна быть мне благодарна, ибо я сняла с тебя, если помнишь, большой груз. Взвалила на свои плечи тяжкое бремя продолжения рода, предоставив тебе возможность заниматься карьерой.

Да уж, карьера! Такой ли карьеры ожидают родители от дочерей? Для того ли дают им хорошее образование, чтобы те становились частными сыщиками? Уж лучше бы пошла преподавать, хоть зарабатывала бы побольше, обучая будущих малолетних преступников правильно писать слово «правонарушитель». Да и сама я, когда вырвалась из академической скуки высшего образования и была переполнена энергией и идеализмом, иначе представляла себе будущее. Но уж такова жизнь, все наши устремления рано или поздно теряют романтическую остроту. Взять хотя бы то, что я не собиралась надолго задерживаться у Фрэнка. Это была лишь временная остановка между предыдущей работой и той, выбор которой я еще только обдумывала. Но со временем мне удалось внушить себе, что о проблемах других людей нужно заботиться больше, чем о собственных. Кроме того, проработав у Фрэнка два года, я снизила планку, то приглядывая за магазинными воришками, то разыскивая пропавших людей. Конечно, мои способности не находили себе должного применения, и мне было ясно, что нужно искать иной путь. Не удивительно, что матушка моя поседела. У Кэт все сложилось проще. Она тринадцать лет занималась рекламой в крупной компании, работа ей нравилась, к тому же хорошо оплачивалась. Ей предлагали вернуться, обещали попридержать для нее место. Но появилось то, чего она всегда хотела: мужчина, дом и топот маленьких ножек.

— А Джошуа? Как он? Ты видишься с ним? Браво, старушка Кэт! Стараешься хоть что-то раскопать для очередного ежемесячного письма домой!

— От случая к случаю. С ним все в порядке.

Еще этот Джошуа! Для всей семьи он являлся великой и светлой надеждой на счастливый брак Ханны. Ведь нельзя же, в самом деле, всю себя посвящать одной только работе. Сама-то я, правда, почти не помнила, как он выглядит. Мы были, как говорится, лишь добрыми друзьями, которые в один недобрый момент совершили ошибку, вступив в любовную связь и позволив этому стать привычкой. Кончилось это не разрывом, нет, просто произошло медленное охлаждение: интимные отношения раз от разу все более теряли эмоциональную основу. И не успели мы покончить со столь безрадостной рутиной, как все это ушло для меня в далекое прошлое. Какое-то время мы, по старой привычке, встречались, ходили вместе в кино и все такое. Но вот моя матушка все еще посылала ему поздравления с днем рождения, в чем, впрочем, я не виновата. Она не догадывалась о нашем разрыве и продолжала считать, что ее дочь Ханна имеет любовника, который со временем может стать ее мужем. А я не особенно близко подпускаю к себе мать и не делаю ничего, чтобы разрушить ее иллюзии.

Конечно, топот по дому крошечных ножек и все такое… Разве я не думала об этом? Ведь все так поступают. Но, повзрослев, я поняла, что все еще не готова к материнству. Расплачиваться за собственный эгоцентризм придется, конечно, самой. Боюсь, в конце концов у меня в жизни не будет никого, кроме кошки. Но зато мне не придется страдать от ревности и увеличивать размер квартиры, без чего не обойтись, заводя детей. Кэт говорит, что я, вероятно, просто не смогла найти нужного человека. Но нашла ли такового она сама?

Наконец дети наелись, Бенджамин заснул, и мы с Эми пошли прогуляться в парк, где кормили уток. Девчушка без умолку тараторила со всем пылом трехлетнего возраста, для которого общение со взрослыми — новейшая и лучшая игрушка. А я, слушая детский лепет и вовремя успевая поддакивать, мысленно перечитывала открытки Кэролайн Гамильтон, спрашивая себя, какие чувства испытывает мать, поручая милое свое дитя учителю танцев, или что испытывает дитя, заведомо обреченное на профессию, избранную не им самим. И до какой же степени надо не понимать друг друга, если подобные действия приводят к долгу в восемь тысяч фунтов, который встает между ними как бетонный забор! Мы с Эми вернулись как раз к чаепитию, но когда дети принялись метать по кухне куски хлеба с маслом, я поспешила вернуться домой, дабы составить список дел на понедельник.

Дел-то не так уж и много. В понедельник выяснилось, что «Сити балет» совершает турне по Европе, так что, если я хочу поговорить с ними, придется дождаться их возвращения. Женщина из «Лефт фит фёрст», говорившая со мной по телефону, сухо сообщила, что Кэролайн Гамильтон ушла от них из-за разногласий с администрацией, и это все, что она может сказать. Когда я представилась частным детективом, который разыскивает исчезнувшую Кэролайн, она немного смягчилась, но помочь все равно ничем не могла. Мисс Гамильтон была с ними только шесть месяцев, не больше. Талантливая девушка, но, видно, решила, что у них вряд ли сделает успешную балетную карьеру, и нашла что-то классом повыше. Ничем иным уход талантливой танцовщицы она объяснить не могла. Или не хотела. Жаль, как говорится, но так уж сложилось. А я вновь подумала о хрупких щиколотках, не выдержавших давления несбыточных мечтаний мисс Патрик. Слишком уж много надежд возлагалось на девушку, и она, как видно, просто устала перенапрягаться.

Я перешла на ее финансовое положение, на арендную плату и расчеты с кредитно-карточными компаниями. Но тут и думать было особенно не о чем.

Днем я опять попыталась найти телефон поляка домовладельца, но ничего похожего на его фамилию в телефонном справочнике не нашла. Что ж, опять идти терзать дверной звонок в надежде, что хоть кто-то в этом доме знает, как найти человека, которому платит за квартиру? Впрочем, кто знает, а вдруг судьба возьмет и улыбнется мне. Может, на этот раз Кэролайн окажется там сама, заскочит на минутку домой, забрать, например, почту, и не сможет не открыть дверь на весьма настойчивый звонок? Лотерея, чистая лотерея! Явилась Ханна Вульф, талантливая сыщица, и в последний момент спасла несчастную девушку от неминучей беды.

Но мои фантазии вскоре рассыпались в прах. Подъехав к ее дому, я сразу увидела полицейский автомобиль, затем второй, припаркованный на противоположной стороне улицы и мигающий проблесковым маячком. Две полицейские машины для одной сонной улочки, да еще днем в понедельник — это уж слишком. Сердце мое сжалось. Я проехала мимо и припарковалась ярдов на пятьдесят дальше. Затем пешком вернулась назад. Дверь парадного подъезда была открыта, и консьержка — та самая девушка, которая впускала меня — разговаривала с патрульным. Я быстро прошла мимо, не желая быть узнанной, затем вернулась по другой стороне улицы, решив переждать в машине, но полиция, похоже, уезжать не собиралась. Тогда уехала я.

Что бы там ни случилось, в новостях никаких сообщений не было. Я уже начала думать, что кто-то из жильцов потерял терпение и решил наконец поставить на место любителей регги, не дающих соседям нормально выспаться.

Во вторник, позавтракав, я включила телевизор. Молодой человек, холеный и самоуверенный, сидел в студии возле миниатюрной модели Биг Бена и говорил об угрожающем положении лондонского метро, о пожаре в детском доме в Аксбридже, о теле, найденном в Темзе… Затем на экране появилась картинка. Я даже не сразу узнала ее. Неопределенная улыбка и светлые глаза, проглядывающие сквозь пряди волос, все еще оставались для меня чертами неизвестной девушки. Я так увлеклась разглядыванием трупа, что пропустила первые слова. До меня с трудом дошло только, что «…найденное вчера рано утром, вблизи моста в Барнсе. Полиция определила, что это Кэролайн Гамильтон, балерина двадцати трех лет, выпускница Королевской балетной школы, выступавшая в труппе «Сити балет» и труппе современного балета «Лефт фит ферст». Она жила в северной части Лондона. Полиция не думает, что речь идет об убийстве».

Какое-то время я тупо наблюдала за движениями указки метеоролога, думая о цвете воды в парке, где мы с Эми бросали уткам кусочки хлеба, о холоде и о врачах. Этот вечно терзавший меня вопрос о врачах — какие чувства испытывают они, теряя пациента, и каким воистину самонадеянным выродком надо быть, чтобы верить, что на самом деле твоей вины нет? Хорошо еще, что я не пошла в медики. С каминной полки, куда я поместила фотографии, усмехалась теперь уже мертвая девушка, у которой все в прошлом, у которой нет и никогда не будет будущего. Я чувствовала необходимость поговорить с кем-то, кто знал ее. Но телефон мисс Патрик не отвечал. Бывают случаи, когда почвы под ногами просто нет.

Глава 4

В конце концов клиентка позвонила сама, но, похоже, лишь для того, чтобы покончить с нашим контрактом. Чувствовалось, что у нее нет ни малейшего желания что-либо обсуждать со мной и что она рада отпустить меня на все четыре стороны.

— …понятно, что вы ничего не успели бы предпринять.

Вероятно, она права. В понедельник утром в речную полицию позвонил человек, который часов в десять прогуливал собаку и увидел нечто, запутавшееся в прибрежных зарослях. Это значило, что Кэролайн Гамильтон попала в реку воскресной ночью, не раньше. Никакой сыщик-спринтер не успел бы, начав расследование с «Херувима», за два дня добраться до реки. Но подобные рассуждения нисколько не облегчали мне душу. Воскресный вечер. Пока я разглядывала открытки, пытаясь найти связь репродукций с текстами, поглядывала на экран телевизора и наведывалась на свою грязную кухню за бутербродами, она сплывала вниз по реке. Может, мне надо было потратить воскресенье на нее, а не на визит к сестре? Кто знает, она ведь вполне могла зайти домой, чтобы забрать свои балетные туфельки и в них совершить свой последний грациозный прыжок. Или за чем-то, что помогло бы полиции поскорее опознать ее.

Причина, по которой мисс Патрик не отвечала на телефонные звонки, заключалась в том, что ее попросту не было дома. Сейчас она находилась в Лондоне, в номере отеля, вернувшись из короткой поездки в морг.

Я выразила ей свои соболезнования. Это прозвучало безвкусно, какими бы искренними ни были мои чувства. Я не произнесла слово «самоубийство», и мисс Патрик тоже не произнесла его. Она не сказала ничего, что могло бы объяснить эту смерть; никаких предположений о мотивах и о том, где ее приемная дочь могла находиться последние семь месяцев. Все, что она поведала мне, я и сама могла разведать. А ведь ее помощь, пусть и малая, была бы бесценна. Впрочем, что теперь рассуждать о вещах, о которых мне не сказали. За мной еще оставался долг. Я не завела бы разговора о деньгах, отложив его на другой день, но мне не хотелось, чтобы она думала, будто я собираюсь зажать ее денежки. Хотя, кажется, ее это вообще не заботило.

— Мисс Вульф, я нахожу обсуждение этой темы неуместным. Я наняла вас на неделю, мы заключили деловое соглашение. Полагаю, что эти деньги вы не должны возвращать. Вы делали свою работу. Никто из нас двоих не знал, что уже слишком поздно.

Для женщины, только что потерявшей единственное любимое существо, она держалась очень хорошо. Я будто видела ее, сидящей у телефона, с прямой как доска спиной, ни малейшей интонацией не выдающей своей скорби. Если это всего лишь маска, не мне ее срывать. В каком-то смысле частные детективы весьма схожи с полицейскими, они вынуждены быть сухими и жесткими, но не оттого ли, что просто страшатся эмоций? Со стороны это может выглядеть не совсем человечно, но некая целесообразность в подобной манере держаться есть. В конце концов это лишь работа. Вас наняли искать пропавшего, и вы не обязаны питать к нему какие-либо чувства. Что он Гекубе, что ему, как говорится, Гекуба?[52] И почему я, в конце концов, должна плакать над каждым из них? Не лучше ли приберечь свои слезы для друзей и близких? Поскольку сказать мне было больше нечего, я и не стала дальше терзать старую леди. И в голосе ее, когда я начала прощаться, действительно послышалось облегчение.

Но мне это было совсем не легко. В моей голове уже завелась та самая белая мышь, о которой постоянно думаешь, если тебе скажут: только не думай о белой мыши. Отделаться от мыслей о бедной погибшей балерине никак не удавалось. Когда я начинала дело, она была жива. А что я сделала? Повидалась с парой людей, засунула свой длинный нос в ее пустую квартиру, написала вшивый отчет, навестила сестрицу… Кто не занимается живыми, тот будет вынужден заниматься мертвыми. Мышь начала метаться в тесном пространстве моего сознания, и колесики закрутились. Да брось ты, Ханна, ничем тут уже не поможешь. Кэролайн Гамильтон ушла из привычной жизни в самовольную отлучку, а когда ей стало совсем невмоготу, бросилась с моста в темную воду. Пока ты гонялась за ее тенью, кто-то другой, совершенно посторонний, нашел ее тело. Конец, дело закрыто. А если ты испытываешь чувство вины, то просто возьми и отправь свой гонорар в ближайшую цветочную фирму, заказав роскошный венок на ее могилу.

Утро я потратила на то, чтобы покончить со всем этим. Сначала, как и обещано, надо вернуть мисс Патрик папку с открытками и фотографиями, но когда я уже совсем было собралась это сделать, то поймала себя на желании снять с них копии, так, на всякий случай. Что я и осуществила. Было в этом нечто холодное, расчетливое, а потому я поскорее запихнула копии в какой-то ящик, хотя, подумав, вернула некоторые снимки на камин, поместив их рядом с акварельным видом Венеции и вырезанной из песчаника индийской кошкой.

С конвертом, который я утащила из квартиры Кэролайн, было сложнее. По сути, он принадлежит ее родственникам, хотя наверняка оказался бы в распоряжении полиции, которая, надо думать, вплотную займется теперь исследованием предшествующих гибели девушки событий и мотивов, которые могли подтолкнуть ее к самоубийству. Что, если счета за электричество, газ и телефон, вкупе с кредитными карточками и загнали ее в водяную могилу? В таком случае Ханну Вульф можно обвинить в сокрытии улик. С другой стороны, если передать этот конверт полиции, то меня обвинят в краже со взломом. Я решила не горячиться и малость переждать. Даже если мисс Патрик будет помалкивать о том, что нанимала частного детектива, им понадобится немного времени, чтобы меня найти.

Два дня, если быть точной: один ушел на поездку к Розовой Херувимше, а другой — на изучение с лупой моей визитки. Когда я открыла дверь, то обнаружила сразу двоих, но в таких случаях копы всегда ходят парочкой. Фрэнк обычно говорил, что один является глазами, а другой — ушами. А я обычно возражала, говоря, что лучше быть мозгами, и тогда все будет и видней, и слышней. В данном случае все глаза разглядывали узел с грязным бельем, валявшийся чуть ли не на пороге, и комнату, которую давно не убирали, а все уши выслушивали объяснения хозяйки. Говорила я им всю правду, кроме того, что малость нарушила закон. Фактически, насколько помнится, я была вполне искренней, за исключением, может, лишь тех моментов, когда они всем видом давали понять, что знают гораздо больше меня, и эти несуществующие знания совали мне под нос. Если они и в самом деле работают так хорошо, как хотят показать, то пусть сами ищут все эти банковские извещения и судебные предписания. Честно говоря, они не показались мне заинтересованными. Не сомневаюсь, что Кэролайн Гамильтон была для них одной из тех девчонок с Севера, которые, явившись сюда, быстро обнаруживают, что улицы Лондона не вымощены золотом. Кажется, единственное, что они стремились выяснить, как у девушки обстояло с дружками. Похоже, они считали, что частный детектив, будучи женщиной, ничем другим заниматься не может. Ну что ж, я дала им координаты Реснитчатого и пожелала удачи. В ответ они сообщили мне, что тело находилось в воде с вечера субботы. Это немного облегчило мои страдания по поводу того, что я неправильно потратила воскресенье. Я попыталась расспросить их подробнее, но они деловито посоветовали мне дожидаться окончания следствия. Обещали звонить, дабы сообщить, когда это произойдет. Но потом они так и не позвонили. Недоумки, не вызывающие никакого доверия… Впрочем, уверена, что и обо мне они думали приблизительно то же.

Хорошо. Если меня не посвящали в тайны следствия, то кого-то посвящали. И этот кто-то рассказывал кому-то еще. Так или иначе, до меня это обязательно дошло бы, хотя бы из тех же газет. Но хорошо, что я услышала об этом от Фрэнка. У бывших копов всегда ушки на макушке. Дай ему Бог здоровья.

— Подумал, тебе это будет интересно. Недостающие кусочки составной картинки-головоломки, да?

— Что-то не верится.

— Послушай, Ханна, может, твоя нелюбовь к полиции частично и оправданна, но они едва ли могли выдумать такое.

— Так почему же они сразу, когда нашли тело, не сказали об этом?

— Возможно, они решили подождать заключения судмедэксперта.

— Фрэнк, разве нужно ждать заключения судмедэксперта, чтобы сказать, что у женщины восьмимесячная беременность?

— Ну, ты же знаешь этих ребят из речной полиции. Уже темнело, а они хотели поскорее попасть домой к ужину. Одна из утопленниц… Да они просто сочли ее за толстушку.

Фрэнк любил ирландские шутки, особенно если находился в компании с ирландцами. Но мне сейчас было не до шуток. В конце концов он сказал:

— Не терзай себя. Есть вещи, которых не изменить. Девчонка просто загнала себя в угол и не знала, как сказать об этом своей прекрасной приемной матушке. Такие вещи случаются сплошь и рядом. Уж если кто и вызывает сочувствие, так это старая леди. Обратись она к тебе неделей раньше, у тебя, глядишь, и был бы шанс что-то успеть. А теперь ей пришлось узнать правду из предсмертной записки самоубийцы. Таких вещей никто не любит.

А как трогательна эта записка, хотя, судя по стилю ее открыток, меньше всего можно было ожидать найти там поэзию. Ну, пусть так… Я попросила его медленно продиктовать мне текст, и вот он лежит передо мною:

«В то время, когда бы прочтете эту записку, вы уже будете знать правду. Я виновата в том, что обманывала вас, и в тех огорчениях, которые вам причинила. Также в пустой растрате денег, которых не могу вернуть. Мне больше ничего, кажется, не остается, как только уйти. Пожалуйста, если можете, простите меня».

Итак, я была права. Деньги здесь сыграли далеко не последнюю роль. Возможно, она и наскребла бы сколько-то денег для оплаты наиболее срочных счетов, затем ухитрилась бы оплатить и остальные. Но с ребенком на руках и без работы… Как бы ни были печальны подобные истории, эта одна из самых печальных. Фрэнк был прав. На месте мисс Патрик я бы тоже предпочла не знать об этой записке. Потому-то, видно, она и не сказала о ней по телефону. Впрочем, она в тот момент и сама еще могла не знать, что по возвращении домой ей предстоит получить предсмертное послание Кэролайн. Последняя открытка…

— Кстати, где ее нашли?

— Ну, по словам полиции, в квартире девушки. Без конверта, без ничего. Записка не была даже адресована кому-то конкретному. Просто лежала на столе, прижатая вазой, ожидая первого, кто ее найдет.

Я вновь прокрутила в голове ленту субботних событий: вот я вошла в комнату, включила свет и увидела голый пол, три стула и старый обеденный стол — больше я ничего не успела увидеть, так как перегорела лампочка. Точно ли под вазочкой на столе лежала записка, которую я могла не заметить?

Я еще раз мысленно осмотрела комнату, теперь в тусклом свете фонарного луча. Нет, ничего. Но хорошо ли я осмотрела стол? Затем я вспомнила кухню и все поверхности. Пусто. И в ванную заглянула, просто так, на всякий случай. Тоже ничего. Однако если верить патологоанатому, ее тело пробыло в воде примерно тридцать восемь или сорок часов. Значит, она попала в реку в субботу, между половиной пятого и половиной седьмого вечера. Вот и выходит, что когда я приходила в ее квартиру, предсмертная записка уже находилась там. Черт! Я так увлеклась рассматриванием бесценных археологических находок в шкафах, что проглядела лежавшее у меня под носом. В какой-то момент я признала правоту полицейских, не доверяющих женщинам, занимающимся частным сыском. Но стол? Действительно ли, как они утверждают, записка была там?

— Послушай, знаешь, что тут важно? То, где обычно люди оставляют предсмертные записки. На столе или на каминной доске, хотя мне как-то довелось найти такую записку в духовке плиты. Но это была умалишенная домохозяйка. Никак не могла смириться с мужниными делами, поскольку из-за них он вечно опаздывал к ужину. Бывает, что…

Фрэнк говорил и говорил, но я выслушала его до конца. Вероятно, он великий сыщик, особенно когда дело касается поиска улик, но вот рассуждения его подчас слишком туманны, так что теряется суть задачи. Вот и теперь. Если бы он дал мне вставить хоть слово, я ответила бы ему. Но к тому времени, как он выговорился и готов был слушать, я успела еще раз все обдумать.

Нет, сэр, мне от этого не отвязаться. Холодная дрожь пробегала у меня по спине от одной мысли, что я была там в 9.45 вечера. Она покончила с собой в 6.30 вечера, не позднее. Таким образом, в то время как я кружила по Ковент-Гардену, разглядывая разношерстную публику, девушка каким-то одним ей известным путем добралась до реки и привела в исполнение то, о чем говорила в записке. Возможно, если бы я сразу после разговора с Реснитчатым отправилась в Килбурн… Да уж, все эти если бы да кабы… Но я не отправилась в Килбурн, и она убила себя. И не только себя, а еще и новую, едва зародившуюся жизнь. Я вспомнила малышку Эми, ее толстые розовые щечки, детское важничанье. Все это, как видно, здорово помогает Кэт мириться с вечным недосыпом и вечным отсутствием мужа. И я подумала о Кэт, женщине на восьмом месяце беременности, с живой рыбкой, плавающей внутри нее и нетерпеливо бьющейся о стенки своего укрытия. У женщины есть право выбора. Но что такого ужасного должно было случиться, чтобы убить и себя, и младенца? Стыд и куча кредитных карточек? Нет, это не кажется достоверным. Как не кажется достоверным и то, что я должна была и могла находиться в Килбурне, а не в Ковент-Гардене. И я перестала об этом думать.

Фрэнк перестал думать об этом раньше меня. Его занимало другое. Будто доказывая, что из всякого правила есть исключение, этот бывший полисмен не чужд был сочувствия, а потому прекрасно понимал, что я опять нуждаюсь в работе. И он нашел для меня работу. Магазинный детектив Эчмора проявил, как выяснилось, нерасторопность, потому его уволили, а меня наняли, и я на целых четыре дня избавилась от хронической скуки, обычной на работе подобного рода, ибо старалась возродить в себе чувство потерянной было профессиональной гордости. Помня о том, как сплоховала с предсмертной запиской Кэролайн, я заставила себя малость попрактиковаться в наблюдательности. В первый же день мною был схвачен с поличным импозантный мужчина, стянувший с прилавка женские трусики, затем двое подростков, воровавшие, как видно, на спор, всякую мелочь. А на следующий день — провалиться мне на месте, если это не так — я поймала за хвост удачу, перехватив целую банду магазинных воришек, промышлявших совместно: одни отвлекали внимание продавца, а другие тащили все подряд, от дорогих наручных часов до мелкой электронной аппаратуры, пряча добычу под пальто. Но все это, увы, не принесло мне облегчения. Перед выходными я ушла с работы весьма польщенная словами одобрения, которые долго звучали в ушах. Однако, придя домой, немного выпила и села перечитывать содержимое утаенной от полиции папки Кэролайн, в которую были также вложены копии фотографий и открыток, полученных мисс Патрик. Но открытки оставались все теми же краткими посланиями от погибшей молодой женщины с красивыми ногами, но без характера, и все так же зияла огромная дыра, в которой она пропадала последние восемь месяцев своей жизни. Восемь месяцев, которые неумолимо привели ее на берег Темзы возле Кью или у Гемптон-Корт… Но почему там? Почему так далеко от дома? Чем хуже мост Ватерлоо или Вестминстер? Вестминстерский мост, по мнению Фрэнка, был предпочтительнее — немного Вордсворта[53] и странно высокие показатели смертности. Почему она не пошла туда? Слишком много вопросов. В поисках ответов я начинала терять сон. Глупо, что я продолжала терзать себя этим, но отказаться от мысли расследовать все обстоятельства было уже невозможно.

Оглядываясь назад, я вижу, что решила взяться за это еще до того, как мне позвонили из адвокатской конторы «Стэнхоуп и Питере». Но сначала мне и в голову не пришло, что речь пойдет о Кэролайн Гамильтон, тем более что обратились прямо ко мне, а не к Фрэнку.

— Наш клиент знает вас, ибо уже пользовался вашими услугами.

— А по телефону вы не хотите сказать, в чем дело?

— Нет, желательно встретиться. Наверное, это Аделина Ван де Билт, думала я, выехав по Фэррингдон-роуд в сторону Блэкфраерза. Он сказал, что его зовут Теренс Гревилл и что он будет ждать меня за столиком возле окна в кафе «У Роберто». Это в конце Флит-стрит[54]. Если вы имели дело с адвокатами, то должны знать, что иногда они любят производить впечатление многословием, выдаваемым за кипучую мозговую деятельность, а подчас хотят сойти за этакого свойского парня. Этот же казался слишком старым для работы.

Он заказал еще один капуччино и начал с места в карьер, глядя прямо в глаза и устанавливая контакт с помощью вежливо придвинутой сахарницы.

— Мисс Вульф, мой клиент поручил мне узнать, не согласитесь ли вы выполнить для него одну работу. Речь идет о выяснении обстоятельств, сопровождавших гибель Кэролайн Гамильтон.

Как бы там ни было, но это прозвучало неожиданно.

— Гибель Кэролайн Гамильтон? Вы имеете в виду расследование до окончания полицейского следствия и помимо него?

— Полицейское расследование относится лишь к тому, что имело место вечером этой субботы. А мой клиент хотел бы узнать побольше относительно предыдущих восьми месяцев.

— Я понимаю. Можно узнать имя вашего клиента?

— Боюсь, это невозможно. Пока он хотел бы остаться неизвестным.

Я покачала головой.

— Простите, на таких условиях я не работаю. Есть много других частных детективов, которые охотно пойдут на это, но я в своей практике всегда предпочитаю знать, на кого работаю.

Он помолчал, потом откашлялся.

— Не сомневаюсь, что вы поймете меня, мисс Вульф. Мой клиент тяжело переживает смерть Кэролайн. Полагаю, правильнее будет сказать, что в какой-то мере он чувствует себя ответственным за случившееся. Эти чувства чрезвычайно болезненны, чтобы признаваться в них или обсуждать это с кем бы то ни было. Но есть еще нечто, что ей необходимо знать. Также мой клиент просил меня подчеркнуть, что все узнанное вами должно храниться в строжайшем секрете. Отчеты о проделанной работе вы будете передавать ему через меня. Но никто другой ничего об этом знать не должен.

Адвокаты, естественно, не делают грубых лингвистических ошибок. Семь лет обучения и целая жизнь, потраченная на составление юридических документов, не проходят даром. Так что оговорка, понятно, была намеренной. Как это он сказал? «Но есть еще нечто, что ей необходимо знать».

Итак, мисс Патрик все еще хочет нечто знать. Возможно, в ней проснулись воспоминания о более счастливых временах, хотя тогда она получала лишь открытки с первоклассными репродукциями и краткими сообщениями о погоде и балетном репертуаре. Горе и чувство вины. Они подчас действуют на людей самым роковым образом. Ни одно расследование никого еще не вернуло к жизни, зато всегда найдутся люди, готовые позлословить о покойном. Уж мне ли этого не знать!

Хорошо, я готова заняться этим, но меня связывало обещание четыре дня приглядывать за пластиковыми пакетами жены саудовского дипломата в Лондоне, скупавшей все подряд; кроме того, неделю я должна была дежурить при распродаже уцененных товаров. Фрэнк, конечно, разозлится, но все устроит. В конце концов я задолжала мисс Патрик четыре дня работы. Когда разговор зашел о деньгах, я напомнила мистеру Гревиллу об этом, но он, как и мой наниматель, не уделил данному вопросу никакого внимания. Так или иначе, мне сделано весьма выгодное предложение, более чем выгодное, ибо оно совпадало с моими интересами и не ограничивало меня в расходах. Мы скрепили наш договор рукопожатием и, покинув кафе, отправились каждый в свою сторону.

Голова моя начала работать уже по дороге домой. Итак, что мы имеем? Беременную женщину, которая исчезла на семь с половиной месяцев, а затем нашлась в реке. Для начала два вопроса: где она была это время и кто отец ребенка? В помощь нам имеется несколько дат. В соответствии с заключением судмедэксперта срок беременности Кэролайн на момент ее гибели составлял тридцать четыре, от силы тридцать пять недель. Зачатие, таким образом, произошло в конце апреля. Это значит, что она была в интимных отношениях с отцом ребенка точно в то время, когда рассталась с «Херувимом». Если сомневаетесь, chercher l'homme [55]. Но где ж его искать, этого homme?

Глава 5

Надо бы вновь повидаться с Реснитчатым. Если, конечно, он не придет ко мне первым. Интересно, чем предпочитают заниматься танцоры в свободное время? В роли добровольного сыщика я его представить себе не могла. Впрочем, и Кэролайн представить молодой мамочкой было непросто. Скотт позвонил мне вечером. Похоже, из театра… Но было уже часов девять, и он должен был находиться на сцене. Спросил, не откажусь ли я от поздней выпивки. Хорошо. Где? У него или у меня? Нет, ни то, ни это. В конце концов мы встретились в одном из заведений Ковент-Гардена, которое больше напоминало книгу посетителей, нежели ресторан. Он сидел за столиком под картиной, подписанной Тэбом Хантером, и хорошо с ней сочетался. Перед ним стояло множество стаканов из-под вина, а с картины глядела мертвая рыба. В глазах танцора и этой рыбы проглядывало явное сходство.

— Знаете, я звоню вам уже два дня. Но вас не застать.

Он относился к людям, которые упорно не желают общаться с автоответчиками. Я и сама не люблю говорить с машиной, но когда речь идет о деле, приходится терпеть.

— Могли оставить имя. Я бы перезвонила.

— А смысл? Я хочу сказать, что старая леди нанимала вас разыскивать Кэролайн, а не хоронить. Я же не знал, что вы будете работать на нее и дальше.

— А какие у вас основания думать, что я снова на нее работаю?

— А вы снова на нее работаете?

С минуту я разглядывала его. Вокруг глаз залегли тени, что, впрочем, не мешало им любоваться. Прекрасное пленяет навсегда[56]. Ну, Китc, понятно, имел в виду совсем иное. А что до Скотта, то странно… Раньше он никогда не упорствовал в расспросах. Я скрестила за спиной пальцы и солгала, впрочем, весьма невинно.

— Нет, больше я на нее не работаю. Я работаю на себя. Потому и пришла сюда.

Он высосал последнюю каплю из уже опустошенного стакана.

— Да уж, чувство вины — это настоящий убийца, не так ли?

— Вы позвали меня, чтобы о чем-то сообщить?

— Насчет ребенка я ничего не знал, — сказал он так, будто я спорила с ним. — Кэрри ничего мне об этом не говорила.

— А с чего бы ей говорить об этом вам? Ведь вы утверждаете, что в интимной связи с ней не состояли.

— Да какая теперь разница, — хрипло проговорил он. — Когда мы с вами в тот раз говорили о ней, она уже была мертва, это я в полиции узнал.

— А может, еще и не была мертва. Она погибла где-то между четырьмя и шестью тридцатью. А мы с вами тогда встретились часов в пять.

Он поднял на меня глаза и нахмурился, но ничего не сказал. Подошла официантка в мини-мини-юбочке, окутанная черной рыбацкой сетью. Было заказано еще две порции выпивки. Я решила не напрягать его. Вообще я терпимо отношусь к подвыпившим, отличая завзятых пьяниц от встревоженных чем-то клиентов, пытающихся поддержать себя добрым глотком спиртного. Правда, клиенты почти никогда не заказывают выпивку стаканами, на это уходит слишком много времени и денег. То, что Скотт был на взводе, могло означать одно: он действительно потрясен гибелью Кэролайн и не знает, как с этим справиться. Да уж, чувство вины это и впрямь убийца… Но ведь со дня ее смерти прошел месяц, а он все еще оплакивает ее. Разве что он бисексуал, а не то, чем прикидывается, и столкнулся с кризисом несостоявшегося отцовства, или просто слишком грубо был нарушен естественный ход его жизни.

— А как же ваш спектакль? Вы больше не играете?

Он быстро взглянул на меня.

— Ну, одной кошкой меньше. — Он пожал плечами. — Мне так вообще не нравится эта музыка. Как новая одежда, которая еще к тебе не прилегла, а потому и носить ее не хочется.

— А как насчет вашего дружка?

— Моего дружка? Ох, он нашел себе другого. Дело обычное.

— И чем же вы теперь занимаетесь? Он пожал плечами.

— То да се. Репетиции, классы и все в таком роде.

— Но вы теперь не в «Херувиме»? Он горестно усмехнулся.

— Прямо сейчас — с вами. Не в «Херувиме».

— Простите, — тихо сказала я.

— Нет, не извиняйтесь. Никто в этом не виноват. Просто это такое ужасное место, такое грязное… А все эти маленькие мальчики и девочки ходят и ходят на пальчиках, радуя тем своих мамочек и папочек.

Официантка плюхнула на стол, доставив два стакана вина. Вино плеснулось через край. Реснитчатый сидел, тупо уставясь в пятно на скатерти, затем покачал головой и прервал молчание:

— Черт! Мне нужно поговорить с вами, поймите, но только если вы не работаете на старуху. Родители! Господи Христе, они думают, что владеют нами, что мы их собственность. Только называют это не обладанием, а любовью. И все идет прекрасно, пока вы не сделаете нечто такое, чего они никак не ждали или чего ни в коем случае не желают вам, тем более что и Господь запрещает. Так чья же это жизнь — их или ваша? Вот и у нее так было. Ну не стала она второй Мэри Ремберт. Ну так и что? А вот теперь я думаю, что она заслужила право на отдых и покой. Если только и в самом деле это было ее решением. А может, это все из-за беременности, а? Показать длинный нос бывшему любовнику…

— Кто был отцом ребенка?

— Я ведь уже сказал, она не говорила мне о ребенке.

Вопрос ему явно не понравился.

— Хорошо. В таком случае я попытаюсь выяснить еще кое-что. Что вы знаете об ее долгах?

— Я уже говорил вам, что она нуждалась в деньгах.

— Но в каких именно деньгах, Скотт? Ей нужно было много денег? Сколько? На что она их тратила, не считая одежды? — Он пожал плечами. — Я выяснила, что ее долг составлял восемь тысяч фунтов, а это уже не смешно. На что она потратила столько денег?

Он рассмеялся, но смех его больше походил на грубый гогот.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что у вас приемы социального работника?

— Да я все время слышу это. Итак, вы желаете разговаривать со мной или будете сидеть и тупо продолжать пить? Если второе, то у меня время ограниченно. Но учтите, при таком образе жизни ваша красота омрачится преждевременными морщинами.

Он вздохнул.

— Ох, да деньги, сказать по правде, всегда есть куда потратить. Медицинские счета, физиотерапия и все в таком духе… Если верить слухам, она, когда работала в «Лефт фит фёрст», похоже, баловалась наркотиками. Кокаин, может, немного амфетамина. Но когда пришла в «Херувим», за ней ничего в этом роде не замечалось. Вопреки тому, что пишут во всех этих ваших газетенках, есть множество наркотиков, которые легко бросить. Особенно если у вас нет денег на их покупку.

Видно, я кажусь этому малому старухой. Или он просто мелочно мстителен.

— А у нее денег не было?

— Стоит ли нам об этом говорить?

— Так о чем же вы намерены говорить, Скотт? Или вы пригласили меня сюда лишь потому, что не могли найти в столь поздний час собутыльника?

Я нахмурилась, сердито взглянула на него, тогда он откинулся на спинку стула и сказал:

— Точно не знаю, не уверен, но думаю, она могла уехать в Париж.

— В Париж?

Должна признаться, я нашла его замечание весьма полезным, потому что мне такое и в голову не пришло бы.

— Столько времени прошло, ведь верно? Я мало что и помню. Кажется, это было примерно через месяц после ее прихода к нам, где-то в феврале — она увидела в одной из газет объявление… Но прежде, чем вы зададите вопрос, я отвечу, что не помню ни названия газеты, ни от какого она была числа. Говорю лишь то, что она сама сказала. Какая-то работа во Франции. Даже не знаю, что это была за работа, правда. Разве, пожалуй, одно — речь шла о временной работе за очень хорошие деньги. Ну, она была раздражена «Херувимом», раздражена плохой оплатой, раздражена вообще всем. Мне кажется, она решила, что если уедет, займется чем-то другим, расплатится с долгами, то со временем отделается от мисс Патрик и от проклятых обязанностей перед ней. Как бы там ни было, но она сама говорила, что решается на отъезд из-за этого всего. А потом, недели через две она отправилась на собеседование. Я знаю об этом, потому что ей пришлось смотаться в Париж, а я прикрывал ее, ну, я имею в виду, взял на себя ее классы. Вернувшись, она почти ничего не рассказывала. Только сказала, что там требуется кто-то вроде личного ассистента по бизнесу и что она места не получила. Я задал ей несколько вопросов, но она проигнорировала их. Ну, я тогда подумал, что она просто расстроена, и не стал приставать. А через пару недель она исчезла опять, не предупредив меня, просто позвонила утром и сказалась больной. Ну, я об этом не особенно думал, но через какое-то время повторилось то же самое. На этот раз она опять моталась в Париж, о чем я догадался, заметив билет в ее сумочке. Тогда, помнится, я решил, что у нее там завелся дружок. И даже шутил по этому поводу, что, мол, дороговато, наверное, обошлось ей вступление в клуб птичек высокого полета и что, может, было бы дешевле перевезти его сюда, в свое гнездышко. Но она не находила мои шутки смешными и, когда ей показалось, что я зашел в этом слишком далеко, резко оборвала меня. Это меня даже слегка удивило. Я хочу сказать, что обычно мы с ней относились друг к другу вполне терпимо. У нас и вообще, как мне кажется, было много общего, поскольку от нас обоих ожидали чего-то гораздо большего, ну а мы не оправдали этих надежд, а это, согласитесь, не может не угнетать. Так или иначе, было ясно, что она не желает говорить о своей личной жизни, ну, я и заткнулся. Вскоре, в конце апреля, я заболел гриппом и провалялся дома неделю. За это время она мне ни разу не позвонила, а когда я вернулся, ее уже не было. Оставила, правда, записочку, что, мол, желает мне любви и удачи, но без обратного адреса на конверте.

— Так все и было?

— Так все и было.

— И вы думаете, что она уехала в Париж:?

— Не знаю. Мне известно только, что она несколько раз просила подменить ее. Это было примерно в то время, когда ездила в Париж. Тогда, наверное, она и забеременела. Может, узнав об этом, дружок предложил позаботиться о ней, и она согласилась.

— Но вам она о беременности не говорила? Он поморщился.

— Видно, не верила, что я способен оценить материнский инстинкт. А может, просто думала, что это повредит ее имиджу. Кэрри считала себя существом более независимым, чем была на самом деле.

Я задумалась. Париж? Почему бы и нет? Только вот как быть с теми открытками, которые регулярно получала мисс Патрик? Ведь на всех на них стоял штемпель «Лондон». Но все в свое время. Я посмотрела на Скотта. Он вилкой вдавливал в скатерть путаные линии, бессознательно подражая Хичкоку, что очень хорошо передавало его состояние.

— И больше вы не имели от нее известий? Он покачал головой, все еще не глядя на меня.

— А много ли из того, что я услышала от вас, вы поведали полиции?

Он продолжал тянуть следы лыж по снегу скатерти.

— Они спрашивали только о фактах, мнениями не интересуясь. Я и сообщал им только факты. Я, мол, не знаю, куда она делась, и все. Все равно они все уже для себя решили. Самоубийство, старая история, которая вечно случается с беременными девушками. Иными словами, для них Кэрри одна из многих дурочек, не первая и не последняя. Им было достаточно ее тела в качестве вещественного доказательства, больше они ни в чем не нуждались.

— А если бы они задали вам прямые вопросы? Если бы вы могли сообщить им что-нибудь еще?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, если бы вас спросили, так ли уж вы уверены, что она не входила с вами в контакт еще раз.

— Да нет! Конечно же, нет, я уверен… Черт! Он отбросил вилку, и было видно, что страшно разозлился на себя. Я молчала, давая ему время успокоиться. Он прикончил спиртное в стакане и осмотрелся в поисках официантки, но она была занята с кем-то более обаятельным. Тогда наконец он повернулся ко мне.

— Что ни говори, а это была ваша работа разыскивать ее. Вы единственная, кто занимался этим.

— Ох, и не говорите. Но когда я этим занялась, Скотт? Могу указать точное время. Я начала с кафе возле «Херувима», это было в пятницу днем. Не помните? А потом еще разговор с вами в артистической уборной. Разве это было не в субботу? Как я должна была расспрашивать вас, чтобы вы дали мне нужную информацию?

Скотт раздраженно встряхнул головой и даже будто собрался уйти, но прошла минута, а он все еще сидел на своем месте. За этой великолепной оболочкой таилась какая-то язва, разъедаемая кислотой вины. Наконец он сдался и, уставившись на скатерть, заговорил:

— Хорошо. Ладно. Она и вправду звонила мне. Незадолго до смерти. Это было в пятницу, утром. Она извинялась, что раньше не предупредила меня о своем приезде, но что ей необходимо где-то остановиться, хотя бы на эту ночь или лучше на весь уик-энд. — Он помолчал, затем вдруг зажмурился. — Я предложил ей свою квартиру.

— И? — спросила я, почувствовав, что он может больше и не заговорить. — Что было дальше?

Она так и не появилась.

Итак, он знал об этом все время. Даже тогда, в пятницу, в кафе. Я помнила выражение их лиц, когда прозвучало ее имя. И помнила, как он лягнул под столом маленькую Мисс Болтушку, чтобы та заткнулась.

— Почему вы раньше не сказали мне об этом?

— Потому что она просила меня помалкивать, — раздраженно ответил он, и неподдельная боль плеснулась в его глазах. — Она сказала, что это просто жизненно важно, чтобы никто не знал, где она находится. И что если кто-нибудь будет ее разыскивать, чтобы я говорил, что не видел ее с мая.

— Вы хотите сказать, она знала, что кто-то разыскивает ее?

— По ее словам можно было догадаться, что это так. А когда вы в первый раз появились, я сразу подумал, что она имела в виду именно вас.

Но поскольку о моем существовании она даже не догадывалась, значит, был кто-то, кого она опасалась. Так кто же это? Отец ребенка? Тот самый тип, что звонил ей в квартиру в десять часов вечера? Несмотря на весь драматизм ситуации, я вдруг почувствовала себя лучше. Точнее — более уверенно.

— И вы предложили встретить ее или что?..

— Нет, она сказала, что не знает, когда приедет. Я сказал, что работаю и что если она приедет днем или ближе к вечеру, а меня еще не будет, то ключи я оставлю под ковриком у двери.

Теперь понятно, почему он так отчаянно торопился уйти после субботнего дневного спектакля. Она могла появиться в любую минуту. Но так и не появилась.

— А она не говорила, где была все это время?

— Нет.

— И не упоминала о ребенке?

Он покачал головой, скорее грустно, нежели раздраженно.

— Как звучал ее голос?

— Тревожно. Немного неестественно.

Хотя я и злилась на него десять минут назад, теперь чувствовала себя перед ним виноватой.

— Послушайте, Скотт, это не ваша вина. Вы сделали все, что могли. Если бы она действительно нуждалась в вас, то позвонила бы снова. В конце концов, люди, которые решились на самоубийство, сами несут ответственность за свой поступок.

Он покачал головой и слабо улыбнулся.

— Кэролайн не могла решиться на самоубийство.

— Почему вы так говорите?

— Потому что я так думаю.

Он умолк, а я вновь пересчитала пустые стаканы, стоявшие перед ним. Их было семь, включая тот, что он еще не прикончил. Вряд ли вино помогало ему о чем-то всерьез задумываться, но все же я спросила:

— А что вы еще об этом думаете?

— Думаю, что в конечном счете дело тут вовсе не в нас. Не во мне, не в вас, не в Кэрри… Я думаю, что это старая сука толкнула ее в реку. С ее тупоумными амбициями, с ее мертвой хваткой, с разными прелестными сказочками… Все эти гнетущие родительские ожидания… Это и убило Кэрри. — И он усмехнулся. — Лучше, чем дворецкий, правда?

Глава 6

Весь путь домой перед моим внутренним взором стояла эта девушка, стояла у реки в темноте со столь тяжким грузом на плечах, что и камней в карманы набивать не нужно. Чаяния и ожидания мисс Патрик, долги, а тут еще будущий младенец… Не был ли он самым тяжелым камнем? Восьмимесячный утробный плод? Но что-то не сходилось, ускользая от понимания. Если Кэролайн теряла из-за ребенка работу, то зачем было так долго его вынашивать? Вряд ли она не думала об этом. Девушка принадлежала к поколению феминисток, наверняка разделяла их взгляды на аборт и право женщины на выбор. Если бы она не хотела, чтобы один подло просочившийся сперматозоид помешал ее карьере, существовали места, куда она могла обратиться и где ей помогли бы решить эту проблему. Несмотря на деревенское происхождение, девушка явно не была неотесанной мужичкой. Имела друзей, выступала на сцене, знавала успех, участвовала в общественных движениях (но разве плакат в защиту животных, который я видела у нее на кухне, автоматически делает ее членом общества противников абортов?). Возможно, она и хотела избавиться от плода, а потом передумала? Что-то могло измениться в ее жизни, заставив изменить решение…

Я так старалась прочувствовать все ее переживания, что когда пришло время спать, сон упорно бежал от меня. Уж лучше бы мне сразу, выйдя из ресторана, отправиться в Колиндейл, в библиотеку прессы. Поиски нужной информации в подшивках еженедельных и воскресных газет за две-три недели работа, прямо скажем, не из легких, но все лучше бессонницы. После беседы со Скоттом я вернулась домой в час ночи, страшно усталая и расстроенная, и воспользовалась испытанным старым приемом: под легкую вечернюю музыку, лежа в горячей ванне, выпить молока. Это помогло расслабиться, но заснуть так и не удалось. В память о Кэролайн я позволила себе прибегнуть к слабым наркотикам.

Скрутив косячок, я легла в постель. Старые хиппи не умирают, они просто растворяются в струйках дыма. Я прямо-таки видела, как Фрэнк с осуждением качает головой. Какого черта! Это здоровее, чем накачиваться вином, да и как вы можете навязывать мне закон, если не знаете, какие ощущения в эти минуты я испытываю? Постепенно, начав малость улетать, я встала погасить верхний свет и краешком глаза заметила в высоком напольном зеркале обнаженную женщину. Я повернулась, чтобы убедиться, что это она. Да, это она, Ханна Вульф, сразу же узнанная мною по темным волосам и мальчишескому лицу. Gamine[57], вот как называется это по-французски, хотя меня вполне можно дисквалифицировать из-за асимметричности титек. Левая заметно больше правой. Или это мне только кажется под воздействием травки? Зато с животом никаких проблем, хотя он, несомненно, принадлежал мне, этот нежный, чуть вздымающийся холмик. И ноги тоже мои. Не то чтобы это были ноги манекенщицы, рекламирующей купальники, но для ходьбы, бега и даже прыжков сконструированы весьма удачно. Теперь, когда мы собрались все вместе и сконцентрировались, то подумали об ощущении, которое порождает в женской груди злокачественная опухоль, но всерьез этим не обеспокоились. Интересно, спросили мы себя, а мужчины о таких вещах беспокоятся? Или просто проводят быструю профилактику, отмыв себя, как машину, и заправившись бензином и маслом? А что будешь делать ты, если обнаружишь, что нуждаешься в перекраске? Если бы мы, женщины, были автомобилями, интересно, чем была бы я? Может, «фиатом-уно» с проселочно-вездеходными ухватками «ауди»? Идеи переполняли меня. Кэт могла бы, скажем, быть «сирокко», мисс Патрик — наверняка «бентли», а Кэролайн Гамильтон?.. Ну, Кэролайн, полагаю, могла начать с какого-нибудь гладенького прилизанного седанчика и вырасти до статуса «вольво».

Потом я пыталась вообразить, на что это может быть похоже, когда ты медленно раздуваешься, как созревающая дыня. С какого момента это начинает осознаваться как беременность, а не нарушение деятельности пищеварительного тракта? И когда ты начинаешь настолько любить дитя, что смиряешься с хаосом, которым небытие вымещает свою досаду на твоем теле? И как все это происходило у Кэролайн? Должно быть, для нее это было особенно тяжко. Танцовщица, которая целыми днями репетировала, напрягая свое полуголодное, мальчишески поджарое тело… Каково это — ощущать, как оно женственно округляется и наполняется, как оно тяжелеет, дабы исполнить извечное предначертание всякой земной женщины — произвести младенца, который до поры зреет и наливается силами у тебя в животе? Возможно, я ошибаюсь. Возможно, она радовалась этому, как чему-то такому, что придаст ей силы переменить судьбу, отказавшись наконец от иссякающих амбиций и родительских надежд и упований. Она могла даже сама увлечься надеждой увидеть свою собственную тоненькую балеринку, выделывающую пируэты возле ее ног. Почему нет? Что делают танцовщицы, не ожидая впереди ничего, кроме старости и больных суставов? Или частные сыщики, нанимаемые для отлова убегающих из дому чад? Что я сама стану делать, дожив лет до шестидесяти и не имея никого, с кем можно было бы разделить воскресный ланч? Или не имея никого, кому можно было бы доверить мою канарейку, пока я буду отсутствовать, ежегодно уезжая на двухнедельный отдых в Средиземноморский Клуб стариков? Задуматься — так перспектива весьма мрачная. От всех этих мыслей я окаменела, да оно и понятно, всем известно, какая паранойя охватывает тех, кто курит в одиночку. Да еще эта жуткая мисс Патрик не выходит из головы. Так и вижу, как она сидит в одиночестве с прямой как доска спиной перед блеклыми коричневатыми фотографиями, сидит трезвая, даже не пытаясь чем-нибудь одурманить свою черепушку. Эта картинка неожиданно вновь вернула мне чувство юмора. А потом я задремала, и в мое сознание вплыл Париж, переполненный беременными женщинами, престарелыми балеринами и рыбами Тэба Хантера с пустыми пьяными глазами Скотта. Все это было как предзнаменование.

Колиндейлская библиотека прессы удалена от всех мест и населенных пунктов, кроме самого Колиндейла. Стулья в ней неудобные, персонал даже более терпелив и занудлив, чем ты, а сэндвичи из расположенного поблизости кафе имеют тот же вкус, что и пожухлые экземпляры «Санди экспресс». Но все это, как ни странно, помогает подобного рода занятиям, я имею в виду дотошное исследование старых газет. У меня не было никаких гарантий, что объявления о найме на работу в Париже помогут мне в поисках, тем более что на всех открытках Кэролайн стоял почтовый штемпель «Лондон». Но она, похоже, все-таки ездила во Францию, да и не раз, если верить Реснитчатому. Впрочем, и верить-то больше было некому. Какой у меня выбор? Я надеялась найти что-то похожее в лондонском «Ивнинг стандарт», до такой степени переполненном всякого рода предложениями, что тут сам черт мог ногу сломать. Но у меня была одна зацепочка. Со слов Скотта я знала, когда примерно она прочитала объявление. На поиски ушло все утро и часть дня, но в конце концов, я нашла его. И чувствовала, что это именно то, что надо. Впервые они дали его в «Гардиан», в пятницу 4 февраля, потом повторили в «Ивнинг стандарт» от 7 и 11 февраля.

«На ответственную работу приглашается молодая женщина с изюминкой. Вам от двадцати до тридцати? Вы здоровы, красивы, сообразительны, любите жизнь и заботитесь о своей индивидуальности? Вы располагаете собой и хотели бы исключительно прилично заработать, временно пожив во Франции? Если все это так, обращайтесь к нам письменно, присылайте данные о себе и недавние фотографии по адресу: агентство «Потенциал», Джубили-авеню, 123.071335 4311».

Я позвонила сразу же, желая для начала удостовериться, что агентство все еще находится по указанному адресу. Никто ничего по телефону говорить мне, конечно, не стал, да я и сама всегда считала, что во плоти произвожу большее впечатление. Пришлось объявиться там лично.

Девушки, сидевшие за столами, выглядели не так стильно, как интерьер, но имели самонадеянный вид, проистекающий от однодневных курсов администрирования, которые проходит весь персонал. У меня было два пути — лгать или говорить правду. Но почему ограничиваться чем-то одним, когда можно воспользоваться и тем, и этим?

— Ну, я действительно не знаю, чем вам помочь. Лучше поговорите с главным администратором, с миссис Сангер.

Миссис Сангер была немного старше, немного моднее одета и гораздо более смекалиста.

— Простите, но лично ко мне полиция по этому поводу не обращалась.

— О, конечно, нет. Просто я выполняю определенную предварительную работу, чтобы помочь в решении некоторых вопросов расследования.

— Но сами вы не из полиции?

— Нет, я частный детектив.

— В таком случае боюсь, что не смогу помочь вам. Все наши отчеты строго конфиденциальны.

Ох, ну прямо кирпичная стена! Я думала о множестве других обходных путей. Попробовать представиться полицейским или дождаться темноты и, пробравшись сюда, поворошить их папки. Расследуя это дело, я уже один раз нарушила закон, но у «Потенциала» на дверях наверняка гораздо более усовершенствованные замки и запоры, не говоря уж о системе сигнализации. Я решила пока действовать убеждением:

— Поймите, миссис Сангер, речь идет об убийстве.

— Но газеты, кажется, писали о самоубийстве. Черт бы тебя побрал!

— У полиции есть причины думать иначе. В этом случае определенно имели место… Как бы это получше выразить… Ну, скажем: подозрительные обстоятельства.

Последние два слова я проговорила с особым значением и смаком, напоминающим завитушки разбойничьих усов.

— Понятно, — спокойно ответила она, всем своим видом показывая, что ничего не понимает.

Я выдержала паузу, после чего спросила:

— Итак, вы помните эту девушку?

— Да, конечно, ведь я что-то читала о ней.

— Она отозвалась на ваше объявление?

— Э-э… Да, я, кажется, помню, что она могла быть претенденткой.

— И вас не беспокоит, что полиция тоже захочет поинтересоваться этим?

— Это было так давно. Почти год прошел. Честно говоря, я не думаю, что это может иметь хоть какое-то отношение к тому, что с нею случилось.

— Несмотря на то, что через вас она и получила работу?

Прекрасно! Ведь это была лишь мимолетная догадка. Если верить Скотту, Кэролайн после первого собеседования места не получила. Выходит, она ему солгала? Что ж, годами обманывавшая мисс Патрик, неужели она не сумела бы при необходимости ввести в заблуждение других?

Миссис Сангер выдержала небольшую паузу. Вероятно, она прошла более длительный курс администрирования, чем другие. Но вот она улыбнулась.

— Я все еще не понимаю, какое все это имеет значение.

— Миссис Сангер, в соответствии с отчетом патологоанатома ясно, что Кэролайн Гамильтон зачала дитя и тогда же, в последние дни апреля, исчезла. Очевидно, что сведения о любых связях, которые она могла иметь до этого или позлее, не могут не быть важными. Я вынуждена нарушать правила конфиденциальности, но при подобных обстоятельствах…

Без макияжа и довольно экстравагантной одежды я бы дала ей года тридцать два или тридцать три. Она была моложе меня и реже, как видно, сталкивалась в своей практике с подобными неприятностями. Не знаю, что было решающим фактором, но она заколебалась.

— Хорошо, мисс Вульф, что вы хотите узнать?

— Описание работы и что-нибудь вроде контактного телефона клиента.

Она явно делала вид, что все еще что-то обдумывает. Затем слегка кивнула.

— Что до работы, я, кажется, припоминаю, что речь шла о временной должности, что-то вроде личного помощника для французского бизнесмена. Мы провели с девушками анкетирование, а после обязательного медицинского освидетельствования факсом отправили в Париж лучшие результаты вместе с фотографиями отобранных девушек. На этом наше участие в этом деле заканчивалось.

— И Кэролайн была одной из отобранных девушек?

— Да.

— Получила ли она эту работу?

— Понятия не имею. Мы сделали все, что требовалось, подали объявления в газету, посмотрели девушек, отобрали нескольких и отправили короткий список в Париж. Больше, помнится, контакта с клиентом мы не имели.

У меня возникло еще одно подозрение. Не так уж мало для одного дня.

— В этом не было ничего необычного? Я имею в виду, разве вы обычно получаете плату за поиски хороших девушек?

Она пожала плечами.

— Не всегда. Разные клиенты пользуются разными методами. В этом случае нам платили за медицинские освидетельствования, составление анкет, а конечный отбор был не за нами.

— И вы не находили все это подозрительным?

— Конечно, нет. Нас наняли выполнить определенную работу, и мы ее выполнили.

Она явно решила, что наш разговор завершен. Я не виновата, что пришлось ее огорчить.

— Неужели вы не понимали, в какого сорта деятельность вовлечены? Я хочу сказать, что для должности личного помощника бизнесмена объявление выглядит слишком двусмысленно.

С минуту она смотрела на меня, затем улыбнулась.

— Бизнес сегодня — это сложная индустрия, мисс Вульф. Влиятельный глава известной фирмы может иметь нескольких личных ассистентов, вы же понимаете; кто-то используется для работы в офисе, кто-то заведует его общественным календарем, составляя список встреч и приема иностранных посетителей, представителей прессы и все в таком роде.

Она говорила о своих клиентах так, будто они возглавляли целые регионы страны, а не были просто производителями стали или туалетной бумаги.

Как дитя семидесятых годов, я все еще с трудом могла приспособиться к этим новым капиталистическим утопиям, где важно не то, что вы делаете, а то, сколько вы можете заплатить, чтобы делать это наивыгоднейшим для себя образом. Проще говоря…

— В объявлении сказано о возможности исключительно прилично заработать. Это соответствует истине?

— Да, насколько я помню, оплата предлагалась очень хорошая.

— Вы, я вижу, помните об этом случае не так уж мало.

— Ну, это было до того, как я стала администратором. Я была рядовой сотрудницей, которая вела это дело.

— Так собеседование с ней проводили вы?

— Да, — сказала она, слегка нахмурившись.

— И как она вам показалась?

Миссис Сангер немного подумала, лишь потом ответила:

— Это была хорошая кандидатка. Очень красивая, яркая, с чувством собственного достоинства, но и способная рискнуть.

В этом описании Кэролайн Гамильтон представала этакой героиней «Космополитена» девяностых годов: прекрасной, гордой и бесстрашной. Некоторые люди говорят профессиональными штампами, что меня всегда настораживает. Однако я взяла себе на заметку эту характеристику.

— Идеальная женщина для работы, не так ли?

— Знаю одно, что она соответствовала всем требованиям объявления. Но она была не единственной, а кого из них выбрали, мы не знаем.

— Вы можете дать мне парижский адрес или контактный телефон?

Она кивнула и встала.

— Подождите одну-две минуты.

Сквозь стеклянную стену хорошо было видно, как старательно копошатся конторские девушки «Потенциала» над бумагами, завалившими их рабочие столы. Мне все это знакомо, а потому сейчас я чувствовала себя свободной и независимой, будто отдыхаю на одном из таинственных и загадочных греческих островков. Но все это лишь досужие фантазии. На самом деле на такой отдых никаких денег мне не хватит, денег всегда не хватает… В свое время я так же корпела над химическими отчетами для одной захудалой корпорации, пока не перебралась в Лондон, который тогда задыхался от зноя. Я следила за женщиной среднего возраста, сражающейся с массивной стеклянной дверью, затем нерешительно вошедшей в вестибюль и старающейся выглядеть бодрее и моложе, чем она есть на самом деле. Сразу видно: ищет работу, и не сегодня начала, а здесь, как видно, ей тоже не светит. Я попыталась представить на ее месте Кэролайн Гамильтон. Личный помощник французского бизнесмена. Не очень-то подходит для балерины, которой здесь пришлось пройти медицинское обследование. Но бремя долгов заставило ее принять все как есть. Необходимость разыскать восемь тысяч фунтов кого угодно подвигнет на перемену образа жизни и отказ от карьеры. Показалось ли мне или миссис Сангер действительно, вернувшись, выглядела не очень уверенной в себе, не столь уравновешенной и спокойной, как прежде?

— Прошу простить, но мы пока не смогли найти того, что вам требуется.

— Ничего, я могу подождать.

— Не уверена, что вам имеет смысл ждать. Уже сейчас ясно, что они вряд ли найдут нужную папку.

— Понятно. А как насчет копии вопросника и списка девушек, которых вы отобрали?

— Но у нас обычно вся информация хранится в одном месте.

— А сами вы не вели никаких записей?

— Ну, столько времени прошло… Где-то в каких-то папках, может, что и задержалось, но остальное наверняка пошло в мусорную корзину.

— Выходит, за свою работу вы ни перед кем не отчитывались?

— Боюсь, в этом случае так и было.

Я почувствовала легкое сотрясение внутренностей от подавленного смеха. Да, смех я подавила в самом начале и виду не показала. Тело подчас ведет себя непринужденнее, чем мозг, но воли ему, телу, давать не следует. А мозг все еще усердно работал, переваривая полученную информацию.

— А как насчет текстов, переданных по факсу?

— Простите?

— Вы говорили, что сведения были переданы в Париж по факсу. Так неужели не сохранилось никаких следов регистрации этих текстов? Не верится, что и они пошли в мусорную корзину.

Это называется перекрестным опылением. Взять информацию, полученную для одной работы, и использовать ее для другой. Честно говоря, если меня эти тексты, переданные по факсу, сильно озаботили, то и миссис Сангер они взбудоражили не меньше. Регистрация факсов, телефонные счета — где они? Непохоже на штатную ситуацию правильного администрирования. Если такие документы все-таки существуют, наверняка окажется, что она не сможет мне предоставить их без особого разрешения. А разрешение, естественно, наверняка где-то подзадержится. Но со мной, пока я нахожусь в этом кабинете, такой номер не пройдет.

Оставшись опять на какое-то время в одиночестве, я решила малость посамовольничать. А почему нет? Быстро, один за другим, я выдвигала ящики стола, одним глазом поглядывая на их содержимое, а другим — на пространство офиса, находившееся за стеклянной стеной. Ящики были забиты всякой дрянью не хуже дамских сумочек, которые немало могут поведать вам о своих владелицах. Миссис Сангер, как видно, была вечно обеспокоена состоянием своих ногтей, так что по всем ящикам, вперемежку с бумагами, было натыкано множество флакончиков лака для ногтей и всяческих пилочек и полировальных щеточек. Единственное, чего не нашлось в этом месиве бумаг и предметов, так это папки по работе с парижским клиентом. Но зато я наткнулась на красную телефонную книжицу. Над столом был прикноплен лист с выразительным заголовком «ПОЛЕЗНЫЕ НОМЕРА», так что навряд ли ей постоянно приходилось шарить в этой записной книжке. Эта маленькая книжка легко могла поместиться как в ящике стола или портфеле, так и в кармане частного детектива. Вся операция заняла тридцать-сорок секунд. Я знаю, ибо подсчитала. Когда я только начинала работать, то впитывала все, включая книги и плохие детективные фильмы. Ловкость пальцев и скорость были уроками освоенными. Но главное, знать, сколько на что уходит времени. Кратчайший, скажем, звонок по телефону занимает не меньше минуты.

На этот раз миссис Сангер отсутствовала дольше. Когда она появилась, я сидела и просматривала последний, ноябрьский номер журнала «Проблемы занятости и менеджмента». Вид у нее был не особенно обнадеживающий.

— Боюсь, вся проблема в полицейских мероприятиях. Вероятно, когда полиции потребовались эти документы, она обратилась к главе офиса и получила их на время расследования, так что пока… Простите, но не вижу, чем еще могу вам помочь.

Я встала.

— Значит, вам больше нечего мне сказать?

— Увы, нечего, — ответила она быстро и уверенно.

— Хорошо, миссис Сангер, если вспомните что-то важное, то дайте мне знать, — проговорила я привычную фразу, вручила ей свою визитку и удалилась.

Следующие полтора часа я провела в автомобильных пробках, а когда в начале восьмого добралась домой, то была насквозь пропитана пылью и вонью города. Возникло неясное ощущение, что сегодня вечером мне еще что-то надо было сделать, но что именно — я никак не могла вспомнить. В таких случаях лучше не беспокоиться и не пытаться вспомнить — само придет. Наскоро приготовив пару сэндвичей, я углубилась в изучение красной книжицы. В ней нашлось целых шесть французских телефонных номеров. Четыре из них оказались номерами агентств, наверняка снабженных автоответчиками, да и в Париже уже начало девятого. Пятый номер, принадлежавший некоему Этьену, был занят, сколько бы я ни звонила. И последний номер, владельцем которого был некто Жюль, неразборчиво написанная фамилия которого начиналась на «Б», не отвечал вообще.

Отложив на время истязание телефонного аппарата, я решила немного посидеть над домашним заданием.

Если вы все еще питаете иллюзии по поводу детективного метода, то знайте, что главное в этом деле не слишком волноваться и не особо нервничать. В конце концов ежеминутно в течение любого рабочего дня теряются сотни папок и досье, бесследно растворившись в миллионе прекрасно устроенных и отлаженных канцелярских систем. В конце концов человек не машина и всегда может допустить ошибку. Но на каждый миллион ошибок приходится одна, которая допущена преднамеренно. И что из того, что она одна на миллион, если это затрагивает именно вас? Но паниковать не стоит. Первый вопрос — кто? Второй вопрос — почему? Миссис Сангер вряд ли принадлежала к тому сорту службисток, которые позволяют конспирации тормозить ход оперативной работы, да и с чего бы вдруг ей взбрело в голову уничтожать дела, которые — если верить ей на слово — были обычной выгодной работой? С другой стороны, почему она не дала мне посмотреть отчеты по факсам? Потому ли, что они и в самом деле брошены в мусорную корзину? И действительно ли она звонила боссу? А может, просто стояла, говоря в трубку и держа палец на рычаге? Я подумала, что скорее всего — первое, но проверить это пока никак не могла. Возможно, она вообще здесь ни при чем. Но кто тогда уничтожил папку с отчетами? Сама Кэролайн Гамильтон? Такая версия казалась весьма заманчивой, но существовала чисто теоретически. Определенно известно лишь то, что Кэролайн забеременела, исчезла, затем было затрачено много энергии, чтобы скрыть, куда она делась. Но могла ли она действительно дойти до таких крайностей, как уничтожение папки из-за работы, которую она могла еще и не получить? И способна ли она была провести семь месяцев в Париже, открытки домой отсылая из Лондона. Если это так, то она… Если бы да кабы! В том-то и трудность поиска, что это как хождение по кругу: вы думаете, что ушли далеко, и вдруг возвращаетесь к исходной точке. Я принялась все прокручивать сначала. Имеется факт: примерно в то время, когда Кэролайн зачала, она не раз летала через Ла-Манш. И один из этих перелетов был совершен для собеседования, Заключение: даже если она и не получила работы, можно поговорить с людьми, которые проводили с ней собеседование. Все это вернуло меня к маленькой красной книжице.

Телефон прервал мои занятия. Услышав знакомый голос, я сразу же вспомнила то, о чем позабыла.

— Боже, Кэт, прости…

— Ты ведешь себя хуже, чем папа. Вот уж не думала, что ты способна заработаться настолько, чтобы забыть все на свете.

— Ох, прости… Буду у вас минут через двадцать.

— Хорошо бы. У меня тут наготовлено столько всякой вкуснятины. Надеюсь, ты еще не ела?

— Нет-нет, не ела. И скоро буду… Ох, Кэт, я забыла купить подарок. Не знаю, что и…

Она со смехом прервала меня:

— Не беспокойся, он все еще не прочитал ту книжку про шпиона Кэтчера, что ты подарила ему в прошлом году. Почему бы тебе не перестать дарить ему нечто по своей специальности и не перейти на что-нибудь из горячительных напитков? Думаю, такие подарки он будет усваивать гораздо лучше.

Лучше-то лучше, но во что одеться? Впрочем, теперь это не вопрос, у меня полно всяких шелковых штучек, подаренных миссис Ван де Билт, которая вечно скулила, что я жалею потратить полчаса на то, чтобы пойти и купить себе что-нибудь приличное. Я выбрала костюм, который сидел на мне почти элегантно, и прыснула на себя беспошлинной «Шанелью», приняв обличье леди, которая не ведает о существовании Колиндейлской публичной библиотеки. Через двадцать пять минут, купив по дороге бутылку хорошего коньяка, я прибыла в дом сестры.

Вечеринка была в самом разгаре. Окна в гостиной задернуты бархатными шторами, в камине весело пляшет электрический огонь, гордясь своим сходством с настоящим. Вокруг расставлены мисочки с зелеными оливками, обрамленными красным стручковым перцем, множество канапе, разложенных по огромным блюдам, устланным кружевными салфетками. Я уж и забыла, как живут эти взрослые люди. Обычно, навещая сестру, я обреталась в кухне, разделяя трапезу с детьми. Несмотря на шум, без детского визга дом казался тихим. Нанятые профессиональные официанты скользили, входя и выходя, как хорошо одетые тени, предоставив Кэт возможность общаться с гостями. Выглядела сестрица довольно усталой. Один из малышей подхватил насморк, и всю прошлую ночь Кэт провела у его кроватки, вытирая бедняжке сопельки и капая ему в нос капельки. Но держалась она молодцом и в стильном платье для беременных смотрелась весьма недурно. Интересно, когда можно будет отсюда слинять, никого не обидев?

Я попивала мартини, слушая коллегу Колина, украшенного красным вязаным галстуком и очками в тонкой оправе, который потчевал меня своими соображениями по поводу насущной необходимости общей реорганизации полицейских служб метрополитена и о том, как обеспечить более тесную и продуктивную связь полиции со служащими метрополитена. Когда-то — помню еще, что в тот день лил дождь — я сама назойливо вдалбливала Фрэнку нечто подобное, но потом просто выбросила все это из головы. К нам присоединился молодой человек с подвижным кадыком. Послушав с минуту, он сказал, что если мы считаем деятельность станционных полицейских не отвечающей определенным требованиям, то надо обратиться к Би-би-си. Не преминул упомянуть и о неудовлетворительной уборке мусора. Возможно, новая администрация даст нам новые, более продуманные и сбалансированные программы. Красный вязаный галстук с важностью одобрил это рассуждение. Я хотела было вынести на рассмотрение нашей компании не слабую мысль о слабости либерализма, но решила, что лучшие вещи надо оставлять при себе.

На другой стороне гостиной я заметила одну из черно-белых теней, обратившуюся с каким-то вопросом к Кэт. Они с минуту поговорили, после чего Кэт исчезла. Жаль, что я не успела ее перехватить, иначе принесла бы свои извинения и выскользнула прежде, чем начнется пиршество. Я вышла в холл, но, не обнаружив там сестру, поднялась на первую лестничную площадку и позвала ее.

Сверху, из комнаты Бенджамина, на меня нахлынул целый вал звуков: жуткие задыхающиеся вопли негодования были так неистовы и отчаянны, будто наступает конец света, и наступает именно в спальне этого малыша. Я запаниковала, решив, что послужила причиной его пробуждения, и, взбежав еще на один пролет лестницы, замерла у закрытой двери. Там, за дверью, наступила пауза между рыданиями, но было понятно, что дитя просто переводит дыхание для очередной серии горестных криков. Тихонько открыв дверь, я вошла.

Кэт стояла у окна, выделяясь силуэтом на светлом фоне ночного городского освещения. Младенец, положив голову на материнское плечо и покачиваясь в колыбели ее рук, возобновил вопли, но теперь они были менее истеричными. Она разговаривала с ним, ее тихий, ее мягкий и музыкальный голос струился успокоительной волной. И он начинал прислушиваться, хотя рыдания все еще прорывались наружу.

— Мамочка здесь, гусенок, с тобой, ты видишь? Посмотри, все хорошо, плакать не о чем. Мамочка здесь. Ничего плохого с тобой не случится. — Бенджамин затих у нее на руках, глотая слезы вместе с воздухом. Он еще пытался плакать, но уже по инерции. — Я знаю, малыш, что ты чувствуешь. Это страшно, когда ты не можешь свободно дышать, ведь так? Но это всего лишь простуда, и больше ничего, мамочка пришла, и ее золотому сыночку сразу стало лучше.

Малыш зарылся головкой в ее плечо, и постепенно его тело перестало содрогаться от плача. Крики превратились в отдельные всхлипы и в конце концов прекратились. Он заснул, пока Кэт покачивала его и поглаживала по спинке. Вдруг я почувствовала себя неловко, как будто нечаянно оказалась свидетельницей чужой интимной близости. Я хотела уйти, но она обернулась и сделала мне знак остаться, после чего положила уснувшего малыша в кроватку. Он было захныкал, но тотчас успокоился, сон уже совсем одолел его. С минуту мы постояли, глядя на это чудо. Из орущего, зареванного существа он почти мгновенно превратился в спящего ангела, по нежным пухлым щечкам которого разлился безмятежный покой. Такое упорное и в то же время беспомощное существо. Сочетание этих двух качеств могло свести с ума, если бы материнский инстинкт не срабатывал прежде разума. Забавно смотреть на такие сценки со стороны.

— Иногда я думаю, что сон придуман Богом для безопасности младенцев, — сказала она тихо, все еще не спуская глаз с ребенка. — Десять минут назад я готова была убить его. А сейчас мне хочется встать перед ним на колени и молиться.

Я вновь подумала о большой разнице между теми, кто имеет детей, и бездетными. Вспомнила и о Кэролайн Гамильтон, которая была так близка к материнству, но почему-то отвергла его вместе со своей собственной жизнью. И это несчастье, случившееся с незнакомой девушкой, вновь отозвалось во мне острой болью.

Бенджамин в своей кроватке слегка захрипел во сне, производя такие же звуки, как дитя в «Алисе в Стране Чудес», только еще до того, как оно превратилось в поросенка. Кэт улыбнулась, и мы на цыпочках вышли. На лестничной площадке она оправила платье и потерла плечо, извазюканное слюнями и слезами младенца.

— Я пойду вниз и присмотрю за буфетом, — сказала она, но было видно, что идти ей никуда не хочется. — Сама не пойму… Иногда я спрашиваю себя, не слишком ли много времени провожу с детьми? Кажется, будто со взрослыми даже и разговаривать разучилась.

— Может, это просто плохие взрослые? Она слегка усмехнулась.

— Знаю, знаю, тебе наша компания не по душе. Я пожала плечами.

— Просто у меня с ними очень мало общего.

— Но ведь и ты, как и все они, делаешь деньги.

— Это кто сказал? Кэт Вульф или Колин Чамберс?

Моя сестрица сморщила нос — типичная ее гримаса. В детстве я называла это тухлым видом.

— Тебе, Ханна, всегда изменяло чувство юмора, когда тебя поддразнивали. Знаешь, иногда мне хочется, чтобы ты проявляла к Колину больше внимания. Он не так уж поглощен добыванием денег, как ты считаешь.

Я улыбнулась.

— Да уж… Ну, ты ведь меня знаешь. Я вся в папу. Не хочется признавать, что кто-то достаточно хорош для моей дорогой сестрички.

— Ты хочешь сказать, что предпочла бы видеть на его месте Дэвида?

Дэвид, единственный мужчина — кроме, естественно, Колина, — которого она приглашала в свое время домой на семейные ужины, университетский преподаватель с весьма экстравагантным вкусом в одежде и обостренным чувством юмора. Он обладал явно завышенной самооценкой, но очарования, харизматичности, как теперь говорится, в нем было гораздо больше, чем в Колине. Кэт покачала головой и продолжила:

— Поверь мне на слово, это было бы намного хуже. Ты ведь знаешь, что говорят о хороших любовниках? Они становятся плохими мужьями и никуда не годными папашами.

Да уж, и все премудрости Конфуция разбиваются о рождественскую хлопушку, то бишь сказочку. Она, должно быть, заметила выражение моего лица и, как бы оправдываясь, проговорила:

— Я знаю, это звучит ужасно, но так оно и есть. Поверь мне, я встречала женщин, которые вышли замуж за своих любовников, и ничего, кроме боли сердечной, это им не принесло. А с Колином я спокойна. И потом, он действительно любит детей.

Великолепная моя Кэт, женщина вечно вожделеет мужчину и бежит от него. Может, ей просто нужно было освободиться от власти чувственности — собственной или чьей-то еще? Потому она и выбрала Колина? Хорошие мужья и любящие отцы. Она права, конечно. Однако слова ее ужасали не меньше, чем безответный вопль погребенного заживо. А я в глубине души все еще воспринимаю секс как подросток. Так что, сестричка, благодарю покорно, но уж лучше иметь просто хорошего любовника. Кэт сказала бы, что это связано с моим иррациональным отвращением к домашнему очагу и что оно в конце концов превратит меня в копию моей матери. Я бы удивилась, если бы и Кэролайн Гамильтон не думала о том же. У нее была возможность видеть двух разных матерей и выбрать для себя один из двух кошмаров. Но она, как видно, предпочла любовника, который, во всяком случае, не станет претендовать на роль хорошего мужа и любящего отца. Но бедная, бедная Кэролайн…

Кэт провела рукой у меня перед лицом.

— Эй, ласточка моя. Где ты?

— Что?.. Ой, прости, я задумалась…

— Ну, ничего, бывает… Не переживай. Я совсем заговорила тебя. Даже не спросила, что слышно насчет твоей маленькой исчезнувшей танцовщицы.

Как многие родственники, мы виделись довольно редко. Я даже не была уверена, стоит ли мне откровенничать. Снизу доносился звон приборов и блюд. Колин, должно быть, ожидает ее. Но родственная близость дороже бутылки сомюра, а мне так необходимо было с кем-то поговорить. Мы присели на верхней ступеньке лестницы, совсем как те маленькие сестрички, подслушивающие, что говорят внизу родительские гости, и мотающие, как говорится, себе на ус байки взрослых. Кэт расстроилась куда больше, чем я ожидала.

— О, Ханна, что за ужасная история! — Она немного помолчала, не глядя на меня, и потом договорила: — Господи, бедная девочка! Как ты думаешь, что с ней случилось?

— Кто знает… Очевидно, она просто почувствовала, что не сумеет со всем этим совладать.

— Тридцать пять недель! Нет, я не в силах поверить! Слишком большой срок для подобных решений. Ведь дитя уже готово было родиться. Нет, как хочешь, а я не верю, что это самоубийство. Тут что-то не так. Ее явно кто-то погубил. Я не понимаю, как женщина способна убить себя на восьмом месяце беременности.

— Но она это сделала. Даже оставила предсмертную записку.

— Что в ней сказано?

Я полностью привела текст записки. С минуту Кэт молчала, и я заметила на ее глазах слезы.

— Прости, но я все равно не могу поверить… А я, не желая того, все же сравнивала свою милую Кэт, живущую в собственном доме, с мужем, поутру подающим ей в постель чашечку чая и оклеивающим обоями детскую комнату, и Кэролайн, которая тащит по берегу хмурой реки единственную свою собственность — восьмимесячный живот, тащит и тащит его на подламывающихся балетных ножках, и рядом нет никого, кто взял бы ее за руку и отвел домой.

— Вероятно, Кэт, все это оказалось для нее непереносимой тяжестью. У нее ведь никого не было. Одна как перст.

— Да я не о том говорю, Ханна! Как ты не поймешь! — В ее голосе вспыхнуло негодование. — Раньше, может быть… Два месяца, ну три… Но восемь месяцев — это нечто такое… Тебе трудно понять, но я-то знаю, что это значит. Ты уже вовсю общаешься с ним, он тебе даже по-своему отвечает, ты чувствуешь, что он тебя слышит… Б этом-то все дело. Поверь, что перед родами тебе самой не так страшно, как думают окружающие. Страшно, конечно, но это не тот страх, и даже если тот, слишком поздно что-нибудь изменить. Знаешь, ведь под конец беременности даже мужчина не имеет никакого значения. Остаешься только ты и дитя. И дитя в этот период не может позволить тебе убить себя и его. — С минуту она молчала, потом покачала головой и продолжила: — Даже не знаю, как это объяснить… Появляется какая-то апатия, и она будто сковывает тебя в последние несколько недель, существуешь будто в подвешенном состоянии. Ты просто ждешь, вы оба ждете. Не знаю, как еще можно описать это все… Знаю только, что как бы ни были плохи дела, я просто не верю, что она могла сама сделать это, что бы там ни говорилось в ее записке.

Для Кэт это был долгий монолог. Я промолчала. Мне вспомнилось, что сразу после рождения Эми она пыталась объяснить мне свои ощущения. Мол, будто с нее содрали кожу, так что теперь все ощущалось сильнее, и боль была сильнее, но что, в общем, это всего лишь боль материнства, которую исцеляет явившийся младенец. Я испытывала чуть ли не отвращение от этой ее боли. Будто она пережила за меня все ощущения, не оставив возможности пережить все самой. Старшие сестры. Кому они нужны? Однако вы все равно слушаете их. Но кто я такая, чтобы утверждать, что она знает о Кэролайн Гамильтон меньше, чем какой-нибудь полицейский или следователь мужского пола. Или бездетный частный сыщик. Опять эта непреодолимая граница…

— Кэт? — поднялся голос Колина из общего шума внизу.

Она будто очнулась, тихо вздохнула и отозвалась на зов мужа:

— Да, Колин, я здесь. Сейчас иду. — Повернувшись ко мне, она сказала: — Прости, я понимаю, материнский инстинкт совсем не то, что может помочь в работе детектива. Но ты сама спросила…

— Да, — сказала я, ибо она была права, я сама спросила.

Глава 7

На следующее утро я записала мысли Кэт, озаглавив их «Интуитивное расследование», и вернулась к «Бритиш телеком». На этот раз Этьен ответил. Ответила, вернее, мадам Этьен. Но довольно быстро выяснилось, что эта домохозяйка никогда не слышала ни об агентстве «Потенциал», ни о миссис Сангер, ни о найме личных ассистентов для каких бы то ни было бизнесменов. Когда нее я попросила ее подозвать к телефону мужа, она вдруг проявила агрессивность и принялась сама задавать вопросы. Тут-то меня и осенило, что этот частный номер имеет отношение скорее к личным контактам некоего мсье Этьена и одной из сотрудниц английского агентства по трудоустройству, нежели к моему делу. А я в своей практике достаточно часто сталкивалась с подобными ситуациями, а потому уклонилась от разговора с ревнивой женушкой господина Этьена, сославшись на плохое знание языка, хотя мой французский — благодаря хорошему образованию и шестимесячным бизнес-курсам ЕЭС в Брюсселе — был не так уж плох.

Затем я по очереди вонзалась, — как нож в нежное нормандское масло, — во все четыре парижских агентства по трудоустройству. Байка, отполированная до блеска, отскакивала от зубов в виде бюрократической сказочки, мол, секретарше приемной «Потенциала» звонили вчера из Парижа, но она потом не смогла разобрать свою собственную, в спешке сделанную запись. Так что нет ли у них возможности уточнить имя, пока они на линии. Это, мол, поможет прояснить некоторые детали по делу о найме личного секретаря, отчет о котором они получили от нас в феврале прошлого года.

Ответ в четырех местах был один и тот нее: никто из них подобных отчетов в прошлом году не получал.

Оставался еще один номер. Жюль Б. Трубку хотя и не сразу, но все нее взяли. Послышался женский голос:

— Алло. Приемная мистера Бельмона. Говорите.

— Будьте добры, попросите его к телефону.

— Боюсь, мистер Бельмон еще не совсем здоров.

— Понятно. А не могли бы вы сказать, когда он появится?

Подчас я думала, что пора обзавестись попугаем и поручить ему выполнение кое-каких моих обязанностей.

— Затрудняюсь ответить, — донеслось до меня из далекой Франции.

— Дело очень важное. Надеюсь, вы дадите мне его домашний телефон, чтобы я могла с ним связаться?

— Простите, кто вы? Пожалуйста, представьтесь.

Я представилась сотрудницей «Потенциала», английского агентства по трудоустройству.

— Очевидно, здесь какая-то путаница. Возможно, у вас неправильно записан номер. Мы не имеем никакого отношения к агентствам по трудоустройству. Это «Авиация Бельмона», вы звоните по личному телефону Жюля Бельмона.

Интонации ее голоса ясно давали понять, что личный номер мистера Бельмона совсем не то, что можно обнаружить в любой телефонной книге.

Я заранее записала несколько вопросов, которые я хотела бы задать мистеру Бельмону, но у меня все еще не было уверенности, что ответы на них стоят цены авиабилета до Парижа. Когда несколько раз подряд влетаешь лбом в кирпичную стену, неизбежно получаешь сотрясение мозга. Какое-то время я просто сидела, мысленно пронзая иголками восковое тельце миссис Сангер, затем заставила себя вернуться к работе, в результате чего у меня родилась довольно тошнотворная идея. Но лучше это, чем ничего. Если верить миссис Сангер, то в «Потенциале», кроме Кэролайн, появлялись и другие девушки, откликнувшиеся на объявление в газете. Существовал список из десяти, двадцати, кто знает, возможно, пятидесяти молодых, красивых, здоровых, интеллигентных женщин, которые, подобно Кэролайн, пришли по объявлению, заполнили анкетные листы, а некоторые из них даже удостоились права поехать в Париж для собеседования. Но где же он, этот список? Ведь где-то он существует. Возможно, некоторые из этих девушек все еще пребывали в поисках достойной работы, все еще пробегали голодным взором колонки объявлений о найме. Я позвонила в отдел объявлений «Ивнинг стандарт» с просьбой сообщить мне имена тех девушек, которые обратились в газету, откликнувшись на объявления о найме на работу, на следующую неделю после того, как в феврале прошлого года был опубликован интересующий меня текст. Затем у меня возникла еще одна идея. Не слишком оригинальная, зато не очень дорогостоящая. Когда вы нуждаетесь в помощи, обращайтесь к полисменам.

Его голос звучал вполне бодро и деловито, но лишь до тех пор, пока он не понял, что это я.

— Это ты, Ханна? Минутку можешь подождать? Не клади трубку.

На том конце провода послышалось звяканье стекла и подозрительное бульканье, которое ни с чем не спутаешь.

— Не рановато ли, Фрэнк?

— А почем тебе знать, что я наливаю? Может, это всего лишь бутылка с минеральной водой?

— В самом деле? А почему звук был совсем не такой, какой бывает, когда открывают минералку?

— О-очень хорошо! Просто прекрасно. Уроки дядюшки Фрэнка не прошли для ученицы даром. Итак, зачем я тебе понадобился?

Он держал бутылку виски в нижнем ящике канцелярского шкафа. Говорил, что это обходится дешевле, чем мотаться в паб, но мне больше нравилось думать, что он поступает так в память о героях прежних дней. Обычно он попивал один, но иногда я присоединялась к нему. Под глоток-другой спиртного хорошо шли байки муниципального отдела уголовного розыска — облавы, западни и ловушки, классная работа классных полисменов, иные из которых уже ушли в небытие… Он до сих пор скучает по прежней работе и хоть скрывает это, но выдает себя тем, что не перестает говорить о ней. Полицейское братство, похоже, будет покрепче братства выпускников Итона. А вот в нас, девицах, — пардон, женщинах, — ничего подобного нет. Почему меня и тянет к нему и почему я иной раз так нуждаюсь в нем.

— Значит, ты думаешь, что булочку ей испекли во французской печке? Бедный младенчик! Хотя я все еще не понимаю, какое это имеет значение? Почему бы тебе, Ханна, не плюнуть на все это? Послушай, у меня навалом престарелых богачек, которые нуждаются в том, чтобы их охраняли крутые и красивые девочки из лондонских предместий… Кстати, ты, надеюсь, успела перенять от Вандербильдихи толику вкуса и умения одеваться? С тобой, конечно, не просто, но мне не привыкать. Давай, возвращайся к Комфорту. Получишь талоны на бесплатное питание.

— Да нет, Фрэнк, послушай. Я чувствую, что здесь что-то не так.

— Ну, такие вещи как раз по моей части.

— Мне что, принять это в качестве комплимента? Но серьезно, Фрэнк, я уверена, что все не так просто, как кажется на первый взгляд.

— Ох, только не говори, что это убийство совершено по политическим мотивам. Старое как мир восхождение на полуночный мост гораздо проще и достовернее. Но у тебя ведь все сплошь социально угнетенные, голодающие девушки из бедных семей рабочего класса, не так ли? Она современная героиня-марксистка, загубленная врагами пролетариата, а ты призвана отомстить за нее, дабы…

— Фрэнк, — с нетерпением прервала я его. — Окажи мне честь, сделай милость…

— И рад бы, да уже не могу, — в свою очередь прервал он меня.

— Перестань ерничать. Я совсем не то имею в виду.

— Ох, ну конечно! Куда уж тебе то иметь в виду!

— Хорошо, я и то могу учесть. Но ты не все знаешь.

— Ну, знаю или нет, а все равно помогать тебе в этом деле отказываюсь.

— И все же послушай. Они, похоже, проделали кое-какую работу, чтобы замести следы. На твой взгляд это пустяк, да? Но я хочу выяснить, не оплачивал ли кто-нибудь из Франции телефонный звонок, только и всего.

— Только и всего? Скажите, какая малость!

— Постой, Фрэнк. Речь идет всего лишь об одном телефонном номере. Тебе ничего не стоит выяснить, звонили ли с него в Лондон, ведь у тебя, я знаю, осталось на прежней службе полно друзей, которые вхожи в сеть.

Он тяжело вздохнул, потом забрюзжал:

— Ты жуткая зануда, Ханна, вот что я тебе скажу. Прицепилась, вынь ей да положь. Да старые связи теряются быстрее, чем зубы. И не так-то просто становится влезть в чужой файл и выудить данные на парочку бывших жуликов или какого-нибудь осатаневшего комми.

Я пропустила все это мимо ушей. Он потому и поддразнивает меня, что такие вещи его заводят. Его и каждого бывшего полисмена, ставшего охранником. Все они прибегают к подобным трюкам: уговаривают своих дружков нарушить закон и, вытащив из компьютера нужные имена, кое-что разузнать о них для своих бывших коллег. Азарт раздобывания нужной информации способен подвигнуть прирожденного сыщика пуститься во все тяжкие. Фрэнк не исключение, и я знала это. На то и рассчитывала, тем более что он на многое готов ради друзей, не говоря уж о клиентах.

— Хорошо. Но я ничего не обещаю. Ребята не любят тебя, ты и сама знаешь, хоть ты у нас и красотка хоть куда.

— Фрэнк, их ведь раздражает моя женская независимость, больше ничего. Если хочешь, я даже приготовлю им по чашке чая.

— Да уж, детка, ты не поскупишься на угощение. Но знаешь, это займет какое-то время.

— Сколько?

— Точно не скажу. Три, а то и все четыре дня.

— Прекрасно, Фрэнк. Но если ты не объяснишь своим ребятам, что это не государственная тайна, и не поторопишь их, то можешь найти меня в каком-нибудь глухом пакгаузе изрезанной на кусочки.

Мое обращение в газету сработало прежде, чем обращение Фрэнка к своим людям.

Через два дня, вернувшись домой, я обнаружила на автоответчике послание от девушки с акцентом, которая говорила так, будто только что приняла рюмочку спиртного. Она сообщала, что отозвалась на объявление, позвонила в агентство и там ее приняла женщина. Я перезвонила ей по оставленному номеру, и она вспомнила множество вопросов, касающихся происхождения, здоровья и личных особенностей, а также наличия дружков и моральных правил. Было там и нечто вроде теста на сообразительность, вроде тех, что вечно предлагали в школе. И это было все, что она могла мне сказать.

На следующий день позвонила девушка, которая видела объявление, но сочла его чистой туфтой, исходящей от какого-нибудь старого пакостника, желающего, под предлогом найма на работу, перешерстить кучу красивых, здоровых и юных девушек.

Четверг был удачнее, сначала позвонил Фрэнк, потом Марианна Маршалл.

— Привет, Фрэнк. Что-то ты рано звонишь, ведь говорил, что тебе понадобится дня три-четыре.

— Послушай, Шерлок недоделанный, если бы там действительно имелись хоть какие-то подозрительные обстоятельства, полиция никогда это дело не зарегистрировала бы под грифом «случайная смерть». А здесь все проще пареной репы. У них на руках не только предсмертная записка, но и тело самоубийцы без признаков насильственных действий. У девчушки были трудности с карьерой, плюс к тому привесочек, о котором она никому не могла поведать.

— Но нет никаких указаний на то, где она провела последние семь месяцев.

— Ну, просто она хорошо умела заметать свои следы. Не стала бы она исчезать и скрываться, не будь у нее тайной беременности. Мои мальчики все проверили. Она никому не оставила своего нового адреса, ее квартира была чиста как стеклышко, никаких контактов с друзьями или родственниками, никакую обращений к врачам. Ее лечащий врач ничего не знал о ее беременности, не появлялась она и в других лондонских больницах. Они проверили все клиники, но ни в одной из них она не была зарегистрирована. Впрочем, это ничего не значит. Она могла обратиться в любую из них под вымышленным именем.

— И этих сведений, Фрэнк, уже достаточно много. Спасибо. Но что, в самом деле, они думают о случившемся?

— Вероятно, то же самое, что и ты. Что отец ребенка скрывал ее где-то и временно оплачивал текущие счета за квартиру.

— В Англии?

— А где же еще? Если, конечно, у тебя нет дополнительной информации, которая могла бы заинтересовать полицию.

Я решила проигнорировать это дурацкое высказывание Фрэнка, поскольку давно притерпелась к его шуточкам.

— Выходит, если у Кэролайн и был какой парень, после ее смерти он нигде не объявился?

— Вот именно, Ханна, вот именно! Зачем ему лишняя головная боль? Скорее всего, у него и без того уже имелась жена, и, узнав о беременности своей милки, он просто пытался откупиться от нее деньгами.

— Если так, то и в реку, скорее всего, он ее толкнул, чтобы его женушка никогда до этого не докопалась.

— Ханна, лепесточек ты мой, даже если и так, то улик ведь все равно никаких нет.

— Как и его отпечатков пальцев.

— Ах, виноват, о главном-то я и забыл! Черт бы тебя побрал, Фрэнк! Не первый раз он проделывает со мной такие штуки.

— Ну что там еще, Фрэнк?

— Очевидно, у нее было много долгов.

— Неужели?

— Но она оплатила их все.

— Когда?

— В мае, июне и июле. Три взноса наличными на счет жилищно-строительного кооператива, где она снимала квартиру. Тогда же было заплачено остальным ее кредиторам.

— Наличными?

— Ну, ты же слышала.

— Но кто-то же вносил эти деньги?

— Никто ничего не может сказать. Впечатление такое, что деньги вносились разными людьми с неразборчивыми подписями. Может, она сама это делала, может, еще кто, но установить это теперь невозможно. И кассиры уже ничего не помнят, ведь столько времени прошло.

— И ты говоришь, что в этом деле нет ничего подозрительного?

— Допустим, она подцепила кого-то с деньгами, кто хотел сохранить их связь в тайне. А ты внушила себе, что она такая бедная и добропорядочная девочка. Но мы живем в продажное время. Все что-нибудь продают и покупают. Она, возможно, продавала свое молчание.

— Боже, Фрэнк, иногда в тебе просыпается мерзкий полицейский.

— А в тебе иногда просыпается мерзкий хиппи, что, по-моему, гораздо хуже. Уж пора бы, Ханна, и повзрослеть. Теперь деньги — это все. Развелось немало богатых парнюг, которых люди почитают за героев. Так что и в твоем деле это могло сыграть определенную роль. Допустим, он подкупал ее, чтобы сохранить анонимность. Тогда понятно, почему оплату произвели наличными, а не перечислением и почему, кстати, этот кто-то не объявился, когда она погибла. Не сомневаюсь, что страстные феминистки, вроде тебя, с удовольствием линчевали бы его, но мы все еще, к счастью, живем под защитой отвратительной правовой системы патриархата, так что на законных основаниях к суду его привлечь нельзя.

Обычно я подхихикиваю в ответ на шутки Фрэнка, чтобы доставить ему удовольствие, но на сей раз меня занимало совсем другое.

— Постой-ка! Где же здесь логика? Если этот кто-то оплатил все ее счета, то почему в своей предсмертной записке она пишет о долгах, которые не может вернуть?

— Ну, я, конечно, всего лишь тупой мужик, не способный по достоинству оценить женскую интуицию, но если бы сам вел это дело, то предположил бы, что речь идет о задолженности перед мисс Патрик. Только представь себе, сколько денег она за все эти годы потратила на свою протеже. А я уж не говорю об эмоциональных инвестициях, которые никто не мог бы возместить.

Сознаюсь, что не впервые почувствовала себя существом гораздо более тупым, чем Фрэнк.

— Итак, судя по твоему продолжительному молчанию, ты получила то, чего хотела?

— Да, Фрэнк, но есть еще кое-что. Допустим, все это так. Ну, насчет мужчины и денег. Если это были наличные, то французские франки легко перевести в английские фунты. И еще, если мои подозрения верны и причина, по которой никто не мог ее найти, заключается в том, что она находилась во Франции, то могу ли я это каким-то образом проверить?

Фрэнк подумал и сказал:

— Ну, хоть никто и не будет ставить штамп в твоем паспорте, но вообще всякий иностранец, въезжающий в страну, должен быть как-то и где-то зарегистрирован. С другой стороны, это не такой закон, который нельзя обойти. Итак, ты действительно думаешь, что тут замешан лягушатник, а? Так что ж тогда удивляться, что малышка прыгнула в воду. Причем, заметь, она предпочла прыгнуть в родную Темзу, а не в какую-нибудь там Сену.

— Судя по всему, — договорил он, — в ближайшие несколько недель ты не обратишься ко мне за работой.

Я не успела как следует обмозговать полученную информацию.

Десять минут спустя телефон зазвонил опять. Ее звали Марианной Маршалл. Низким бархатистым голосом она поведала мне, что откликнулась на объявление и даже была приглашена на собеседование в Париж. На какое-то мгновение мне показалось, что удача сама идет в руки, но на тарелочке вам никогда ничего ценного не поднесут. Вот и Марианна Маршалл сообщила мне в следующую секунду, что так и не поехала на это собеседование, поскольку ей предложили весьма выгодную работу здесь, в Лондоне.

— Честно говоря, — продолжал бархатистый голос, — предложение работать в Париже с самого начала не показалась мне особо заманчивым. Работа, конечно, требовалась, но я подумала, что парижский вариант, скорее всего, предполагает подачу коктейлей на яхте какого-нибудь богача в летние месяцы. Им, конечно, я о своем предположении не сказала. Отговорилась тем, что в данный момент ухожу со сцены и хочу подыскать постоянную работу. И тут мне повезло: поступило настолько выгодное предложение, что я просто не в силах была отказаться. Там, правда, был и рэп, и всякие новомодные штучки, которых я терпеть не могу, но мне дали главные роли, так что дело пошло.

Марианна Маршалл? Нет, не слышала о такой. Куда бы там ее ни пригласили на главные роли, звездой она определенно не стала, но, судя по интонациям бархатного голоса, это не особенно ее огорчало. О собеседовании она поведала мне не больше, чем подвыпившая девушка с акцентом. Эта, правда, выразила удивление, мол, с чего это им там, в Париже, потребовались именно здоровенькие, умненькие и морально устойчивые девушки. Что до самой работы, то она знала о ней не больше других, иначе говоря, ничего.

— Я, конечно, пыталась это выяснить, но женщина, проводившая анкетирование, сказала, что всех деталей не знает, но что, мол, эта должность нечто вроде секретаря бизнесмена, а подробности я узнаю на собеседовании.

— Ну и как? Выяснили вы эти подробности?

— Как-то вечером мне позвонили.

— Когда это было?

— В феврале. Восемнадцатого или девятнадцатого… Я запомнила, потому что в те дни у меня как раз были пробы.

— А кто звонил, мужчина или женщина?

— Мужчина.

— И что он сказал?

— Ну, спросил, не могу ли я дня через три прибыть на собеседование. Мол, они оплатят дорожные расходы, подадут машину, чтобы доставить меня в аэропорт, встретят и отвезут к месту, где будет проводиться собеседование, а потом отвезут обратно. А если мне придется отпроситься на день с работы, то обещали возместить мне убытки.

— И вы сказали ему, что не поедете?

— Да нет, у меня как раз был день, свободный от репетиций, и я согласилась. Но потом позвонил мой агент с довольно заманчивым предложением, так что я перезвонила и отказалась.

— А вы не помните, как его звали, или хотя бы номер телефона? — спросила я, затаив дыхание в страхе вспугнуть удачу.

Прикрыв глаза, я услышала отчетливо прозвучавший в глубине моего сознания голос Фрэнка: «Уж это, Ханна, всегда так: в одном месте потеряешь, в другом обязательно найдешь».

— Ох, только сейчас, когда вы спросили, я осознала, что даже имени его не запомнила. По правде говоря, я с самого начала не верила, что они меня примут. Но телефон у меня где-то записан.

— А вы не могли бы дать мне его, — проговорила я весьма небрежно, дабы опять-таки не спугнуть удачу.

— Думаю, да. Надо посмотреть в прошлогодней записной книжке. Если вы подождете у трубки…

— Конечно, подожду.

— Я сейчас, быстро…

На листе бумаги, лежащем передо мной, я окружила имя Марианны Маршалл хороводом крошечных звездочек, как бы благословляя девушку на звездный путь. Ниже я записала еще два имени: Жюль Бельмон и Этьен. Второе я заранее подчеркнула. Но Марианна Маршалл, вновь взяв трубку, продиктовала мне номер, который не принадлежал ни Жюлю Бельмону, ни Этьену. Это был номер телефона кого-то третьего, мне неведомого.

Я тут сижу, строю догадки, а этого, оказывается, совсем не требовалось. Яблоко само упало мне на голову.

— Добрый день. «Авиация Бельмона». Офис Даниеля Дэвю. Чем я могу вам помочь?

— Скажите, нет ли там поблизости мистера Дэвю?

— Он сейчас занят. Простите, а кто его спрашивает?

Я решила назваться чужим именем. Стать на время этакой вежливой и весьма исполнительной канцелярской труженицей.

— Меня зовут Фиона Килмартин. Я звоню вам из Лондона, из агентства по трудоустройству.

На том конце провода молено было уловить некоторое колебание.

— Понимаю. Но боюсь, мистер Дэвю освободится не скоро, он очень занятой человек. Не могу ли я поинтересоваться, в чем суть вашего к нему обращения?

— Нет. Но, может, вместо этого вы будете столь любезны, что переведете мой вызов на офис Жюля Бельмона?

На этот раз оттуда донесся звук, напоминающий всхлип.

— Боюсь, мистер Бельмон в настоящее время не совсем здоров. Простите, вы… э-э… Вы не могли бы все же сказать, какое у вас к нему дело?

Опять кирпичная стена. Не хотелось бы идти напролом, ведь есть же где-то и дверь. Может, попытаться постучать в нее?

— Хорошо. Мне требуется уточнить кое-какие сведения о женщине, которую, как мне кажется, он в прошлом году нанимал на работу. Ее имя Кэролайн Гамильтон.

— Понятно. Ладно, если вы дадите мне свой номер, я встречусь с ним, переговорю и перезвоню вам.

Чтобы найти Даниеля Дэвю в некоей комнате встреч и переговоров, ей понадобилось два часа. В промежутке звонила Кэт, у которой возникла масса мыслей по поводу агентства «Потенциал». После пяти телефон зазвонил снова.

— Да, я обратилась к мистеру Дэвю. Простите, но он ничем не может вам помочь. Он проверил все папки, относящиеся к делу, но никаких сведений о женщине по имени Кэролайн Гамильтон не нашел.

Может, в таком случае он и сам к делу не относится? Я имею в виду свое дело. Но все же, допустим, ему есть, что скрывать. Трубку положили, и телефонный зуммер еще долго жужжал у меня в ухе. Я набрала другой номер. Удачно, что Энди все еще был у себя в конторе. Даже если я и ошибаюсь, на что еще мне потратить свободное время?

Глава 8

У каждой девушки должен быть знакомый, ориентирующийся в расписаниях рейсов и ценах конкурентов. Единственное неудобство в том, что если ты хочешь воспользоваться преимуществом дешевых полетов, рекомендованных Энди, приходится вставать ни свет ни заря. В городском аэропорте Доклендс, получившем название от старых доков, детище капитализма восьмидесятых годов, искусство рекламы и общественной информации уже восторжествовало над реальностью. Поначалу все это казалось блистательным возрождением. Еще бы! Новый город как Феникс возносится из трущоб девятнадцатого столетия собственным аэропортом, выкроенным из старых доков времен Виктории и Альберта[58], намереваясь взлетать оттуда, откуда Британская империя некогда отплывала. Но теперь, когда жители домов, стоящих по берегам Темзы, щедро снабжают ее воды пакетиками из-под кукурузных хлопьев, которые, размокая, становятся такими же водянистыми, как и сама река, сам аэропорт уже здорово пованивает коммерциализацией. Ее Викторианскому Величеству это вряд ли показалось бы забавным. Как, впрочем, и мне. Счетчик в кэбе нащелкал тем временем тринадцать фунтов.

На взлетной полосе сидел, поджидая меня, карликовый самолетик с пропеллерами типа «Бигглс», вещица, которую какой-нибудь «ДС-10» смог бы скушать на завтрак. Внутри было примерно как во чреве бомбардировщика. Утешало одно: самолет слишком мал для того, чтобы на него покусились террористы, а кроме того, здесь подавали шампанское.

Пролетая над Британией, я предалась размышлениям. В прошлом году примерно тем же маршрутом пролетала юная женщина, Кэролайн Гамильтон, которая встретила молодого или не очень молодого мужчину, что не принесло ей в дальнейшем счастья. Чем можно заполнить дыру, в которой она пропадала несколько месяцев? Сценарий номер один: богатый француз. Утомленная Лондоном да и самой жизнью, героиня отзывается на объявление о работе в Париже, за которую обещают хорошо заплатить, что девушке с кучей долгов за жилье, лечение и, не исключено, расходами на наркотики показалось весьма заманчивым. Она отправляется в Париж на собеседование, должности, увы, не получает, но зато знакомится с неким богатым французом. (Кто, как, где и почему — выяснится, вероятно, позже.) Обаяние французских поцелуев заманивает ее сюда еще раз, но неубедительность (или полное отсутствие) французских писем удерживает дома. Она беременна, пытается пробудить в любовнике родительские чувства, но ничего, кроме денег, не получает, ведь французы так бессердечны по отношению к женщинам, которые теряют стройность и становятся слишком уж громоздкими. И вот в результате она вынуждена вернуться в Лондон, где прогуливается однажды ночью по безлюдной набережной и, не подумав о том, что у нее теперь новый центр равновесия, падает в воду. Криминального ничего нет: фактически нет убийцы, которого можно было бы преследовать по суду. Я получила второй бокал шампанского и попыталась продумать все это еще раз.

Сценарий номер два: Кэролайн прибывает в Париж для собеседования в офис «Авиации Бельмона». Собеседование с ней проводит то ли сам этот загадочный мужчина, то ли его юристы. Он — или его заместитель — выискивает для особой работы молодую женщину: здоровую, красивую, интеллигентную, жизнелюбивую, которая не прочь хорошо подзаработать. На занудную конторскую работу она вряд ли согласилась бы. Возможно, там ей предложили нечто более интересное, более соответствующее образу, нарисованному миссис Сангер: должность сногсшибательной секретарши главы известной фирмы, составляющей расписание его встреч, развлекающей иностранных клиентов, а, возможно, и заменяющей его супругу, когда у той разболится голова от долгого хождения по магазинам. Но почему англичанка? Вероятно, во Франции его замашки слишком хорошо известны, вот и пришлось искать свежее мясцо за границей. Он встретился с Кэролайн, хорошенько рассмотрел ее во время собеседования и, как говорится, — вперед! Не успеешь опомниться, как ты уже влипла в нечто весьма далекое от того, что задумала. Она забеременела и решила, что ничего не потеряет, если сохранит ребенка. Под влиянием отцовско-собственнического чувства капиталист какое-то время содержал ее, и она провела долгое жаркое лето в парижской квартире за вязанием милых детских вещиц, с дипломатической почтой посылая открытки домой. Но тут, за месяц до рождения младенца, откуда ни возьмись, объявилась мадам Бельмон или мадам Дэвю, прознавшая о развлечениях мужа. Она фурией налетела на парижское гнездышко, учинила дикий скандал, и будущей мамочке пришлось улепетывать в Лондон, где, оценив всю безысходность своего положения, она решила покончить со всем этим, бросившись в мутные воды Темзы. Хм… Эта версия, — пожалуй, понадежнее. В ней определенно что-то есть. Итак, теперь у меня появилась история, осталось только найти подтверждающие ее факты. Офис «Авиации Бельмона», как я узнала от международного оператора, находится в промышленной зоне неподалеку от Руасси. Поскольку это не очень далеко от аэропорта, я хотела отправиться туда сразу же, но, сверившись с картой, увидела, что промзона не намного ближе, чем Руасси, а я так давно не прогуливалась по Елисейским полям, что решила сначала обосноваться в Париже. От аэропорта Шарля де Голля я на электричке доехала до города и пешочком прошлась от Отель-де-Вилля до Левобережья. Мне помнился маленький импозантный отель сразу же за мостом, напротив Нотр-Дам, с его деревянными потолочными балками и плетеными стульями Ван Гога[59]. Но время, увы, шло, хотя внешне улочки оставались все такими же. Вот и в милых маленьких гостиницах произошли перемены, появились двойные кровати, разделенные узким проходом, и пластиковые жалюзи на окнах. Теперь так повсюду, чем же Париж лучше? Романтика романтикой, а практичность и удобства тоже нужны. Я зарегистрировалась в одном из ближайших к метро отельчиков, переоделась в модный маленький сугубо деловой костюм, который захватила с собой на особый случай, и отправилась в Руасси.

Добраться туда оказалось труднее, чем я думала: метро, электричка, такси, да и само путешествие не из приятных. Вы проезжаете мимо сплошной индустриальной зоны со всем, что в ней содержится: скопления трущоб, врезанных в сельскую местность, закованные в броню фабрики и ярко окрашенные пакгаузы. Офис «Авиации Бельмона» найти оказалось не трудно. Это было самое большое здание, расположенное недалеко от дороги, с собственным маленьким ландшафтным парком. От изумрудных газонов с нарядными клумбами поднимались чистые продолговатые линии дымчато-коричневатого зеркального стекла. Прямо-таки союз «Гринписа» с индустрией. Даже таксист, явно гордясь этим видом, с воодушевлением поведал мне, что в то время как другие фирмы стараются отделить производственный комплекс от администрации (большие шишки любят работать поближе к дому), Бельмон предпочел работать в глубинке, вблизи Руасси, рядом со своим трудовым коллективом, а потому и живет здесь неподалеку. Перед фасадом здания возвышалась колоссальная статуя человека с факелом в поднятой руке, а у его ног стоял малыш, который доверчиво раскинул руки, приемля весь мир. Выглядело это изваяние дикой помесью Родена с советским реализмом.

Охранник направил меня к конторке дежурной, где я обменялась любезностями с хорошо вымуштрованной особой и с ходу заявила, что мне необходимо повидаться с мистером Бельмоном. Может быть, спасая босса от нахальной посетительницы, секретарша будет рада спровадить меня к его заместителю. Она покачала головой. Нет. Мистера Бельмона нет. «Все еще не здоров?» — поинтересовалась я. Видели бы вы, как удивленно воззрилась на меня сия особа. Сведения о состоянии здоровья босса не были, очевидно, всеобщим достоянием, это явно не то, о чем судачат в Руасси. Ну что ж делать! В таком случае, не примет ли меня мистер Дэвю? Она нахмурилась. Вам назначено? Да? Но она об этом ничего не знает… Так узнайте, сказала я, передавая ей свою визитку. Она рассмотрела ее и вернула мне. Я перевела на французский текст визитки. Она кивнула и попросила меня пока присесть. Но в том, как она это сказала, не было ничего обнадеживающего.

Первые полчаса были занятными. Стоило посмотреть на всех этих служащих Бельмона. Красивенькие, но одинаковые, будто родные детки босса, все в начищенной до зеркального блеска обуви, в деловых костюмчиках безукоризненного кроя. Женщины, казалось, особенно тщательно отбирались по единому шаблону, даже носики у них одинаково вздернуты, и на всех сползшие с переносицы одинаковые очечки. Узкие юбочки одинаковой у всех длины, чуть ниже колен, делали их шаги мелкими и дробными, а каблучки весьма чувственно цокали по полированному полу, выстукивая загадочный ритм преуспевающего бизнеса. Даже их волосы были подстрижены одинаково, будто Льюис Брукс пропустил их всех сквозь конвейер, напоследок, выстроив в ряд и собственноручно опрыскав дорогим лаком для волос.

Но и такие наблюдения быстро приедаются, тем более в предчувствии отказа. Секретарша, посматривая в мою сторону, разговаривала по телефону. Наконец, прикрыв трубку рукой, она обратилась ко мне:

— Мадам Вульф?

Я встала и оправила юбку, хотя морщинки от столь долгого сидения теперь останутся на весь день.

— У меня на линии мадам Клер, личный помощник мистера Дэвю.

Мы с мадам Клер уже встречались в эфире, хотя она об этом, возможно, не помнит. Она была не намного любезнее, чем в первый раз. Мистер Дэвю сегодня не появится. Если я напишу письмо с изложением своего дела, она попытается помочь мне сама или договорится с шефом о встрече на будущее. Я объяснила, что с будущим у меня трудности, поскольку в Париже я пробуду дня три, не больше. Еще сказала, что дело крайне важное и конфиденциальное, ибо расследуются обстоятельства смерти молодой британки, одной из прежних сотрудниц фирмы «Авиация Бельмона», и что если мистер Дэвю не сочтет возможным встретиться со мной завтра, я буду вынуждена пригласить его на собеседование в полицейский участок Руасси. Здесь последовала пауза, после которой мадам Клер попросила оставить ей номер телефона, по которому она может мне перезвонить. На этом мы и расстались. Это был не то что триумф, но я ощутила жаркое предвкушение успеха. Я вышла на улочку Руасси в середине дня.

Возвращаясь в Париж, я продолжила умственную работу. Слишком уж быстро покинула я Лондон, не успев зайти в местную библиотеку и заглянуть в общеевропейский справочник «Кто есть кто», так что в моем распоряжении были только английские газеты, предлагаемые пассажирам во время полета. Но ни в одной из них «Авиация Бельмона» не упоминалась. Типично для британцев! Варимся в собственном котле. Теперь же, на станции, в ожидании электрички, я пролистала целую стопку газет и журналов, и хотя на деловых страницах фотографий Бельмона все еще не попадалось, но отчеты его компании — на радость акционерам — мелькали тут и там. Поддержка экспортеров и местных производителей продуктов, создание дочерних компаний, словом, если верить прессе, империя Бельмона стала экономическим чудом. И не столько благодаря усилиям человека, сколько законам, по которым развивается нормальный бизнес. А сам человек, заправляющий делами всей этой империи, нуждается, по мнению миссис Сангер, лишь в целой своре личных ассистентов. Я не могла дождаться встречи с ним.

В отель я добралась часам к трем. Никто не звонил. Я сидела и ждала, но пластиковые жалюзи не улучшали настроения, ведь снаружи, в неожиданно вспыхнувшем солнечном сиянии, сверкал Париж. Самое время было малость выпить и предаться воспоминаниям. Часть дня я потратила на подъем и спуск по эскалаторам Бобура и на подсчет комков жевательной резинки, которую французы имеют обыкновение приклеивать к трубам отопительной системы. Затем, дважды перейдя Сену, я вошла в Тюильри и понаблюдала, как дети, держа на ладошках земляные орешки, кормят белок. Тем временем подступили сумерки и заметно похолодало. Я любила это время суток, да и это время года. Париж зимой выглядел как-то чище, достойнее, раскованнее, что ли, наслаждаясь отсутствием туристов. Кэролайн Гамильтон прибыла сюда (если она сюда прибыла), скорее всего, в мае, когда Париж, ожидая гостей, уже приоделся в кипень свежей зелени и цветущих деревьев, игриво светясь романтикой, навеянной мимолетными интрижками голливудских фильмов. Она, конечно, вполне могла поддаться этому настроению. Еще бы, впервые вдали от дома, а впереди целое французское лето.

Возвращаясь в отель, я прошла вдоль набережной, где дюжина цветочных магазинов демонстрировала улице свои бутоны, букеты и вьющиеся растения, а двумя кварталами дальше певчие птицы в клетках развлекали серенадами кроликов, хомячков и даже одного хорька. После всего этого гомона Левобережье показалось мне совсем тихим. Свернув на свою улицу, я увидела человека, опускавшего ставни на дверях магазина наглядных анатомических пособий. В витрине был выставлен гипсовый муляж человека с открытыми внутренностями: кишечником, мочеточниками, пищеводом, весь бело-розовый и страшно натуральный. В самом его центре, в разрезе живота уютно покоилась матка, тоже в разрезе, а в ней — зародыш, защищенный плотью и кровью матери. Он лежал, свернувшись клубочком, такой мирный, восковой и гладенький, ожидая дня своего рождения. Я решила, что это мне знак свыше.

Вернулась я к шести часам вечера, найдя сообщение от мадам Клер, поступившее минут тридцать назад. По времени все сходится. Если мир движется в согласии с моими теориями, значит, некто, чуть ли не сам Дэвю, уже успел позвонить в «Потенциал», дабы выяснить, что это за Фиона Килмартин и можно ли ей доверять. И если миссис Сангер умела быстро соображать (а она это умела), то — ясно как дважды два — связала названное ей имя с пропажей записной книжки и со мной. Так кто же мог добиваться завтрашней встречи, кроме самой воровки? Наступил переломный момент. Но если им действительно нечего скрывать, то нет причин не встретиться со мной. А если, допустим худшее, в их дровяном сарайчике припрятано нечто скверное, еще больше причин доказать интересующимся, что ничего такого плохого не было. Скорее всего, они будут рассуждать примерно так же. Я позвонила мадам Клер и узнала, что мистер Бельмон готов лично встретиться со мной завтра в 8.30 утра в своем офисе. Мистер Бельмон, по-видимому, восстанет, как Лазарь, со смертного одра. Я положила трубку и подавила вопль победного ликования. Вы же понимаете, что нет ничего опаснее преждевременного торжества — только появится ощущение подъема, как видишь, что катишься вниз. Итак, ровно в 8.30. Осталось четырнадцать часов, которые можно потратить на развлечения. Я это заслужила. Захватив путеводитель по ресторанам, я вышла. Первая остановка — бар моего отеля, для аперитива.

Кажется, он появился минут через десять после меня, иначе я наверняка сразу его заметила бы. Был в моей жизни период, еще во время связи с Джошуа, когда меня тянуло к иностранцам. Особая прелесть, конечно, заключалась тут в анонимности: никакой угрозы быть постепенно удушенной семейной жизнью. Но двигал мною вовсе не холодный расчет. Одна мысль о близости с иностранцем зажигала в моем животе маленькие огоньки: обоюдное влечение, совершенно не связанное с реальной жизнью, этакая низменная романтика. Конечно, Джошуа я ничего не говорила. Он бы воспринял это как личную обиду, хотя был тут абсолютно ни при чем. Позже, после того, как мы разбежались, влечение исчезло. Может, я просто привыкла к единоличному пользованию двуспальной постелью. Кто знает, вероятно, Кэролайн Гамильтон тоже сидела вот так в баре, когда вдруг появился великолепный иностранец.

Но первое, что привлекло мое внимание, отнюдь не его внешность, а костюм — большой и намеренно мешковатый, в каких щеголяют демобилизовавшиеся солдаты, сразу же заказав себе дорогой костюм в одной из самых модных фирм. Этот человек сидел у стойки бара и читал газету, поигрывая своим стаканом. Хм, подумала я, интересно. Пригляделась к нему получше. Он сидел на табурете в дразняще небрежной позе, не беспокоясь о том, что надо что-то поправить, фигура его была длинной и какой-то разболтанной, будто конечности не вполне подходили друг другу. Известно, что каждого человека — как женщину, так и мужчину — привлекает в противоположном поле что-то свое. Кого-то волнуют ягодицы, а кого-то — сильные, но нежные руки. Для меня важно общее впечатление. Его глаза стрельнули в мою сторону. Женщины, становясь объектом сексуального наблюдения, всегда это чувствуют, так почему же с мужчинами должно быть иначе? Лицо немного старше, чем я ожидала, но хорошо вылепленное и весьма ухоженное. Вполне стоит внимания. Да, Ханна, сказала я себе, ты и вправду сексуально озабочена! Хорошо, а почему бы и нет? Мужчины подчас целую жизнь тратят на изучение женщин. Так почему бы и мне не потратить ночь на изучение мужчины? Что в этом плохого? «Что плохого, что плохого… Все плохо!»— проворчал тихий голос. Конечно, ему хотелось бы, чтобы я призвала свою совесть, если она у меня еще есть, и не мешала дела с удовольствиями. Я прислушалась, немного подумала, затем мысленно дала Сверчку-Зануде сумочкой по башке.

Тем не менее я держалась на расстоянии до тех пор, пока не стало ясно, что интерес взаимный. Нет ничего примитивнее и грубее, чем пялиться на человека. Всем известно, что существуют более тонкие приемы. Я понимала, на что намекал Сверчок, мол, никакая это не случайная встреча, а намеренная подсадка, осуществленная злодейской империей Бельмона, где меня успели вычислить. Но если и так, они подсунули мне самого настоящего дилетанта. Да и с каких это пор шпики и опытные провокаторы носят костюмы от Жан-Поля Готье? Ну, как бы там ни было, а существует один способ это выяснить. Вот если бы я сама следила за кем-нибудь, то вряд ли позволила бы объекту своей слежки вовлечь себя в беседу. Прикончив выпивку и подойдя к бару, я непринужденно присела рядом с ним. Он не спускал глаз с газеты, но не читал ее, я это просто чувствовала.

— Привет, — весело сказала я.

— Привет?..

Он поднял глаза и слегка нахмурился, но не слишком был огорчен тем, что его потревожили. А серые глаза у него были с крапинками. Красивый.

— Может, я ошибаюсь, но такое впечатление, что вы следите за мной.

«Боже, — возопил Сверчок, — неужели твоя матушка не научила тебя правилам приличного поведения?»

Парень, казалось, обдумывал ситуацию, затем тряхнул головой, его нижняя губа чуть-чуть оттопырилась, очень по-французски, симпатично.

— Мне кажется, точнее будет сказать, что мы следим друг за другом. — Он отпил глоток из своего стакана. — И вопрос теперь в том, конечно, должны ли мы продолжать это занятие?

Мой, хоть и ограниченный (по общему признанию), опыт, подсказывал, что это совсем не тот уровень остроумия, который можно обнаружить в унылом, низкопробном, бездарно преследующем тебя хвосте. Огоньки в животе у меня вспыхнули, да и мысли приобрели некоторую игривость.

— Может, нам стоит обсудить это?

— Прекрасно. По-английски или по-французски?

Я гордилась тем, что владею французским в совершенстве, и вот гордость моя была уязвлена.

— У меня такой явный английский акцент?

— Нет, но у меня есть преимущество, о котором нечестно было бы умолчать.

Сказал он это на чистом американском английском. А потом улыбнулся, и в этой улыбке было нечто от улыбки Тома Круза, хотя, благодарение Богу, нечто более сдержанное и взрослое.

— У вас это здорово получается. Он вновь тряхнул головой.

— Нет, это не способности, проявленные в годы обучения, просто отец у меня американец. Да и по работе мне часто приходится говорить по-английски.

Так вот оно что! Несомненно, это дитя войны. Мать подцепила одного из солдат дружественной армии. Сколько же ему лет? Сорок четыре? Сорок пять? Еще недавно я считала сорокалетних выжившими из ума старцами. Выходит, что и у зрелости есть свои преимущества.

Видя, что я молчу, он спросил:

— А вы? Откуда у вас такой великолепный французский?

— От образования, от чего же еще? Слишком много лет я его изучала.

Он кивнул.

— А теперь больше не изучаете?

— Теперь нет, — ответила я нетвердо, чтобы он мог подумать, что это не совсем так.

— Хорошо. Так, может, мы возьмем еще по одной порции выпивки? Или вы предпочитаете в этих делах не торопиться?

Я подвинула к нему свой стакан и, поудобнее устроившись на табурете у бара, после небольшой паузы сказала:

— Так что же у вас, если не секрет, за работа, на которой часто приходится говорить по-английски?

Завязывание разговора, вот как это называется. Все равно что завязывание плода, только словесное.

— Я журналист. Работаю в американском журнале.

— В самом деле?

— Ну, боюсь, это только звучит красиво, а на самом деле — весьма скучно. Мои материалы по большей части финансового толка. Я европейский бизнес-обозреватель этого журнала.

И кто сказал, что жизнь никогда не преподносит сюрпризов? А ты, Сверчок-Зануда, заткнись и страдай молча.

— Нет, что вы, напротив, это весьма современно. — Я протянула руку и легко сказала: — Позвольте представиться. Ханна Вульф, работаю в охранной фирме. Рада нашему знакомству.

Он воспринял это спокойно. Должна заметить, что удар он держит не хуже тренированного боксера.

— Очень приятно. Дэвид Меркот. Итак, могу я оплатить этот заход, или вы предпочитаете платить за себя сами?

Тут оно и понеслось. Флирт Ханны Вульф и Дэвида Меркота. Я избавлю вас (да и себя) от банальной тягомотины первого получаса общения. Ухаживание, в конце концов, дело сугубо личное и, кроме всего прочего, не имеет отношения к сюжету. Достаточно сказать, что он, как все французы, обладал приятным самокритичным чувством юмора иje ne sais quoi[60], к тому же наверняка хорошо осведомлен обо всех слухах и сплетнях мира французской промышленности и экономики. Сверчок-Зануда может гордиться мной. И вот, просчитав все его достоинства, после второй порции спиртного я пригласила его отужинать. Он согласился. Назовите это как угодно, хоть шпионской школой Маты Хари[61]. Только, конечно, не сознавайтесь, что и сами вы шпионка. Сначала я попыталась побольше разузнать о его работе.

— Не часто, знаете ли, встречаешь женщин, столь живо интересующихся положением дел в европейской промышленности. Это что, профессиональная любознательность или просто хобби?

Еда была так восхитительна, что и не передать словами. Заказывал он. Я решила не смотреть на цены. Как всякий турист, я сразу же набросилась на moules[62], сваренных в вине с травами, и, чувствуя, что теряю лицо, все же не смогла запретить себе обмакивать хлеб в ароматный соус.

Проглотив последний кусочек, я вытерла подбородок салфеткой и сказала:

— Вы, кажется, о чем-то хотите меня спросить?

— Если я не ослышался, вы работаете в охранной фирме. И чем же вы там торгуете? Системами сигнализации или информацией?

Трудно лгать человеку, глядя ему прямо в глаза. Я просто улыбнулась и промолчала.

— Понятно. Все страшно засекречено. Я улыбнулась еще раз.

— Вы насмотрелись боевиков.

— Итак, вы хотите побольше разузнать об экономике в целом или вас интересует какая-то определенная компания?

Подчас он мне казался превосходным копом.

— Я понимаю ход ваших мыслей, но это не единственная причина, по которой я пригласила вас поужинать.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— И я понимаю ход ваших мыслей. А иначе вряд ли принял бы ваше приглашение. Ваш клиент, как видно, не скупится на расходы?

— А иначе я не пригласила бы вас поужинать.

— Почему бы нам сначала не поесть, оставив разговоры на потом? Весьма рекомендую мясо молодого барашка.

Он был прав: мясо, политое чесночным соусом и помещенное на ложе из зеленого горошка и мелкого картофеля, сдобренных маслом и взбитыми сливками, а сверху посыпанное стружками пармезана — все это было, как говорится в кулинарных книгах, ravissant[63]. Потом был подан язык барашка и салат в виде ракеты, увенчанной ломтиком лимона и политой оливковым маслом. Просто, но искусно и вкусно.

Насытившись, я в упор спросила его об «Авиации Бельмона».

— «Авиация Бельмона», надо же! Мне даже немного неловко, что вам пришлось из-за этого войти в такие расходы. Да на улице, кого ни спроси, вам тотчас расскажут об этой фирме всё, что вас интересует.

— Что, все так хорошо ее знают?

— Саму фирму или ее руководителя, Жюля Бельмона? Кстати, он здесь фигура легендарная. Создал компанию на пустом, можно сказать, месте, посвятив этому всю свою жизнь. Как только закончилась война, герой Сопротивления начал поднимать из руин оккупации новую Францию. Остальное — современный фольклор.

— Война… Сколько же ему теперь лет?

— Теперь? Ох, далеко за шестьдесят, а то и все семьдесят. Не думаю, что кто-то знает о нем больше, чем я. Разве что те немногие люди, которым известны размеры его ежегодных доходов.

Семьдесят. Похоже, рушится одна из моих версий, героем которой является обаятельный бизнесмен, соблазняющий молоденьких экс-балерин. А может, он выглядит гораздо моложе своих лет?

— Как он выглядит?

Мой собеседник пожал плечами.

— Как преуспевающий бизнесмен, образованный, немного одержимый, отличный наездник.

— И отличный авиатор?

— Ну, теперь-то нет. Кажется, свою первую удачу он поймал за хвост, взявшись за газетный бизнес, начав с пары провинциальных газет, выпавших из рук коллаборационистов[64]. Думаю, он получил их в оплату за определенные услуги. Затем занялся конструированием, увлекся и электроникой — тут ему наверняка пришлось пошпионить за японцами, — а там и небесами стал понемногу завладевать. Большинство авиалиний, услугами которых вы когда-либо пользовались, принадлежат «Авиации Бельмона». Причем немалая их часть используется привилегированными особами, а потому дает огромную прибыль.

— Честен ли он?

— Ну, даже если бы он и был бесчестен, мы с вами никогда о том не узнали бы. У него, бесспорно, много друзей в высших кругах. Но так бывает со всеми национальными героями. Да и протекционизм не является уголовным преступлением, особенно если идет на пользу людям. А Бельмон именно во благо людей и действует.

— А как насчет его личной жизни? Он поднял брови.

— Послушайте, кто ваш клиент? Я тоже приподняла в ответ брови.

— Если не хотите, можете ничего мне не говорить.

— Хорошо. На десерт я бы предложил бутылочку токая. А что вам хотелось бы знать?

— Женат ли он?

— Постойте-ка… По-моему, уже третий раз. Первая его жена была убита в Германии. Вторая погибла в автокатастрофе, лет девять или десять назад. Она и их единственный ребенок, маленький мальчик. Это было для него большой трагедией. А третью жену зовут, кажется, Матильда. Они женаты, если я ничего не путаю, лет пять или шесть. Обычная история в мире большого бизнеса: богатый старик, молодая привлекательная жена. Нетипично лишь то, что союз их оказался счастливым. Кроме шуток, они, говорят, действительно преданы друг другу. Большая редкость в неравных браках.

Я почти физически ощутила в области затылка треск, с которым рушилась одна из моих теорий.

— Наверняка ваш герой не из тех, кто дозволяет шутить с собой?

— Его имя никогда не появляется в колонках светских сплетен, если вы это имеете в виду. А почему, кстати, такой вопрос? Это что, мнение вашего клиента? Нет, не говорите ничего. Я действительно достаточно насмотрелся детективов. За вашей спиной кто-то явно стоит.

— Ну, как сказать… А что вам известно о его здоровье?

Он тряхнул головой.

— Люди стареют по-разному, кто раньше, кто позже. Два года назад он еще был в полном порядке. Затем как-то сразу сдал. Два инфаркта, один за другим. Доктора велели ему сбавить обороты. Но он — ни в какую. В итоге, в прошлом году — третий удар. Никто не надеялся, что он выживет. Но на то он и Жюль Бельмон. Правда, последние дни, я слышал, ему нездоровится.

— А как насчет его компании?

— Это семейная фирма. Унаследовать ее должен был сын. Но когда он десять лет назад погиб, Бельмон начал готовить на роль преемника своего племянника. Теперь тот стал одним из директоров.

Не будучи ни в чем уверена, я спросила наугад:

— Вы имеете в виду Даниеля Дэвю?

— Ну, девушка! Я начинаю думать, что на своей работе вы агент далеко не из последних.

Я удержала себя от желания перейти на более легкий тон. Сначала работа, потом развлечения.

— Ну и как он? Достойным ли оказался преемником?

— Об этом надо бы спросить его дядюшку. Знаю только, что с его появлением компания убытков не понесла.

— Как у него с личной жизнью?

— Мне мало что известно. Разведен, кажется. Он работал пилотом в «Эр Франс». Теперь трудится на Бельмона и компанию. На мой взгляд, парень звезд с неба не хватает. Не особо яркая личность.

— А не из тех ли он, которых называют дамскими угодниками?

— Об этом, думаю, надо бы спросить у дам. Как вы считаете, не пора ли нам заглянуть в меню десертов?

Вовремя остановиться — это половина успеха. Я по-беличьи махнула хвостиком, мгновенно спрятав в дупле сознания добычу, и перешла от работы к развлечениям. Но даже Сверчок не посмел бы сказать, что я этого не заслужила. Официант принес десертное меню. Я предоставила сделать выбор своему гостю. Насытиться-то мы уже насытились, но когда нам принесли то, что принесли, у меня, честно говоря, слюнки потекли. Сначала нам подали два бокала ледяного розового шампанского, такого прозрачного, что можно было, казалось, пересчитать все пузырики. Потом, конечно, токай. И это было просто потрясающе. Думаю, что и по цене. Но какого черта! Разведчику ничего не добыть задешево.

— Итак, не пришло ли время и мне задать несколько вопросов?

— Вы мой гость и вольны во всем, — сказала я, все еще ощущая во рту пузырики шампанского.

Он внимательно посмотрел на меня, затем тоже неспешно пригубил шампанское. Интересно, подумалось мне, сколько же мы всего уже выпили? Впрочем, какое это имеет значение.

— Ну, с чего бы начать? Хотя бы с работы. Большинство французских девушек, насколько я знаю, мечтают стать стюардессами или министрами культуры. Не думаю, что среди них нашлось бы много желающих служить в охранной фирме. Как и почему вы туда попали?

Я ожидала чего-то в этом роде. Мне не впервой было слышать, мол, как это вы, такая красивая девушка, и… В общем, банальный вопрос, на который я всегда отвечала почти правдиво. Ответила так и сейчас:

— Сама не пойму. Так уж сложилось. В какой-то момент я оказалась без работы и отозвалась на объявление одной конторы, хотя бы потому, что надо было платить за квартиру. Позвонила, а мне ответил один безумный бывший полисмен, который, не задавая лишних вопросов, сразу объявил, что я уже зачислена в штат той фирмы, где он сейчас работает.

— Интересный, должно быть, мужчина?

— Да. — Я подумала о Фрэнке, подумала, что если отчистить его пальцы от пасты шариковой ручки, вообще отмыть и приодеть, то он будет весьма интересным мужчиной. — Думаю, что именно так его и можно определить.

— А чем вы занимались прежде?

Прежде! Прежде я была напористой молодой женщиной, разочаровавшейся в скучной, заводящей в тупик политике «Общего рынка» и выступавшей за более радикальные изменения мира. Оглядываясь назад, я находила эти свои действия ошибочными, а потому признаваться в них не стала.

— Ну, государственная гражданская служба. — Помолчав, я добавила — Не слабо звучит, а-а?

— Да, не слабо, — сказал он, причем в лице его не дрогнул ни один мускул. — А почему вы ушли оттуда?

В свое время я могла бы по этому поводу произнести небольшую речь. Небольшую, но пламенную. Ну а теперь это прозвучало бы слишком помпезно.

— Да, честно говоря, надоело. Бюрократия, проблемы с полицией. Бесконечная борьба с неиссякаемой коррупцией. Наступил момент, когда мне оставалось одно: или держать свой рот на замке, или отойти в сторону. Я предпочла последнее. — Подняв глаза, я заметила ироническое движение его бровей. — Вижу, после подобных признаний вы уже не можете отнести меня к типу морально устойчивых людей, не так ли?

Он пожал плечами. Мне показалось, что он доволен.

— Ну а теперь вы работаете… Как вы это назвали? В охранной фирме?

— Ох, мне кажется, я малость перебрала, — сказала я, отпивая еще один глоток из своего бокала. — Вы удивитесь, узнав, что теперь я зарабатываю на человеческих слабостях, снимаю на «полароид» неверных жен и все такое… На свете полно клиентов, во что бы то ни стало желающих докопаться до правды, даже если эта правда, когда они узнают ее, вряд ли придется им по вкусу.

Все хорошо, Ханна, но этого достаточно. Ну-ка, девочка, отставь свой бокал. Вспомни, что ты пропиваешь деньги мисс Патрик и что никому, кроме тебя самой, не интересна твоя карьера. Сверчок вновь нахально возник из пустоты. Впрочем, на этот раз я внимательно его выслушала, после чего отпила глоток минеральной воды. Так о чем мы говорили?.. Ах да! О том, как это, мол, такая привлекательная девушка, вроде меня… Я вспомнила, что собралась поразвлечься, и попыталась предаться удовольствиям.

— Ну, что об этом говорить… У моей работы есть свои преимущества — хорошая оплата, путешествия, мужчины… Словом, возможность на белом коне прогарцевать посередине улицы. О чем еще может мечтать девушка?

Он помолчал немного. Затем тряхнул головой.

— Вы знаете, все тайные агенты, которых я когда-либо встречал, говорили примерно то же самое. Видно, и они начитались детективов.

— Ну, каков вопрос, таков и ответ.

— Нехорошо, Ханна. Я как-то сразу поверил в вашу искренность, а выходит, что все обстоит иначе.

Но, взяв определенный тон, я уже не могла свернуть с выбранного курса, даже чувственность и соблазн отступили на задний план. Я завелась. Впрочем, более серьезное обсуждение подобных тем лучше отложить до того времени, когда мы окажемся в постели, а мы все еще сидим в ресторане.

— Боюсь, это разочарует вас, но я не люблю ездить в часы пик. Или знать, где окажусь в этот день на следующей неделе.

Он улыбнулся, но было видно, что не поверил мне. Забавно, они никогда нам не верят. Это все книги, которых они начитались.

— А как насчет денег?

— Не знаю, как во Франции, а у нас в Англии считается неприличным задавать такой вопрос леди.

Он ухмыльнулся.

— Франция Францией, но я-то, если вы помните, наполовину американец. И бизнес-обозреватель.

— В таком случае вы и сами знаете, какие суммы вкладываются в безопасность.

— Ну, в общем и целом — да. Но я еще не встречал такой фирмы, в том числе охранной, где персонал получал бы столько же, сколько руководство.

— Что касается меня, то я работаю в небольшой фирме и получаю достаточно. К тому же веду скромный образ жизни.

— И никогда не подвергаетесь соблазнам?

— Вы хотите спросить, не обременяю ли я клиента, намеренно раздувая накладные расходы? — Я улыбнулась. — Абсолютно исключено, нет, никогда.

— А опасность? Вы что, никогда ничего не боитесь?

— Что это, Дэвид? Уж не собираете ли вы материал для статьи?

— Я же сказал, что впервые встретил женщину частного сыщика. Другой возможности отделить правду от вымысла у меня может и не быть.

Я покачала головой.

— Нет, не боюсь. В моей работе редко случается что-то, что заставило бы меня пугаться. Если вы думаете иначе, то ошибаетесь.

— Действительно? Даже когда вы заходите за линию фронта и оказываетесь в лагере неприятеля?

Я пожала плечами.

— Ну, подобное может случиться с человеком любой другой профессии.

— А что может случиться, если Жюль Бельмон имеет свои секреты и не хотел бы, чтобы о них знали другие?

— Да ничего плохого не случится. Наоборот. Если я обнаружу, что такие секреты есть, то мне будет что поведать своему клиенту.

Он на момент задумался, затем рассмеялся.

— Хорошо бы до этого не дошло. Ну что, размахнемся еще на кофе и кальвадос или мне пора просить официанта подать нам счет?

— Ну, гулять так гулять! Заказывайте!

Я воспользовалась антрактом, дабы сходить попудрить носик.

В зеркале отразилось призрачное и расплывчатое лицо. Чтобы слегка взбодриться, я умылась холодной водой. Сверчок, как всегда, прав. Хотя, если разобраться, это не столько опьянение, сколько накопившаяся усталость. И, если быть честной до конца, еще нечто подспудное. Мы вроде бы хорошо начали. Достаточно осторожно, чтобы кое-какой пыл сохранить и на ночь, ожидавшую нас впереди. В нашем с ним общении тлели неугасаемые угольки, готовые разгореться в костер, но, должна сознаться, тепло от них уже и сейчас согревало меня. Все-таки, что ни говори, а десять месяцев — это приличный срок для воздержания, хотя и практикуешь частые поездки на велосипеде. К тому же, как сказано, я держала его за иностранца, связь с которым меня ни к чему не обязывает.

Раскрыв сумочку, я принялась за реконструкцию лица. Когда я перешла к глазам, рука — то ли спьяну, то ли от нервной взвинченности — дрогнула, и щеточка с тушью для ресниц задела глазное яблоко. Тише, тише, Ханна, не так уж ты пьяна, одни нервы. Или это от неуверенности в себе? В своих решениях? Может, такие решения для тебя слишком грубы, слишком непристойны? Кто знает… Возможно, и он испытывает то же самое. Но иные мужчины говорят, что это большое облегчение — встретить женщину, берущую инициативу в свои руки. Теперь, Ханна, ты можешь в это поверить, поскольку сама выступаешь в роли искусителя. Так возьми себя в руки, соберись. Беда, что, затеяв подобную авантюру, я слишком уж нервничаю. Тут нужен холодный разум. Хотелось бы обсудить с ним еще кое-что, но только не до того, а после.

За кофе и кальвадосом поговорили о нем. Меня его рассказ далее растрогал. Родился и вырос в Нью-Йорке. Отец — адвокат, склонен был защищать левых, что в Америке пятидесятых могло принести моральное удовлетворение, но никак не средства к существованию.

— Когда он погиб в автокатастрофе, мне было семнадцать, и в банке на нашем счету почти ничего не оказалось. Семейство моей матушки к тому времени уже кое-как устроилось, она вернулась во Францию, а ее брат устроил меня в бизнес-школу.

— И когда вы уехали из Штатов?

— Десять лет назад.

— Что-то случилось?

Он поплескивал своим кальвадосом в стакане.

— Ну, это касается только меня.

— У вас, выходит, тоже есть тайны? Он пожал плечами, ничего не ответив.

— Ладно. Поставим вопрос иначе. Она вас оставила, или вы ее?

На это раз он улыбнулся.

— Я ее оставил. Но скорее всего потому, что она готова была оставить меня.

— А сейчас?

— Сейчас работаю. Как и вы. Еще кофе?

Я взглянула на часы: почти двенадцать. Официанты потихоньку приводили в порядок соседние столики. В дорогих ресторанах это самое большее, что они могут позволить себе, намекая гостям, что уже поздно.

— Может, нам всем пора в постельку?

Фрейдистская оговорка, так это, кажется, называется. Но слово не воробей — вылетело, не поймаешь. Он из вежливости пропустил это мимо ушей.

— Да, пожалуй, вы правы.

Затем последовала пауза, переполненная тем не менее жизнью. Он смотрел на меня. Я открыла было рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но слова застряли где-то в середине гортани. Мне всегда было немного неловко смотреть на краснеющих женщин. Ужасно, должно быть, чувствовать, как твои тайные мысли проступают наружу. Я улыбнулась ему. А он улыбнулся мне. Я восприняла это как одобрение, и в животе тотчас вспыхнули огоньки. Чего же ты ждешь, Ханна? Чего ты хочешь? Я задумалась. Если тайные намерения не выйдут наружу, это будет выглядеть трусостью, которой ты потом не простишь себе. Так вперед, шепнул мне внутренний голос. В конце концов, самое страшное, что он может сделать — отказаться.

— Это был прекрасный вечер. Не хотите ли, чтобы он продолжился, переходя в ночь?

Улыбка слиняла с его уст, он покачал головой и сказал:

— Простите, Ханна, но сегодня мне еще надо кое с кем повидаться.

Глава 9

Выспалась я прекрасно. Перед сном, помнится, выпила пинту воды, так что когда в шесть утра на руке у меня зажужжали часы, я не чесала макушку, а сразу вспомнила о предстоящем визите к Бельмону. Заказав завтрак в номер, я вскоре получила целый кофейник горячего кофе и неизменные во Франции круассаны. И с аппетитом поела. А чего вы ждали? Пары абзацев с описанием того, как я, после унижения в ресторане, насилу доползла до постели и всю ночь проплакала в подушку? Ну, простите, если не оправдала ваших надежд. Но даже если бы все так и было, я вряд ли стала бы это описывать. Впрочем, дело-то не такое уж важное. Конечно, досадно. Не слишком приятно обнаружить, что чары твои недостаточно сильны. Но разве равенство полов предполагает, что женщина всегда получает желаемое? За что боролась, а то и напоролась… и никто не умер… волков бояться — в лес не ходить. Припарка из клише — штука весьма действенная. Могло быть и хуже. Главное, что в итоге я раздобыла полезную информацию. Да и счет, по счастью, мне не пришлось оплачивать полностью, поскольку половину расходов мой гость взял на себя. Если вдуматься, то это только справедливо, ибо раз леди не получает вас, то хотя бы частично возместите ее расходы. Я, конечно, отказывалась, но, боюсь, из одного только приличия. Меня ужасала мысль, что я шикую на деньги мисс Патрик, меню которой, подозреваю, было весьма и весьма скромным. В конце концов то, что мы заплатили каждый за себя, дало мне возможность сохранить лицо и позволить себе взять такси до отеля. Я оставила его, когда он получал в гардеробе свое пальто. Даже не помню, не забыла ли я попрощаться с ним. Пускай! Зато я выказала себя гораздо более независимой, чем была на самом деле, проявив толику безумия. Это называется подтекстом: искусство высказаться, не прибегая к помощи слов. Зрелые мужчины обычно не испытывают с этим трудностей. Но, кроме всего прочего, я дала ему понять, что не стремлюсь ни к семейным отношениям, ни к длительной связи. Ну а теперь, теперь, Ханна, вспомни, что Бог помогает тем… Ну все, хватит! Чтобы скинуть с себя всю эту одурь, я резко встала и приняла душ. Мой Сверчок ожидал меня с полотенцем. Я обещала ему и далее жить в воздержании, хотя бы во имя исполнения служебного долга, и мы помирились. Пора возвращаться к работе.

Добралась я до места к восьми. Руасси был окутан туманом. Железный человек перед фасадом грандиозного здания потерял из виду свой факел, мне даже подумалось, что это так и было задумано. Светоч, мол, светочем, а проза жизни состоит в другом. Тайная политика индустриального монстра. В здании, куда я вошла, детки Бельмона уже семенили ножками, бегая туда-сюда. На меня это вновь произвело впечатление. Точно в 8.26 секретарша окликнула меня. Не соизволю ли я подняться на третий этаж? Ассистент мистера Бельмона вас там встретит.

К стыду своему, я ожидала увидеть мужчину. Но это была женщина. Она стояла в центре коридора напротив дверей лифта, и одного-единственного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько она презирает меня. Кто я для нее? Какая-то дамочка, явившаяся без приглашения, не более того. Ну прямо-таки Цербер[65] у адских врат. Я смиренно последовала за ней. Ей, похоже, было здорово за пятьдесят, но она выстукивала каблучками мелодию не менее чувственную, чем ее молодые сотрудницы внизу, да и фигурой вполне соответствовала местному стандарту. Если верить Дэвиду Меркоту — впредь именуемому, мягко выражаясь, предохранителем, — Бельмон начинал с нуля где-то в конце сороковых. Значит, сей дракон в те времена был юной девчушкой, готовой жизнь отдать за возрождение Франции. Как видно, она взрослела, расцветала и старилась вместе с фирмой. Не исключено, что в свое время вынашивала планы стать хотя бы третьей мадам Бельмон. Тщетно. Не этим ли можно объяснить агрессивность, с которой она относится к молодым женщинам?

Кабинет босса невозможно было проглядеть. Коридор упирался в массивную дверь темного дерева с бронзовыми накладками, достаточно широкую, чтобы из нее можно было вынести гроб.

Сразу за первой дверью, перед входом в святая святых, располагался сторожевой пост Цербера. Указав мне на стул, она взглянула на часы. Когда маленькая стрелка достигла шести, она нажала потайную кнопку под крышкой стола. Затем, склонившись к переговорному устройству, доложила:

— Мистер Бельмон. Посетитель, которому вы назначили прибыть в восемь тридцать, уже здесь.

В ответ послышалось какое-то бормотание. Она встала и жестом предложила мне сделать то же самое, после чего открыла дверь, вошла впереди меня и провозгласила:

— Мадемуазель Вульф.

Войдя и услышав за спиной тихий звук закрывшейся двери, я устремила взор вперед, на громадный письменный стол. Он был пуст.

Мистер Бельмон сидел в стороне, в кожаном кресле, рядом на столике перед ним стояла чашка кофе. Он казался крошечным на фоне своего огромного кабинета. Я долго шла по мягкому ковру в его сторону. По мере моего приближения он становился все выше, суше и старше, сильный человек, подкошенный нарушениями сердечного ритма. Ну, прямо Алек Дуглас Хоум, подумала я в первый момент, разве что британский премьер-министр носил ермолку, будто навеки присохшую к черепу. Мумификация, подумала я в следующую минуту. Он протянул мне руку. Я постаралась не слишком сильно жать ее, страшась, как бы она не рассыпалась в прах. Передо мной сидел национальный герой, человек, который поднял Францию из руин войны и упорно вел ее к процветанию. А теперь у этого человека, пережившего три инфаркта, сил, казалось, не хватит даже на то, чтобы поднять чашку с кофе. Стоит ли удивляться, что я спросила себя: неужели это произойдет с любым из нас? Со мной, например? Каждое утро, просыпаясь, обретать себя в этом тяжело двигающемся теле… А где же тот молодой человек с сильными руками, который подкладывал динамитные шашки под нацистские поезда, причем чуть не под носом у неприятеля? А ты, лапа, что ты делал на этой войне? И чего там было больше: романтики или страданий? Я вроде бы все время хотела поговорить с тобой об этом. Но у нас так и не нашлось на это времени.

— Доброе утро, мисс Вульф. Надеюсь, вы извините меня, что не встал вам навстречу. Мне немного нездоровится.

Кто бы стал спорить! Вблизи особенно были заметны морщины и обвисшая кожа, но глаза оставались яркими, а голос — удивительно сильным. Чувствовалось, что под немощной плотью все еще обитал сильный и пламенный дух. Он напомнил мне о теории увлажнения. Мол, если вымочить старика в «Бэби био», все старые покровы отпадут, а под ними окажется совсем молодой человек. Но когда это было, чтобы?.. Я подумала о своей красивой маленькой танцовщице. Нет, их просто невозможно представить вместе. Это я и предчувствовала, услышав о его возрасте.

— Вы англичанка. Но моя помощница сказала, что ваш французский достоин похвалы.

— Надеюсь, что он достаточно сносный.

— Но я же слышу, он превосходен. Я аплодирую вам. Из почтения к старику согласитесь поговорить с ним на его языке. Хочу принести свои извинения за то, что не смог встретиться с вами раньше.

— Благодарю, что сейчас нашли для меня время.

— Да, хорошо, но от своей помощницы я слышал, что у вас какое-то важное дело. Итак, чем могу вам помочь, мисс Вульф? На вашей визиткой карточке значится, что вы частный детектив. А я человек скорее общественный. Ума не приложу, какое общее дело могло между нами возникнуть?

В отличие от своего престарелого собеседника, я держалась просто. Ни на что не намекала, сказала только, что нуждаюсь в некоторых сведениях. Не успели меня нанять для розысков пропавшей девушки, Кэролайн Гамильтон, как выяснилось, что она, имея восьмимесячную беременность, погибла. Теперь мой клиент хочет знать, почему она погибла. Для выполнения этой работы мне необходимо выяснить, кто был отцом ребенка и где девушка провела последние семь месяцев жизни. Через агентство по трудоустройству «Потенциал» я вышла на компанию «Авиация Бельмона». Старик слушал внимательно, не сводя с меня глаз. И я невольно вспомнила о визитах героя одного детектива — Филипа Марло — к больному генералу Стернвуду, где сыщик пил отборный коньяк старика, но так и не смог подвигнуть его на обуздание своенравных, заблудших дочерей. Кончилось тем, что генерал еще глубже погрузился в пучины горя. А Марло так и не выяснил, кто убил шофера. Частный сыщик и богатый старик: обычная детективная парочка. Будем надеяться, что Бельмон не похож на Стернвуда. Когда я договорила, он откинулся на спинку и несколько минут молчал. «Можешь думать, Ханна, что я непростительно стара, но поверь, что я далеко не идиотка» — это было любимое изречение моей матушки во время ссор и конфликтов. И к чему это мне вспомнилось именно сейчас?

— Скажите мне, мисс Вульф, могу ли я сделать из всего рассказанного вами вывод, что это вы звонили в офис моего племянника два дня назад?

Я не видела причин для того, чтобы и дальше выдавать себя за Фиону Килмартин, а потому сказала, что так оно и было.

— Прошу прощения, но он вряд ли смог бы вам чем-то помочь, поскольку Кэролайн Гамильтон никто никогда в компанию «Авиация Бельмона» на работу не нанимал, так что он был абсолютно точен в том, что велел вам передать.

— Значит, она была нанята вами? — сказала я спокойно, в то время как сводный оркестр полисменов и сыщиков наигрывал в душе моей «Аллилуйю».

— Да, это я нанял ее. Но, помнится, на очень краткий срок, а потому не уверен, что сумею быть вам полезным.

— Хотя бы расскажите, что произошло…

— Конечно. Ну, как вы уже выяснили в ходе своего расследования, я, действуя через фирму «Авиация Бельмона», обратился в лондонское агентство «Потенциал», дабы они опубликовали мое объявление о найме. Как вы, вероятно, заметили, и объявление, и собеседование были направлены на отбор девушки, которая обладала бы определенными качествами. Я понимаю, такой метод предложения работы не мог не вызвать у вас подозрений. Думаю, если вы узнаете правду, она вам, вероятно, поможет. Хотя девушка и нанималась через компанию, но исключительно для работы в моей семье. Как бы это поточнее назвать?.. Ну, скажем, мы искали общительную компаньонку для моей жены Матильды. Полагаю, мне придется объяснить вам некоторые семейные обстоятельства более полно. Мы с Матильдой состоим в браке около шести лет, и все это время пытались обзавестись ребенком. Жена гораздо моложе меня, но медицинская наука, увы, не глядит на возраст. И после многочисленных исследований выяснилось, что в организме Матильды есть определенные отклонения, не позволяющие ей зачать. А с тех пор, как мое здоровье пошатнулось, что стало особенно очевидно в прошлом году, мы поняли, что обречены на бездетность. Меня это огорчило, но не так сильно, как Матильду. Я смирился с возможностью умереть бездетным уже несколько лет назад, после смерти единственного сына. Но у меня всегда была моя работа, позволявшая как-то это переносить. А вот жена… ну, она переживала это гораздо тяжелее. Доктор посоветовал ей уехать, немного попутешествовать, но тут я начал болеть, и она не захотела надолго покидать меня. Матильда еще полна сил, у нее много свободного времени, так что я — мы — подумали, что молодая компаньонка, умная и не лишенная обаяния, поможет ей справиться с депрессией. Жена превосходно говорит по-английски, она, знаете ли, много лет проработала в компании переводчиком, да и вообще очень любит Англию. К тому же — надеюсь, вы сумеете это понять — мы не горели желанием сделать ее недомогание добычей прессы и ТВ, которые тотчас распространят эти сведения по всей Франции. Таким образом, давая объявление о найме в Англии, мы полагали, что избежим этого. Я не сомневался, что если мы сумеем найти подходящую молодую особу, возможно, с теми же интересами, что и у моей жены… Ну, так или иначе, желающие отозвались. Кэролайн Гамильтон была одной из первых, с кем нам довелось познакомиться. Она обоим нам сразу понравилась. Особенно моей жене, которая, как и эта девушка, интересовалась балетом, в свое время даже подумывала заняться им профессионально. Словом, у них с Кэролайн сразу же нашлось много общих интересов.

Тут он умолк, и сил, чтобы поднять чашку, у него оказалось достаточно. Отпив немного кофе, он продолжил:

— Лично вы с Кэролайн, если не ошибаюсь, никогда не встречались? А жаль. Это была удивительная женщина, живая, правда, немного своевольная в каком-то смысле, но очаровательная и полная энергии. Казалось, она готова к переменам, способным изменить ее будущее, к новым дружеским связям. Вообще это была сильная личность. Совсем не то, что Матильда. Словом, она подходила нам по многим показателям. В течение следующих двух месяцев мы встречались с ней неоднократно. И с каждым разом она все больше нравилась нам. В конце апреля мы предложили ей работу, она согласилась. Приехала почти сразу же. И первые шесть или восемь недель все шло просто превосходно, работа ей нравилась. Потом что-то резко изменилось. Подчас она становилась какой-то отстраненной, жаловалась на усталость, часто болела.

Мы, естественно, были обеспокоены. Матильда даже предлагала ей обратиться к врачу. Однако вскоре необходимость в этом отпала: вы, конечно, знаете, что с ней случилось. Когда она сказала нам о своей беременности, мы были просто потрясены. Особенно, жена, которая, как вы понимаете, была страшно огорчена. Конечно, я предложил Кэролайн некоторую финансовую поддержку, в чем она, вероятно, нуждалась, но было ясно, что у нас ей оставаться не стоит. Для Матильды это было бы слишком болезненно. Да и сама Кэролайн не хотела оставаться. Она уехала, насколько я помню, в начале июля. С тех пор мы ничего о ней не слышали. Нет нужды говорить, что мы часто вспоминали ее, гадая, что с ней случилось. Я теперь, увы, это знаю. И могу только одно сказать, что глубоко скорблю. Она была слишком юной для такой трагедии.

Бельмон умолк. Рассказанная им история связывала кое-какие концы. Приехала, работала здесь, затем исчезла. Календарно все сходится. Но меня терзал еще один вопрос. Хотя бы о брачных отношениях Бельмонов. Желание завести детей предполагает наличие сексуальной жизни супругов. Как это говорил Меркот о Матильде? Молодая, привлекательная и преданная… Нет, воображение в таких случаях отказывает мне. Не могу представить их на брачном ложе, как не могла в свое время представить своих родителей, занимающихся любовью. Но в конце концов это дело не мое, а Бельмона. Нет сомнений, что, дожив до его возраста, я тоже буду поругивать тридцатипятилетних, полагающих, что они имеют монополию на плотские наслаждения. Да и нет у меня оснований не верить ему.

Я очень надеялась, что мне удастся еще что-то выяснить. Но когда это, Ханна, тебе что-нибудь подавалось на блюдечке? Давай-ка, засучивай рукава, начинай трудиться.

— Она не говорила вам, кто отец ребенка?

— Мы не спрашивали, а сама она ничего об этом не говорила.

— А не делилась ли она с вами своими соображениями по поводу того, что намерена сохранить беременность?

Он молчал с минуту, затем проговорил:

— Могу только одно сказать: она не давала нам повода думать, что собирается поступить иначе.

— И не говорила, куда поедет?

— Нет.

— Еще я хотела бы спросить вас насчет денег. От близких Кэролайн мне известно, что до того, как она оставила Англию, с деньгами у нее было неважно, накопились большие долги. Говорила ли она вам об этом?

— Да нет, почти не говорила. Но у нас создалось впечатление, что некоторые материальные трудности у нее могли быть, да.

— А вы заплатили ей?

— Конечно. Мы же были ее нанимателями. И сполна оплатили ей все эти восемь недель работы.

А когда она уходила, выплатили выходное пособие за шесть недель. Кроме того, я предложил ей еще денег, но она отказалась. Помнится, я тогда подумал, что отец ребенка, кто бы он ни был, вероятно, способен обеспечить ее, и больше на этом не настаивал.

— А сколько вы ей выплатили в целом?

— Хм… Боюсь, не смогу сказать точно. Но речь, кажется, шла о годовом окладе в триста тысяч франков. Так что за три с половиной месяца это выходит что-то около ста тысяч.

Что соответствует десяти тысячам фунтов стерлингов. Малость побольше, чем потребовалось для оплаты ее жилья за три месяца и выплаты прочих долгов. Но в таком случае она вполне могла отложить что-то и на черный день. Впрочем, как ни считай, все равно выходит колоссальное вознаграждение за столь, в общем-то, легкую и приятную работу. Я сказала об этом, и Бельмон улыбнулся.

— Мисс Вульф, как вы, вероятно, догадываетесь, я человек богатый. И в силах оплачивать то, в чем нуждаюсь. А я хотел нанять хорошую девушку. И сделать так, чтобы она ценила эту работу.

— Имеете ли вы хоть какое-то представление о том, что она делала с деньгами?

Он нахмурился, будто сама постановка вопроса была ему неприятна.

— Нет, ни малейшего представления. Я просто платил, по ее просьбе перечисляя деньги в парижский банк. А уж как она распоряжалась своими деньгами, это ее дело.

— И с тех пор, как она в начале июля ушла от вас, вы ничего больше о ней не слышали?

— Нет, не слышал.

— А вы не находите это странным? Я имею в виду, что вы были столь щедры к ней, а она… Неужели вы не надеялись, что она хоть как-то будет поддерживать связь с вашей семьей?

— Я старый человек. Пути молоденьких женщин — нечто для меня загадочное. Я уже упоминал, что Кэролайн была сильной личностью. Я ни на минуту не мог допустить мысли, что она не сумеет выстоять в этой жизни. По совести говоря, я был даже благодарен ей за молчание. Ее новости, как вы понимаете, могли еще больше расстроить Матильду, которая и без того слишком слаба.

— А вы уверены, что Кэролайн не входила в контакт с вашей супругой?

— Конечно, уверен, мисс Вульф. Если бы это было так, жена мне непременно сказала бы.

— Вы уверены, что она всегда откровенна с вами?

— Не думаю, что должен…

— Извините, просто я вспомнила… ну, вы говорили, что за время пребывания Кэролайн в вашем доме они с мадам Бельмон успели привязаться друг к другу. Вот я и подумала, не могли ли они перекинуться парой слов без вашего ведома.

— Мисс Вульф, я понимаю, вам необходимо выяснить, что случилось с этой бедной девушкой, но я уже сказал все, что знаю. Все, что мы знаем.

Кэролайн Гамильтон ушла отсюда в начале июля, и с тех пор мы ничего о ней не слышали. Простите, но больше ничем вам помочь не могу.

Это был первый намек на то, что сидящий передо мной старик — фигура куда более серьезная, чем умучивший себя диетами Морис Шевалье[66]. Я выдержала небольшую паузу и спокойно спросила:

— А нельзя ли мне переговорить об этом с вашей женой?

Он улыбнулся.

— Увы, боюсь, что нет. Мне казалось, я достаточно ясно дал вам понять, что моя жена нездорова. Не хочу, чтобы ее хоть чем-то беспокоили. Я сам до сих пор скрываю от нее новости о трагической смерти Кэролайн.

— Поверьте, я не скажу ей об этом. Я бы просто…

— Виноват, мисс Вульф, но мой ответ — нет.

Я признала свое поражение и взялась за сумочку, но считала, что минута прощания еще не настала.

— Еще один вопрос. Ваш племянник, Даниель Дэвю. Предполагаю, что он знал об этой истории?

— Конечно.

— Участвовал ли он в ней на какой-либо стадии?

— Только однажды, но боюсь, что я…

— Поймите, мне необходимо разузнать обо всех мужчинах, с которыми она хоть раз входила в контакт. Я просто удивляюсь…

Речь свою я прервала намеренно. Он улыбнулся.

— Боюсь, в таком случае вы будете слишком перегружены работой. Надеюсь, вам хорошо платят за подобные услуги? — Потом, уже без улыбки, добавил: — С весны мое здоровье резко ухудшилось, и я не могу теперь справляться со своими обязанностями столь же успешно, как прежде. Мой племянник помогает мне в части заключения договоров.

— Так он встречался с Кэролайн?

— Да.

— У них были хорошие отношения?

— Мисс Вульф, я понимаю, что вы делаете свою работу, но если вы спросите меня, мог или нет мой племянник быть отцом ребенка, то я вам категорически отвечу, что нет, не мог. Догадываюсь, о чем вы спросите дальше, и сразу же говорю: нет, его здесь нет. Вчера вечером Даниель вылетел по делам в Токио. Но дней через десять он вернется и будет, несомненно, рад лично обсудить все это с вами. А теперь, если позволите, я бы обратился за содействием к своему секретарю…

Аудиенция, как видно, была закончена. И тотчас, как по мановению волшебной палочки, дверь растворилась и на пороге появился Цербер. Бельмон вновь протянул мне руку, то же самое холодное сухое прикосновение. Все равно что обменяться рукопожатием с игуаной, подумала я, хотя ни с какими игуанами никогда близко не общалась. В лифте я все еще размышляла о рептилиях. Вот уж у кого нет никаких сложностей с беременностью. Просто отложит яйцо и лежит на нем. Мадам Бельмон могла бы даже сидеть на нем.

Погода заметно ухудшилась. Представляю, что ты чувствуешь, бедняга, подумала я, стоя под козырьком парадного подъезда и наблюдая, как смешной толстяк спешит куда-то, съежившись под струями дождя и неуклюже перепрыгивая через лужи. Нет нужды говорить, что зонтика у меня с собой не было. Вернувшись в вестибюль, я попросила дежурную вызвать для меня такси, присела неподалеку от выхода и призадумалась, что же мне делать дальше.

Происходит полная чепуха. Если Бельмон говорит правду, я теряю самую перспективную версию. И тогда остается только вылететь домой, перевести дыхание, с недельку побросать кости и, если все время будет выпадать шестерка, начать играть заново. Попробовать разве, — пока Даниель Дэвю витает в японских облаках — пробраться к мадам Бельмон и выслушать ее версию компаньонства и плодородия англичанки. Вопрос только в том, куда пробираться.

Девушка за конторкой сказала мне, что такси прибыло. Я подхватила сумочку и покинула «Авиацию Бельмона». Снаружи все еще лило. Интересно, сколько это будет стоить — доехать до самого Парижа? Нет, после вчерашних расходов надо быть малость поэкономнее, хватит тебе шиковать на деньги безутешной мисс Патрик. Я назвала таксисту ближайшую железнодорожную станцию, уселась на заднее сиденье и стала смотреть на дождь.

Глава 10

Я никогда не верила в судьбу. Лучше уж самому поломать себе жизнь, чем верить, что все предопределено свыше и ты всего лишь фишка в чьей-то неведомой игре. Поэтому все случившееся через минуту я склонна рассматривать как пример позитивного нигилизма: событие, не имеющее никакого смысла, кроме того, который другие, в данном случае я, в него вкладывают.

Прямо перед нами был припаркован сияющий черный лимузин такой величины, что владелец спокойно мог бы сдавать его часть в субаренду. Залезая в такси, я, как ни странно, не обратила на него внимания. В тот момент я слишком была обеспокоена состоянием своего вымокшего костюма, так что детектив во мне на какое-то время потерял бдительность. Но не заметить ажиотаж, возникший в фойе «Авиации Бельмона», было просто невозможно.

Первым появился охранник с огромным черным зонтом. Он подошел к задней дверце лимузина и замер там в ожидании, раскрыв над головой зонт. Затем возник другой человек, скрывающийся под шляпой, и тоже раскрыл огромный зонт. Он расположился возле выхода. Прошла целая минута, в течение которой ничего больше не происходило. Со стороны это напоминало массовку, ожидавшую момента, когда можно будет поочередно ворваться в музыкальное действо «Американцы в Париже танцуют под дождем». Увы, звезда этого шоу сама не плясала. Малость староват, хотя отнюдь не инвалид: для человека, который всего пятнадцать минут назад не мог толком ответить на рукопожатие, ходил он довольно прытко. Одет он был в элегантное черное пальто с поясом и поднятым воротником, на голове не менее элегантная фетровая шляпа. И тридцати секунд не заняло у него путешествие от дверей офиса до машины. Причем держатели зонтов защищали босса так усердно, что ни одна дождевая капля на него не упала. Кроме того, в течение этого времени никто не входил в здание и не выходил из него. Было такое впечатление, что весь персонал трепетно приник к оконным стеклам, провожая своего господина взглядами и желая ему доброго пути. Но миссис Дэнверс, вне всякого сомнения, даже в такие минуты призывает всех вернуться на свои рабочие места.

Дверь лимузина захлопнулась, оставив охранника стоять под дождем. Шоу закончилось. Я была так основательно увлечена сим зрелищем, что чуть не пропустила следующий акт. Таксист, все это время сидевший как загипнотизированный, только теперь, когда лимузин бесшумно отъехал, очнулся и, обернувшись, спросил:

— Так куда, вы сказали, мы едем?

Вы, надеюсь, поймете меня, если я сознаюсь, что ощутила некоторую дрожь профессионального наслаждения, услышав собственную реплику:

— Я передумала. Едем за той машиной.

И мы тотчас тронулись и поехали, хотя таксист вполне мог заявить, что ни каскадером, ни автогонщиком не является, или поинтересоваться цветом денег, которыми я собираюсь расплачиваться за его мастерство и умение маневрировать на большой скорости. Этот — нет! Этот взял с места в карьер. Я по опыту знаю, что любой водитель такси — это как первое свидание — или оправдывает ваши надежды, или оказывается настоящим бедствием. Однако после вчерашнего вечера я заслужила романтическую разрядку. Он стрельнул в меня быстрым взглядом и с небрежностью бывалого профессионала спросил:

— Мы как? Демонстративно? Или будем держать дистанцию?

— Держите дистанцию, — сказала я, тоже пытаясь выглядеть так, будто для меня погоня и преследование — дело чуть ли не каждодневное. — Вижу, вам такое не впервой.

Он бросил на меня взгляд, какой французы приберегают для безногих лягушек, налипших на колеса и грозящих пустить машину юзом.

Первые десять минут или около того все шло так, как это показывают в боевиках. Столь огромный и блистающий лимузин потерять из виду не так уж просто, тем более что в индустриальной зоне движение было умеренное. Мой лихой водила, который, очевидно, смотрел те же фильмы, что и я, закурил сигарету и расслабленно откинулся на спинку сиденья, без усилия держа дистанцию. Но промзона Руасси скоро кончилась. Левая сторона предлагала возвратиться в Париж, правая же — манила указателем дальнейшего маршрута и выходом на автостраду. Лимузин шел по правой стороне, а потому скоро свернул на трассу и стал набирать свою настоящую скорость.

Автострада сразу покажет, кто здесь рядовой автолюбитель, а кто профессионал, если не сказать — гонщик. Лимузин сразу выехал на скоростную полосу и пошел себе, ни на кого не оглядываясь. Расстояние между нами начало увеличиваться. Уж сколько времени прошло, а я до сих пор помню, как стали увлажняться мои ладони. Таксист двинул в середину трассы, приспустил стекло, выкинул окурок, после чего сосредоточился на дороге, и тело его теперь было напряжено. Первые десять минут мне казалось, что мы вот-вот их потеряем. Но небольшая машина имела сильный мотор, и дистанция между нами постепенно начала сокращаться. Я со смутным удивлением подумала об ограничении скорости и о том, как отнесся бы важный бизнесмен, вроде Бельмона, к попытке постового указать ему на нарушение правил дорожного движения. И вообще, почему он так гонит? Ведь он же не знает, что его преследуют. Дистанция между нами выдерживалась постоянная, и шикарный зад лимузина мы своими фарами отнюдь не озаряли. Ландшафты французских предместий, проносившиеся мимо, ничем не отличались от всяких других ландшафтов, мелькающих за окнами машины, мчащейся на большой скорости. Я испытывала сильное возбуждение от погони и от того, что ситуация все больше напоминала кинобоевик. Так мы гнали еще некоторое время, и когда миновали поворот к аэропорту Шарля де Голля, я впервые подумала о материальном обеспечении затеянной мною авантюры.

Взглянув на счетчик, я обнаружила, что он успел навертеть сто девяносто семь франков, а маленький циферблат справа сулил быстрое увеличение этой цифры. Смекнув, во что мне обойдется погоня, я ужаснулась. Прилетев, я обменяла в аэропорте сотню фунтов на франки, но все это время жила не по средствам и сегодня намеревалась обменять в банке еще. После вчерашних поездок на такси, выпивки и доли в оплате ужина от одной сотни франков почти ничего не осталось. Я пропустила банкноты сквозь пальцы. Революционерка Делакруа[67], размахивая флагом, четыре раза ткнула в меня своими титьками. Четыреста франков.

Плюс еще кое-какая мелочь… А ведь придется добавить таксисту за сообразительность и готовность к участию в погоне. Счетчик уже показывал двести пятьдесят франков и продолжал наращивать обороты. Интересно, как они там, в боевиках, решают эти проблемы? Я, например, ни в одном фильме подобной ситуации не видела. А лимузин перед нами на крейсерской скорости продолжал свое самоуверенное и независимое перемещение в пространстве. А что это говорил мне сегодня утром в Руасси тот, первый таксист? Пока одни финансовые магнаты стараются устроить свою контору поближе к дому, Бельмон работает в глубинке, вместе со своим трудовым коллективом, да и живет неподалеку от Руасси. Неподалеку! Господи, спаси и помилуй!

Теперь я смотрела не столько на автотрассу, сколько на циферблат счетчика. Сантимы отщёлкивались слишком быстро. При скорости сто пятьдесят километров в час за минуту нарастал чуть ли не фунт. Еще двадцать минут такой погони, и я практически останусь без денег. Великолепно! Неужели все классически возвышенные моменты моей жизни вечно будут превращаться в жалкий и ничтожный фарс? Я начала мысленно готовить небольшую речь о личных чеках и ценности английского фунта стерлингов, а счетчик все накручивал и накручивал, будто давно истомился по работе. Мы уже наездили на триста франков, когда шофер вдруг выругался и ударил по тормозам. Я проглядела момент, когда лимузин, до того ровно маячивший перед нами, свернул на боковую дорогу. Свет задел указатель, и я успела заметить лишь одну букву «С», с которой начиналось название местности. Где это? Куда?.. Господи, сделай так, чтобы это было не слишком далеко от автострады!

Дождь превратился в изморось. Таксист пересек крайний ряд чуть не под носом у медленно двигающейся вереницы из пяти машин. Лимузин, свернувший направо, уверенно удалялся от автострады. Мы на расстоянии следовали за ним. Я пыталась запомнить особенности местного ландшафта. Он был почти плоский, с длинными волнистыми полями, на горизонте вырисовывались зоны густых заповедных лесов. Таксист снизил скорость; теперь, кроме нас и лимузина, никого на дороге не было, так что нам пришлось малость поотстать, дабы не вызвать подозрений. Но тут мы потеряли роскошное авто из виду, оно свернуло и скрылось в извилинах живых изгородей. Я взглянула на счетчик: уже триста сорок семь франков, и это еще не предел. Мы вернулись назад, медленно повернули направо, спустились по довольно крутому откосу, оставив слева маленький каменный коттедж, казавшийся заброшенным. Напротив стоял крепкий красивый фермерский дом, свежеокрашенный и расцвеченный расписными ставнями. А затем, после плавного поворота, мы увидели впереди справа кованые двойные ворота, от которых длинная подъездная аллея вела к огромному зданию. На этой прямой, ярдов в пятьдесят, дорожке лимузина не было. Таксист как-то весь напрягся, и мы, проехав немного дальше ворот, оказались в густой тени живой изгороди. Дальше дорога, на которой мы стояли, превращалась в колею, заброшенную и заросшую травой, но все еще хорошо заметную. Здесь тоже явно никто не проезжал. Нажимая на тормоза, таксист пробормотал нечто весьма презрительное о Святой Марии, чем превратил три бумажки будущих чаевых в две.

Заглушив мотор, водитель взглянул на счетчик, где торжествовала цифра триста шестьдесят восемь, повернулся ко мне и довольно-таки резко спросил:

— Рассчитаемся здесь или желаете, чтобы я вас подождал?

Французские дамочки с флагами и титьками, дрожавшие в моей сумочке, замерли в тревожном ожидании. Черт меня побери, если я знаю, что делать дальше!

— А далеко ли отсюда до ближайшего города? Он ухмыльнулся.

— До Санлиса-то? Да километра четыре. Я перевела дыхание.

— Знаете, у меня в сумочке четыреста франков. Если вы подождете меня несколько минут, мы поедем туда, где я смогу обналичить чеки и расплатиться с вами. Вы как?

С минуту он пристально смотрел на меня, потом наконец мрачно спросил:

— А что вы будете делать, если на счетчике будет четыреста десять франков?

Он, как видно, не верил, что я раздобуду еще какие-то деньги, полагаясь теперь только на объявленные четыреста и заранее оплакивая грезившиеся ему хорошие чаевые.

— Ну, выйду, не доезжая до четыреста первого франка, — с улыбкой ответила я.

Он пожал плечами в той экстравагантной манере, в какой пожимают плечами французы, подражая жестам любимых английских актеров. А потом все нее улыбнулся. Благодарю Тебя, Господи, за опыт Второй мировой войны, прозвучало во мне. И кто сказал, что от истории нет никакой пользы?

— Ладно, я подожду. Но вы там побыстрее. И… — я в этот момент уже наполовину вылезла из машины, — и оставьте свою сумочку.

Даже от ворот было видно, что это за дом. Глядя на подобные строения, начинаешь понимать, почему во Франции произошла революция. Он впечатлял не столько размерами, сколько своей надменностью. Высокомерно глядя на тебя сверху, он будто говорил: «Ну? Разве я не прекраснее окружающего меня мира?» И правда, он, рукотворный, будто увенчивал ландшафт, созданный матушкой-природой. Изумляло совершенство симметрии, кажущаяся легкость, чистые линии и элегантность. Я насчитала десять окошек на верхнем этаже и четыре больших окна до полу на первом этаже. Интересно, как Бельмоны распоряжаются этим особняком? Переезжают из помещения в помещение или живут во флигеле, оставляя весь дом во власти распада в духе мисс Хэвишем?[68] Местность выглядит совершенно безлюдной, и если бы не лимузин, как огромный ухоженный черный кот отдыхающий неподалеку от лестницы, можно было подумать, что дом необитаем. А что будет, если я решусь со скрипом открыть ворота и, похрустывая гравием дорожки, направлюсь к дому? Неужели и теперь, когда дело зашло так далеко, мсье не разрешит мне встретиться со своей женой?

Я положила руку на кованую завитушку ворот, глядя, не появится ли из какой-нибудь потайной сторожки старый привратник — преданный вассал, дабы с ворчанием взять мою визитную карточку. Даже погремела замком. Если слуга и был, то он не появился, зато у него имелись подручные. Они выскочили из-за кустов, растущих слева от дома, рыча и воя, троица стремительных черных ребят мускулистого сложения, способных обратить в бегство любого, кто вторгнется в чужие владения. Возвращаясь к машине, я подавила в себе желание бежать. Таксист тотчас завел мотор. В зеркале я видела, что он изо всех сил старается сохранить серьезное лицо.

До Санлиса было десять минут езды, но я так увлеклась наблюдением за счетчиком, что даже не заметила, как мы прибыли. Старинная площадь, до которой он подбросил меня, была вымощена брусчаткой, хотя средства передвижения на ней стояли исключительно современные. Набило четыреста двадцать семь франков. Я вытащила четыре банкноты и добавила к ним три десяти-франковые монеты, давно уже гревшиеся в моей ладони, поскольку я приготовила их заранее, страшась упустить тот момент, когда счетчик покажет сумму, превышающую мою платежеспособность. Он взял деньги и пересчитал их, после чего бесстрастно воззрился на меня.

— И это все?

Я подавила в себе нарастающую панику и как можно более спокойно ответила:

— Я ведь говорила вам, что у меня только четыреста франков и мелочь. Но если вы довезете меня до банка и немного подождете, я получу наличные, и вы останетесь довольны.

На лице его выразилось нечто, не совсем мне понятное, он засунул банкноты в карман, после чего вернул мне три десятифранковые монеты.

— Берите, берите! — настоятельно проговорил он. — Вам понадобится заказать себе немалое количество чашечек кофе, пока вы дождетесь открытия банка. — Ухмылка его при этом была прямо-таки омерзительна. Он включил мотор и на прощанье от души высказался: — Нечего и гонять было. Спросили бы у меня сразу, куда едет мистер Бельмон, я бы вам там, на месте, дал точный адрес. Потому что у нас каждый ребенок знает, что его загородная резиденция находится неподалеку от Вилльметри.

И, тронувшись с места, он вскоре растворился в потоке уличного движения. Я посмотрела на собственную ладонь, где лежали три монеты, и лениво спросила себя, сколько может стоит поездка на автобусе от Руасси до Санлиса. «Ханна, дорогая, — почто нежно прошептал мне на ухо голос Фрэнка, — сколько раз я говорил тебе, не торопись идти на большие расходы. Всегда обычно находится более дешевый способ получить то, что тебе требуется».

— Ох, Фрэнк, не трави ты мне душу! — громко воскликнула я и осмотрелась в поисках банка.

К моменту ланча у меня уже были деньги в кошельке и пристанище на ночь. Не отель, частный пансион, но чистый, тихий и достаточно дешевый, что хоть как-то успокаивало мою совесть, страдающую из-за сотни фунтов, брошенных на ветер — на еду, выпивку и такси. Я позвонила в парижскую гостиницу и сказала, что если им понадобится номер, они могут взять его, а я вернусь через день-два и заберу свои вещи. Затем, вслед за хозяйкой пансиона, я поднялась чуть не под самую крышу. Лестница по мере подъема становилась все уже. Из моего окна открывался вид на замысловатый узор старых крыш, над которыми чуть дальше вздымался шпиль кафедрального собора. Исключительно красиво, сказала я ей. Она кивнула в знак согласия и задержалась в дверном проеме. Я поняла это как приглашение к разговору и спросила, есть ли здесь интересные исторические памятники и здания. Кроме прочего, она поведала мне и о Вилльметри, и о красивом особняке, который можно видеть за коваными узорными воротами. А чей он? Ох! А я и не сказала? У нас все знают, что это собственность Бельмона. Здание середины семнадцатого века, когда-то принадлежало младшей ветви аристократического рода, чьи потомки избежали гильотины, только были малость не в себе из-за частых кровосмешений. Бельмон купил особняк двадцать лет назад и постепенно, комнату за комнатой, отремонтировал, вернув ему прежний блеск. Об этом-то люди знали, а больше, пожалуй, ни о чем. Бельмоны, по всему видно, люди замкнутые, особенно новая мадам. Она держится сама по себе, нигде не бывает, ни с кем не знается, разве что съездит иногда в Париж пройтись по магазинам. Санлис, видать, для нее слишком мал и слишком провинциален. Хозяйка сделала это заявление с определенным изгибом губ. Мол, не успело и двух веков пройти после революции, а уже расплодились новые богатеи, и по всему видать, что не стали демократичнее тех, прежних. Итак, кажется, пошла политика. А как насчет транспорта?

В три часа пополудни, подвернув полы юбки под себя, я мчалась на велосипеде в сторону Вилльметри; рюкзак с бутылкой вина и багетом Багет — длинный французский батон.] лежал в багажной корзинке. Это не самый лучший способ путешествовать по Франции, но уклоны были мягки, и, если верить хозяйке, одолжившей мне свой велосипед, только при такой неспешной езде и можно хорошенько рассмотреть все, что ни встретится тебе по дороге. В былые-то дни, говорила она, все французские путешественники предпочитали подобный способ передвижения, тогда ведь у всех были велосипеды, а для провинции это куда как лучше машин. После первой пары километров мне надоело чувствовать себя героиней французского Сопротивления, и я погрузилась в выработку дальнейшей стратегии. Даже физическая активность казалась отдыхом после стольких дней, потраченных на перепахивание глубинных залежей моего сознания. Дождь давно прекратился, выглянуло солнце. Выехав из городка, я через некоторое время остановилась и сняла с себя шерстяную кофточку. Благодаря дыре в озоновом слое воздух был прогрет слишком, пожалуй, сильно для марта, но, как истинный друг планеты Земля, я радовалась всякой погоде, не возлагая вину за неудобства на матушку-природу. По пути мне встретилась парочка велосипедистов, старик и молоденькая женщина с младенцем, укрепленным у нее на спине. Мы приветствовали Друг друга взмахами рук. Больше никто навстречу не попадался, и велосипед начал казаться мне машиной времени. Возможно, доехав до особняка Бельмона, я наткнусь там на бледных аристократов в пастушеских одеяниях, изображающих бедняков, а Кэролайн Гамильтон останется лишь воспоминанием о будущем. Кэролайн Гамильтон, приемная дочь моей клиентки, юная танцовщица, прыгнувшая с речного берега, унося на тот свет младенца, готового выйти на этот свет. Тайна. Потому-то меня сюда и занесло. Я не вспоминала о ней с самого утра, а само это утро казалось мне сейчас страшно далеким. В порядке эксперимента я вообразила, что иду по ее следам, погружаюсь в глубь страны, прислушиваясь к трелям французских сверчков и редким петушиным выкрикам. Была ли она счастлива здесь? И если да, то долго ли? И чье семя заполучила в свое лоно под этим летним солнцем? Возможно, в конце пути ответ отыщется. Я почти видела плоды, созревающие в зарослях бельмоновских владений и ожидающие, когда их сорвут. Дорога пошла под уклон, и велосипед мчался теперь к основанию холма. Если я когда и чувствовала свою непобедимость, то именно теперь.

Вилльметри был так мал, что я чуть не проскочила мимо него. Не больше деревни, несколько домов, а вокруг опять поля и перелески. Передо мной была прямая дорога, в отдалении делавшая долгий плавный поворот. Похоже, это именно то место, где мы с моим лихим водилой потеряли лимузин из виду, вернулись и, повернув направо, вскоре достигли железных ворот. Я неторопливо проделала тот же путь, заметив блеснувшие над кронами деревьев башенки, будто шахматные фигурки обступившие с четырех сторон кровлю особняка. Я постаралась унять нервную дрожь. Почему бы тебе, в самом деле, не отступить, прошелестел где-то внутри вероломный голос? Да нет, сыщица, прикрикнула я на себя, это всего лишь ветер воет в полях. А голос все свое: прислони велосипед к дереву, присядь на пенек, пожуй хлебушка, запей его винцом и улетай домой с бутылочкой кальвадоса и воспоминаниями о ранней французской весне. Нет уж, Ханна, пожуешь после работы, а отдыхать будешь на ходу. Бросай свой велик и отправляйся туда.

Я огляделась в поисках подходящего места, где можно было бы его спрятать. Жители Санлиса наверняка не были похитителями велосипедов, но, живя в Лондоне, непременно обзаведешься своего рода паранойей и ни за что не оставишь велосипед без присмотра. К тому же он еще и чужой, да и перспектива тащиться три мили до городка по такой непредсказуемо переменчивой погоде не особенно согревала душу. В конце концов я засунула средство передвижения и рюкзак в канаву на краю поля и сверху прикрыла ветками. С собой взяла только сумку, где лежал увесистый шмат наивкуснейшей конины, упакованный в полиэтилен, захваченный мною просто так, на всякий случай…

Но псов вроде не слышно. Я погремела воротами. Никого и ничего. Может, они спят, по примеру французских крестьян, всегда готовых урвать среди бела дня часик-другой для сна? Машины тоже нигде не видно. Но это не значит, что хозяин уехал, возможно, ее просто отогнали в гараж. Надо бы узнать поточнее. В конце подъездной дорожки купался в солнечных лучах особняк. Ворота, кажется, единственный путь внутрь. Тогда поставщики хлеба, молока и туалетной бумаги, входя в ворота, хорошо видны из окон особняка. А не пройти ли по периметру ограды и не поискать ли таких местечек, которых не видно из дома? Поскольку никто меня сюда не приглашал и вряд ли я похожа на поставщика провизии, то и нечего рисковать, пытаясь проникнуть на частную территорию через главные ворота.

Пройдя вдоль ограды примерно милю, на другой стороне длинного холма я обнаружила место, где деревья, перемежавшиеся с густыми зарослями кустарника, позволяли вскарабкаться на ограду. Пришлось прыгать с высоты пять-семь футов, но почва была мягкая, так что я приземлилась благополучно. Вокруг были те же лесные заросли. Ни собак, ни птиц, ничего. Я постояла, прислушиваясь и выжидая. Дом был где-то справа, и я двинулась в его сторону, спускаясь по пологому склону холма. В самом низу путь мой пересек небольшой ручей. Я с удовольствием погрузила руки в его струи и даже попила. Вода была чистой и приятной на вкус. На другой берег я перешла по затейливому мостику, составленному из больших плоских камней, положенных в воду. Когда деревья расступились, передо мной неожиданно открылся эффектный вид. Большая овальная лужайка, обрамленная высокими каштанами, доходила до самого дома, до его заднего фасада, огромного и монументального. Почти примыкая к особняку, полукругом располагались конюшни, давно ставшие помещениями для гостей или слуг. На полпути к дому уютно покоилось в зеленой ложбинке продолговатое озерцо, местами заросшее тиной и лилиями, и солнце играло на его поверхности в свои замысловатые игры. Легко можно понять аристократа, которого сей умилительный пейзаж заставлял забыть, что одно из его поместий пошло с молотка.

Крадучись по краю лужайки, я сбоку приблизилась к особняку. И когда это произошло, романтик во мне уступил место реалисту. Не прежние времена!

Осмотрев стены дома, нельзя было не заметить признаков охранной системы. И я не дала бы руку на отсечение, что где-то здесь, рядом, не припарковано роскошное авто хозяина поместья. Так что даже если у мадам Бельмон и есть что мне рассказать, то как мне проникнуть в дом, дабы выслушать ее?

Во второй раз за этот день судьба распорядилась по-своему. Раздался шум, не предвещавший ничего хорошего. Может, кто-то спустил их с цепи, чтобы они прогулялись, а может, они просто хорошо выспались на сытый желудок, а теперь, проснувшись, почуяли своим собачьим нюхом, что пришел чужой. Пространство между особняком и поляной они преодолели в считанные секунды и выглядели на такой скорости скорее посланцами ада, нежели простыми сторожевыми псами. Нет, это совсем не такие домашние животные, которые, прежде чем начать с неприятным чавканьем тебя кушать, станут разглядывать имя на визитной карточке. Конюшни находились слева, не менее чем в пятидесяти ярдах от меня. Но я уже успела вытащить из сумки мясо, освободить от упаковки и бросить в сторону набегающих тварей. Однако смотреть, достаточно ли они проголодались, чтобы клюнуть на угощение, не стала. Нет, напротив, со спринтерской скоростью я бросилась к конюшням и ухватилась за какую-то ручку. Ужасающий лай и рык временно поутихли. Зато издалека донесся голос человека, который отзывал этих отродий дьявола. Дверь не поддавалась, но справа вверху обнаружилось небольшое окошко. Я ударила в раму туфлей, и оно распахнулось. Перевалившись через подоконник, я услышала, что звуки, издаваемые псами, приближаются.

Я осмотрелась. Интересно! Куда ни влезешь, обязательно окажешься в уборной. «Вентиляция против безопасности» — краткая монография о некоторых способах взлома и вторжения. Закрыв окно, я в изнеможении присела на унитаз. Еще можно было их слышать, где-то снаружи стены отражали эхо злобного лая, будто приглашающего меня честно выйти и отдаться им на растерзание. Но я, конечно, не вышла, а продолжала сидеть, затаившись.

Человеческий голос стал теперь громче.

— Ко мне, ко мне, ребята! Что это вы там затеяли? Бросьте гонять этих клятых кроликов, все равно не догоните. Ко мне!

Ханна Вульф далеко не такой стремительный агент, как хитроумный кролик, но и ей, кажется, удалось оставить псов с носом. Однако сердце тайного агента трепыхалось почище, чем у какого-нибудь загнанного кролика. Честно говоря, оно даже куда-то провалилось. Затем, когда сердце вернулось на свое место и восстановило прежние отношения с остальными частями и органами тела, я встала и потихоньку открыла дверь.

Снаружи распространилось безмолвие, океан безмолвия, глубокий и темный. Он смирял меня и в то же время ободрял. Дома, закрытые на зиму, имеют какую-то свою, особую атмосферу, будто тишина в них постепенно возобладала над временем, так что в самом доме этой тишины становится слишком много и она начинает давить на двери и окна, пытаясь вырваться. Волна немоты, исходящая от летнего дома, окатила меня с ног до головы, а я все стояла, таясь и выжидая. Это одна из особенностей моей работы, уметь выждать подходящий момент, установив добрые отношения с тишиной. По собственному опыту я знала, что в такие напряженные моменты можно впустую истратить массу энергии, шарахнувшись от какого-нибудь непонятного звука, которого вы даже не слышали, который вам только пригрезился. Я вошла и ждала, когда перестроится зрение. В сумеречном свете прорисовывался холл, в который выходило три двери. Я открыла ближайшую и оказалась в большом помещении, тускло освещенном светом, пробивающимся сквозь полузакрытые жалюзи. Можно было разглядеть диван, два легких стула, полированный деревянный пол. Просто и хорошо. В середине лета, пронизанное солнечными лучами, это помещение, напоминающее веранду, наверняка было магически прекрасным. Я прошла через него в коридор.

Широкая винтовая лестница уходила в потемки. Перила под пальцами казались страшно холодными. Я насчитала семнадцать ступеней. Наверху, на лестничной площадке было еще темнее, но угадывались три двери, расположенные рядком, словно узкие девичьи кроватки в общей спаленке. Крадучись вдоль стены, я добралась до первой двери. Как обычно, это оказалось если не уборной, так ванной, но, к счастью, с окном, чьи жалюзи частично пропускали свет. И дверь на противоположной стороне помещения вела еще куда-то.

Будто в тайный сад, я проникла в спальню, достаточно большую и, как зебра, украшенную широкими полосами солнечного света, проникающего сквозь полуоткрытые жалюзи. Полосы эти пересекали все, что попадалось на их пути, — двуспальную кровать с узорным шелковым покрывалом, кресло и комод тикового дерева, увенчанный вазой — единственным здесь произведением искусства. Шаги отдавались на деревянном полу резкой музыкой. Почти сразу же мне отчетливо вспомнились другие звуки. Это балерины, отражаясь в огромном настенном зеркале, встав на пуанты, извлекали из деревянного пола репетиционного зала глуховатый ритмичный стук. Не знаю, что тому виной, — затейливая ли игра светотени и скрип половиц или та спартанская простота, что напомнила мне о другой, лондонской комнате, — но только я вдруг остро почувствовала, что она здесь была, что я нахожусь в комнате, где жила Кэролайн Гамильтон. Послеполуденное солнце вливалось сюда, и я выглянула наружу. Но садовый ландшафт в обрамлении дальних лесов не вызывал ощущения, что она бывала и там. Нет, только здесь.

Наконец-то, подумала я и начала поиски. Заглянула в платяной шкаф, проверила ящики стоявшего возле кровати столика. Но обнаружила лишь тонко разлинованную бумагу и липкий запах нафталина и просыпавшейся марихуаны. Я перевернула вазу, в надежде, что там что-то может быть спрятано. Тщетно. Заглянула в ванную, но и там все было чисто убрано и ничего не нашлось: ни салфеток, ни пилочек для ногтей, ни английской булавки — словом, ни единого признака человеческого пребывания. Если я не ошибаюсь, то здесь кто-то здорово постарался с уборкой. На этом этапе пришлось признать поражение. Я задвинула ящики и вышла.

Спустившись по лестнице, я увидела, что дверь в гостиную приоткрыта. Я подошла и заглянула, пытаясь рассмотреть все, что входило в поле зрения. Возле полуосвещенного окна висела картина, изображающая одинокую женскую фигурку. Я приблизилась. Балерина, прозрачно написанная акварелью, стояла на сцене в луче прожектора, ее подбородок высоко поднят, лицо залито светом. Знаки, символы, знамения. Они явственно проступают во всем. Если Кэролайн спала в той спальне, где я побывала, то почему бы ей и в этой гостиной не сидеть? Мне удалось немного приоткрыть жалюзи, и, словно в магическом фонаре, проявились диван, ковер, книжный шкаф и небольшой столик. Оба его ящика были заперты. На столе находилось пресс-папье из граненого стекла, а под ним два маленьких ключика. Один ключ подошел. Внутри было то, что обычно бывает в ящиках письменного стола, — бумага, конверты и всякая канцелярская мелочь. Во втором ящике я обнаружила это: тонкую пачку танцовщиц Дега — ожидающих в кулисах, склонившихся к своим туфелькам, схваченных глазом художника во всей обыденности и непринужденности их каждодневной жизни. Всех их я видела прежде, изучая собрание открыток в картонной обложке. Помнится, я ехала в поезде, за окнами шел дождь, это было миллион лет назад. Я перебрала их. Здесь должно быть семь или восемь штук. Находка произвела на меня тяжелое впечатление, но я все же пересмотрела их. Одну за другой, как плохие карты, выпавшие при игре в покер. На обороте они все были чисты. Кроме одной, последней. На ней был указан адрес: Мисс А. Патрик, Роуз-коттедж и так далее. А рядом слова простого послания. Все то же самое, и это так угнетало, что пальцы мои дрожали.

«Видела «Щелкунчика» в Ковент-Гардене. Разочарована. Зря и ходила. Собираюсь где-то весной навестить вас.

Надеюсь, у вас все хорошо. Счастливого Нового года. Любящая вас Кэролайн»

И внизу дата — «14 января».

Глава 11

Я на спринтерской скорости преодолела дистанцию между конюшней, превращенной в летний домик, и парадным подъездом, и осталась, благодарение Богу, целой и невредимой.

— Его нет.

Душа моя возликовала!

— Понятно. В таком случае я хотела бы, чтобы вы доложили обо мне мадам Бельмон.

— Кто вы?

Даже по тому, как она открыла дверь, сразу было видно, что тут не привыкли к визитам незваных гостей. Что и не удивительно, памятуя о наличии таких сатанинских псов. Мы сразу же не понравились друг другу, она и я. С ее стороны неприязнь, несомненно, вызвал вид моей одежды: слишком много джинсы и отвратительно грязные башмаки. А мне не глянулось ее чрезмерно длинное лицо и тонкогубый рот, который, похоже, не растягивался в улыбку со времен подавления студенческих беспорядков 1968 года. Тем не менее я улыбнулась ей своей особо ясной улыбкой, которую обычно приберегала для уличных регулировщиков.

— Достаточно будет сказать, что я подруга Кэролайн Гамильтон и что я приехала из Англии.

В чем, в чем, а в наличии дурных манер эту женщину обвинить было трудно, иначе, подозреваю, она просто захлопнула бы у меня перед носом дверь, оставив на площадке парадной лестницы. Но она позволила мне войти и попросила немного подождать, а сама тихонько простукала каблучками холл и скрылась в дверях в конце длинного коридора, совсем как белый кролик из «Алисы» в поисках королевы. Отдав дань восхищения внутреннему убранству дома и досчитав до десяти, я отправилась следом за ней.

Ожидая увидеть гобелены восемнадцатого столетия, я обнаружила огромную оранжерею. Солнце с трудом пробивалось в эти джунгли сквозь стеклянные панели. В центре, как во временном лагере участников сафари, вольно раскинулся светлый и весьма элегантный плетеный мебельный гарнитур из трех предметов. Воздух был здорово перегрет испарениями, исходящими от обильной растительности, и насыщен кислородом, которого столь не хватает многим людям. На ум пришло слово «санаторий». Среди листвы виднелась темноволосая голова домоправительницы, она что-то настойчиво говорила. Из глубин тропических зарослей ей ответил голос хозяйки. Я пару раз кашлянула. Домоправительница обернулась, стрельнув в меня убийственным взглядом, и решительно бросилась в мою сторону. Я приготовилась к отступлению, но женский голос, бесстрастный и повелительный, охладил ее порыв.

— Оставьте, Агнес. Раз леди проделала такой путь, я непременно встречусь с ней.

Когда она появилась из джунглей, у меня глаза на лоб полезли. Если за деньги не купишь любовь, то уж красоту-то приобретешь с легкостью. Высокая, пяти футов и девяти или десяти дюймов, с длинными конечностями и шапкой коротких сияющих белокурых волос, мадам Бельмон оказалась настоящей красавицей. И разительно похожа на кого-то, кого я знала. Это вызвало у меня настоящий шок, потому что я почти сразу поняла, на кого она так сильно похожа.

Отрасти она волосы, нацепи балетные туфельки и побольше присборенного тюля, и вот вам вылитая Кэролайн Гамильтон. Забавно, что Бельмон ничего не сказал мне об этом сходстве. Впрочем, он ведь не намеревался знакомить меня со своей супругой.

Матильда с улыбкой приблизилась ко мне и подала руку. Вблизи она выглядела старше Кэролайн, ей было лет тридцать пять, может, чуть больше, но она была явно из той редкой породы женщин, которым глубокие морщины не угрожают. Уж так, видно, устроено их лицо. Хозяйка дома улыбнулась, и мне показалось, что для женщины, страдающей сильными приступами депрессии, она выглядит слишком уж здоровой. Даже кожа ее светилась. Возможно, это последние достижения косметологии, хотя иной восхищенный мужчина назвал бы мою догадку чудовищной ложью.

— Добрый день. Простите, не знаю вашего имени…

— Ханна, Ханна Вульф.

— Я рада нашей встрече, мисс Вульф. Не многие решаются прийти к нам вот так, запросто, не дожидаясь приглашения. Не желаете ли чашечку кофе? Или вы предпочитаете чай?

По-английски она говорила хорошо, с очаровательным легким акцентом. Вероятно, когда она служила переводчицей, то работа у нее ладилась, хотя с первого взгляда видно, что природой этой женщине уготована лучшая участь.

— Благодарю вас. Лучше кофе.

Она перевела мою просьбу Агнес, которая явно считала, что это ниже ее достоинства, обслуживать особу, подобную мне, но не поднимать же, в самом деле, восстания. Всем своим видом выразив неудовольствие, она повернулась на каблуках на манер прусского гвардейца и быстро покинула оранжерею. Я, естественно, сделала вид, что ничего этого не заметила.

И вот мы остались наедине с мадам Бельмон. Она предложила мне присесть, затем уселась напротив, вытянув перед собой свои длинные гладкие ноги. Нельзя было сказать, что она обеспокоена. Очевидно, она принадлежала к тому типу женщин, которые не спешат выказывать своих чувств. Я все еще соображала, как бы получше расположить ее к себе, но она заговорила первой:

— Вы были близкой подругой Кэролайн? Могу себе представить, как сильно вы огорчены! Я все еще не вполне верю в случившееся. Она была такой живой, такой милой и энергичной девушкой. Просто невозможно представить ее мертвой.

Челюсть моя наверняка бы отвисла, не успей я подпереть подбородок рукой. А что это говорил мне Бельмон? «Не хочу, чтобы ее хоть чем-то беспокоили. Я сам скрываю от нее новости о трагической смерти Кэролайн», — это его точные слова.

Герой войны Жюль Бельмон обманул меня, но он и не обязан был говорить мне правду. Я устыдилась и решила не брать с него пример.

— На самом деле, мадам Бельмон, я не подруга Кэролайн, а частный детектив. Меня наняли для расследования обстоятельств ее смерти.

С минуту она внимательно смотрела на меня, будто оценивала, могу ли я справиться с решением подобной задачи.

— Господи! Не слишком ли вы молоды для такой работы? — Сказав это, она улыбнулась. — Впрочем, думаю, не я первая задаю вам этот вопрос.

Я кивнула. Такой же вопрос совершенно спокойно можно задать и тебе, третья жена прославленного военного героя, подумала я, но вслух, конечно, этого не сказала.

— Как вы нашли нас?

Я вкратце все ей рассказала, умолчав, естественно, о факте воровства. История моя прозвучала вполне убедительно.

— Понятно. И теперь вы желаете расспросить меня о Кэролайн?

— Да.

Она кивнула.

— Ну, не уверена, что мне есть что сказать. Думаю, вам лучше поговорить с моим мужем.

— Я уже говорила с ним.

И что-то молниеносно метнулось под ее полуприкрытыми веками. Естественно, он предупредил ее. О чем же еще могли говорить они за ланчем?

— В таком случае мне вряд ли есть что добавить, я действительно знаю не больше, чем он.

— Он сказал мне, что в мае вы наняли Кэролайн Гамильтон в качестве компаньонки. Но она проработала у вас только восемь недель, а потом, когда обнаружилась ее беременность, ушла от вас.

Матильда выдержала мой взгляд. С минуту ничего не говорила. У меня появилось ощущение, что она наблюдает за мной столь же внимательно, как и я за ней, и что вообще она человек сильный. Вдруг она опустила глаза.

— Да, полагаю, что так все примерно и было. Боюсь только, что не очень хорошо ориентируюсь в датах. — Но все в ней будто кричало: «Я лгу, лгу!»

Спокойно, спокойно, Ханна!

— Хотелось бы знать, мадам Бельмон, в течение тех восьми недель, что Кэролайн находилась здесь, она когда-нибудь просила вас или вашего мужа отсылать через Лондон ее письма или открытки?

Она, казалось, обдумывала ответ. Наконец сказала:

— Нет, не помню такого, нет. Но вы можете спросить Жюля. Или Даниеля. Даниель часто летает в Лондон по служебным делам. Если бы она хотела что-то переслать, с этим проблем не было бы.

— Понимаю. Но Даниеля, кажется, сейчас здесь нет. Он улетел по каким-то делам.

— Да? — И только теперь она подняла глаза, явно удивившись. — Я об этом не знала.

— Почему она ушла от вас, мадам Бельмон?

— Думаю, мой муж; говорил вам. Она забеременела.

— И вы не просили ее остаться? — спросила я, на этот раз по-французски.

Перемена языка на какой-то момент привела ее в замешательство. Она нахмурилась, как если бы не поняла вопроса. Я не дала ей времени на размышления.

— Мадам Бельмон, я знаю, что вы с мужем несколько лет пытались обзавестись ребенком.

Она все еще молчала, затем посмотрела мне прямо в глаза. И мне показалось, что она знает, о чем я думаю.

— Да, — ответила она твердо. — Так оно и было.

— Но безуспешно.

— Да.

— Полагаю, это было весьма болезненно для вас обоих. Тем более что единственный ребенок вашего мужа погиб в дорожной катастрофе.

Это было сказано так легко, что мне самой стало неловко. Я даже испытала чувство вины перед несчастной женщиной.

— Да, мой муж сильно хотел ребенка, если вы это хотели узнать.

— А вы?

— Я?..

До этого мы как будто играли в волейбол, внимательно следя за мячом. Но на этот раз она, кажется, вот-вот пропустит подачу.

— Интересно, мисс Вульф, сколько вам лет? Неужели вы никогда не думали о ребенке? Как и все женщины нашего возраста?

Нет, удар все-таки отражен, и неплохо. Теперь пришла моя очередь пропустить подачу. Насилу справившись с собой, я подняла глаза, заметила ее легкую улыбку и только тогда спросила себя, кто тут кого истязает.

Матильда отступила первая, отвела глаза. Но она еще не знала, что открытки Кэролайн Гамильтон, лежавшие в моем кармане, жгли меня, будто уголья.

— Простите, мадам Бельмон, что я затронула столь деликатную тему, но мне необходимо выяснить, почему, узнав о беременности Кэролайн, вы не подумали, что могли бы из этого обстоятельства извлечь для себя выгоду. Ведь она была талантливой молодой балериной, перед ней открывалась блистательная будущность, и ребенок, судя по всему, ею не планировался, а рядом вы — бездетная пара, отчаявшаяся обзавестись потомством. Так неужели вам не приходило в голову предложить ей отдать ребенка вам на усыновление?

К чести мадам Бельмон, она серьезно восприняла этот вопрос. Уже одно то, как долго она обдумывала ответ, говорило о многом. Наконец она тихо проговорила:

— Боюсь, это было бы невозможно. Поймите, мой муж хотел своего ребенка, для него это имело огромное значение. Своего, а не чужого.

— Вы хотите сказать, его и вашего?

— Нет, я полагаю, что для него главное было, чтобы это был его ребенок.

И опять у меня появилось странное ощущение, что, вопреки всей серьезности разговора, между нами происходило нечто вроде игры. Причем игра эта равно забавляла нас обоих. Главное, чтобы это был его ребенок. Хорошо, почему нет? Разве в темноте, как говорится, не все кошки серы, даже те, что днем имеют самую яркую масть? Тем более что медицина предоставляет методы, способные технически осуществить это достаточно тактично.

— Простите меня, мадам Бельмон, но вы абсолютно уверены, что ребенок Кэролайн зачат не от вашего мужа?

Если она и была шокирована, то виду не подала. Нет, она выдержала мой взгляд и медленно покачала головой.

— Да, мисс Вульф, абсолютно уверена. Как это ни грустно…

Грустно? Слово, случайно ли вырвавшееся или намеренно сказанное, повисло между нами. Но открытки, лежавшие у меня в кармане, чуть не насквозь прожигали мне ладонь. Я сделала глубокий вдох и сказала:

— Мадам Бельмон, думается, я должна кое-что сообщить вам. Мне стало известно, что Кэролайн не покидала ваш дом в июне прошлого года, а прожила здесь гораздо дольше. Фактически до середины января этого года.

Я выдержала вполне театральную паузу, но она промолчала.

Тогда я вытащила из кармана открытки и показала ей.

— Я узнала их. Сознаюсь, я нашла их в вашем летнем домике. Они идентичны тем, которые опекунша Кэролайн получала на всем протяжении прошлого года. Вы сами видите, что последняя, так и не отосланная, написана ее собственной рукой и датирована четырнадцатым января.

Мне казалось, что если бы у нас было еще немного времени, она рассказала бы мне все. Но пока она продолжала молчать, напряженно глядя на меня, в комнату строевым шагом вторглась Агнес. Да и наивно было бы надеяться, что конфиденциальность нашего разговора соблюдена вполне. Я даже удивилась бы, узнав, что Агнес не торчала все это время в каком-то таком месте, откуда ей все было слышно. Войдя, она стеной встала между Матильдой и мной. Но я успела быстро спрятать открытки в карман.

— Мадам, простите, что прервала ваш разговор, но вам звонят по важному делу и просят снять трубку в гостиной.

Так и есть. Бельмон вернулся в своем лимузине, вошел в дом и тотчас был извещен о том, что его супруга не способна хранить должным образом семейные тайны. Можно себе представить доклад этой гренадерши, сделанный хозяину чуть не с порога. Если бы я была ее мужем, я бы и на милю к ней не приближалась.

Мадам Бельмон встала, глаза ее теперь казались какими-то стеклянными. И хотя она улыбнулась мне ослепительной улыбкой, это была скорее пародия на все светские улыбки вообще.

— Извините, мисс Вульф, но я вынуждена вас покинуть.

Не успела она выйти, как в дверь вошел он, мистер Бельмон.

Не то чтобы вид его был слишком грозен, но нечто в выражении его лица заставило меня всерьез обеспокоиться. О, Небеса, за что гоните меня, злосчастную? Как и всегда в подобных случаях, я сожалела, что не потратила четырнадцать лет на изучение тибетских боевых искусств. Фрэнк, конечно, научил меня паре-тройке приемов. Но эти приемы, как и опыт, полученный на курсах самозащиты при Рождественском институте для взрослых, вряд ли здесь пригодились бы. Я собралась с духом и взялась за свою сумочку.

— Ну, мне пора. Не будете ли вы любезны проводить меня к выходу? — добросердечно обратилась я к Агнес, чему она так сильно обрадовалась, что чуть было не улыбнулась.

Они оба проводили меня до дверей. Затем он проводил меня до ворот. Следующий этап оказался более сложным. Мне предстояло извлечь из укрытия велосипед, но он был спрятан слишком близко к особняку. А ведь выбираться отсюда как-то надо. Но откуда ему знать, где припаркована моя машина? Вот я и решила пойти в сторону Вилльметри, надеясь, что полуторамильная пешая прогулка и возвращение домой это не совсем то, о чем мечтает старик. И я оказалась права. Но какую-то часть пути он все же следовал за мной, желая, очевидно, убедиться, что я уже не вернусь, и когда я, дойдя до вершины холма, обернулась, он все еще стоял там, посреди дороги — ноги твердо расставлены, руки скрещены на груди. Я небрежно помахала ему рукой и продолжила свой путь. Ну что ж, иной раз и пешком походить не вредно. Почти уже на входе в Вилльметри я остановилась и обернулась. Дорога была пуста. И только тогда, проделав немыслимый крюк, я вернулась, отыскала свой велосипед и сумку, отпила чуть не треть вина из бутылки и поехала домой.

Глава 12

Теперь мне известно, где все это время находилась Кэролайн. Погода, упоминания о разных балетных постановках, немного того, немного сего, — словом, в открытках Кэролайн никогда не содержалось ничего такого, чего нельзя было бы найти в английских газетах и журналах. Новость из газеты «Гардиан», попадавшей в Санлис на третий день, вписывалась в открытку и, немного устарев, возвращалась в предместья Лондона вкупе с сообщением о том, что Кэролайн Гамильтон жива, здорова и, судя по обратному адресу, проживает все там же, на Килбурн-Хай-роуд.

Я испытала своего рода удовлетворение, подобное тому, которое испытываешь, вкладывая последний фрагмент в игру-мозаику. Январская открытка, присоединившись теперь к своим сестрицам, лежала передо мной на постели. Итак, Кэролайн пребывала в усадьбе Бельмонов почти до самого конца. Но открытки говорили и еще кое о чем. Они устраняли последние сомнения в том, что дитя Кэролайн представляло интерес для кого-то еще. Иначе зачем бы ей идти на все эти ухищрения, дабы внушить приемной матери, что она продолжает работать в Англии, живет одна и ни в коем случае не беременна? А если в этом ребенке и был заинтересован еще кто-то, то кто же, кроме бездетной, богатой четы Бельмонов? Перелетный племянник наверняка получал определенные выгоды от бездетности дядюшки, хотя вряд ли признался бы в этом, доведись нам встретиться. Итак, Матильда утверждает, что ее муж не имеет никакого отношения к зачатию младенца Кэролайн, и я, как ни странно, почему-то ей верила. Но это еще не доказывает, что Бельмоны не могли усыновить чужое дитя. Допустим, супруги отчаялись родить ребенка, а у Кэролайн было, что им предложить. В этом случае каждый получал желаемое: девушка — достаточно денег, чтобы рассчитаться с долгами, а супруги — маленького Бельмона, наследника фамильного имени.

Все прекрасно. Кроме, конечно, трагического завершения этой истории. Так что же случилось между шестым декабря и четырнадцатым января? Что заставило ее пересечь Ла-Манш и броситься в Темзу? И что это за тайна такая, которая нуждалась в столь тщательной охране при содействии злодейских собак, гренадерских домоправительниц, открыток, написанных во Франции, а отсылаемых из Лондона, и нагромождения бедьмоновской лжи, которой заваливали всякого, кто решался задать самые простые вопросы? Естественно, кому захочется признать себя виновником самоубийства, тем более если ты национальный герой? Да и вряд ли в том есть его вина. И то, что в Англии порождает сенсацию, во Франции, вероятно, никого не заставит и бровью повести. Ох, нелегкая у меня работенка! Получишь пару ответов, а они порождают еще кучу вопросов. Но, когда сомневаешься, поставь себя на их место. Передо мной явился образ Бельмона, старого, сухого и гневного, сидящего за своим огромным столом, в то время как его секретарша терзает телефон, пытаясь выяснить, как со мной связаться, а узнает только, что я сегодня, еще до полудня, выписалась из отеля. Что же он предпримет дальше? Будет ждать, пока я войду с ним в контакт, или попытается сам меня разыскать? В конце концов, я остановилась не так далеко от Вилльметри. Предположим, что это детская игра, пряталки. Рано или поздно тебя все равно найдут. Вопрос времени, больше ничего.

В окно моей крошечной комнатушки было видно, как солнце садится за линию крыш, и чувствовалось, что заметно похолодало. Сумерки. Еще час до полной темноты. Я задернула штору и зажгла светильник, укрепленный над кроватью. Нет, чем ждать да гадать, лучше взять инициативу в свои руки.

Было почти шесть часов вечера. Не слишком поздно для звонка в офис трудоголика. Но я, увы, опять наткнулась на Цербера, стерегущего телефон. Босс, как торжественно сообщила она, находится в отсутствии.

— Тогда передайте ему, что завтра утром я буду ждать его перед главным входом в Лувр. Ровно в десять часов утра.

— Да это совершенно невозможно! У него уже расписан весь день.

— Прекрасно. Но вы все же передайте ему то, о чем я вас просила. Я думаю, его это заинтересует.

— Но…

Я положила трубку и вдруг с удивлением обнаружила, что моя рука слегка дрожит. «Вы что, никогда ничего не боитесь?»— вспомнился мне вопрос мужчины в шикарно-небрежном и страшно дорогом костюме. Тут, словно из мужской солидарности, присоединился и голос Фрэнка: «Вспомни, Ханна, что я тебе говорил. Наша работа опасна лишь тогда, когда ее исполняет придурок. Почему, ты думаешь, полицейские ходят по двое? Да потому, что второй всегда прикрывает твой тыл. Ты вот влипла в тяжелую ситуацию, а я ничем не могу тебе помочь, поскольку далее не знаю, где ты находишься. Ну да ладно, помни только бойскаутский девиз: Будь готов!»

Спасибо тебе, Фрэнк! Хорошо, что напомнил… Кому нужны настоящие друзья, когда у вас такие работодатели!

Я не могла позволить себе отменить вызов, поскольку международная связь была предварительно оплачена. Во Франции 6.30 вечера, значит, в Англии — 5.30. Фрэнк, возможно, чистит свой «смит и вессон» и размышляет о том, в какой из пабов пойти после работы. Но не исключено, что он уже сидит в одном из них. Или еще сидит. Автоответчик его работал исправно и принял мою просьбу перезвонить. Но Фрэнк не откликнулся, и оператор посоветовал мне позвонить в другой раз. Тогда я дала ему другой номер. На том конце провода почти сразу послышался писк и восторженный визг, это, несомненно, была Эми, которая обожала играть с телефоном. Через несколько секунд трубку взяла Кэт.

— Ханна? Алло! Ханна? Что случилось?

— Ох, да ничего особенного. Я здесь на несколько дней, вот и решила что-нибудь купить Эми, но, увы, не помню ее размера.

— Где это здесь?

Я слышала ее превосходно, даже не верилось, что ее голос идет ко мне по проводу, проложенному под Ла-Маншем.

— Б Санлисе, где же еще?

— В Санлисе?..

— Это небольшой городок северо-восточнее Парижа.

— Ты там по работе?

— Ну, в общем, да…

— Все твоя несчастная беременная балерина?

— Ага.

— Нашла папашку-то?

— Пока нет.

— У тебя все хорошо?

— Все просто прекрасно. Я же сказала тебе, что звоню только затем, чтобы спросить о размерах Эми.

— Во Франции, кажется, другие размеры, лучше просто скажи, что это на трехлетнего ребенка. Впрочем, я ни в чем не могу быть уверена, ведь пока ты вернешься, она, вероятно, здорово успеет вытянуться. Почему бы тебе не привезти ей что-нибудь на вырост? Что-нибудь вроде большого цветного портрета Джонни Холлидея? К тому времени, как она подрастет, он снова, скорее всего, станет кумиром молодежи.

— Джонни Холлидей! Джонни и Сильвия. Ох, Кэт, какие времена были…

Мне вспомнились заголовки тех экземпляров «Пари-матч», на которые можно было наткнуться в любом пыльном углу любого британского пансиона. Потом они постепенно перемещались на пляж, где ветер швырял в наши бледные, изнуренные учебой лица их обрывки, а потом заметал их песком. Вспомнились и эти пляжные девичьи пикники. Семейные праздники, так мы это называли. In loco arentis[69]: годами я думала, что это было некоей формой безумия, порожденной тем, что слишком много времени проведено возле родителей. Не удивительно, что я предпочла работу. Но есть вещи, которые никогда не забываются, особенно между сестрами. На том конце провода Кэт продолжала что-то настойчиво говорить.

— Что?..

— Я спрашиваю, с тобой ничего не случилось? Куда ты провалилась? И голос у тебя какой-то…

— Да нет, Кэтти, со мной все обстоит чудесно. Просто много работы. Я вернусь через несколько дней.

— Отлично. Послушай, прости, но я не могу больше говорить, тут Бенджамин хнычет, да и Эми пора купать, а Колин все еще не заявился…

— Да ладно, все нормально. Тем более, что мы говорим за твой счет. Как только вернусь, сразу же позвоню.

— Хорошо. Ой, постой-ка! Тут Эми хочет с тобой поболтать…

Я нажала на рычаг, еще успев услышать в трубке жизнерадостные вопли племянницы. Именно из-за таких постоянных просьб поболтать с несмышленышем, я и не сообщала никогда Кэт номера своего телефона. Впрочем, мне тотчас захотелось перезвонить ей, но это было бы уж полным абсурдом. Она только расстроится, если поймет, что дело не в том, что я положила трубку, не дослушав ее, а в том, что я просто не захотела поболтать с ее малышкой. Но главное, что ей теперь известно, где я нахожусь, что и было единственной причиной моего звонка. А Фрэнку можно позвонить и позже, домой.

Бинтовая лестница уходила в темноту. Я поднялась к себе, прилегла на постель и подумала, что хорошо бы поужинать. Но на меня сразу же навалился сон, что и понятно, слишком много адреналина выплеснулось в кровь за день. Я не стала сопротивляться блаженству сна, тем более, что поесть можно и позже. Спущусь с верхотуры своего провинциального пансиона и зайду в небольшой, но приятный местный ресторанчик. Даже если Бельмон всерьез настроен разыскать меня, он определенно не рискнет привлекать к себе внимание, совершая рейды по местным бистро и ресторанчикам. Сладко вздремнув, я проснулась и взглянула на часы, — восемь вечера. Уж и не помню, как заснула опять.

Разбудил меня стук в дверь. Почтенная леди на удивление сильно колотила в нее. Я вскочила с постели прежде, чем проснулся мой мозг. Кто-то звонил мне. Мужчина. Сказал, что это важно. Ну хорошо, мужчина звонит мне в полдевятого вечера. Какого же черта устраивать такой переполох? Поскольку выбора у меня не было, я спустилась к телефону и, недолго думая, взяла трубку. Быстро же старику удалось меня выследить. Окончательно проснувшись, я собралась с силами.

— Ханна! Это вы?

Черт! Как он нашел меня? Среди всех пансионов всех городов?.. Дьявольщина! Но я сразу узнала его.

— Это Дэвид Меркот. Вспомнили?

— С трудом. Но как вы нашли меня? Он рассмеялся.

— О, тут целая история. Клерк вашего отеля в Париже сказал, что вы вчера спрашивали, как добраться до Руасси. Я и подумал: не прорываетесь ли вы в особняк Бельмона? В таком случае вы двинули в сторону Вилльметри. А ближайший городок там Санлис. Остальное выяснить было легко. Хотя, должен признаться, не ожидал, что такая женщина, как вы, остановится не в гостинице, а в дешевеньком пансионе.

— Все имеет свое объяснение. Просто до этого я допустила некоторый перерасход, потратившись на еду, выпивку и такси, так что приходится на чем-то и экономить.

Что-то заставило его задуматься. Неужели мой краткий монолог? Но вот наконец он заговорил снова:

— Я тут кое-что разузнал для вас. Так что, думаю, вам имеет смысл со мной встретиться. Это касается семейства Бельмона.

— В самом деле? — отозвалась я, но без особого энтузиазма.

— В самом деле. Это касается той девушки, которую они наняли на работу в прошлом году. Мне кажется, что там было что-то не так. И вам наверняка будет интересно меня выслушать.

Что-то в глубинах моего существа дрогнуло, отозвавшись на его голос. Только на сей раз это не было просто чувственностью. Ведь сначала работа, а потом удовольствия. Впрочем, иногда полезно то и другое совместить.

— Да, вероятно, я смогу с вами встретиться. Еще одна пауза. Я слышала, как на другом конце провода он вздохнул, но не похоже, чтобы слишком переживая свою вину.

— Прекрасно! Но я позвонил еще и затем, чтобы извиниться. Догадываюсь, что вы могли подумать. Но поверьте, меньше всего я хотел вас обидеть, лишь позже сообразив, как все это… как грубо все это прозвучало.

Я слушала и все еще не могла понять, что стоит за его словами. А он продолжал:

— Ох, приходите, Ханна. Не будьте так холодны, как все англичане. Я понимаю, что поступил как последний идиот. Но поверьте, у меня в тот момент действительно не было возможности… не было должной свободы выбора. И объяснить я ничего вам не мог. Это связано с моей работой, а она достаточно конфиденциальна. Так не позволите ли мне, во искупление моей неучтивости, пригласить вас отужинать?

Чертов нахал! Послать бы его куда подальше, ведь след удара, нанесенного моему самолюбию, как синяк под глазом — хоть и превратился из сине-багрового в желтый, но все еще не прошел.

— Нет проблем. Ближе к Пасхе я снова буду в Париже. Тогда и позвоню.

Но мы оба знали, что я кривлю душой.

— Могу подхватить вас минут через сорок пять. Я слышал, здесь есть новый ресторан, только он за городом. Ужин за мой счет, разумеется. Мне подождать вас у отеля?

— Давайте-ка, мсье, раз уж вы раздобыли этот номер, ограничимся телефонным разговором. Так и время ваше, и деньги будут сохраннее.

— Ханна, зря вы так. Не стоит усугублять положение дел. Поверьте, с моей стороны это не просто желание загладить вину. Мне действительно хочется вас увидеть.

Я перевела дыхание.

— Ладно. Я буду ждать вас в сквере перед собором в девять тридцать. Но если вы опоздаете хоть на минуту, то, уверяю вас, сразу уйду.

Итак, гордость подавлена, но иной раз это приятнее, чем думаешь. Я приняла ванну, вымыла голову — не столько по случаю предстоящего свидания, сколько просто потому, что ее уже и пора было мыть. Мучительно не хотелось браться за тушь для ресниц, ну да ладно, самую малость, чтобы глаза казались побольше. Затем я немного подпорола шов наперника на одной из подушек и запихнула туда открытки. Поскольку у меня не было иголки с нитками, я просто натянула наволочку так, чтобы дыра находилась в закрытой ее стороне. Теперь, если кто и заглянет в мою светелку, ему вряд ли удастся найти искомое. Вспоминая, по прошествии времени, этот эпизод, я понимала, что действовала скорее инстинктивно, нежели по велению разума, но всерьез я не допускала мысли, что мою комнату действительно будут обыскивать. Просто иногда делаешь что-то на всякий случай. Это был как раз такой случай. Затем я накинула пальто и вышла.

Вечер сиял великолепием, хоть и похолодало, но в чистом воздухе прозрачно светилась надкушенная луна и небольшое количество звезд. Сквер находился прямо перед моим пансионом. Два подростка на скамейке справа прикрывали ладонями огоньки своих сигарет. Курение — это одна из тех вещей, которая помогает им почувствовать себя взрослыми. Не знают, глупые, что юность и так пролетит слишком быстро. Я прошла мимо них к фасаду собора с его огромным круглым окном, забранным резной каменной розеткой. Камень призрачно мерцал в свете уличных фонарей, не столько приветливо, сколь импозантно. Двери собора были заперты. А что же будет, если верующий ощутит духовный кризис после десяти часов вечера? Дьявол наверняка успеет до утра забрать его душу. Я посмотрела на часы: 9.28. Сначала послышались шаги. Шаги по брусчатке мостовой. Повернувшись, я смотрела, как он приближается. В длинном пальто с поясом и темных начищенных туфлях, ну вылитый Жан-Поль Бельмондо. Это шло ему. Он остановился в нескольких ярдах от меня. Я подумала, подавать ли ему руку, но уверенности в том, что рукопожатие кому-то из нас двоих доставит удовольствие, у меня не было.

— Добрый вечер, Ханна. Я так рад, что вы согласились прийти.

Он был явно смущен. Но и чувство вины тоже шло его красоте. А я, хоть и не мстительна, порадовалась, что он испытывает неловкость.

— Может, пройдемся? Я припарковался на соседней улице.

Мы шли неторопливо, но не разговаривали. Машина его оказалась больше, чем я ожидала, она была новой и сияющей. Он открыл передо мной переднюю дверь. Внутри пахло новой кожей. Он заметил, что я это заметила.

— Виноват. Мне эту машину предоставили на службе.

Усадив меня, он сел за руль, вставил ключ в замок зажигания и тут же включил музыку. Зазвучали виолончели и скрипки. Вивальди. И только после этого, повернув ко мне голову, спросил:

— Может, мы оставим все разговоры до ресторана? Это не очень далеко. Что вы на это скажете?

И мне вдруг подумалось, что для такого выдержанного человека он что-то слишком сильно нервничает. Но, возможно, мне это только кажется.

— Согласна.

Мы выезжали из города мимо множества запертых на все замки дверей, за которыми добропорядочные жители Санлиса попивали свое вечернее винцо с водичкой и смотрели по телевизору рекламу йогурта. Не проехав и мили, мы оказались в полной темноте, только узкие пучки света от фар освещали загородное шоссе. Я взглянула на него. Все свое внимание он сосредоточил на дороге, но мой взгляд все же почувствовал и мельком улыбнулся, будто говоря, что рад меня видеть. А может, за этой улыбкой стояло нечто совсем иное?

Трудно общаться двоим, если один знает что-то, о чем другой пока не ведает. И когда я вспоминаю об этом теперь, больше всего меня поражает тот факт, что я ведь с самого начала, с той самой минуты, как услышала его голос на другом конце провода, обо всем начала догадываться. С чего бы еще мне затевать всю эту пошлую шпионскую игру, пряча улики в чужой подушке? Но как здорово навострился человек оправдывать себя, мол, обстоятельства так сложились… А вообще-то, если не лгать себе, то надо признать, что я просто все проворонила, позволив себя одурачить, ибо поверила в то, во что мне хотелось верить, вопреки тому, что было прямо у меня под носом. Увы, поняла я это лишь в тот момент, когда машина начала совершать плавный поворот. Мне ли не узнать этого места? Ведь так свежи еще воспоминания о вчерашней велосипедной прогулке. Я до сих пор помню, как ветер трепал мои волосы, когда я съезжала с холма по дороге, ведущей к ажурным кованым воротам. И сейчас, когда все это, словно в дурном сне, повторялось, до меня наконец дошло, во что я вляпалась. Нечто вроде религиозного озарения, как всегда, несколько запаздывающего осознания происходящего, будто на тебя, недостойную, соизволил упасть ослепительный луч небесного света. Кроме того, это озарение сопровождалось звуковым эффектом: металлически клацнули автоматические запоры дверей, блокировав их. И на этот раз, когда наши с ним взгляды встретились, в них была правда — и одна только правда.

Можно безрассудно вывернуть руль, хотя уже были видны открытые ворота. Предприми я такую попытку, нас, вероятно, выбросило бы с дороги, что наверняка нанесло бы повреждения новой машине. Но если бы даже я умудрилась угробить только его, а не себя, то куда же здесь, спрашивается, мне было бежать? К счастью, я этого не сделала, ибо в эту минуту мое внимание было полностью поглощено вариантами возможного развития событий. Мелькали tableaux vivants[70] из недавней истории — ну, прямо спектакль… Акт первый: полчаса, проведенные мною возле дежурной в холле «Авиации Бельмона», во время которых некто изучал меня на экране монитора охранного устройства. Акт второй: человек по имени Дэвид сидит в баре и старательно делает вид, что не смотрит на меня. Акт третий: тот же человек позволяет мне пригласить его на ужин, вследствие чего получает возможность сказать все, с чем считает нужным меня ознакомить, а потом, под весьма невразумительным предлогом, смывается. Акт четвертый — самый зловещий — беседа с прославленным героем войны, а потом — с его благоверной, которая говорит чуть больше дозволенного. Эпилог — сцена у собора: женщина со слегка подкрашенными ресницами стоит в сквере провинциального городка, ее разум помутнен предвкушением плотских наслаждений…

Когда теперь мне удастся позвонить Фрэнку?

Авто остановилось на середине подъездной аллеи. Из дома уже бежал к нам человек, несмотря на свои угрожающие габариты, весьма легкий на ногу. Я, сцепив пальцы, обхватила этим замком колено. Бывший пилот клацнул автоматическими дверными запорами, после чего повернулся ко мне. Он заметил мои накрепко сцепленные руки и то, что я ничем не выказываю негодования. Чувствовалось, что он благодарен мне за то, что я решила вести себя спокойно.

— Посмотрите на все это с моей точки зрения. Вы хотели встретиться с Жюлем, Жюль хотел встретиться с вами. Это был самый рациональный способ помочь вам встретиться. Но вы ни за что не согласились бы поехать со мной, если бы я доложил вам об этом сразу.

Один из тех случаев, когда испытываешь благодарность даже за вежливые извиненьица. Ладно. Хорошо. Как только схлынет с моих щек непрошеный румянец, не премину воспользоваться сложившейся ситуацией.

— Напротив, Дэвид, — или я должна называть вас Даниелем Дэвю? — я благодарна вам за то, что вы меня подвезли. Особенно учитывая то, как страшно, должно быть, вы устали. Ведь это не шутка — слетать до Токио и обратно за тридцать часов. От человека неподготовленного это потребовало бы сверхчеловеческих усилий. Впрочем, возможно, это всего лишь одно из чудес «Авиации Бельмона».

Глава 13

Они поместили меня в летний домик за конюшнями, в комнату, где жила Кэролайн. Умышленно, конечно. Через спинку кровати переброшено полотенце, а в вазочке на комоде красуется букетик свежих цветов. Представляю, как эта тонкогубая особа аранжирует букетик, сметает пыль со всех поверхностей и жужжит себе под нос легкую мелодию из очередной мыльной оперы, готовя мне темницу. Хотелось схватить вазу и шандарахнуть ею о дверь, но нет, не стоит доставлять им такого удовольствия. Им, может, того и надо, чтобы меня прорвало, но я буду сохранять спокойствие.

Сначала осмотр. Раз уж я сюда попала, надо посмотреть, нельзя ли отсюда выбраться. Начнем с очевидного, затем перейдем к импровизациям. Раздвинув жалюзи на окне спальни, я увидела узкий балкончик, который давал возможность спрыгнуть с высоты двенадцати, а то и всех пятнадцати футов на бетон, подстеленный вам внизу. И если я могла рискнуть, отделавшись переломом костей, то беременная женщина, в отличие от меня, такого себе никогда не позволила бы. В ванной тоже было окошко, но очень маленькое и на большой высоте. Двери, естественно, заперты. Я окликнула кого-то, кто мог бы находиться за дверью, просто так, для уверенности. В ответ раздалось глухое ворчание. Мистер Мускулистый, кто же еще… Когда он войдет, неся мне чашку какао, можно пощекотать его бицепсы и удрать, пока он будет смеяться.

Нет, Ханна, не смешно.

Я села на кровать и стала ждать. Было только начало одиннадцатого. Что теперь? Они что ж, вздумали оставить меня тут на ночь? На их месте я бы так и сделала. Бросить тебя безо всяких объяснений в узилище, чтобы ты за ночь осознала всю свою беспомощность и утром была бы помягче с тем, кто к тебе войдет. Ну ладно, я, пожалуй, подыграю им в этом. Если придется торчать здесь до утра, то можно и поспать.

Забравшись на постель, я села по-турецки и сфокусировала все свое внимание на диких цветах в этой их симпатичной вазочке. Ни о чем не думай, не двигайся, и ты обретешь равновесие. Я сделала несколько глубоких вдохов и долгих выдохов. Но образ Модести Блэз, не к месту возникший в сознании, заставил меня плюнуть на всю эту дребедень. Я всегда с подозрением относилась к женщинам, которые прячут в своих прическах кинжалы и стилеты и умудряются пережить последствия изнасилования с помощью медитаций. На моем месте она, вероятно, взломала бы замок, вырубила бы охранника и, прокравшись в опочивальню Дэвю, кастрировала бы его, чтобы утром подать тарелку с его яйцами на завтрак Бельмону. Впрочем, я бы ее не осудила. Это было бы малость покруче, нежели пытаться протаранить дверь миниатюрной вазочкой с мелкими цветочками. Я легла на спину и уставилась в потолок. Вспомнила, что забыла сообщить Кэт номер своего телефона, вспомнила о седовласой хозяйке пансиона, которой было заплачено вперед и которая, вследствие этого, даже не поинтересовалась, куда я пошла. Потом, закрыв глаза, я стала думать об Англии.

Похоже, было уже за полночь, когда послышался характерный звук отпираемого замка и дверь отворилась. Честно говоря, увидев Даниеля Дэвю, я удивилась. На его месте я поручила бы эту работу кому-нибудь другому. По его виду не скажешь, что он переполнен счастьем. У меня есть своя теория относительно злодеев. Люди они, в большинстве своем, изнуренные муками совести, подобными зубной боли, кроме того, у них вечно скверное настроение, ибо они зачастую лишены благодати покаяния. Я встала ему навстречу. За его спиной в дверном проеме маячил телохранитель, принявший позу боевой готовности. Готов защищать хозяина до последней капли крови. Вопрос, от кого? Дэвю направился ко мне. Я невольно отступила на шаг. Он остановился.

— Ну, Ханна, вы меня удивляете, — сказал он по-английски. — Кажется, я от вас же слышал, что вы не из пугливых.

— Я солгала. И потом, тогда я была в приличной компании.

Он слегка отстранился влево, будто позволяя камню, брошенному в него, пролететь мимо.

— Жюль готов встретиться с вами.

— Жюль? — переспросила я, дивясь тому, как быстро наши официальные обращения превратились в дружески-фамильярные. — Он что, все еще держится? Как видно, не так уж и болен, как хочет показать.

— Полагаю, нелишним будет нам с вами переговорить до того, как вы встретитесь с ним.

— Зачем? Осталось что-то еще, что вы забыли мне о нем рассказать? Несколько сиротских приютов и больниц, которые он облагодетельствовал? Дети третьего мира, которых он спонсирует?

Он покачал головой.

— Я говорил правду, Ханна. Любой бизнес-журналист мог бы рассказать вам про него то же самое.

— Кто бы подумал! Тупой, ничем не выдающийся человечек, — сказала я по-французски, чтобы Мускулистый у дверей понимал, о чем мы толкуем. — И уж давно, в силу естественных причин, не дамский угодник. Но продолжайте, Даниель, продолжайте. Кстати, вы, вероятно, вошли в колонки светской хроники единственно из-за умения со вкусом одеваться. Лучше, конечно, порасспросить об этом ваших знакомых дам. Кроме, естественно, той единственной, от которой ответа уже не дождаться. А я бы спросила у нее, не была ли ее беременность подарочком для вашего дядюшки? Хотя странно. Заполучив свою веточку на фамильном древе, вы, как мне кажется, предпочли бы, чтобы старик оставался бездетным.

— Не будьте ехидной, Ханна, это вам не идет. Видели бы вы, как ему не понравилось мое предположение. И все же, как ни крути, он был прав. Это чистое ехидство. К тому же дешевое ехидство, показывающее, как я взбешена. Слишком круто для борьбы с помощью медитации. Я села на кровать.

— Итак. О чем вам желательно поговорить? Причем сразу должна вам сказать, что у меня их нет. Но вы, должно быть, успели уже проверить мою сумочку и убедились в этом сами.

— Я понимаю ваш гнев, Ханна, — проговорил он, вновь переходя на английский. — Если бы подобное произошло со мной, я бы тоже взбесился. Но у меня, надеюсь, нашлось бы достаточно выдержки, чтобы не позволять гневу управлять мною. Нам необходимо узнать друг о друге побольше. Вы все время такая разная. Это поразительно. — Он помолчал. — Я и сам не думал, что так обрадуюсь нашей встрече. Вам бы сейчас было гораздо хуже, если бы я тогда согласился… Ну, вы понимаете, о чем речь, — сказал он тихо. — И все же я…

— Пожалуйста, Даниель, оставьте это, здесь не исповедальня. Каждый католик, которого я знала, так или иначе лгал. Как всякий истинный католик, я знаю цену правды и лжи. Давайте просто займемся делом и поскорее покончим с этим. Хорошо?

— Хорошо. В таком случае, если вы готовы, я провожу вас к Жюлю. Остальное вы узнаете от него.

— А где гарантия, что на этот раз он будет говорить мне правду?

— Какие гарантии, Ханна? Ведь вы сами стремились к встрече и разговору с ним, разве не так? Если это вас подбодрит, то знайте, я сказал ему, что в прошлую встречу он недооценил вас, отчего возникли только лишние трудности. Так мы идем?

Это, конечно, не того сорта предложение, от которого можно было отказаться. Я встала. Он стоял между мною и дверью. Я должна была обойти его, чтобы выйти. Проход он мне оставил слишком узкий, но я хотела дать ему понять, что это меня не смущает. И все-таки он оказался очень близко ко мне, так близко, что я чувствовала его запах, чувствовала его всего. Почему нет?.. Но мир переполнен мужчинами, глядя на которых можно только радоваться, что не переспала с ними. Да и с каких пор это стало проблемой? Забодай тебя черт, подумала я, протискиваясь мимо него. Но в этот самый момент он схватил мое запястье. Тогда я повернулась к нему, и с минуту мы стояли, в упор глядя друг на друга. Я не столько услышала, сколько шкурой почуяла, что Мускулистый за моей спиной сделал шаг вперед.

— Позвольте пройти, — процедила я сквозь зубы, но и сама слышала, как предательски дрогнул мой голос. Он не пошевелился. Моя кожа под его пальцами начала ныть. Он, должно быть, заметил это по выражению моего лица и ослабил зажим, хотя не настолько, чтобы мне можно было освободить руку. Вдруг я почувствовала, что это властный мужской призыв, и была так потрясена, что не успела внутренне защититься. Это вспыхнуло между нами как бензин, в животе у меня что-то содрогнулось, сладостно и в то же время мучительно. Я ощутила стыд и неистовство. Но также и возмущение. Разум и тело — лучшие друзья и давнишние враги. В какой-то момент я поняла, что мое сопротивление вот-вот рухнет. Хорошо хоть, что на этот раз признание было взаимным. И он знал, что я знаю это. Вдруг он выпустил мою руку, и его голос, когда он заговорил, дрожал почти так же, как мой.

— Хочу вам напомнить, Ханна, что мы оба просто выполняем свою работу. И вы первая сказали, что только это заставляет вас выступать против неприятеля.

Не глядя на него, я направилась к дверям. Охранник перекрыл мне путь.

— Все в порядке, Морис, пропусти даму. Мускулистый отступил, и я, пройдя мимо него, спустилась по ступенькам и вышла из домика.

Снаружи оказалось очень холодно. Мы трое, двигаясь гуськом, поспешили к боковому входу в особняк. Там преданный вассал покинул нас, поторопившись, как видно, в кухню, где его наверняка ждала миска картошки с мясом и добрая кружка пива. Мы остановились в прихожей. Он ждал. Я прошла первая, он за мной следом. У лестницы я остановилась. Не очень ясно было, куда идти дальше. Тогда он прошел вперед, указывая мне путь.

Мы поднялись на два лестничных пролета и миновали длинный коридор. Он остановился у одной из дверей и постучал в нее. Оттуда послышался ворчливый голос. Мы вошли.

Почивающий на лаврах прежней славы — так охарактеризовала мне его хозяйка пансиона, в котором я остановилась. Помещение, в котором я оказалась, было библиотекой с теми самыми высокими окнами, плотно закрытыми жалюзи, которые я видела на фасаде. Комната хорошо освещена люстрой и настенными лампами. Ряды книг тянулись от пола до потолка, но старинная кожа их корешков давно поблекла от времени и плохой вентиляции. Достойная компания для владельца дома. Он сидел в большом покойном кресле у камина, увенчанного высохшими цветами, напоминавшими о теплых временах, когда цвет их был свеж и ярок. Прибыв со службы, этот человек облачился в домашнее, в пару вельветовых штанов и великоватую для него домашнюю куртку. Одежка эта, похоже, была куплена еще до того, как он начал хворать и худеть. Выглядел он болезненным стариком, каким и являлся. Интересно, сколько немцев поубивал он во время войны? Христианские воины против язычников. Хотя каждый знает, что не все крестоносцы были хорошими парнями.

— Добрый вечер, мисс Вульф. Надеюсь, ваше путешествие не доставило вам неудобств. Не изволите ли присесть?

Кто-то, видно, постарался расставить мебель соответствующим образом: одно кресло стояло возле кресла хозяина, а другое — напротив. Я старалась держаться независимо и, прежде чем сесть, осмотрелась. Среди предметов, попавших в поле моего зрения, находился столик, на котором лежала моя сумочка, а рядом пачечка открыток с репродукциями Дега. Я живо представила себе, как обыскивают мою комнатенку в пансионе, как некто склоняется над моей постелью, прощупывает мои подушки… Но как, в самом деле, они разузнали, где я остановилась? Очевидно, все это просто droit de seigneur[71], феодальные пережитки, благодаря которым господин поместья властвовал также и над людьми. Странно, что я не предусмотрела этого.

— Мой секретарь сообщил мне, что вы желаете встретиться со мной. Простите, что заставил вас ждать. У меня случилась пропажа, но я возвратил ее в свое владение. — Он выдерживал паузу. Я смотрела на открытки и ничего не говорила.

Тогда он продолжил: — Могу я предложить вам выпить? У меня имеется немного превосходнейшего коньяка, но сам я, увы, теперь не могу побаловать себя им. Однако мне приятно смотреть, как он радует других.

Я не прочь была и согласиться, хотя бы для поддержания их игры, но было уже очень поздно, я действительно здорово устала. К тому же у меня были серьезные опасения, и выяснить, что к чему, мне хотелось намного больше, нежели выпить.

— Нет, мсье, благодарю, но я, пожалуй, воздержусь.

— Как скажете, мисс Вульф. Даниель, друг мой, будь любезен, попроси Матильду присоединиться к нам.

Мы оба проводили его взглядом, затем сидели и просто смотрели друг на друга. Первым молчание прервал он.

— Полагаю, мисс Вульф, настал момент расставить точки над i, не так ли? Должен сразу признаться, что в прошлый раз был с вами недостаточно откровенен. И все же мне не особо нравятся люди, которые вторгаются на мою территорию и крадут то, что является моей собственностью.

Я с трудом проглотила комок, застрявший в горле.

— И я не настолько безумна, чтобы упорствовать и лгать дальше, так что мы, признав, что квиты, сумеем, возможно, прийти к какому-то соглашению.

Герой нации пристально смотрел на меня, но я выдержала его взгляд. Затем он кивнул. Я даже заметила промелькнувшую по его лицу тень улыбки.

— Очень хорошо. Должен признаться, что мне пришлось выслушать Даниеля. Вчера он посоветовал мне сказать вам всю правду, полагая, что это поможет вам разобраться во всей этой трагической истории.

Он слегка переместил в кресле свое тело, как человек, который давно уже сидит в одном положении и члены которого затекли.

— Итак, с чего мы начнем? Я решил пригласить сюда свою супругу, дабы вы не подумали, что ее выдают за менее здорового человека, чем она есть на самом деле. Надеюсь также, что присутствие второго действующего лица позволит вам с большим доверием отнестись к моим словам, поскольку это лицо может подтвердить или опровергнуть мои показания.

Я кивнула, и он продолжал:

— Однако до того как она придет, мне хотелось бы сказать вам одну вещь. Вы должны знать, что даже теперь я не намерен сообщать вам всю правду. Я человек общественный, но моя личная жизнь важна лишь для меня, а поскольку дело, расследуемое вами, имеет отношение к моей частной жизни, то некоторые обстоятельства мне не хотелось бы открывать до конца. Но вы принуждаете меня к этому. Вы и ваш клиент. Она, насколько мне известно, женщина почтенного возраста, не имевшая собственных детей. Представляю, как удручающе подействовала на нее смерть Кэролайн. В этом отношении, в каком-то смысле, мы разделяем общую печальную участь. А теперь, если не возражаете, давайте подождем прихода Матильды.

Он откинулся в кресле и положил руки на длинные подлокотники, чем-то напоминая скульптуру Джакометти. Выходит, он знал о существовании мисс Патрик? Или это всего лишь его догадка, основанная на каком-нибудь замечании Кэролайн? В любом случае сведений об этой женщине было ему достаточно, чтобы понять ее желание как можно больше узнать о трагическом конце приемной дочери, хотя бы для того, чтобы легче было засыпать по ночам. Я отчетливо вспомнила ее; остывший чай в тонкой фарфоровой чашечке из дорогого сервиза и эта стоическая предсмертная грация. Он прав, подумала я, у них очень много общего. Разница лишь в сексуальных возможностях. Богатый старик может позволить себе купить красивую молодую женушку. Старуха же обречена в этом плане на одиночество. Молчание длилось, но не тяготило ни его, ни меня. Огромные напольные часы мерно отстукивали секунды. Я утешалась мыслью, что моложе его и что впереди у меня долгая жизнь. Это вселяло в меня оптимизм и смиряло с его нежеланием говорить всю правду. В конце концов, всей его правды и не перескажешь. Да и сама правда к тому же вещь настолько сильная, а подчас и жестокая, что способна убивать людей.

Так прошло несколько минут, и вот Матильда совершила свой выход. Она была в длинном шелковом платье и матерчатых шлепанцах, которые смотрелись на ней выходными вечерними туфельками. Она кивнула мне, полуулыбка тронула ее губы, затем приблизилась к мужу, наклонилась и поцеловала его в лоб. В этом было больше дочернего, нежели супружеского, и послушания больше, чем любви. Она села в кресло, стоявшее рядом с ним, и, быстро взглянув на меня, надолго уставилась в пол. Эта поза и полуопущенный взор совсем не шли ей, но размышлять об этом у меня не было времени. Когда Бельмон заговорил, голос его звучал ровно и сильно. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушают.

— Я начну не с оправдания обманов, а с их устранения. Впрочем, их было меньше, чем вы думаете. Вам уже стало известно, что Кэролайн покинула нас не летом, как я утверждал при первой нашей встрече, а в январе. Но мы не настаивали на ее отъезде. Это было ее собственное решение. Правильнее было бы сказать, что она уехала вопреки нашему желанию. Это два основных уточнения. Дальнейшее касается того, о чем мы с вами не говорили.

Хозяин поместья помолчал, будто собираясь с мыслями. Я его не торопила. Супруга его оставалась недвижной, продолжая смотреть в пол.

— Вы, мисс Вульф, должны уяснить себе, что я не очень здоровый человек. Фактически, хотя я и рад был бы поверить своим оптимистически настроенным докторам, жить мне осталось не так уж много. Детей, как вы знаете, у меня теперь нет. Даниель наверняка поведал вам трагическую историю гибели моего сына, и я уже говорил вам об обстоятельствах своего настоящего брака, которые нас обоих повергают в величайшую грусть. Мы с Матильдой страстно хотели родить ребенка. Для меня, естественно, второе дитя никогда не возместило бы потерю первого сына, но я позволил себе верить, что его появление в какой-то степени уменьшило бы горечь утраты. Вы молоды и вряд ли способны понять, что это могло для меня значить, но все же попытайтесь войти в мое положение. Желание… да что там желание, просто насущная необходимость, оставить после себя маленькое существо, созданное тобою, дать жизнь новому человеку, находясь, в сущности, на краю могилы… Да нет, в вашем возрасте это трудно понять, ведь у вас еще все впереди. А у меня практически не осталось никакого будущего.

И вновь последовала пауза, гнетущее молчание, которое, впрочем, не тяготило меня. Не хотелось мне торопить этого человека с рассказом. Пусть оно идет, как идет.

— Естественно, — наконец заговорил он, — мы решили что-нибудь предпринять, Усыновление было возможно, но юридически этому немало препятствовал мой возраст. Несомненно, что с моим влиянием можно было преодолеть все эти бюрократические препоны. Но мне, повторю, было страшно важно, чтобы ребенок был моим не только по документам, но и биологически. Я старомодный человек, мисс Вульф. Боюсь, что природное отцовство значит для меня слишком много. Я хотел, чтобы ребенок, который получит мое имя, был бы моим ребенком. Мой ребенок. Я бы все отдал, чтобы это дитя родила мне Матильда, но есть вещи, которых не купишь ни за какие деньги… И все же одна возможность оставалась, хотя и не так легко было одному из супругов решиться на это и дать свое согласие. Я, как вы понимаете, имею в виду приглашение суррогатной матери. Это было моим последним шансом…

Суррогатная мать. Вот оно! Эти слова, прозвучав, повисли в воздухе пучком искусственных цветов, таких ярких, таких чертовски осязаемых, что публика могла лишь дивиться, что подобное кто-то способен утаить. Старик и юная женщина. Мое эстетическое чувство было покороблено. Но я, естественно, виду не подала. Итак, суррогатная мать.

— У вас, мисс Вульф, на удивление бесстрастное лицо. Ваша невозмутимость говорит о том, что все мои нынешние откровения для вас не новость, ибо вы подозревали это и раньше. Конечно, суррогатное материнство — вещь деликатная. Тут необходимо было тщательное обдумывание и подготовка. Далеко не каждая женщина согласится сдать в аренду свое чрево, а затем покинуть младенца, которого она зачала и вынашивала девять месяцев. Да и из тех, что идут на это, далеко не каждая способна довести дело до конца и выполнить все условия договора. Это, как вы можете понять, одна из причин, по которой мы решили обратиться в Англию. Ведь здесь, во Франции, прошло несколько судебных процессов, в результате которых суррогатное материнство было запрещено. Найдя англичанку, мы, хотя бы в чисто юридическом аспекте, избежали бы некоторых трудностей. Да и секретность в этом случае сохранить было легче. Подай мы подобное объявление хотя бы в одну из французских газет, и публичного обсуждения в прессе, всяческих догадок и намеков не миновать. Тем более что я здесь фигура видная, известная всей нации. А в Англии меня, пожалуй, никто и не знает. Тем не менее мы предприняли массу предосторожностей. Поиски суррогатной матери, понятно, не объявляются открытым текстом. Но есть агентства, которые, не настаивая на посвящении их в дальнейший ход событий, берутся за отбор подходящих кандидатур, после чего заказчик получает данные на нескольких претенденток, а окончательный отбор производит уже сам. Скажу только одно, что когда мы нашли подходящую девушку, словосочетание «суррогатная мать» даже не упоминалось.

Тут старик облизал губы и продолжил: — Мы считали, что нам повезло. Или это нам тогда только показалось?.. Но Кэролайн Гамильтон мы отличили сразу. Она была молодой, здоровой и вполне продвинутой девушкой. Родилась она в большой семье и, очевидно, любила детей, хотя и не собиралась обзаводиться собственным семейством. Много лет Кэролайн прожила с бездетной женщиной, у которой никого, кроме этой девочки, не было… Потому-то я и надеялся, что она способна понять боль, испытываемую бездетными людьми. К тому же, как вам, несомненно, известно, у Кэролайн в тот период были некоторые трудности. С балетной карьерой у девушки явно что-то не заладилось, и она уже подумывала, не бросить ли все это и не найти ли себе другое занятие — вернуться в колледж, например, или основать свой собственный бизнес. Но для всего требовались деньги, а она, как вы знаете, была весьма отягощена долгами. А тут еще обнаружилось нечто, чего мы никак не ожидали. Речь идет о ее невероятном сходстве с Матильдой. Нам казалось, что сама судьба послала нам эту девушку. Конечно, если она сама захочет стать для нас таким подарком судьбы.

Последовала продолжительная пауза. Наконец старик заговорил опять:

— Мы, естественно, подготовили весьма заманчивое предложение, наименее обременительное для нее. Нет нужды говорить, что вопрос об интимной близости между мной и девушкой вообще не стоял. Зачатие в наши дни можно произвести путем искусственного оплодотворения, и она должна была получать определенную сумму за каждую процедуру, вне зависимости от того, произошло зачатие или нет, а после зачатия, сколько бы месяцев на это ни ушло, она получала сумму в десять тысяч фунтов. После же рождения ребенка и передачи его нам она должна была получить остальные пятьдесят тысяч фунтов. Да, это большие деньги. И она знала итоговую сумму. Но все же не думаю, что ей легко было на это решиться. И, если быть откровенным до конца, то я и сейчас не вполне понимаю, почему она вообще согласилась. Это, поверьте мне, именно то, о чем я, вернее мы, часто думали последние несколько месяцев. Судя по всему, она искренне хотела выполнить взятое на себя обязательство, что было очевидно с самого начала. К тому же они с Матильдой понравились друг другу и хорошо ладили. Да и то, конечно, что ей позарез нужны были деньги. Уж я и не знаю, что можно к этому прибавить. У Матильды, правда, существует своя версия. Она уверена, что Кэролайн в какой-то момент почувствовала себя загнанной в ловушку, осознав, что все решения в ее жизни принимали за нее другие люди и что пора самой начать распоряжаться своей судьбой. Насколько это верно, судить не берусь. Скажу только, что она согласилась на наше предложение почти сразу же. Итак, мы подписали контракт. Условия его были просты. Точная договоренность относительно денег и сохранения полной секретности. С нашей стороны было дополнительное условие: с момента зачатия она должна будет жить с нами, здесь, ибо, поскольку предполагалось, что это будет наш ребенок, мы хотели принимать участие в его вынашивании. У Кэролайн тоже была к нам просьба — сохранить для нее лондонскую квартиру и обеспечить ее связь с приемной матерью, чтобы та думала, будто девушка продолжает жить в Лондоне. Я так понял, что там никто не знал, где она находится. Зачатие произошло месяца через три. До этого она путешествовала по Франции, осматривала достопримечательности, посещала разные спектакли — мы ни в чем ее не ограничивали. Но с начала мая, когда беременность подтвердилась, она жила с нами, здесь, поблизости от Вилльметри.

Старик умолк. Это был долгий монолог, и у него явно пересохло горло. Я слышала, что в голосе его появилась хрипотца. Услышала это и Матильда. Она взглянула на него, нахмурилась, затем потянулась к графину, стоявшему на столике рядом, и налила воды. Он принял стакан, даже не взглянув на нее, и пока пил, я поймала себя на том, что вглядываюсь в два продолговатых мешочка дряблой кожи, провисшей между подбородком и шеей. Вдруг он показался мне Кащеем Бессмертным. Ох, этот мифический старик, сидящий в своей башне из стекла и стали и тщетно ожидающий смерти. А кожа его тем временем все провисает и провисает, пока он не исчезает в складках собственной плоти. Такая вот сказочка. Старый король и юная, но бесплодная королева. И тут к действующим лицам добавляются современная гинекология со всеми ее достижениями и юное миловидное создание, сгорающее желанием предоставить свое чрево в аренду в обмен на деньги. Я почти слышала хихиканье Фрэнка, мол, разве я не говорил тебе, Ханна, что все продается и все покупается? Говорил, Фрэнк, говорил! Но ты же знаешь: на ошибках учатся. Прямо скажем, история в духе братьев Гримм, и настолько необычная, что я сразу же всему поверила. Удивительно, что он решил довериться мне. Вот я бы на его месте не стала так откровенничать. Можно было бы ограничиться версией усыновления бездетной парой ребенка, зачатого некоей женщиной по неосторожности. Так для всех было бы легче, а главное, для него. Но он, возможно, просто не знал, что меня вполне удовлетворило бы такое объяснение. Кроме того, какова бы ни была версия, мы пришли бы к тому ясе итогу. И остались бы с тем же самым вопросом, на который ответа нет до сих пор. Что случилось с деньгами, добытыми девушкой благодаря столь удачному деловому соглашению?

— Я, мисс Вульф, люблю тайны еще меньше, чем вы. Если бы я знал еще что-то, то обязательно вам сказал бы. А теперь могу сообщить только, что большая часть беременности проходила нормально и все развивалось по плану. Поначалу Кэролайн немного донимала обычная утренняя тошнота, но потом это прошло, и она была здорова и активна. Жила она в летнем домике, и когда ей хотелось побыть одной, он был в полном ее распоряжении. Она гуляла и ездила в Париж, а также по его окрестностям. Они с Матильдой много времени проводили вместе, обе погрузившись в процесс беременности, прочитали об этом массу брошюр, обсуждали всякие частности. Казалось чудом, что она явно испытывала потребность поделиться с нами всеми своими ощущениями и переживаниями. Это были удивительно счастливые месяцы. Она пребывала в превосходном состоянии духа, выглядела удовлетворенной, я бы даже сказал, счастливой от того, что приняла такое решение. Не было ни намека на то, что случилось потом. Конечно, когда срок увеличился и беременность стала заметней, ей пришлось больше находиться здесь, в поместье. Поначалу это ее не раздражало. Но к концу года вдруг что-то переменилось. Если раньше она много времени проводила с Матильдой, то теперь начала избегать ее общества и все чаще и чаще уединялась в своем летнем домике. Думая, что она, возможно, тревожится о предстоящих родах, мы особенно не беспокоили ее. Наш доктор заверил нас, что это дело обычное, что с беременными часто так бывает, тем более что проявились обстоятельства, отягощающие ее состояние. Время от времени на протяжении всей беременности она страдала от повышенного кровяного давления, но не в такой степени, чтобы серьезно обеспокоиться, хотя к концу срока это недомогание немного усилилось. Памятуя об этом, доктор предостерег нас от излишнего нажима на нее. Мы делали все, что он советовал, и предоставили ей больше свободы, старались, как могли, не докучать ей. Рождество мы встретили вместе, но оно, честно говоря, вышло невеселым: мы готовились к рождению нашего ребенка, а с Кэролайн явно что-то было не так. И вот, примерно в середине января, она пришла ко мне и сказала, что хотела бы расторгнуть наш договор. Сказала, что поняла: этот ребенок принадлежит ей и она сама хочет быть его матерью, но заверила меня, что постарается вернуть полученные деньги и никогда не раскроет тайну отцовства.

Герой войны понурился и некоторое время молчал. Видно было, что те минуты, болезненно пережитые им, до сих пор терзают отцовское сердце.

— Не уверен, что вы поймете меня, но должен признаться, что я отказал ей. Тогда у нее было более семи месяцев беременности. Мое дитя — или, вернее, наше дитя, как мы думали до этого, — было почти готово родиться… Ведь понятно нее, всякому должно быть понятно, что это был наш последний шанс. Я предложил ей больше денег. Сказал, что обеспечу будущее других ее детей, которых она родит потом. Что она со своими детьми, вся ее семья будет обеспечена до конца своих дней. Я даже обещал ей предоставить право на посещение этого ребенка несколько раз в году. А когда мне уже нечего было предложить, то даже пригрозил. Мол, контракт, подписанный ею, это официальный документ. Она отдавала себе полный отчет в том, что именно подписывает, так что если теперь попытается разорвать его, я через суд заставлю ее отдать мне ребенка. Конечно, я бы никогда так не сделал. Тем более что предоставление подобного контракта в суд неизбежно повлекло за собой скандал, который никому из нас не пошел бы на пользу. Все это она прекрасно понимала и вполне могла пренебречь моими угрозами. Но все же попросила меня дать ей неделю на размышления. Это было одиннадцатое число, воскресенье. Следующие шесть дней мы с Матильдой пребывали в беспокойном ожидании. Кэролайн ничего не говорила. Утром следующей субботы она попросила Мориса, нашего шофера, отвезти ее в город, поскольку ей нужно купить подарок для своей опекунши ко дню ее рождения. Мне, честно говоря, не хотелось отпускать ее, но я чувствовал, что отказ только еще больше испортит наши отношения. Конечно, я проинструктировал Мориса, чтобы он сопровождал ее повсюду. Так он и сделал. Но не мог же он влезть вслед за ней в примерочную кабинку большого универмага. Она долго не выходила. А когда он всполошился… Ну, словом, там был другой выход, и она, видно, вышла сразу же. Так просто! Как бы там ни было, но она ушла, и мы ничего не могли с этим поделать. В данной ситуации мы даже в полицию не могли обратиться. Она знала это не хуже нас. Мы проверили все аэропорты, ждали до позднего вечера, надеясь, что она вернется. Потом звонили в ее лондонскую квартиру, но там никто не снимал трубку. В конце концов Даниель в ту же субботу вылетел в Лондон, чтобы попытаться разыскать ее. Но, как вы знаете, когда он прибыл туда, было уже слишком поздно. Два дня спустя и мы с Матильдой узнали трагическую новость.

Наступило тягостное молчание, во время которого старик будто заново переживал все подробности тех страшных дней. Я ничего не спрашивала, чувствуя, что он еще не до конца выговорился. И действительно, вскоре он, будто очнувшись, заговорил вновь:

— Как видно, мы никогда не узнаем, что случилось в ту злосчастную субботу. Подчас мне кажется, как это ни кощунственно звучит, что нам, истерзанным ожиданием и тщетными надеждами, известие о гибели девушки принесло облегчение. Ведь нет пытки страшней неизвестности. Но что же нам оставалось? Тешить себя надеждой, что это случайная смерть, а никак не самоубийство? Возможно, эмоциональное напряжение, связанное с бегством, и физическое переутомление от перелета могли спровоцировать повышение кровяного давления, и она, подверженная судорогам, могла, потеряв равновесие, упасть в воду. Наш доктор предполагал такой вариант. Но это было до того, как мы узнали о существовании ее предсмертной записки. Записка в корне меняла дело, тем более что и коронер[72] подтвердил акт самоубийства. Полагаю, что такая вещь, как непомерная сумма долга, не одного человека довела до крайнего отчаяния. Вполне могу себе представить, что тягостные мысли о необходимости возвратить огромную сумму денег, страх, что я начну преследовать ее и малыша, да плюс еще чудовищная усталость — все это могло подтолкнуть ее к отчаянным действиям. Безысходность, отчаяние… Нет нужды говорить, что с тех пор они не покидают и нас.

Матильда все так же неподвижно, будто окаменев, сидела рядом с ним. Он положил свою истонченную временем руку на ее руку и ободряюще сжал ее. Она будто не заметила этого. И так сидели они, как две статуи, олицетворяющие скорбь. Но вот он покачал головой и, вздохнув, продолжал свою грустную повесть.

— Когда мы узнали о случившемся, я ума не мог приложить, что делать. Все думал, обратиться в английскую полицию или нет. Очевидно, их могло заинтересовать все, что относилось к ее смерти. Но с другой стороны, что я мог добавить к сказанному в записке? Да и вернуло ли бы это ее к жизни? Ее и нашего младенца? Нет, ничего не изменится, кроме разве того, что вся эта история выплывет наружу и станет предметом досужей болтовни. Это было бы просто нелепостью. Французы, как, полагаю, и англичане, не слишком интересуются любовными похождениями известных людей. Одна у них любовница или их две, эта тема для большинства журналистов едва ли стоит чернил, потраченных на страницы славных биографий. Но незаконное суррогатное материнство, повлекшее за собой самоубийство… Я достаточно долго проработал в прессе и прекрасно понимаю, что эта тема способна здорово взбудоражить любое общество. Можете представить, что стало бы с моей репутацией. Но еще тяжелее, что был бы испорчен тот остаток дней, которые мне осталось прожить и главное — провести с Матильдой. А это нечто такое… Словом, это единственное, что я готов еще защищать.

И вновь наступило тягостное молчание, нарушать которое у меня не было ни сил, ни желания. Пусть передохнет и выговорится до конца, а я его выслушаю. Чем еще могу я помочь несчастному старцу?

— Теперь, мисс Вульф, вы, надеюсь, поняли, почему в первую нашу встречу я не сказал всей правды? Все это дело нанесло значительный ущерб моей семье, хотя мы и убереглись от того, чтобы оно стало достоянием общественности. Ну что, теперь вы удовлетворены моими объяснениями? Когда вы вернулись сегодня — впрочем, уже вчера — с открытками, я понял, что Даниель был прав… Вы, очевидно, и сами понимаете, что эти открытки никакой опасности для нас не представляют. Как вы докажете, что нашли их в моем доме, а не привезли из Англии? Да и авторитет мой таков, что моему слову поверят скорей, чем вашему. Мне достаточно будет сказать, что я и в глаза их никогда не видел. Мало того, я могу обвинить вас в клевете с целью вымогательства. Но в мои намерения не входят ни оговор, ни шантаж, ни тем более угрозы в ваш адрес. Напротив. Я готов предать себя в ваши руки, уповая лишь на ваше милосердие. Коронер определил смерть Кэролайн как самоубийство. Мне кажется, что эта формулировка устраивает всех. Даже саму Кэролайн, память о которой в таком случае остается ничем не замаранной. Я понимаю, конечно, что вы делаете свою работу и должны отчитаться перед своим клиентом. И понимаю также, что не могу принудить вас сохранить все это в тайне от своего клиента. Единственное, что я могу, так это просить вас и через вас вашего клиента сохранить в тайне — в той степени, в какой это возможно, — то, что произошло, хотя бы из уважения к нашей с Матильдой личной жизни. На этом, мисс Вульф, позвольте мне и остановиться.

В безмолвии, которое наступило, только часы продолжали по секундочке доедать жизнь старика. Он сидел в своем кресле как труп, но его рука все еще сжимала руку жены, глаза которой были все так же опущены. У меня имелось достаточно оснований ему не поверить. У меня даже было желание отомстить ему за свою оскорбленную гордость, выставив старика на всеобщее обозрение со всеми его грехами, так, чтобы от его репутации не осталось ни рожек, ни ножек. Но, с другой стороны, я сама всегда говорила Фрэнку, что женщины могут иногда достичь чего-то быстрее мужчин, поскольку они не так сильно, как мужчины, обременены собственным «я». Его рассказ совпадал с фактами, которые были мне известны: даты, суммы денег, мотивация, расположение духа. Взять хоть ее volt face[73], выдававший своего рода неудовлетворенное чувство. Беременная женщина подвержена резким перепадам настроения, психика ее неустойчива. Даже я знаю это. А за долгие месяцы вынашивания плода слишком многое может измениться в умонастроении матери. Когда малыш растет внутри вас, начиная по-дельфиньи плавать и нырять в вашей утробе, нечто, до тех пор умозрительное, постепенно становится абсолютной реальностью, живым человечком. И можно понять, что когда нечто эфемерное превращается в твоего ребенка, то это способно порушить все договоренности и контракты. Но что приведет нас к разгадке последней тайны? Почему эта юная женщина, так явно решившая, несмотря на все финансовые затруднения, единолично распорядиться своей жизнью, почему она ринулась в ту зимнюю темную воду, захватив с собою и другую, трепетно ожидавшую рождения жизнь? Байку про резкое повышение кровяного давления мне никак не удавалось признать убедительной. Небольшое исследование могло бы прояснить этот вопрос, но что-то подсказывало мне, что, не найди я открыток, речь об этом не зашла бы. Что же оставалось? Какое-то другое потрясение повлекло за собой роковое решение? Было ли это, как предполагает Бельмон, рядом неверных шагов, вызванных страхом и чувством вины? Но неужели смерть Кэролайн — лишь следствие опасений, как бы разорванный договор не причинил ей беды? Признаюсь, что этот вопрос ставил меня в тупик. Если бы речь шла об усыновлении, а не о суррогатном материнстве, это еще могло бы вызвать сочувствие. Но, даже без предсмертной записки, мне трудно признать это убедительным. Весьма вероятно, то была месть, выразившаяся в акте чуть ли не демонстративного ее убийства. Однако Бельмон, как никто другой, нуждался в ней живой. Она была, пользуясь его собственной терминологией, последним его шансом. Убить ее значило бы для него в буквальном смысле убить себя, свое будущее, своего ребенка. Но отсутствие убийцы все же не доказывает, что имело место самоубийство. Под каким углом ни посмотри на это дело, до конца его никак не разъяснить. Точно известно лишь то, что у всего есть свои причины и подоплеки, да вот беда — все концы спрятаны в воду. Хоть бы какой-то кончик высовывался из этой черной январской воды! Жизнь всегда непредсказуемее любого вымысла. Потому-то мы, сыщики, и нужны, чтобы прояснять темные жизненные истории.

Вот он, тот самый момент, когда частный детектив задает три примитивных, но сильных вопроса, которые, как лакмусовая бумажка, способны отделить правду от вымысла и обмана. Но тут вдруг я ощутила ностальгию по работе магазинным детективом и по миссис Ван де Билт с ее коммерческими шалостями в беспошлинных портах. Впрочем, и по старым добрым английским полисменам, развращенным собственной уверенностью в том, что им все известно заранее. Покорно следуя за ускользающими фактами, я спросила себя: настолько ли уж я хороший детектив?

Когда одолевают сомнения, переходи в наступление.

— Мадам Бельмон. — Она подняла на меня глаза, и они были ясны, как майское небо. Если она и страдала от заново пережитой истории, сейчас эта мука рассеялась. — Вы можете что-нибудь добавить? Я имею в виду, нет ли у вас каких-либо предположений относительно того, что могло случиться с Кэролайн после ее ухода отсюда. Вы провели с ней достаточно много времени в течение ее беременности и должны были первой заметить перемену, которая произошла с ней. Есть ли у вас соображения по поводу того, что могло с ней случиться?

Матильда покачала головой и отвернулась. Я заметила, что и на мужа она старается не смотреть, и приняла это как очевидное свидетельство ее скрытности. История была рассказана от лица обоих супругов. Она здесь присутствовала, как украшение на витрине, зримая, но неслышимая. Однако, когда мы встречались с ней, она не показалась мне существом хронически застенчивым и безгласным. Вот и сейчас, после небольшой паузы, будто что-то обдумав, она сказала:

— Простите, но я ничем не могу вам помочь, ибо знаю не больше, чем прежде. Просто, когда Кэролайн оставила нас, я подумала, что она, вероятно, постепенно пришла к мысли, что это ее дитя, а не наше. И поэтому то, что прежде казалось ей возможным, больше не могло продолжаться.

Бельмон мельком взглянул на нее и слегка нахмурился. Возможно, это означало лишь непонимание. В таком случае и я ничего не поняла. Это было дурацкое объяснение. Я подумала, что Бельмон несмотря на холеный вид хозяйки дома, возможно, более правдив, чем мне кажется, и что она в глубокой депрессии из-за смерти Кэролайн и из-за того, что у нее уже не будет детей. Я блуждала в потемках. И вот наконец блеснул слабенький лучик света. Единственная моя надежда.

— Есть еще одна вещь, которую я никак не могу понять. Вы сказали, что усыновление ребенка породило бы множество толков и кривотолков, а именно этого вы и хотели избежать. Но если бы Кэролайн родила ребенка и передала его вам, то ведь неизбежно пришлось бы как-то объяснять обществу его появление. Откуда он взялся, этот младенец? Понятно же, что люди непременно начали бы задавать вам столь неприятный вопрос. И что бы вы в таком случае отвечали?

Он кивнул, явно довольный прозвучавшим вопросом.

— Ну, мисс Вульф, вы попали в самую точку. Это как раз то, о чем я забыл вам сказать. Когда Кэролайн понесла, то же самое, условно говоря, произошло и с Матильдой, и это было зарегистрировано официально. Конечно, мы опасались, что вся эта история выйдет наружу. Но несколько — а их было действительно несколько — приближенных людей, посвященных в тайну, хранили ее. Мы не скрывали, что Матильда беременна, хотя, поскольку оставалась возможность очередного выкидыша, требовалось постоянное наблюдение за ее состоянием, так что она не решалась удаляться от дома во все продолжение своей беременности. Не такая уж, как говорится, большая жертва, когда хочешь родить ребенка. К тому же наш брак и прежде был закрыт от взоров общественности, а с того времени, как у меня случились инфаркты, я вообще перестал интересовать журналистов, наполняющих сплетнями колонки светской хроники. Вот Даниель, тот дает гораздо больше пищи для пересудов.

Ну, уж эту-то информацию я постаралась пропустить мимо ушей.

— А что насчет докторов? Их-то вам едва ли удалось бы одурачить.

— Матильду, говоря на языке медиков, пользовал американский гинеколог. А то, что она перестала у него консультироваться, касалось только ее самой, и больше никого. Фактически на всем протяжении процесса зачатия и беременности Кэролайн была под присмотром нашего домашнего доктора, который на протяжении тридцати лет заботился о моем здоровье и о здоровье всех моих близких. Он внимательно наблюдал за состоянием Кэролайн и проводил те же исследования, которые проводил бы по отношению к моей супруге, если бы она забеременела.

Ага, еще один преданный вассал! Преданный или просто лояльный и, вследствие этого, очень богатый.

— Но как в таком случае вы объяснили восьмимесячный выкидыш? Или договорились с доктором, чтобы он просто забыл об этом?

— В том не было необходимости. Через неделю после смерти Кэролайн мы дали знать, что выкидыш у Матильды случился еще четыре месяца назад, но мы умалчивали об этом, пока она не оправилась от пережитого потрясения. Что до нашего доктора, то вам, бесспорно, не надо объяснять, что отношения пациента с врачом не подлежат огласке.

Как, разумеется, и последнее поступление на его банковский счет. Я подумала о тонкогубой домоправительнице и о бдительном страже Морисе, который умудрился потерять гусыню с ее золотым яйцом. Видимо, и их кошельки за последнее время сильно распухли. А бедняжка Матильда тем временем стала козлом отпущения, рядилась в мнимую истеричность, как в новое платье. Не видно ее нигде, так это потому, что она постоянно болеет. Это уже попахивало не участием в игре, а чем-то подневольным, но у нее, как видно, успел выработаться рефлекс безусловного послушания. Роль мадам Бельмон во всей этой истории, в сущности, довольно жалка, но никакие блага не сваливаются тебе на голову просто так, за все приходится платить. Не исключено, что ее послушание было включено в брачный контракт. Или она любила его больше, чем мое воображение (тупое и упрямое) могло признать, или просто выжидала, когда придет ее время. Ведь после смерти мужа она может делать все, что ей взбредет в голову. Может, к примеру, подобно какой-нибудь Жозефине Бэкер наших дней, усыновить целый выводок ребятишек, рожденных кем-то не от его семени, заселив ими весь дом. Мне представилась весьма приятная картинка: этот огромный мавзолей изысканного вкуса теряет свое великолепие, покрываясь отпечатками липких пальчиков и каракулями шариковых ручек. Но надо вернуться к тому, на чем я остановилась, и выяснить, насколько возможно, как там обстояло с доктором и его готовностью вечно хранить тайну семейства Бельмон.

— Да, врачебная тайна, я понимаю. Но ведь существовали медицинские записи о состоянии вашей жены… — Он, как бы извиняясь, пожал плечами. Похоже на кокетливое умолчание, подумала я. — Стойте, мсье, молчите, я сама попробую угадать. Все бумаги необъяснимым образом исчезли, не правда ли? Вместе с контрактом, заключенным с будущей суррогатной матерью, который, естественно, никогда не был официальным документом.

Он слегка улыбнулся. Еще бы… Тут сказывался опыт такой большой, такой долгой жизни. Бизнесмен его ранга прекрасно умеет заметать следы.

В старые времена, правда, подобные вещи делались проще, взять хоть Генриха VIII[Генрих VIII — английский король (1509–1547), имевший привычку казнить надоевших жен.

]. Сруби ей голову и женись себе на очередной возлюбленной. Может, и Бельмон с удовольствием поступил бы так же, но, в отличие от Генриха, который делал это открыто, на площади, нашему герою пришлось бы действовать конспиративно. Для человека, ведущего столь закрытый образ жизни, он и так уже сказал слишком много. Интересно, какие у него гарантии, что я завтра же не пойду в полицию и не донесу на него? В Англии про него вряд ли кто слышал, а вот во Франции его имя известно каждой собаке. Но здесь, в окрестностях Вилльметри, даже полицейских постов нигде поблизости не видать. Впрочем, то, что не заинтересует французскую полицию, наверняка заинтересует французскую прессу. Он не мог не думать об этом и понимал, что в какой-то степени идет на риск. Но на то он и герой войны, чтобы риск стал чуть ли не его профессией. Что ему, выжившему в оккупированной Франции участнику Сопротивления, которому не раз и не два улыбнулась фортуна, нынешние превратности судьбы? Возможно, если ты способен рисковать, то и с судьбой сумеешь поладить, начав выписывать самому себе выигрышные лотерейные билетики. Я бы удивилась, узнав, что он боится смерти. Нет, с этой бледной дамочкой он тягаться не будет, ведь с ней, как говорится, сделки не совершишь и контракта не составишь. Ему вообще теперь осталось только одно: просить всех, кто вовлечен в это дело, позволить ему уйти из этого мира с незапятнанной репутацией.

— Думаю, мне нет нужды продолжать, усугубляя и без того немалый риск, ведь я и так уже сказал вам больше, чем достаточно. Полагаю, вам прекрасно известно, что такой человек, как я, не может не иметь недоброжелателей, и что есть масса людей, готовых дорого заплатить за те сведения, которые я вам доверил. Все это вынуждает меня обратиться к вам с просьбой. С последней просьбой. Даниель, в общем-то, был прав, не советуя мне говорить всего. Но я предпочел сказать все и теперь, не зная, как вы поступите дальше, вынужден просить вас, если вы намерены действовать в отношении меня резко, принять достаточно крупную сумму денег, которую я с удовольствием перечислю на ваш счет, дабы защитить себя и свое семейство от бесчестия.

Это был не самый тактичный способ выпустить меня из тюрьмы, но тем не менее искренний. Что он там говорил насчет упования исключительно на мое милосердие? Видно, он не такой уж плохой психолог. Если я и заставила его малость попотеть, то испарины на его челе видно не было.

— Ну, мистер Бельмон, не знаю, что вам и ответить. Меня наняли для выяснения определенных обстоятельств. Вы рассказали мне то, что знали. Теперь я обязана посвятить в это своих клиентов. Как они поступят с полученной информацией — их дело. Ваш племянник был прав. Но я не золотоискатель, мистер Бельмон, и денег ваших не возьму, а потому и гарантий никаких дать не могу.

— Благодарю за честность, мисс Вульф. Я ценю такие вещи. И приношу свои извинения за те передряги, волнения и страхи, которые вам пришлось пережить за последние два дня. — Если это и было сказано иронически, то я этого не заметила. — Вы, конечно, совершенно свободны и можете оставить нас в любое время. Я бы посоветовал вам не возвращаться в пансион в Санлисе. Боюсь, ту комнату, что вы снимали, не сразу удастся привести в порядок. Понесенный вами ущерб будет, бесспорно, возмещен в полной мере. Если желаете, мы немедленно отвезем вас в ближайший отель, а можете остаться на ночь здесь, и утром мы доставим вас туда, куда вы захотите. Ну а теперь вы, надеюсь, простите меня, время уже позднее, и я думаю, что мы все заслужили право на небольшой отдых и сон.

Глава 14

Я решила переночевать здесь, потому что дико устала и к тому же не верила, что в чьих-то интересах зарезать меня в постели. В летний домик проводил меня Морис, а вовсе не Даниель. Золотой мальчик «Авиации Бельмона» наверняка уже видел десятый сон. Поедет ли он отвозить меня туда, куда я захочу, или вынужден будет, после моего отъезда, остаться на семейный совет, меня не особо заботило. Собственно говоря, сейчас я вообще ни о чем не могла думать, изнуренный мозг отказывался мне служить. Все надо оставить как есть, хотя бы до завтра. Дверь на этот раз Морис не запер, просто проводил меня, и вскоре я услышала звук его удаляющихся в ночь шагов.

На столике возле кровати стоял термос с горячим шоколадом, тонкая фарфоровая чашка и восхитительный хрустальный бокал, наполовину заполненный превосходнейшим коньяком. Я представила себе комикс, изображающий французского трактирщика, изо рта которого вылетают слова: «Здесь его пил сам Людовик XV». Шоколад против коньяка. Чашку горячего шоколада я, конечно, могла бы выпить, но только не на ночь. Подняв бокал, я разглядывала его на свет, любуясь чистыми кристальными гранями, в которых играл живой теплый цвет напитка. На вкус он оказался хуже, чем я ожидала, принимая во внимание его стоимость. Впрочем, что мы, английское простонародье, понимаем во французских коньяках? Так или иначе, горячий ручеек согрел мою гортань и приятно отозвался в желудке. Стало хорошо. Я забралась в постель, застеленную чистым похрустывающим бельем, и закрыла глаза. Лежала я там же, где многие месяцы спала Кэролайн Гамильтон с подрастающим в ее чреве ребенком. Отсюда, из этой комнаты, она ушла, чтобы выполнить свое страшное решение. Если бы не крайняя усталость, это подействовало бы на меня удручающе. Хотя весь этот ужас не поздно пережить и утром, проснувшись.

Сон — это как репетиция смерти, но даже в самых глубоких его потоках что-то не позволяет тебе забыть, что это всего лишь сон. Проще простого убить человека во сне. Но, согласившись заночевать здесь, я с самого начала была почему-то уверена, что убивать меня во сне они не станут. Что, впрочем, не помешало мне, услышав спросонья громкий стук в дверь, первым делом подумать о смерти. Открыв глаза, я увидела заостренное как тесак лицо женщины, несущей к моей кровати поднос с завтраком. Шумела она, как видно, потому, что сочла это единственно возможным способом приглашения к завтраку. Поставив поднос на столик, она убрала термос и бокал из-под коньяка. Я приподнялась, опершись на подушки, и посмотрела на часы. Девять утра. Интересно, теперь, когда я посвящена в семейные тайны, не согласится ли эта особа поговорить со мной? Всего несколько вопросов о той, другой англичанке, которая столько времени ночевала в этой спальне. Но когда я спросила домоправительницу, часто ли она виделась с Кэролайн, та наградила меня взглядом Горгоны Медузы[74], и, стукнув дверью, вышла, не дав мне времени окаменеть. Немного, пожалуй, слишком для старой, преданной своим господам домоправительницы.

Я быстро поела и через двадцать минут была готова к отъезду. Но никто не шел за мной. Тогда, открыв жалюзи, я принялась рассматривать в окно частный мирок Жюля Бельмона. Подернутое дымкой зимнее солнце просвечивало между деревьями. Слева можно было различить мерцающую поверхность озера. Меня охватило чувство безвременья и покоя. Она, должно быть, не раз смотрела из этого окна, с грустью отмечая, как необратимо лето переходит в осень, а осень, в свою очередь, уступает место зиме. Безмятежное и ласковое лето теряет свой наряд и, темнея голыми ветвями, постепенно растворяется в зиме. Лето и вместе с ним она. Действительно ли она была так уж счастлива здесь первое время, как уверял меня Бельмон? В деньгах она, конечно, нуждалась. Но счет в банке вряд ли помог бы ей вновь встать на пуанты. Да и продолжала ли молодая женщина лелеять эту, давно потерявшую привлекательность мечту? Возможно, тяжкие воспоминания о несостоявшейся карьере как раз и заставили ее избрать другой, свой собственный путь, свободный от чужих надежд и упований. В конце концов любая женщина может стать матерью. Я спросила себя, когда она впервые поняла, — цитирую Матильду — что все то, что прежде казалось возможным, больше не могло продолжаться? Вероятно, это было ужасным моментом. И она не на шутку, должно быть, испугалась, предвидя реакцию Бельмонов. Осознание того, как сильно, оказывается, вы любите и ждете свое будущее дитя, способно напугать вас не менее сильно, чем пробудить радость жизненных сил. Я поводила рукой по своему плоскому животу, пытаясь вообразить это ощущение, но ничего, кроме съеденного и перевариваемого завтрака, представить себе не смогла. Есть вещи, которых даже и женщина не сможет понять, пока не переживет сама.

Закрыв жалюзи, я попыталась собраться с мыслями. Вот я нахожусь здесь, в комнате, где она провела столько времени… Но мне вдруг захотелось поскорее уйти отсюда, оказаться в машине, в самолете, где угодно, лишь бы подальше отсюда, чтобы можно было спокойно все обдумать и чтобы ее незримое присутствие не смущало мой разум.

Мир снаружи был чист и спокоен, задняя сторона особняка все еще расплывалась в утреннем тумане. Я подумала, что если бы это здание принадлежало мне, я бы наверняка металась каждый вечер от окна к окну, проверяя, все ли они хорошо заперты на ночь и не забыла ли я какую-нибудь комнату. Ох, вечная наша бедняцкая суматошность. А богачу, скорее всего, даже и неизвестно, сколько, вообще говоря, у него в доме комнат.

Я миновала веранду, вышла в сад с укутанными на зиму кустами роз и обошла особняк. Приблизившись к парадному подъезду, я тотчас наткнулась на Даниеля, стоявшего на ступенях крыльца и обозревавшего окружающее в предвкушении того момента, когда все это будет принадлежать ему. Он был одет в тот мешковатый костюм, который некогда привлек мое внимание. Вдруг до меня дошло, что я впервые вижу его при свете дня. Он показался мне немного старше, чем прежде, и, пожалуй, не таким интересным. Но и сама я днем вряд ли выглядела эффектно. Честно говоря, я думала, что один его вид вновь распалит мое негодование. Но все оказалось гораздо обыденнее. Даже магнетизм куда-то исчез. Как это он говорил? Мы оба делаем свою работу. Только и всего.

— Доброе утро, Ханна. Надеюсь, вы хорошо отдохнули? А я уже хотел идти за вами.

На обочине подъездной аллеи стоял блистающий самодовольный лимузин. К нему дневной свет был милостивее, чем к людям. Морис копался под капотом машины.

— Жюль и Матильда просят прощения, но Жюль с утра не очень хорошо себя чувствует. Они ожидают доктора.

— Увы, доктора я не успела перехватить, — вдруг прозвучал голос Матильды. — Его жена говорит, что он будет лишь к ланчу.

Мадам Бельмон появилась из дома так неожиданно, будто специально поджидала в холле момента, когда можно будет присоединиться к нашей беседе.

Она была в бледно-голубой плиссированной юбке и кашемировом свитере, на вид весьма скромном, но явно очень дорогом. Голову ее украшала искусно повязанная цветная косынка. Но и она что-то теряла в свете утреннего солнца, ее совершенная кожа казалась не столь упругой и светящейся.

Она спустилась по лестнице и подала мне руку. Рукопожатие ее было недолгим, но взгляд на какое-то время задержался на мне.

— Мисс Вульф, благодарю вас за терпение и потраченное время. Я понимаю, что это было нелегко для вас. Надеюсь, ваше путешествие домой окажется приятным.

Преувеличенная вежливость ее слов показалась мне просто нелепой. Вас похищают, но делают это весьма деликатно.

— Даниель, не подбросите ли нашу гостью до Лондона?

Ее вопрос, кажется, поставил его в неловкое положение, хотя, если не смотреть на него, можно было этого и не заметить.

— Не уверен, что в этом есть необходимость. Думаю, у мисс Вульф уже куплен билет на самолет.

— Ах, ну да, я и не подумала. — Она улыбнулась мне. — У нас ведь свой собственный самолет, мисс Вульф. «Авиация Бельмона», вы же понимаете. Даниель вечно летает куда-то. Иногда трудно уследить, куда он улетел на сей раз. Ну ладно, извините, но мне пора вернуться к мужу.

— Матильда, — окликнул ее Даниель и, когда она остановилась наверху лестницы, твердо проговорил: — Не позволяйте ему вставать. Он не так здоров, как ему кажется.

Она кивнула, и взгляд ее рассеянно скользнул между нами. Поучи, мол, еще меня, как мне ухаживать за мужем, будто говорил ее взгляд. Если бы это было историей в стиле романов Даниэлы Стил, я бы предположила, что, пока старик подремывал в шезлонге на веранде, эти двое, удовлетворив свою похоть в охотничьем домике, не спеша выкуривали по сигарете и обсуждали, как им погубить девушку, носящую плод, способный лишить их обоих наследства. Фрэнк наверняка принял бы это как одну из версий. Ну что на это скажешь? Они оба вполне тянули на исполнителей ролей в столь коварно разыгранной драме, но даже если допустить такой вариант развития событий, трудно поверить, что эти два характера могли сойтись. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась в доме, затем повернулся ко мне.

— Морис подбросит вас до Парижа, а если хотите, то подождет у отеля, чтобы отвезти в аэропорт.

Это было соблазнительно, но вечная профессиональная настороженность заставила меня отказаться. Чем меньше они будут знать о моих дальнейших действиях, тем лучше.

— Нет, достаточно и того, что он довезет меня до отеля.

Морис вылез в этот момент из-под капота, закрыл его и тщательно вытирал руки ветошью. У меня промелькнула дикая мысль насчет тормозов, отказавших на скорости восемьдесят миль в час. Но какой же дурак будет уничтожать жертву вместе со своим единственным шофером, да к тому же в своем собственном роскошном авто? А Морис кивнул мне, в изменившейся ситуации он выглядел несколько смущенно, и ушел в дом, очевидно, переодеться.

Какое-то время мы с Даниелем стояли рядом, впервые после вчерашней ночной поездки оказавшись вдвоем. Казалось, что с тех пор прошло столько времени… Он открыл заднюю дверцу, и я проскользнула внутрь. Ну вот, теперь предстоит долгое прощание, подумала я. Если мы оба все еще делаем свою работу, Даниелю, как и мне, нужно взять от ситуации все, что возможно. Он наклонился к окну. Я выдержала его взгляд. Давай, приятель, выуживай нужную информацию.

И в этот момент он заговорил:

— Для вас, видимо, достаточно тяжело следовать по стопам Кэролайн. Вы ведь с ней даже не были знакомы, Будь у нас побольше времени, я бы мог кое-что рассказать о ней.

— Считаете, что это мне поможет?

— Вам решать, поможет или нет. Но знайте, они действительно успели очень сильно привязаться к ней.

— Угу, они… Ну а вы?

— Ну, что до меня, то слово «привязанность» в данном случае не очень подходит. Она всегда немного смущалась меня. Не было в ней настоящей уверенности в том, что она правильно распоряжается своей жизнью. Не думаю, что поначалу она понимала, во что дала себя вовлечь.

— Так вы не удивились, когда она решила расторгнуть контракт?

Он помолчал.

— Если и удивился, то не слишком.

— И вы, конечно, высказали своему дядюшке все, что об этом думали. А он, несмотря на это, безоглядно шел к своей цели.

Даниель улыбнулся.

— Как вы теперь убедились, Жюль в конце концов добился того, чего хотел. Обычное дело, он в этой жизни всегда добивался своего. Но на этот раз, правда, сорвалось…

Интересно, на что это похоже, оказаться в шкуре Бельмона, которому предстоит отдать свою империю? Он явно не из тех, кто легко расстается с властью, даже если передает ее кровному родственнику.

Эта мысль заставила меня несколько изменить тему разговора.

— Он говорил, что посылал вас в Лондон, на ее поиски.

— Да, я ездил искать ее.

— Когда это было?

— В субботу вечером.

— А в какое время? Он улыбнулся.

— Точно или приблизительно? Кажется, я прибыл туда где-то между восьмью тридцатью и девятью вечера. Но если вы позвоните в диспетчерскую Хитроу, они, несомненно, сообщат вам более точное время.

Мы оба знали, что, по заключению судмедэксперта, смерть Кэролайн наступила между четырьмя и шестью часами вечера. Это значило, что прибудь он немного раньше, то вполне бы мог быть подозреваемым. Но сейчас я не стала касаться этой темы.

— И куда вы отправились из аэропорта?

— К ее дому.

— И?..

— Ее там не было.

— Хм-м… — Я про себя досчитала до трех. — Кстати, не задумывались ли вы о своем будущем, узнав, что у вас может появиться двоюродный братец?

Он с явной издевкой покачал головой.

— Послушайте, Ханна, а не перегибаете ли вы палку? Чего вы хотите? Мотивов? Простите, но я разочарую вас. Не настолько я беден, чтобы пойти на подобное злодейство. Вы знаете, сколько стоит империя Жюля Бельмона? Мы можем тратить в десять раз больше, чем сейчас, и будем все так же богаты. Последнее время дядя здорово сдал, и ему уже не угнаться за мной, а я ведь и раньше был ему необходим для ведения дел. И поверьте, даже если смерть Кэролайн не результат самоубийства, ни у кого из нас не было никаких оснований убивать ее.

Что-то во всем этом задевало мое сознание, что-то не совсем сходилось, но я не могла понять, что именно.

Возможно, позже, когда я немного приду в себя…

— Итак, в квартире, которую она снимала, ее не оказалось. А что вы делали в оставшуюся часть вечера?

— Пытался найти ее. — Он нахмурился. — Хотя не особенно надеялся на успех, поскольку понятия не имел, где она может быть. Квартира была единственным местом, через которое мы с ней поддерживали связь. Я туда зашел, подождал немного на всякий случай. Потом мотался по всему городу, тоже надеясь на одно лишь везение. Где только не побывал! Часа полтора даже провел на набережной неподалеку от Чаринг-Кросс. Местечко не слабое, не так ли? Дичайшие мысли в тот момент лезли мне в голову. Я бы даже не особенно удивился, обнаружив ее под одной из картонных коробок с бутылкой пива в руке. Бедное дитя!

Какое-то время он молчал, будто старался изгнать из своего сознания образ бездомной беременной женщины. Хорошо еще так, мог бы и вообще повернуться и уйти. Потом он заговорил снова:

— Вы знаете, Ханна, в чем настоящий трагизм этой истории? У нее не было никакой необходимости убивать себя. Он ни за что не стал бы принуждать ее вернуться, хотя и пригрозил ей этим. Я понимаю, теперь уже ничего не исправить, но каковы бы ни были грехи Жюля Бельмона, он и вправду замечательный человек.

— И старый герой войны, которому должно быть позволено оставить этот мир достойно, вы это хотели сказать?

— Нечто вроде этого. — Даниель улыбнулся и выдержал небольшую паузу. — Но я, в любом случае, далеко не единственный, кто готов просить вас о милосердии. Делайте, что считаете нужным. Мы все вас поймем. Просто я надеюсь, что вы примете правильное решение. Bon voyage[75].

Он протянул мне руку. Я колебалась, затем протянула ему свою. И в момент рукопожатия вновь вспыхнуло во мне прежнее пламя, сладостный маленький огонек в недрах моего живота.

Я отняла руку первая. Он медленно отнял свою.

— Как я уже говорил вам, Ханна, не все тут было обманом. При иных обстоятельствах…

— Да нет уж, работа прежде удовольствий. Теперь, кажется, все европейцы помешались на этом.

— А может, через какое-то время, когда я буду в Лондоне?..

Но кому хочется быть лишь одним из имен на последних страницах записной книжки? Частный детектив должен иметь свою гордость.

— Да, возможно…

Тут появился Морис, сел за руль и сразу же включил зажигание. Пора трогаться в путь. Я нажала кнопку, и стекло бесшумно поднялось. Пока мы не отъехали, я тупо смотрела в затылок Мориса. Но потом все же обернулась, чтобы кинуть последний взор на подъездную аллею. Но Даниель Дэвю уже исчез, видно, поспешил присоединиться к семейству и потрепанному жизнью старику, шаркающей походкой бредущему к смерти. А я тем временем нахожусь en route[76] к Англии и к той бездетной леди, которая двигалась к смерти тем же путем, что и старый бездетный француз, хотя, возможно, с большей грацией.

В конце концов я все же воспользовалась предложением довезти меня до аэропорта. Потраченное время и расходы на транспорт пожрут еще больше старушкиных денег, а так я просто забегу в отель за своими пожитками и сразу же отправлюсь в аэропорт Шарля де Голля. И вот, ожидая в накопителе, пока самолеты неуклюже расползутся по своим местам, я обратила внимание на нескольких французских бизнесменов и вовлекла их в любезную болтовню. Исподволь навела разговор на Бельмона и услышала то же самое, что уже знала от его племянника: чудесный человек, сочетающий в себе массу добродетелей с силой и властностью, человек, который заботится о росте валового национального продукта так же добросовестно, как и о своем собственном банковском счете. Полное единодушие. Неужели человеку так важно иметь хоть что-то, схожее с идеалом? Я начала удивляться собственному цинизму.

Мы вылетели при свете солнца, а приземлились в пасмурном и мрачном Лондоне. Возвратившись домой, я поняла, что в мое отсутствие меня не забывали. Фрэнк звонил дважды, и мать оставила на автоответчике напоминание, что день рождения отца будет… вчера. Прекрасно! Надеюсь, Кэт догадалась прибавить мое имя к их подарку. Но первым делом — работа! Я дозвонилась до Хитроу. Всегда надо ставить точки над i, Ханна. Удивительно, как много можно порой выяснить, пойдя по незначительному следу. На это, правда, ушло больше времени, чем я думала. Сведения о частных рейсах не получишь в справочной аэропорта. «Британские авиалинии» соединили меня с «Эр Франс», а те, в свою очередь, связали с Оперативным центром и, наконец, с дежурным менеджером Оперативного центра, который в конце концов нашел то, что мне требовалось. Суббота, 18 января, приземление в 8.40 вечера. Информация была не совсем открытой, а потому доступа к списку пассажиров я не получила, однако дежурный подтвердил, что пилотом действительно был Даниель Дэвю. Не так много, как я ожидала, но хотя бы время его прилета подтвердилось.

Сев за стол, я стала думать, что делать дальше. За окном шел затяжной мелкий дождь. Вдруг я ощутила страшный голод, а это, как подсказывал опыт, верный признак окончания работы. Да и что тут еще раскопаешь? Сделано все, за что мне заплачено: провал в жизни Кэролайн Гамильтон теперь заполнен, но я так долго занималась этим, что уже истратила весь аванс. Если даже и не вся правда выяснена, пусть клиент сам решает, нужна ли она ему вся и стоит ли тратить деньги на то, чтобы я продолжала копать дальше. Приготовив себе большую чашку черного кофе, я достала фотографии Кэролайн, расставила их перед собою и села писать отчет для мисс Патрик.

Отчеты частного сыщика напоминают школьные сочинения, а в данном случае, скорее, игру в последовательность: Кэролайн Гамильтон встретилась с Жюлем Бельмоном зимой, во французском особняке. Он сказал ей… Она ему ответила… Они договорились о том-то и о том-то. Потом произошло то-то… Вследствие чего… Словом, закончила я в полночь. Старалась писать как можно более выразительно, чтобы отчет не был банальным набором казенных слов. Но не так-то это легко. За последние несколько недель кое-что изменилось. Рыжеволосая незнакомка Кэролайн Гамильтон исчезла, и проявился другой, более отчетливый портрет. Так проступает в растворе химикалий фотография. Пытаясь осмыслить это, раздвинув снимки веером, как раздвигают в руке игральные карты, я неожиданно обнаружила, что перед моим мысленным взором не один образ, а два, нечто вроде двойной экспозиции. Первый образ был достаточно прост: юная девушка, вскормленная мечтами и ожиданиями опекунши, очнувшись, оказалась лицом к лицу с тем фактом, что даже талант не способен защитить от неудач. И тогда начинается долгий путь вниз, от близкого, уже почти достигнутого успеха до студии «Херувим», потом объявление в газете и отсюда, неумолимо, к трагедии. Я вспомнила слова Даниеля, что она всегда немного смущалась его, поскольку не была уверена в том, что правильно распоряжается своей жизнью, и не понимает, во что дала себя вовлечь. Итак, попытавшись выкарабкаться из одной запутанной и неприятной ситуации, Кэролайн угодила в другую, только на этот раз она ступила на путь, откуда не возвращаются. Какая душераздирающая повесть: жизнь как зыбучий песок, одно неверное движение, и вас засасывает в темные губительные недра. И вот еще что не давало мне покоя, когда я писала отчет: неужели трагедия была так неизбежна? И действительно ли Кэролайн была столь беспомощна? Проще всего, конечно, возложить всю вину на мертвых. Они прекрасно подходят на роль виновных. Итак, она была молода и разочарована жизнью. Это все, что мы знаем. Так в чем же ее вина? Вторая Кэролайн, хоть и четче очерченная, оставалась самой собой. Она была здорова, красива, сообразительна, любила жизнь и заботилась о своей индивидуальности, что очаровало миссис Сангер и заставило ее написать о девушке прекрасный отзыв. А та и вправду оказалась достаточно сообразительной, чтобы на протяжении шести месяцев успешно вести двойную жизнь, фабрикуя для мисс Патрик одну реальность, в то время как сама она жила в другой. Но есть еще одно: Скотт Рассел, молодой человек с длинными ресницами, довольно долго работал рядом с этой девушкой. Я вспомнила его грустное остроумие, и гнев, которым он поддерживал себя в те минуты, когда иссякал оптимизм. Это был совсем не того сорта паренек, чтобы общаться с занудами и неудачниками. А может, Кэролайн и вообще не была неудачницей? В таком случае история, которую я написала для мисс Патрик, все еще не имеет удовлетворительного конца.

Перечитав отчет, я подумала, что изобразила девушку слишком пассивной, слишком уж часто подчинявшейся жизненным обстоятельствам. И хотя мисс Патрик не вызывала во мне особых симпатий, я огорчилась бы, узнав, что причинила ей больше страданий, чем она причинила себе сама. Но пусть все останется как есть. Согласно договоренности, мне теперь предстояло позвонить адвокату и сказать ему, что отчет готов. Он пришлет кого-нибудь, кто заберет отчет для передачи ей. Дело закрыто. Я рассчитывала получить остаток причитающейся мне суммы. Но что-то во мне противилось тому, чтобы передача произошла именно таким способом. У нее могут возникнуть вопросы, на которые я попытаюсь ответить. Кроме того, я могла бы описать ей людей, с которыми познакомилась в ходе следствия, попытаться передать ощущения, которые испытала. Мне хотелось бы сделать это, если не для старухи, то хотя бы ради Кэролайн. Итак, я решила нарушить договоренность.

Глава 15

Я полагала, что если позвоню ей, дабы сообщить о своем решении, она может отказаться от встречи. Был почти полдень, когда я добралась до цели. Помня, как долго идти до коттеджа, я взяла такси, естественно, за свой счет. Мы подъехали к началу подъездной аллеи. Почти два месяца прошло с тех пор, как я была здесь. Эти два месяца теперь казались мне двумя годами. Я представила себе Роуз-коттедж в весеннем цвету, когда он полностью будет соответствовать своему названию. Масса диких красных роз, обступивших веранду, заглядывает в окна, а в комнате, попивая свой чай, сидит старуха с такой удивительно прямой спиной, которую и весь мир со своей тяжестью не может согнуть. Но весна на Север приходит позже. На розовых кустах только-только еще начинали формироваться почки, и когда мисс Патрик открыла дверь, стало ясно, что у нее на душе царит зима. Все та же царственная осанка, тот же мягкий пергамент кожи, но что-то переменилось: взгляд ее стал резче, и даже одежда выглядела как-то уныло, будто ей не для кого и не для чего стало теперь наряжаться. Она сразу же узнала меня, но, как видно, не очень мне обрадовалась.

— Мисс Патрик, прошу извинить меня за беспокойство. Я понимаю, вы вряд ли захотите говорить со мной, но я выяснила некоторые вещи, которые, как мне кажется, вы предпочли бы услышать лично. Надеюсь, что это так.

Она удивленно воззрилась на меня, затем, чуть отступив назад, позволила войти в дом.

Гостиная была холоднее, чем в первое мое посещение, и тонкий фарфор оставался в буфете, ожидая более дорогих гостей. Я расположилась на диване, она села напротив. С крышки пианино исчезла фотография юной балерины. Когда что-то причиняет слишком много боли, вам, возможно, не хочется видеть то, что об этом напоминает. Особенно если в несчастье немалая толика вашей вины. Я вытащила из сумочки свой отчет.

— Вот, решила сама прийти к вам, поскольку подумала, что вы первой должны прочитать это, и еще потому, что вам наверняка захочется задать мне какие-то вопросы.

Она посмотрела на папку.

— Что это?

— Мой отчет. Тут все, что мне удалось разузнать о Кэролайн с момента ее исчезновения и до дня смерти. Я выяснила, кто был отцом ребенка, почему она перестала писать вам и почему не могла сообщить, что беременна.

Я скорее почувствовала, чем услышала, скорбный вздох, исторгнутый из глубины ее существа. Она сидела очень тихо, разве что руки слегка дрожали. Должно было пройти несколько томительных минут, чтобы я поняла, что она так и будет сидеть, не шелохнувшись. Тогда я взяла тонкую папочку со своим отчетом и положила ей на колени. Опустив взор, она с минуту смотрела на нее, затем покачала головой.

— Я не хочу ничего этого знать.

— Но…

— Мне уже достаточно известно о случившемся.

Я перевела дыхание.

— Нет, мисс Патрик, простите, но вы не… Закрыв глаза от пароксизма захлестнувшей ее боли или просто от нетерпеливого раздражения, она перебила меня:

— Мисс Вульф, это не обсуждается. Кэролайн мертва. Ваш отчет ничего не изменит. Это было талантливое юное существо с блистательным будущим, но она предпочла отринуть его. Мне менее чем кому бы то ни было хотелось бы погружаться в изучение этих фактов. Я старая женщина с массой других забот… Вы, очевидно, решили, что не в полной мере отработали полученный гонорар, вот и продолжили поиски, несмотря на все трудности, с которыми это сопряжено. Уж вы меня извините, но мне это не нужно. Сам факт ее смерти успокоил меня, если можно так выразиться, навеки. И я вполне, кажется, заслужила этот покой. Я и прежде вам говорила, что вы отработали свое вознаграждение и что более знать мне ничего не требуется.

Иногда я тупею и сама это чувствую. Не каждый способен быстро соображать. Но обычно я успеваю довольно быстро прийти в себя. Обычно… А теперь?

— Мисс Патрик, я чего-то не понимаю. Разве не вы поручили своему адвокату, мистеру Гревиллу, нанять меня для продолжения расследования?

— Нет, мисс Вульф, ничего подобного я никому не поручала. И ни о каком мистере Гревилле не слышала. Моего адвоката зовут Стрит, Эдмонд Стрит. Он живет в Ньюкасле и, не считая обсуждения некоторых вопросов, связанных с опекунством, у нас не было с ним никаких переговоров со дня ее смерти.

Нечто вроде землетрясения, которого никто, кроме тебя, не заметил. Меня потряс, в буквальном смысле потряс шок, будто я воочию увидела, как разверзается под ногами земля и я теряю равновесие от накатившей на меня волны отвращения. Далее будто закачало, так что хотелось схватиться за что-нибудь, дабы не упасть. Я восстановила в памяти слова адвоката: «Мой клиент, конечно, глубоко страдает от своей потери. Полагаю, правильнее будет сказать, что они чувствуют себя в какой-то мере ответственными за случившееся… Но есть еще нечто, что ей необходимо знать…»

Ей необходимо… Ей! Мистер Гревилл — или кто бы он там ни был — точно знал, какую именно подсказку мне подбросить. Его оговорка, наверняка намеренная, направила меня по ложному следу. Я была не просто обманута, кто-то и зачем-то использовал меня. Но если не мисс Патрик, то кто же, в таком случае нанял меня? Какому черту это понадобилось? А главное, зачем?

— Мисс Вульф, вы, кажется, в некотором затруднении? Не могу ли я вам чем-то помочь?

О да, пожалуйста! Сознайтесь только, что это вы наняли меня, прочтите мой отчет и отпустите меня на все четыре стороны, чтобы я завтра же могла вернуться к работе детектива в универмаге. Какое-то безумие… Встав, я почувствовала, что колени мои подгибаются.

— Я… Мне нужно позвонить… Если вы не возражаете.

Она провела меня в кабинет. Я стояла, уставясь в стену, на которой было развешано не меньше дюжины дипломов полувековой давности, ожидая ответа лондонской телефонной справочной. Нет нужды говорить, что когда я дозвонилась, девица на том конце провода никак не могла найти в надлежащем списке адвокатскую контору «Стэнхоуп и Питерс», во всяком случае, в файлах ее лондонского компьютера такой конторы не значилось. До обидного банальная и смешная история. Мне позвонил некто, сослался на мифическую фирму, и этого для меня оказалось достаточным, чтобы выйти из дому и встретиться с ним в кафе. Я никогда не видела его офиса, никогда не говорила с его секретарем. В обмен на пару сотен фунтов я пообещала ему, при соблюдении полной секретности, продолжить расследование дела до той стадии, которую сочту окончательной. На руках у меня был всего лишь один телефонный номер, который он мне оставил. Уж и не знаю, что на свете старее этого трюка, а я вот на него купилась. Я почти физически слышала, как Фрэнк хохочет, глядя на меня.

Возвращаясь в гостиную, я остановилась в дверях. Как видно, я отсутствовала дольше, чем мне казалось. Старуха сидела, склонившись над папкой, раскрытой у нее на коленях, и последняя страница все еще подрагивала в ее руке. Лицо ее было каменным. Но ужас, обуявший душу моей несчастной бывшей клиентки, наполнял, казалось, всю комнату.

— Мисс Патрик?

Она даже не посмотрела на меня. Нужно бы хоть чем-то смягчить ее скорбь, но чем? Я подошла к ней, ибо, несмотря на ее упрямство, чувствовала, что ей хотелось узнать всю правду. К тому же в этой истории было нечто, способное хоть немного ее утешить. Например, то, что к обману Кэролайн принудило тайное соглашение с французскими богатеями, а вовсе не желание досадить своей приемной матери. И что в конце концов виной всему жажда свободы и денег, только вот ее любимая маленькая танцовщица слишком уж глубоко нырнула за тем и другим. Но все это, похоже, послужит для старой леди слабым утешением. Когда Кэролайн стало по-настоящему плохо, она ни у кого не попросила помощи, а ведь ей стоило лишь поднять телефонную трубку и позвонить женщине, которая посвятила ей чуть не двадцать лет жизни. Но, увы, приемная дочь так давно лгала мисс Патрик, что когда ей действительно стало худо, правды старушке сказать она не решилась. Я вспомнила о лаконичных открытках, заполненных лишь сообщениями о спектаклях и погоде, и вдруг, именно сейчас, они показались мне очень трогательными. В них, вопреки всему, содержалась нежная забота о душевном спокойствии старой женщины, хотя та и была особой довольно резкой и неприятной. Эта мысль впервые поразила меня. И сейчас, в растерянности и недоумении стоя перед мисс Патрик, я вдруг предположила, что она предчувствовала печальный конец этой прекрасной сказочки. Похоже, она и действительно задолго до нашей встречи звонила в студию «Херувим» и разговаривала с розовой владелицей этой второразрядной танцевальной школы. И Фрэнку она звонила задолго до нашей с ней встречи. Господи, скольких трудностей я избежала бы, если бы она с самого начала сказала мне всю правду! Впрочем, нет, едва ли это особо помогло бы мне. К тому времени история имела слишком много узелков, чтобы ее так легко было распутать. Кроме того, старуха ни в чем не была уверена. Да и сейчас не особенно хочет знать все до конца. Нет, как видно, я ошибалась. Мой отчет нимало не помог ей сбросить с души тяжкое бремя скорби. Казалось даже, что она со своей болью и не желала расстаться. Сидеть и сидеть до конца своих дней на берегу залива скорби и вины…

— Простите, мисс Патрик, но мне нужно задать вам несколько вопросов.

По ее виду было непонятно, слышит ли она меня.

— Скажите, кроме вас и Фрэнка Комфорта, кто-нибудь еще знал о том, что вы меня наняли?

Мисс Патрик отрицательно покачала головой.

— А как насчет матери Кэролайн?

— Вы, кажется, забыли, — тихо проговорила она, — что она моя дочь. Во всем, кроме имени.

Еще одна суррогатная мать, вот чем объяснялись все эти прискорбные обстоятельства. Женщины, не способные иметь того, чего им хочется больше всего в жизни, используют других, стараясь с их помощью добыть желаемое. Ну хорошо, значит, они вышли на меня не через мисс Патрик. Да и не это сейчас важно. Если полиция почти сразу же умудрилась выследить меня, значит, кто-то еще мог сделать то же самое. Кто? Что бы там ни было, но мне надо выяснить это как можно скорее. Старая леди, сидящая сейчас передо мной в тупом оцепенении, вряд ли еще раз примет меня. Но я не могла забыть о паре балетных туфелек, завернутых в тонкую бумагу и уложенных в коробку вместе со счетами. Причина и следствие.

— Прошу вас, мисс Патрик, не вставайте. Я сама выйду.

Викторианский папаша старушки глянул на меня с пианино с явным неодобрением. Родители и дети. Становится не по себе, когда думаешь о той боли, которую они причиняют друг другу.

Добираясь до станции, я основательно вымокла, здорово заляпалась грязью, зато мозг мой будто очнулся. Телефонный номер Гамильтонов все еще находился в моей записной книжке. И сейчас, как и в прошлый раз, ответил отец семейства. И сейчас, как и в прошлый раз, наш с ним разговор не стоил затраченных денег. На этот раз я назвала свое настоящее имя, но это, очевидно, не произвело на него никакого впечатления. После смерти дочери он ни с кем не контактировал, а супруги его нет в наличии, так что поговорить с ней нельзя. Что?.. Да нет, просто она сейчас живет у своей сестры, выздоравливая. Три недели назад ей сделали сложную операцию, ну, по женской части… Конечно, не мешало бы ей посоветоваться с адвокатом, но она из тех женщин, которые полагают, что надежнее держаться за мужниной спиной… Он еще что-то плел, но мне уже было ясно, что этот папаша даже не понимает, о чем я толкую. Положив трубку, я отправилась восвояси.

Добравшись до Кингс-Кросс, я воспользовалась тем, что имела — телефонным номером Гревилла. Трубку взял он сам, сказал, что ему очень приятно меня слышать, а уж когда я сообщила, что работа моя завершена, то просто замурлыкал.

— Великолепно. Так быстро сработано. Я прямо сейчас подошлю своего человечка на велосипеде. Вы звоните из дома?

— Нет, я возле метро, на станции Кинге-Кросс. И никакому вашему велосипедисту материал не отдам. Я хочу встретиться с самим клиентом.

— Ох, боюсь, что это даже не обсуждается. Как вы помните…

— Я помню. Но решение свое изменила. Если заказчики хотят ознакомиться с моим отчетом, то должны прийти и взять его у меня сами.

— Мисс Вульф, вы, кажется, чего-то недопоняли. Я должен напомнить вам, о чем мы условились при встрече. Вы ведь получаете достаточно большой гонорар.

— Не такой уж большой. И если я не услышу ответа в течение двух дней, то просто возвращу вам чек на сумму аванса.

Пауза на том конце провода явно подзатянулась, я будто слышала, как он шевелит своими заскорузлыми извилинами.

— Я… э-э… Я вот так сразу не смогу… э-э… вам ответить. Но должен признаться, что воспринимаю это как весьма непорядочное с вашей стороны поведение. Однако… Вы будете дома?

— Буду. А не я, так автоответчик. Он там всегда сидит.

После этого разговора я почувствовала себя гораздо лучше, хотя и понимала, что это, по сути, пиррова победа. Пока не узнаю, кто за этим стоит — лицо, известное мне, или кто-то, кого я никогда не видела прежде, — я все еще буду уязвима. И все же, кто, кроме мисс Патрик и родной матери Кэролайн, нуждался в сведениях так сильно, чтобы нанять детектива? Мистер Гревилл проговорился, сказав: «ей». Случайная ли это оговорка или намеренная попытка сбить меня с толку, но за этим «она» может скрываться и «он». И кто же этот он? Список действующих лиц у меня не так уж велик, чтобы было из чего выбирать. Реснитчатый? Да нет, едва ли… Откуда у него столько денег, чтобы нанять детектива? Один из maison[77] Бельмона? Мысль вообще-то восхитительная, весьма богатая возможностями, но наверняка ведущая в тупик. Но кому в самом деле понадобилось действовать через подставное лицо и, таясь от меня, затевать столь сложные игры? Да перестань, Ханна! Не терзай себя вопросами, на которые у тебя нет ответа. Время само найдет и подскажет ответ. Иди домой и жди звонка.

Но никто не позвонил. Ни днем, ни вечером, ни на следующий день. К вечеру второго дня мне надоело ждать. Что может быть хуже бесплодных ожиданий? Разве что иссякшее воодушевление. Возможно, я зря психую, и мой телефон как тот самый чайник, на который чем больше смотришь, тем медленнее он закипает. Вот именно, я слишком напряженно жду звонка. Что сейчас действительно нужно, так это проветриться.

Купив пакет воздушной кукурузы и бутылку кока-колы, я устроилась во втором ряду, в том самом ряду, про который моя матушка всегда говорила, что, сидя на нем, непременно испортишь глаза. Лента была воистину голливудской: у хорошо одетых и не страдающих переизбытком ума героев все идет из рук вон плохо, но в последние минуты все наилучшим образом устраивается, а растревоженный зритель заслуженно наслаждается счастливым концом. Я представила на экране Кэролайн, вот она стоит на мокрой траве у реки, вся ее поза говорит о стремлении к смерти, на заднем плане струнный оркестр тихонько наигрывает грустную мелодию, под звуки которой к девушке, не замечая дождя, бежит Бельмон. «Вы не должны делать этого! — взволнованно восклицает он. — Я не собираюсь преследовать вас, потому что… ну хорошо, лучше вам узнать всю правду. Это вообще не мой младенец. Они там перепутали пробирки со спермой. На самом деле отец вашего ребенка…» Но мое воображение отказывается изобрести продолжение, и наступает томительно долгое, замедленное съемкой, падение девушки в темную воду. При этом ни один скрипач, ни один виолончелист не отложил свой инструмент, дабы спасти утопающую. Выродки.

Выйдя из кинотеатра, я зашла в ночной магазин и последнюю пару сотен ярдов до дома проделала пешком, неся в руках большую коробку, на крышке которой было написано: «Четыре сезона». Можно подумать, что этой пиццей они хотели кормить меня целый год. Чувствовала я себя, несмотря ни на что, превосходно. Вот что значит развлечься. Подчас просто необходимо передохнуть от серой действительности. Хорошее настроение не покидало меня до самого дома.

А вот придя домой… Сколько уж времени миновало, а я до сих пор не пойму, как они справились с замком парадной двери. Исходя из собственного профессионального опыта, я, поразмыслив, поняла, что им пришлось-таки изрядно с этим повозиться. Всем сыщикам известно, что если заходить с тыла, то проще всего высадить окно туалета. Девушки, чье детство прошло в сельских домах, всю жизнь проводят в страхе нападения. А потому или затыкают в своем доме каждую щелку, через которую может проникнуть свет, или просто молятся, чтобы взломщики пришли тогда, когда никого не будет дома. Кроме того, прячут все свои ценности там, где, как им кажется, их никогда не найдут, поскольку свято уверены, что под какой-нибудь выдвижной ящик заглянуть никто не догадается. До сих пор мне везло, взломщики на мой дом не покушались. Но на этот раз удача, кажется, изменила мне. И эти черным ходом пренебрегли, вторгшись через парадный подъезд. Я оставила коробку с пиццей на пороге и вошла, — на всякий случай медленно, очень медленно. Воздух просто вонял вторжением, но все говорило за то, что сейчас здесь никого не было. Включив свет в гостиной, я первым делом отметила, что пропал телевизор и видео. Каждый домушник, в конце концов, лезет лишь за тем, за чем он лезет. Я прошла в спальню. Отчет был спрятан в кипе налоговых квитанций и страховых полисов, и он все еще находился там, в нижнем ящике моего стола. Я села на пол, взяла его на руки и прижала к груди. Ну прямо-таки Ханна с ее чудом уцелевшим младенцем. Кэт назвала бы это спасенной беременностью. Когда радость облегчения улеглась, мозг заработал опять. Я включила автоответчик. Ничего. Затем я вернулась в спальню. При близком рассмотрении стало очевидно, что к столу никто даже не прикасался. В нем, по-видимому, не могло быть ничего, что заинтересовало бы вора, так что он и времени не стал тратить на его осмотр. Так что же, это чисто случайное стечение обстоятельств? Как вы думаете?

Глава 16

Полицейские протоптались у меня все следующее утро, прихватив и часть дня. Все это время я торчала у окна, тупо глядя на поток дорожного движения. Одно можно было сказать, оттуда, из этого моря машин, никто не ответил мне взглядом. Кроме, пожалуй, кого-то незримого, кто накануне наблюдал за моей квартирой, ожидая, пока я, закрыв дверь, не выйду проветриться и не исчезну в конце улицы. Интересно, проследил ли этот некто меня от станции метро или приметил уже в электричке, когда я возвращалась от мисс Патрик? Я, правда, никого не заметила, поскольку не ожидала, что за мной может кто-то следить. А, выходит, нужно было вести себя поосторожнее. И не из-за банальных квартирных воров, а из-за того, что у меня имелось нечто такое, что могло заинтересовать противную сторону. Дождавшись слесаря, который привел в порядок мой замок, и, проводив его, я направилась в местное почтовое отделение. На полпути к почте я увидела человека, вышедшего из машины и последовавшего за мной. Когда я входила в здание, он прошел мимо. Однако, выйдя, я обнаружила его на углу рассматривающим какую-то витрину. Впрочем, это ровным счетом ничего не значило. На почте я сняла копию со своего отчета, оригинал отослав на свое имя в контору Фрэнка, а копию отправив на домашний адрес Кэт. По пути я запомнила номер машины, стоявшей все там же, и раньше чем через час вернулась домой. Увидев огонек автоответчика, я радостно подмигнула самой себе и нажала клавишу, после чего зазвучал вежливенький голосок Гревилла:

— Мисс Вульф, простите, что не сразу вам позвонил. Я советовался относительно ваших условий со своими клиентами, и они сообщили, что подумают и дадут мне знать о своем решении. Точно не скажу, когда это произойдет, но к вам просьба: приберите свой отчет куда-нибудь в безопасное место, пока мы не обсудим, как действовать дальше.

Автоответчики! Вот уж воистину великое изобретение! Но все, что вам на них наговорят, почему-то кажется лживым, — что-то не ладится у нас со всеми нашими попытками объясниться с магнитофонной лентой. Я позвонила по номеру, оставшемуся на табло. Там тоже отозвался автоответчик, попросивший оставить свое сообщение. Я положила трубку.

Вечер прошел без происшествий. Звонила Кэт, обрадовалась, что застала меня дома, и сообщила, что папе ко дню его рождения отправила от моего имени симпатичный кашемировый шарфик.

Я подумала, что с радостью отослала бы отцу и второй подарок. Поблагодарив сестрицу, я позволила себе пошутить, что, мол, она теперь играет роль моей мамочки, приглядывая за мной, как за несмышленым младенцем.

— У тебя все хорошо?

— Да уж, просто прекрасно.

— Ладно, детка, не напрягайся, я ведь просто так спросила. Ты не хочешь разделить с нами воскресный ланч? Колин в отъезде. И, если не будет дождя, мы устроим небольшой пикничок, а потом сводим детей в зоопарк.

— Звучит соблазнительно. Сто лет не была в зоопарке. Но не знаю, как будут складываться дела. Я еще позвоню тебе.

Положив трубку, я тотчас вспомнила о конверте, который наутро она достанет из своего почтового ящика. Если перезвонить сейчас, у нее возникнет масса вопросов. Лучше позвоню ей завтра. Я прошла в спальню, захватив из кухни баночку с мускатным орехом, хотелось заглушить запах вторжения, хотя он и был скорее всего воображаемым. Надо хоть немного успокоиться, чтобы переночевать в помещении, где побывал взломщик. Но выспалась я хорошо. На следующее утро, проснувшись, я поняла, что, невзирая на это происшествие, я должна обрести ледяное спокойствие, поскольку, пока Его Светлость клиент или Ее Светлость клиентка не соизволят позвонить, делать мне практически нечего. Смотри-ка, судьба не упустит случая лишний раз доказать тебе, какое ты, в сущности, ничтожество.

После завтрака прибыла почта. Поскольку мне приходится подчас отсутствовать длительное время, я сняла внутренний ящик, так что почта свободно ссыпалась на пол. Из целой кучи непотребной рекламной требухи — всяких листовок, каталогов электроосветительных приборов и предложений немедленно выиграть двести тысяч фунтов — я сразу же вытащила конверт. Судя по штемпелю, отправлен он был сутки назад из западной части Лондона. Вскрыв его, я обнаружила два сложенных двойных листа бумаги, ксерокопии каких-то бланков с датами и комментариями на французском языке. Я постаралась унять дрожь в руках. В общем — безуспешно. Записи страшно неразборчивы, хотя подчас и казалось, что из некоторых букв образуются определенные слова, но понять все равно ничего нельзя. Что это, жаргон? Какая-то специальная техническая терминология? Хорошо еще, что даты вполне читабельны. Начинаются записи в мае и заканчиваются январем… Нет, не техническая терминология. Медицинская? Врачебный отчет? Кроме дат, выделялся еще одна цифра: 130/90. Что это могло быть, кроме кровяного давления? Я присела к столу. То, что лежало передо мной, было копией медицинской карты Кэролайн Гамильтон за период ее беременности, которую кто-то прислал мне по почте из лондонского Уэст-Энда. Отчет, который, если верить Бельмону, был им уничтожен. Так что же случилось? Он что, изменил свое решение? Или это кто-то другой послал мне своего рода billet doux[78]. В таком случае — кто? Но отправитель пожелал остаться неизвестным, и мне вряд ли удастся сейчас разгадать сию тайну.

Раз болит, зови доктора. Жена доктора дала мне номер его служебного телефона. Когда я дозвонилась, секретарша сказала, что он занят. Еще бы он не был занят! Через какое-то время он перезвонил и сказал, что сумеет найти для меня время. Еще бы не сумел! Договорились, что через полтора часа он будет ждать меня в своем кабинете. Ох, как бы половчее убить время? Решила позвонить Фрэнку. Странно, я совсем не уверена, что очень уж люблю его, а все же чуть что — набираю его номер. Может ли это объяснить мои отношения с мужчинами? Кэт, похоже, придется провести пикник без меня. Что касается Фрэнка, то он вряд ли готов был выразить мне сочувствие.

— Видишь, что получается, когда ты не докладываешь доброму дяде, чем занимаешься. А теперь я смогу встретиться с тобой разве что при свете луны.

— Перестань, Фрэнк. Я ведь звонила тебе, забыл?

— Да уж, но ты, надеюсь, не станешь отрицать, что получила эту работу через меня. Так что мне причитаются комиссионные.

— Опять ты за свое! Хорошо, плачу тебе десять процентов, но и десять процентов работы тогда ложится на тебя.

— Ну что ж… Догадываюсь, что тебе нужно. В успехе, правда, не уверен. Разве что этот твой подозрительный малый уже имеет преступное прошлое.

— Пожалуйста!

— Да ладно уж, ладно. Но потребуется часов двенадцать, не меньше. Ты знаешь, как зовут этого типа? Впрочем, молчи, я и сам догадываюсь, что у тебя нет ничего, кроме номера его машины.

Когда я вышла, машина стояла все там же. Парень в фуражке торчал на углу, всматриваясь в магазинную витрину. Вновь я увидела его в метро. На станции Гудж-стрит он поднимался по эскалатору, а я шла по лестнице и, когда выбралась наверх, он исчез и на глаза мне больше не попадался. Правда, еще не закончился час «пик», так что он прекрасно мог затеряться в толпе. Я решила плюнуть и забыть о нем.

Входя в гинекологическую клинику, я вспоминала былое. Хью Гелтон… Не столько врач, сколько прежняя, не до конца угасшая привязанность. Это было довольно давно, но мне нравилось думать, что именно я подтолкнула его к выбору специальности, гинекологии. Бывший любовник… Связывало нас тогда скорее физическое влечение, нежели подлинно глубокие чувства. Уж слишком мы были молоды и слишком еще похотливы для истинной любви. Когда мы с ним сошлись, в этом не было ничего необычного. Доктора, профессионально совокупляясь с медсестрами, производят на свет выводки анатомически совершенных детей и вскоре начинают консультировать в одной из лучших учебных клиник Лондона, педагогами возвращаясь туда, где недавно были студентами. Но для меня то время всегда ассоциировалось с сексом. Вечные, не очень законные удаления в спальню, больше напоминавшую монашескую келью, где мы жались друг к другу на узкой односпальной коечке, пока прерывистый звуковой сигнал не разлучал нас. Я оставалась греть простыни, а он мчался воскрешать очередного покойника. Секс в то время был нашим образом жизни. Мы никак не могли им насытиться.

По виду его не скажешь, что он оставил это занятие. Или это его детки не дали ему выспаться? Мне было приятно встретиться с ним снова. С годами мы постепенно утратили связь, и не в том дело, что перестали поздравлять друг друга с Рождеством, выбирая самые симпатичные открытки, просто что-то угасало в наших воспоминаниях. Я все еще считала его привлекательным, но у меня было такое впечатление, что он сам об этом забыл. Кажется, он малость смутился, вспомнив незаконное прошлое в этом самом здании, где теперь проходит его официальное настоящее.

— Итак, Ханна, чем могу тебе помочь?

Я улыбнулась. Вечная игра доктора с пациентом. С каких это пор, голубь мой, мы стали играть с тобой в эти игры?

— Требуется твоя консультация, док. Хочу показать тебе кое-какие медицинские записи, касающиеся одной пациентки, в которых мне самой не разобраться.

Я вынула из сумки конверт и передала ему. Он вытащил бумаги, рассмотрел их и вернул мне.

— Тут же по-французски.

— Да уж, по-французски. Но, насколько мне помнится, ты в свое время неплохо владел им.

— Ну, сколько времени прошло… — Он снова взял бумаги и всмотрелся в записи. — Хм-м… Могу я спросить, где ты взяла их?

— Кто-то прислал по почте.

— А что ты можешь сказать о пациентке?

— Эта девушка исчезла, и меня наняли для ее поисков. Теперь, увы, ее уже нет в живых.

— Понятно.

— Она умерла через несколько дней после своего последнего визита к врачу, у нее была восьмимесячная беременность. Мне хотелось бы выяснить, могли ли существовать какие-то чисто медицинские причины для того, чтобы покончить с собой. — Я помолчала, затем продолжила — Надеюсь, я не прошу тебя сделать нечто противозаконное?

— Да нет, — ответил он, взглянув на меня и снова уткнувшись в бумаги.

Я ожидала. На его столе красовалась фотография в рамочке — три маленькие девчушки, обнявшись, стояли на берегу какого-то водоема. Они тоже выглядели весьма привлекательными, но на отца похожи не были. А он тем временем, изучив последний лист, вернулся к началу. Я почувствовала, что ладони мои становятся липкими. Наконец он заговорил:

— Теперь я знаю, какие чувства испытывает моя секретарша, пытаясь разобрать мою писанину. Не позавидуешь. — Он покачал головой. — В том, что я смог разобрать, — а это, честно говоря, не так уж много, — я не увидел чего-то слишком уж серьезного. Хотя ее кровяное давление имело склонность все более повышаться. Как она умерла?

— Упала в Темзу. Полагают, что она почувствовала себя плохо, потеряла равновесие и упала. То, куда она упала, оказалось рекой.

— Эклампсия?[79]

— Он призадумался. — С ходу ведь и не скажешь, так ли это или тут что другое. Кровяное давление могло повыситься, но должны быть и другие симптомы. Тут имеется несколько результатов анализов мочи. Но нужно все это перевести на английский… Не пойму, правильно ли я определил наличие белка. Знаешь, ведь симптомы, которые могут предвещать эклампсию, достаточно выразительны. Большинство врачей обнаруживают это задолго до того, как наступает тяжелая стадия, предпринимая все, что может облегчить состояние пациентки, даже, при необходимости, помещая ее в больницу.

— Да, хорошо, но в этом случае медики должны были действовать активнее, а судя по последнему отчету, пациентка просто не прислушалась к их рекомендациям.

— Глупая девочка. Хм-м… Эклампсия? Ну, раз ты пришла ко мне, значит, те, что составляли заключение о смерти, ничего этого не обнаружили.

— Вот именно. Но у них не было ее медицинской карты.

— Карты медицинской не было, но зато был труп. Признаки хронической эклампсии патологоанатом наверняка обнаружил бы, хотя бы по результатам исследования утробного плода. Думаю, это зависит от того, насколько серьезно они проводили исследование.

— Вероятно, недостаточно серьезно. Она оставила посмертную записку.

— Понятно. Хотя, честно говоря, не очень. Нелепость на нелепости, ты не находишь? Могу сказать только, что если все дело было в эклампсии, то это наверняка проявилось бы. Давай посмотрим. Вроде бы все выглядит нормально. Кроме, пожалуй, крови. У нее был отрицательный резус-фактор?

— Отрицательный резус-фактор? Что это значит?

— Да, ничего страшного, в общем-то. Дело обычное. Это не такая уж редкость, процентов пятнадцать народонаселения имеет отрицательный резус-фактор. Но при определенных обстоятельствах, если у отца, к примеру, резус-фактор положительный… Тебе как, поосновательнее объяснять или изложить вкратце?

— Давай сначала попробуем вкратце.

— В основном, это может быть источником трудностей для младенца. Если плод будет иметь положительный резус-фактор, как у отца, то вырабатываемые в крови женщины антитела начнут проникать в кровь плода. В прежние дни в крайних случаях младенец мог умереть in utero[80] от erythroblastosis foetalis— прости, от анемии и сердечной недостаточности. Если ребенок рождался живым, ему грозила желтуха, и требовалось провести немедленное переливание крови, чтобы вывести антитела из его кровеносной системы. Пятьдесят лет назад, до того, как это было должным образом понято, резус-болезнь была убийцей. Но теперь смерть в таких случаях большая редкость. Здесь, в Британии, большинство женщин с отрицательным резус-фактором получают инъекцию препарата, предотвращающего появление в их крови антител. А если антитела все же появляются, то мы можем оздоровить кровь плода переливаниями его in utero после двадцати двух — двадцати трех недель беременности.

Я, честно говоря, не очень хорошо поняла эти долгие объяснения.

— А что можно сказать о Кэролайн?

— Ну, как я уже говорил, ее случай не кажется особо серьезным. Судя по всему, это было не смертельно. Молодая женщина. Если это первая беременность, то весьма вероятно, что она и вообще не вырабатывала антитела. А если и вырабатывала, то врачи постоянно наблюдали ее и могли своевременно с этим справиться. Но все это лишь умозрительные рассуждения, ты же понимаешь. Если хочешь получить более определенный ответ, дай мне немного времени, я получше изучу эти записи, сверюсь с медицинскими справочниками, и тогда…

— Еще один вопрос, Хью, Имеет ли какое-то значение, что зачатие было произведено лабораторно?

— Вообще-то нет. Правда, поскольку там соблюдается анонимность, то они могли и не знать группы крови отца…

— Но в этом случае отец не был анонимным. Она знала его.

— В самом деле? Ну, тогда, возможно, где-то здесь мы и найдем и его группу крови. Из пробирки, но не анонимно. Каково!

— Да уж.

— Могу я спросить, что это вообще за история такая? — Он улыбнулся. — Насколько я помню, ты всегда рвалась обличать социальные язвы. Как там — «Общественность имеет право знать» и все такое?.. Хотя, наверное, твое отношение к некоторым вещам могло со временем претерпеть изменения.

— Ох, и не говори! Ты же понимаешь, старость накатывается.

Он покачал головой.

— Считай, что я этого не слышал.

Я всегда ценила его чувство юмора. Это весьма привлекало меня в нем. Как и прикосновение его горячего тела в холодные предрассветные часы. Бывший любовник улыбнулся мне через стол той самой кривоватой улыбкой, которую я неоднократно с нежностью вспоминала. Годы прошли с тех пор, как мы расстались, но я лелеяла фантастическую мысль, что не все еще между нами кончено, и когда-нибудь мы еще сумеем улучить момент для эротических забав, достаточно будет одному из нас просто прилечь на кушетку. Но сексуальные воспоминания странно воздействуют на психику и, как это нередко бывает, в предвкушении часто и заключается самое большое наслаждение. Когда мы любили друг друга, нам было не более двадцати двух лет. Никогда потом я не чувствовала себя такой неуязвимой и защищенной, как тогда с ним, и никогда, увы, больше не была так неотразима. Но лирический момент, накативший на меня, прошел. Не знаю даже, заметил ли он это или нет. Он сидел, склонившись над бумагами и продолжая изучать их.

— Должен огорчить тебя, Ханна, но у меня жесткий график, и через десять минут я должен буду читать лекцию второкурсникам.

Он встал, чтобы проводить меня до дверей. Я протянула руку к бумагам, но Хью отодвинул их.

— Оставь пока мне. Сегодня попозже я буду на Хаммерсмит. Там есть консультант, он пару лет проработал в Париже, да и жена у него француженка. Посоветуюсь с ним, посмотрю, что он скажет. Может, ему, с помощью жены, удастся больше вытянуть из этих бумажек.

Выйдя на улицу, я вспомнила название паба, в котором частенько сиживал Фрэнк. Его, правда, там не было, но и времени-то всего четверть двенадцатого. У стойки бара сидел молодой человек в форменном пиджаке врача-стажера, неспешно потягивая пивко и небрежно покуривая сигарету. Все трудности его были впереди, вечером и ближе к ночи. Бедные труженики! Не удивительно, что медсестрички так заботливо опекают их. Я заказала «Кровавую Мэри» и бутерброд с сыром. Легкий, так сказать, завтрак. Фрэнк мог бы гордиться мной. Еще бы — водка в одиннадцать часов утра! Недавно он радостно сообщил мне, что новые лицензионные законы дают частному детективу Британии кое-какие права и возможности. В былые дни, когда вы что-нибудь обсуждали, то шли в кафе и сидели там над чашкой остывшего чая и окаменевшим пирожным. Я отпила глоток коктейля. Слишком много вустерширского соуса и не хватает лимона. Надо оставить это пойло для Фрэнка, он таких мелочей просто не замечает.

Он позвонил примерно через час. Наступало время ланча, и в пабе уже было довольно много народу, так что я с трудом пробилась к телефону. Барменша просила меня не занимать его надолго.

— Знаешь, Фрэнк, иногда мне кажется, что ты лишь плод моего воображения.

— Послушай, я не успеваю прийти. Мне оказали кое-какие услуги, но если не появиться там, где назначено, другого шанса у меня может и не оказаться. Так что давай ограничимся телефонным разговором. Скажи мне хотя бы вкратце, что там у тебя выяснилось?

Так я и сделала. Вкратце. Он меня внимательно выслушал, немного помолчал и спросил:

— И где этот отчет теперь?

— Оригинал я послала тебе, а копию — Кэт.

— Хорошо. А медицинская карта?

— Копия у меня, копия у Хью.

— Ты думаешь, он там нароет что-нибудь?

— Не знаю. Может, что и нароет. Но вряд ли, конечно, ответит на вопрос, кто и почему послал мне эти бумаги.

— Не сам ли Бельмон выискивает способ убедить тебя, что он со своей стороны выполнил условия сделки? Вот и послал эту пару страниц, которые доказывают его заботу о беременной и хорошее отношение к ней. Тем более что это ничем ему не повредит.

— Так чего ж было не отдать мне их сразу? Зачем все эти сложности с пересылкой по почте через три дня после моего отъезда в Лондон?

— Может, он просто долго думал? А когда ты уехала, огорчился, решив, что не все до конца объяснил, вот и послал вдогонку дополнительные материалы.

— Да, но почему анонимно? И потом, это все же не объясняет, кто мой клиент. И кто два дня назад забрался в мой дом.

— Да-а… Ну, здесь тебе надо просто определиться, что это было — ограбление с большой буквы или ограбление с маленькой… То есть не совпадение ли это?

— В каком смысле?

— В том смысле, что ты вечно все усложняешь, даже в тех случаях, на которые другой и плюнуть-то поленился бы. Я иной раз просто плачу, глядя на то, как ты колотишься зазря о кирпичные стенки. Вспомни хотя бы то дело с поляками.

— Знаешь, Фрэнк, я уже вся промокла от твоих слез. Ну ладно, давай о деле. Я все еще думаю, что та машина могла принадлежать его жене.

— Еще бы! Такая же длинная, как «сьерра», и такая же широкая, как «ситроен». Сколько уж раз я твердил тебе, основывайся только на фактах. У меня уж язык отсох, а ты все свое… Исходить надо исключительно из того, что твой клиент пожелал остаться неизвестным. Почему? Очевидно, потому, что он (или она) чувствуют себя плохо из-за того, что он (или она) сделали (или не сделали) то, что хотели сделать. Я говорил тебе, куда бы пошел. К родной матери. К женщине, парализованной виной и горем после пятнадцати лет пренебрежения собственным ребенком. Не исключено, что она, доведенная до отчаяния, захотела выяснить, что же случилось с ее дочерью. Чего же еще ты хочешь от меня услышать?

— Фрэнк, окажи любезность. Не внушай мне версий, навеянных тебе, грешному, статейками желтой прессы.

— Кстати, и в желтой прессе, моя милая леди, попадаются иногда исключительно правдивые истории.

— И все же я утверждаю, что это не она. Она лежала в больнице.

— Не доказано. Ты же ее там не видела. Послушай, я и не говорю, что это обязательно она. Я просто расставляю акценты. Твой анонимный клиент, к слову сказать, может вообще не иметь никакого отношения к присылке медкарты.

— Или к взлому моей квартиры?

— Да что эти взломщики у тебя взяли? Телевизор и видео. А что они оставили? Твой отчет.

— Послушай, Фрэнк, если ты еще об этом не слышал, то я тебе скажу. Сейчас изобрели такую штуковину, как фильмокопирование, — сказала я, сама удивившись тому, что это впервые пришло мне в голову.

— Знаешь, Ханна, поучи свою бабушку, с какой стороны яйцо колупать. Фильмокопирование — одна из моих любимейших игрушек. Но если Гревилл уже имеет отчет, почему он до сих пор тебе не позвонил?

— Так что же я? Все сейчас брошу и буду ломать себе голову над тем, почему он до сих пор не звонит?

Хоть я и хотела сказать это порезче, но получилось слабо.

— Хм-м… А как насчет того малого с машиной? Ты уверена, что тебе это не показалось?

— Нет, конечно, ни в чем я не уверена. И там, в метро, это мог быть совсем другой человек, просто похож, но кто знает, вдруг их там целая армия. — Я окинула взглядом помещение паба. Здесь никого подозрительного вроде не видно. — Господи, Фрэнк, разве ты всегда точно знаешь, есть за тобой хвост или нет?

— Да, всегда! Потому-то на дверной табличке моей конторы накарябано мое имя, а не твое. Не говоря уже обо всем прочем. Слушай, хочешь, дам совет? Ты просто покрепче стой на своем и жди, а господин Случай сам все положит тебе в руки.

— Прекрасно. Ну, Фрэнк, премного благодарна за бесплатный совет.

— Постой. Я еще не договорил. У тебя дома включен автоответчик?

— Да.

— Так вот, держись-ка подальше от дома. Потрать немного времени и денег и купи себе все необходимое. Ну, что там?.. Зубную щетку, ночную рубашку. Заодно, шастая по магазинам, может, и заприметишь кого, хвост, я имею в виду. Потом оторвись от них — магазин в таких делах просто чудо — и устройся где-нибудь на ночь, на две. Оттуда ты, в случае чего, и телефон свой можешь проверить.

— В случае чего?

— Да в случае того, допустим, что совпадение окажется вовсе не совпадением. И вот еще что. Ты все еще не оставила надежды разорить меня, назаказав там кучу всякой дорогой и пошлой еды, дабы потешить свой неуемный желудок?

— Нет, Фрэнк. Спасибо. Отложим твое разорение на другой раз.

— Отлично. Мне нужно будет кое-что обмозговать, а потом я свяжусь с тобой. Скажи мне номер, по которому я смогу найти тебя… Ох да! Ханна! Чуть не забыл!

— Что такое, Фрэнк?

— Надеюсь, ты помнишь про десять процентов?

Я решила прислушаться к мнению специалиста. А пускай они, в самом деле, полазают теперь за мной по магазинам, если им делать больше нечего. А избавиться от хвоста — дело нехитрое. Если бы это не было связано с работой, то от прогулки вдоль прилавков я получила бы гораздо больше удовольствия, ведь надо же иногда и порадовать себя, разглядывая и перебирая разные корсеты и фантастической красоты бюстгальтеры. Девушка, соседка по примерочной, на моих глазах истратила на все эти штучки-дрючки сто, если не сто двадцать фунтов. Наверняка у нее есть малый, которому она сегодня же вечером намерена все это продемонстрировать. После третьего магазина я уже точно знала, что оторвалась. Я одна. Если и были хвосты, то они потерялись. Иной, может, и до сих пор сидит возле одной из примерочных. Ой, спасибо тебе, Фрэнк! Потом я мысленно перебрала всех, у кого смогла бы переночевать. Выбор-то, в сущности, небогат.

Даже совсем, можно сказать, нет выбора. Все упиралось в Кэт. Когда я возникла у нее на пороге, там как раз происходило чаепитие. Шесть мамочек и целый взвод ребятишек, которых, казалось, валандается тут по всему дому штук двадцать шесть, если не двадцать семь. Да и кто их считал! У меня просто в глазах зарябило. Кухня была изгваздана апельсиновым соком и следами шоколадных чипсов, которыми детки обстреливали друг друга. Причем Бенджамин был главным артиллеристом, в то время как Эми не то подавала снаряды, не то реквизировала их. А какой-то кучерявый малец, обделенный боезапасом, пытался наехать на всех сразу огромным заводным трактором. Кэт сидела и прихлебывала свой чай, взирая на арену боя с изумительным спокойствием. Если что ее и вывело из равновесия, так это мое появление. Но на то она и Кэт, чтобы не подавать виду. Она просто усадила меня на свободный стул и налила чашку чая, шепнув между делом, что все они скоро уйдут.

Все они скоро ушли. Причем Эми удалилась с ними, повесив на плечо сумочку со спальными принадлежностями и на прощание послав нам — маме и тете — множество воздушных поцелуев. Вернувшись в кухню, Кэт вытащила из буфета бутылку джина, пару рюмок и налила нам по порции, добавив туда тоника.

Но тут Бенджамин, возясь у моих ног, поднял страшный шум. Господи, чего оно хочет, это невинное дитя? Он тыкался мне в колени и теребил за юбку, сопровождая все это дикими, непереводимыми ни на один язык требованиями. Кэт, выглянув из-за дверцы холодильника, в котором она что-то искала, меланхолично проговорила:

— Да ты возьми его на руки. Иначе он не заткнется.

Я наклонилась, взяла племянника и посадила его на колени. Вопли и непонятные высказывания прекратились. Зато он тотчас встал на ноги и принялся топотать ими по моим бедрам, будто по крутящемуся барабану. Щеки его были красны, как помидорчики, подбородок безмятежен, как у Будды, а пахло от него скисшим молоком и детской присыпкой, Я даже не поняла, приятно это мне или противно. Сначала он потыкал липким пальчиком мне в глаз, а потом одним движением соскользнул вниз и ловко оседлал мое колено. Придерживая его, дабы он не свалился, я размышляла обо всех тех женщинах, которые так и не заимели младенцев. Словом, я думала о тех обиженных судьбой, что завидовали всякой простолюдинке и беднячке, у которой этого добра не переводится.

Неужели бездетные так сильно страдают именно из-за отсутствия этого запаха скисшего молока и младенческой плоти, припудренной детской присыпкой?

Кэт поставила передо мной стакан с выпивкой, а малышу ловко сунула бутылочку с молочной смесью. Он схватил ее и принялся сосать, сразу впав в блаженное состояние. Ох, не взрослей, племянничек! Там, снаружи, холодно и темно, и там, снаружи, нет этой соски, которая здесь всегда к твоим услугам. Я отхлебнула джина. Оказалось покрепче, чем я думала. Но что бы там ни было, а пить мне сейчас не стоит.

— Ну, и что случилось, Ханна, что ты оказала мне такую честь?

— О, я просто шла мимо и зашла.

— Просто шла мимо?

— Да. А куда это отправилась Эми?

— К Полли. Она останется у них на ночь.

— Прекрасно. Да, кстати, спасибо, что послала папе подарок от меня. Я оставлю тебе чек. Как он ему понравился?

— Ну, позвони ему сама и спроси. — Она права, я до сих пор ему не позвонила. Надо будет написать, что ли. — Ладно, Ханна, а теперь попробуем с начала. Итак, что случилось?

— Ничего.

— Прекрасно. Ты пришла добровольно, без всякой цели, просто попить чайку. И вот сидишь здесь среди дюжины ребятишек, их мамочек и нянюшек, и говоришь, что ничего не случилось?

И правда, смешно. Я не смогла удержаться от улыбки.

— Собиралась позвонить тебе, но хорошо, что сама оказалась рядом.

— Да, интересно…

— Знаешь, я кое-что отправила тебе по почте. Большой коричневый конверт. Если ты еще не получила его, он придет завтра утром.

— Ну и? Ты сейчас заговоришь, или я должна ждать до завтрашнего утра?

Я покачала головой.

— Конверт адресован мне, и ты его лучше не вскрывай. Это связано с работой. Просто мне нужно кое-что для сохранности припрятать.

Кэт нахмурилась.

— Могу я спросить, от кого?

— Извини, но большего сказать не могу.

— Ладно, не говори. Я запихну твой конверт в ящик с грязным бельем, под все эти слюнявчики, салфетки и полотенца. Этого будет достаточно для его сохранности?

— Думаю, да. Большое спасибо.

Блаженная сытость привела Бенджамина, сидевшего у меня на коленях, в дремотное состояние, и хотя глазки его все еще были открыты, но сознание уже заторможено. Зимние сумерки за окнами медленно, но неуклонно переходили в темноту. День вскоре заметно увеличится, а там, глядишь, и лето настанет. Люди начнут выбираться в сады и палисадники и посиживать там, отдаваясь приятному покою.

Я представила себе Колина с кружкой пива в одной руке и порцией барбекю в другой, пока Кэт наполняет горячей водой детскую ванночку. Мне припомнились наши девчоночьи игры в дочки-матери. Существуют и худшие способы провести лето.

— Послушай, Ханна, я хочу спросить тебя кое о чем.

Ну да, конечно, без этого никак не обойтись. Это нужно было предвидеть. Возникло то легкое напряжение, которое возникает иногда между сестрами перед тем, как штормовые облака рассеются.

— Спроси, Кэтти, спроси.

— Что тебя понесло во Францию? И что ты там делала?

— Во Франции-то? Да ничего особенного.

— Но это связано с работой? С этой твоей балериной, да?

— Да.

— И как? Ты разыскала папашу?

— Ну… Вроде того.

— Ох, перестань, Ханна! Я, конечно, со своим куцым воображением, ограниченным рамками семейной жизни, каких-то вещей могу не понимать, хотя бы того, к примеру, почему ты считаешь, что детей лучше не заводить, но все же не стоит обращаться со мной как с умственно отсталым существом. Ты приходишь без предупреждения, полчаса сидишь, почти ничего не говоря, затем просишь спрятать нечто, о содержании чего мне лучше не знать, и мне, честно говоря, все это немного обидно. Если ты не доверяешь мне своих тайн, почему бы тебе не хранить их у Фрэнка?

Характер Кэт редкое и удивительное явление, сдобренное теперь взрослым юморком, если не сказать — ехидством, но все еще пленяющее своей детской непосредственностью. Я прикрыла глаза.

— Не беспокойся, Кэт, ему я тоже послала конвертик. И не сердись, я помалкиваю не оттого, что пренебрегаю твоим мнением, вовсе нет. Просто это долгая история. И я все еще не уверена, что до конца разобралась с ней.

— Прекрасно, — сказала она, но больше ничего не добавила.

— Теперь мне известно, кто отец ребенка. Но чего я все еще не знаю, так это почему младенца Кэролайн обрекли на гибель. У меня на руках оказались кое-какие медицинские записи. Я надеюсь, что с их помощью удастся что-то прояснить.

Она кивнула.

— И что, в этом конверте и находятся эти записи?

Нет, не по силам мне, в самом деле, пускаться сейчас в объяснения.

— Да, считай, что так. Ну и еще кое-что.

— Но ты предпочитаешь, чтобы я всего этого не читала?

— Да.

— И все дело только в твоей работе?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что ты выглядишь взволнованной, что-то тебя тревожит. Я это сразу почувствовала, как только ты позвонила мне, вернувшись из Франции. Мне показалось, там у тебя еще что-то было, не только работа.

— Да что там могло быть?

Она колебалась. Затем все же решила высказаться до конца.

— Я бы не удивилась, если бы оказалось, что тут замешан мужчина.

Наступил мой черед обижаться и возмущаться.

— Господи, Кэт! Стоит мне ненадолго отлучиться, как ты сразу же воображаешь себе, что здесь любовная история.

— Нет, — тихо ответила она. — Ничего я не воображаю. Я просто как-то чувствую это.

Я встряхнула головой.

— Честно говоря, кое-что было, но совершенно ничего серьезного. Знаешь, Кэт, я страшно устала и потому все время раздражаюсь. Не принимай это на свой счет, хорошо?

Она кивнула. Я посмотрела на Бенджамина. Вот о ком надо поговорить. Я собралась было перевести разговор на другую тему, но она сделала это за меня. Отчасти потому, что и детская тема не вызывала у меня особой приязни.

— Знаешь, Ханна, Колин считает, что ты боишься мужчин.

Еще этот Колин! Тоже мне Мистер Психоаналитик. Ох, близкие вы мои и родные, дайте же мне передышку!

— Ты хочешь сказать, что он считает меня лесбиянкой?

На этот раз она рассмеялась.

— Ох, сестричка, что ж ты его за такого идиота держишь!

— Да нет, — грустно произнесла я. — Ни за кого я его не держу. Просто мне интересно, что он еще думает?

— Ну, что он думает… Что ты любила Джошуа больше, чем хотела признать, и что ты своей работой отгораживаешься от любой возможности наладить личную жизнь.

— Поня-атно. Да-а… Ну а что ты думаешь? Она помолчала, будто подыскивая слова.

— Уфф… Ну, я полагаю, что он и вправду не так уж глуп и кое в чем, вероятно, прав.

Великолепно. Но если ты не доверяешь своей родной сестре, то кому же вообще остается доверять? Впрочем, кто, кроме сестры, скажет тебе правду? Мы какое-то время посидели молча, потом она спросила:

— У тебя, кажется, какие-то трудности?

— Не знаю… Возможно, так оно и есть.

— Могу ли я чем-то помочь?

Я подумала, что стоит, пожалуй, попросить о помощи.

— Да, Кэт, — можешь. Мне нужно где-то переночевать.

С минуту она смотрела на меня, и мне показалось, что в глазах ее промелькнул страх. Еще бы! Раз дошло до того, что человек опасается ночевать у себя дома… Но она сразу овладела собой.

— Конечно, Ханна. О чем тут говорить? Гостевая комната всегда в твоем распоряжении.

Она встала и повернулась к раковине, возможно, лишь затем, чтобы я не заметила, как ее страх постепенно преображается в гнев.

— Это даже хорошо, потому что Колин через пару часов заявится, а мне еще нужно сходить в магазин, купить кое-что на ужин, и это просто счастье, что не надо будет тащить с собой Бенджамина.

Малыш все еще пребывал в промежуточном состоянии, сонно помаргивая глазками и все еще почмокивая, воображая, видно, что сосет божественную материнскую грудь.

Занятно, что люди, вырастая, частенько пьют на ночь молоко, зная по опыту, что оно помогает им заснуть, но с материнской грудью это никак не связывают.

— Конечно. Я посижу с ним сколько нужно. Знаешь, Кэт, а давай-ка я поработаю у вас сегодня приходящей нянькой. Вы с Колином развеетесь, сходите куда-нибудь. У вас ведь почти нет такой возможности. Посмотрите кинцо какое, где-нибудь поужинаете и все такое прочее в этом духе… — Было заметно, что мое предложение пришлось ей по вкусу, а потому я продолжила: — В самом деле! Что я, не сумею сменить подгузник и подогреть ему бутылочку молока?

— Да, но если он проснется раньше?..

— Ну, покачаю его, спою ему песенку. Он у меня заснет как миленький. Ведь по ночам он у тебя не буянит?

Кэт улыбнулась. Перемирие. Нечто вроде того взаимовыгодного обмена кукольными одежками Барби, что нередко примирял нас после изнурительных сестринских разборок.

— Позвоню-ка я Колину, посмотрим, что он скажет.

Колин, конечно, согласился. А куда он денется? Все лучше, чем ужин в обществе свояченицы. Они договорились встретиться в городе. Поскольку теперь Кэт не надо было идти в магазин, мы с ней еще успели искупать Бенджамина и облечь его в пижамку. Дитя, конечно, что-то заподозрило и, как только мамочка начала одеваться, вцепилось в нее. А когда пришло вызванное такси, разлучить их, казалось, было практически невозможно. Но я решительно оторвала дитя от матери и сказала ей:

— Уходи скорей, я его держу. Поверь, что он прекратит свои вопли через минуту после того, как за тобой захлопнется дверь.

За сдержанностью сестры я разглядела еще кое-что. Кое-что, о чем она не решалась сказать.

— Кэт, не думай ни о чем. Никто меня не преследует и уж тем более не найдет здесь. Поверь, что никто не знает, где я нахожусь. Так что расслабься и малость отдохни. Неужели ты думаешь, что я обратилась бы к тебе, зная, что это чревато хоть малейшей опасностью? У меня на такой случай существует масса вариантов помимо тебя.

Она вроде немного смутилась, поняв, что я угадала ее опасения, но все еще колебалась, хотя уже переступила порог.

— Иди, иди. И позволь себе поразвлечься на славу.

Мы вышли проводить ее. Бенджамин противно орал у меня на руках и рвался куда-то, будто стремясь улететь. Я молилась только об одном: чтобы Кэт не тянула с отъездом. Наконец такси тронулось, но она еще долго махала нам рукой. Как видно, разлука травмировала ее гораздо больше, чем младенца. Он и орал-то, как мне показалось, больше из приличия. Как только ребенок осознал, что криками мамочку не вернешь, он проявил чрезвычайную прагматичность, сосредоточившись на галетах, завалявшихся у меня в кармане. Вернувшись в дом, мы уселись на ковре в гостиной и посмотрели по видео «Улицу Сезам», после чего немного погонялись друг за другом, так что дитя наконец устало и тут же, на ковре, и заснуло. Я и сама с удовольствием присоединилась бы к племяннику, но вместо этого пошла на кухню и подогрела ему детскую смесь. Он вцепился в бутылку, присосался к ней, и это позволило мне оттащить его наверх, в детскую. Когда я опускала его в постельку, он попытался было протестовать, но я присела рядом и начала поглаживать его по спинке. Глазки его неотрывно следили за мной, как видно еще не все вечерние ритуалы были выполнены. Тогда я рассказала ему сказку о событиях последних дней, от чего он тотчас уснул, не дослушав и до середины.

Я немного посидела с ним, от него исходил такой покой, такое умиротворение, такая безмятежность. Бутылочка молока, обнаруженные в кармане галеты и бездонное море любви и внимания, вот и все, что им требуется. А в награду за все они, повзрослев, уходят, отшелушивая от себя родителей, как ненужную скорлупу. Они уже почуяли вкус независимости и жаждут зажить собственной жизнью. Наступают моменты, когда родственные связи слабеют настолько, что уже не в силах удержать детей. Я и сама так ушла из родного дома, от родительского очага. Что могло удержать меня? Лишь ложное представление о том, что родители все за меня решат и все устроят. Но со временем понимаешь, что никто за тебя ничего не решит. Скажут, конечно, хорошо вам так рассуждать, не имея собственных детей. Ну да, моя мать или та же Кэт, ставшая матерью, воспитывая детей, не думают о грядущей разлуке. Так уж устроено, что им кажется, будто их детки будут с ними всегда. Какое-то странное ослепление, когда речь идет о будущем. Может, сама природа так распорядилась, дабы до поры не смущать покой женщины, производящей потомство, мыслями о грядущем? Иногда я думаю, что материнство — это одна из форм религиозного сознания: вера в желаемое сильнее всех рассудочных постулатов. Но известно, что даже атеисты подчас начинают волноваться о грядущем, которое им, возможно, уготовано Небесами.

Видите, до каких идиотских рассуждений может довести нормального человека созерцание безмятежно спящего херувимчика? Прежде чем сойти вниз, я включила систему бэби-оповещения, чтобы услышать, в случае чего, звуки его пробуждения и беспокойства. Он спал так тихо, что когда я спустилась в кухню, динамик не доносил даже звука его дыхания. Я приготовила себе большую чашку черного кофе и принялась за работу. Первым делом набрала свой домашний номер. На автоответчике было только одно сообщение. Голос Хью, весьма, заметим, взволнованный:

— Ханна, я тут кое-что выкопал из твоих материалов. Тебе бы лучше всего позвонить мне. Не знаю, поможет ли это в чем, но, кажется, я обнаружил нечто весьма интересное. Я буду дома после восьми.

Я взглянула на часы: четверть девятого. Конечно же, я опять набрала номер.

Глава 17

— Я перешерстил все пункт за пунктом. Все точно. Попробую объяснить тебе, а если что будет непонятно, останавливай меня.

— Давай.

— Во-первых, ты должна знать, что у нее были определенные признаки предэклампсии. Кровяное давление начало подниматься примерно недель в тридцать беременности, и в моче появились следы протеина, то есть белка. Также отмечался незначительный отек щиколоток.

— Ты хочешь сказать, что у нее в конце концов появилось нечто вроде судорог или припадков?

— Нет, я не то хочу сказать. Я понимаю, Ханна, тут все важно, только ты лучше сначала выслушай меня, а потом будешь задавать вопросы.

— Прости.

— Простил. Так вот, медицинская карта вполне категорично утверждает, что у донора резус-фактор тоже отрицательный. А поскольку ты говоришь, что она знала донора, я могу допустить, что эта информация основана на анализе крови, сделанном врачом.

Конечно. Семейный доктор пользовал старика достаточно долго, наверняка проделав своими шприцами тысячи дырок в его коже, так ему ли не знать группу крови своего пациента? Группа крови тоже резус-отрицательная, а-а? Каково? У обоих! Брак, можно сказать, заключенный на Небесах, хоть и через пробирку. Но ведь в таком случае все должно было проходить нормально, разве не так? Два резус-отрицательных родителя не могут создать резус-положительного младенца. Но я прикусила язык, решив дослушать специалиста до конца.

— Ты спросишь, что из этого следует? Из этого следует, что два резус-отрицательных существа не могут создать резус-положительного отпрыска, поэтому их отпрыск просто обязан был родиться тоже резус-отрицательным. Это неоспоримо, ибо является медицинским фактом.

— А значит, если в материнской крови и вырабатывались антитела, младенцу это ничем повредить не могло?

Он на том конце провода усмехнулся.

— Просто потрясающая баба! Никогда и пяти минут не могла спокойно посидеть, помолчать и послушать! Меня всегда это крайне раздражало, но, кстати, как ни удивительно, казалось весьма привлекательным в тебе.

Ну ты смотри! Какие признания на старости лет!

— Хью, не отвлекайся. Говори дальше.

— Как бы там ни было, ты абсолютно права. Антитела в крови матери могут повредить только плоду с резус-положительной кровью. В данном случае в крови матери были антитела. В отчете содержатся результаты анализа крови, взятой после установления беременности. Титр был незначителен, но он был.

— Титр?

— Пардон, это медицинский сленг. Мы так обозначаем наличие антител.

— Понятно.

— Теперь переходим к самой сложной части. В наши дни врачи проверяют кровь резус-отрицательной женщины на наличие антител на протяжении определенного срока беременности. Примерно с двадцати восьми до тридцати двух недель. Теперь это делается чуть ли не автоматически. А вот твой доктор этого не сделал.

— Понимаю… Я хочу сказать, что понимаю, почему он этого не делал. Ты ведь говоришь, что в карте папаша указан как резус-отрицательный. А если это так, то антитела плоду ничем не грозили.

— Да, все так. И тот врач именно так и подумал. Но, как говорится, десять раз проверь и перепроверь. И если бы он работал у меня, я бы его даже дворником держать не стал. Пущай бы шел искать работу в другом месте.

Я живо вообразила себе старого французского лекаря, многолетнего семейного врача, которому его молодой английский коллега жестом указывает на дверь, запрещая впредь переступать ее порог.

— Мне кажется, это вопрос скорее ухода на пенсию, а не увольнения. Боюсь, его просто ввели в заблуждение те данные, которые он получил.

— Да-а… Пусть так, но это его трудности. А мы с тобой давай вернемся к проблемам нашей беременной. Если верить медицинской карте, первые шесть или семь месяцев прошли относительно спокойно, никаких особых проблем не возникало. А вот потом, где-то в районе тридцатой недели, у пациентки появились первые признаки, предвещающие эклампсию. В частности, поднялось давление. Но течение беременности все еще считали нормальным, хотя и появились признаки, указывающие на предэклампсийное состояние. Очередные анализы показали, что плод развивается нормально, и пациентка говорит, что чувствует его регулярные движения. Однако она, как видно, на что-то еще пожаловалась. Но он посоветовал ей не беспокоиться. Мол, все идет превосходно. Побольше надо отдыхать, лежать. А повышенное давление исчезнет само собой, мол, такие вещи случаются. Через две недели в ее моче обнаружились признаки белка. Второй симптом, мимо которого нельзя было пройти просто так. Шесть дней спустя — срок беременности составлял уже тридцать четыре недели — этот придурок делает запись, что пациентка чем-то явно весьма встревожена, но сам продолжает свято верить, что все идет нормально. А она жалуется на отеки кистей и стоп, хотя беременность сроком в тридцать четыре недели, если она протекает нормально, таких симптомов давать не должна. Он рекомендовал ей постельный режим, хотя бы дня на три. Но кровяное давление продолжало повышаться, и, хотя отеки слегка уменьшились, белок в моче оставался. Других симптомов, если верить ее жалобам, не было. Ни головных болей, ни проблем со зрением. Он решил еще подержать пациентку на постельном режиме и понаблюдать за ее состоянием. В следующие несколько дней ничего не изменилось. — Хью помолчал, но более для восстановления дыхание, нежели для того, чтобы произвести эффект. — Затем наконец он вдруг спохватился и несколько, я бы сказал, запоздало, но все же отослал ее кровь на анализ.

Тут было что-то серьезное. Я поняла это по звуку его голоса.

— И?..

— Результаты анализа выявили огромное количество антител. Что-то, как видно, катастрофическое. Но что?

— Постой, Хью, я чего-то не понимаю… Ты хочешь сказать, что их стало больше?

— Значительно больше.

— Но как же это возможно? Если я все правильно поняла, то резус-отрицательный плод не должен провоцировать возникновение антител в резус-отрицательной крови своей матери. Или я ошибаюсь?

— Нет, Ханна, ты не ошибаешься. Но в том-то и закавыка.

— Что это значит?

— Значить, милая, это может только одно: ее плод не был резус-отрицательным.

— Но ты вроде сказал, что пара резус-отрицательных… — Черт! Младенец имел резус-положительную кровь! — Разве ты не сказал, что в этой клятой медицинской карте отец указан резус-отрицательным? Выходит, донор не был настоящим отцом?

— Господи! Наконец-то до тебя дошло!

В этот момент рядом заработала система бэби-оповещения, оглушив меня хриплыми звуками, транслируемыми из детской. От неожиданности я чуть было не выронила трубку.

— Эй, Ханна, ты куда провалилась? Я тебя не слышу.

— Да нет… Э-э… У меня там ребенок закашлялся. Ничего страшного… Господи, Хью, скажи, могла ли она сама знать?.. Я имею в виду, могла ли она…

— Вот это, Ханна, уже твоя работа. У тебя больше возможностей найти ответ на этот вопрос. Я могу только предположить, что она с самого начала знала, что отец ребенка не донор. А поскольку женщин в подобных случаях специально предупреждают, что в период искусственного оплодотворения они не должны спать ни с кем другим, она наверняка отдавала себе отчет в том, чем рискует. Не могу допустить мысли, что она не знала, от чего возникает резус-болезнь — ведь в большинстве медицинских брошюр об этом говорится достаточно ясно, — так что в какой-то момент она все поняла.

Я вспомнила искренние заверения Бельмона о той идиллии, которая царила несколько месяцев в их доме: «Она пребывала в превосходном состоянии духа, выглядела удовлетворенной, я бы даже сказал, счастливой от того, что приняла такое решение… Они с Матильдой много времени проводили вместе, обе погрузившись в процесс беременности, читали об этом массу брошюр, обсуждали всякие частности». Потом все вдруг изменилось. Да, именно тогда Кэролайн и поняла, что произошло. С помощью тех же брошюр. Но обсудить этого уже ни с кем не могла. Стоит ли удивляться, что она решила исчезнуть. Но если… Если уж Хью удалось все выяснить, тем более должен был понять это человек, приславший мне эти страницы, неразборчиво исписанные медиком-французом.

— Хью, когда, ты говоришь, тот врач сделал последний анализ крови?

— Примерно на тридцать шестой неделе беременности.

— Но дата, там есть точная дата?

— Подожди, сейчас посмотрю. — Я ждала, чувствуя запах своего пота. — Ох, подруга, этот мужик пишет как курица лапой. Ты там где?

— Я здесь.

— Последний анализ был сделан восемнадцатого января.

Восемнадцатого января? За день до того, как она звонила Скотту Расселу! В тот день, если верить Бельмону, она поехала в город купить подарок Августе Патрик ко дню ее рождения, после чего уже не вернулась.

— А когда должен был прийти результат анализа? — спросила я, удивившись тому, как дрожит мой голос.

— Тут больше дат нет, но думаю, в тот же день. Если предположить, конечно, что этот лекарь хоть раз в жизни воспользовался своими скудными познаниями в медицинской науке и отправил материал в лабораторию с пометкой «срочно». Не исключаю, что он уже начал кое о чем догадываться. В таком случае все зависит от того, насколько далеко от него находится лаборатория. Если бы он подсуетился, то мог получить результаты уже через пару часов.

— Значит, врач, получив результаты анализов, мог обо всем догадаться? Я имею в виду отцовство.

— Да уж, тут только до последнего кретина не дошло бы. Тем более что ему стала наконец понятна причина ее предыдущих недомоганий. Но во всем этом, с точки зрения медицины, есть и своего рода ирония. В отдельных случаях резус-болезнь выглядит одним из симптомов предэклампсии. Впрочем, обычно такие вещи уточняются на ранней стадии беременности, достаточно сделать анализ на присутствие в крови антител. Подвела нашего горе-эскулапа уверенность в том, что он знает группу крови донора, потому-то он и резус-болезнь прошляпил. Для него существовали только симптомы предэклампсии.

Да, приятель, не хотела бы я оказаться на твоем месте в тот момент, когда твой промах вышел наружу. Возможно, Бельмон не стал его выгонять, просто предложил помалкивать, дабы тому не оказаться врачом, обвиненным в преступной небрежности, повлекшей за собой смерть пациента. Итак, восемнадцатое января, суббота. Похоже, это был воистину адский денек. Открылась горькая истина. Но если Даниель последовал за ней, то для того ли, чтобы просто ее вернуть? Бельмон, как известно, в чужом ребенке не нуждался, — хотел своего, кровного. Хъю еще что-то говорил, но я мысленно стояла на берегу реки, прислушиваясь к звуку шагов у себя за спиной.

— Ханна!

— Что?

— Я спрашиваю, когда она погибла?

— Э-э… на следующий день. Где-то между шестью и половиной девятого вечера.

— А когда ее нашли?

— Два дня спустя. Тело запуталось в прибрежных зарослях.

— Хм-м… Это может объяснить, почему в акте судмедэкспертов о смерти нет указания на ее болезнь. Я, конечно, не патологоанатом, но, в зависимости от стадии резус-болезни, плод, скорее всего, был сильно раздут. С другой стороны двухдневное пребывание в воде…

Плод, скорее всего, был сильно раздут… Мне даже думать о таком не хотелось. Но я все же спросила:

— Ты считаешь, что младенец погиб еще при ее жизни?

Странно, в самом деле, отчего так дрожит мой голос? Наверное, от мысли, что это и было подлинной причиной самоубийства.

— Нет, не думаю, — ответил Хью. — Если бы так случилось, она сразу бы все поняла по его неподвижности. Но тогда смерть плода была бы отражена в свидетельстве о смерти. Нет, не умер, хотя, в общем, и мог умереть в утробе. За тридцать шесть недель антитела уже успели проникнуть сквозь плаценту и атаковать его кровь. Просто плод становился все более анемичным. Это могло в какой-то мере замедлить его движения. В порядке спасения применяется иногда сильная прокачка, чтобы кровь младенца вновь начала двигаться по системе. Но попытки прокачки часто влекут за собой повреждение сердца. Это само по себе тоже вполне способно загубить плод.

Он умолк, а я не знала, что еще сказать и о чем спросить. Микрофон, находившийся рядом со мной, транслировал кашель Бенджамина.

— Ханна? У тебя там все в порядке?

— Мм-м… Да, все в порядке. Послушай, э-э… Миллион благодарностей. Я хочу сказать, что я действительно ценю…

— Хорошо, хорошо! Но ты уверена, что с тобой все нормально?

— Конечно. Это же моя работа.

— Да, как и моя. Но это подчас не спасает от желания заскулить и завыть по-волчьи.

— Да уж…

Память неожиданно вернула мне полузабытые минуты. Мы с ним сидим в киношке, я всхлипываю, плачу, уткнувшись ему в плечо, а он обнимает меня, успокаивает. Но и у него самого глаза на мокром месте. Я даже немного помню тот фильм… Все-таки хорошо, что годы не заставили наши сердца огрубеть, не превратили нас в толстокожих профессионалов, каких нередко можно встретить в жизни.

— Ну, Ханна, если у тебя все, то давай прощаться… Понадобится помощь, звони, не стесняйся. Ты же знаешь, что для тебя, моя прелесть, я всегда найду время.

— Да, Хью, надеюсь…

— Скажи, что мне делать с этими двумя листками? Хочешь, я запущу их в машину для резки и рубки ненужных бумаг?

— Да, пожалуйста, сделай это.

— Прекрасно. И знаешь что, Ханна, береги себя, хорошо? Может, мы как-нибудь встретимся? Посидим, выпьем чего-нибудь, поболтаем, но не о работе, а так, вообще.

А еще говорят, что прошлое не возвращается! Как знать…

— Да, Хью, непременно. Как-нибудь обязательно встретимся. Я позвоню тебе, — проговорила я, но думала уже не о нем.

У меня не было времени даже толком попрощаться с ним, ибо в этот момент с громким стуком открылась входная дверь. Я встала и на цыпочках подкралась к двери, но тут услышала в холле голос Колина. Он стоял у лестницы, ведущей на второй этаж.

— Боже всемогущий! Ханна! Только не говори, что все это время ты развивала в себе чувство ответственности! Я понадеялся на тебя, думал, что с ребенком все будет в порядке…

Не дожидаясь моего ответа, он, перескакивая через ступеньку, помчался наверх. Да я все равно промолчала бы, поскольку знала, что противоречить ему в такие минуты — только сильнее разозлить. Оставалось надеяться, что сестрица будет вести себя более сдержанно. Дверь хлопнула второй раз. Когда я повернулась, трудно было сказать, кто из них двоих более взбешен. Она смотрела на меня, качала головой и не могла выговорить ни слова.

— Все нормально, — сказала я. — Но ты, как видно, сболтнула ему, что у меня временные трудности, вот он и взвинтился, испугавшись за малыша.

Бенджамин там, наверху, вдруг дико разорался, и Кэт разразилась таким потоком гневных слов, которых я давно уже от нее не слышала.

— Ну, придурок! Да если он вопит, значит, еще не умер! — выкрикивала она в сторону лестницы. — И раз уж ты, скотина, его разбудил, то теперь, черт тебя подери, устрой так, чтобы он снова заснул.

Она стояла у лестницы и стаскивала с себя пальто. Давно уже я не видела по-матерински заботливую Кэт такой разъяренной.

— Ну как тут не ругаться! Подчас он хуже тупоумной старухи. Мы сидели в кино, ожидая начала фильма, и я просто упомянула об этом, вот и все, а он просто взбесился. И что ему взбрело в голову? Неужели я бы оставила Бенджамина с тобой, если бы хоть на миг поверила, что в этом может таиться хоть какая-то опасность?

— Послушай, Кэт, не расстраивайся ты из-за этого. Ему самому потом станет так стыдно за свое хамство, что пару-тройку недель он будет со мной страшно любезен. Это может оказаться началом новых, более дружелюбных отношений. Поверь, все будет хорошо. А мне, кстати, пора отсюда уматывать.

— Ну нет, не ты начала…

— Поверь, Кэт, мне действительно нужно идти. И вовсе не из-за Колина. Просто у меня был серьезный телефонный разговор, после которого я поняла, что мне просто необходимо встретиться с одним человеком.

Она тяжело вздохнула.

— А во сколько ты вернешься?

— Не беспокойся, мне есть где переночевать.

— Нет, это не дело. Я не позволю ему выталкивать тебя на ночь глядя на улицу без машины. Он получит ее, когда попросит прощения. Она понадобится нам завтра на пару часов, свозить Бенджамина за город и покончить с этой дурацкой ссорой. Мы, вероятно, все еще будем возиться со сборами, когда ты ее вернешь.

Я покачала головой.

— Да нет, Кэтти, не затевайся…

— Никаких возражений, бери ключи и отправляйся по своим делам. Метро забито проходимцами, а такси ты сейчас здесь не поймаешь.

— Колин просто взбесится… Тут она впервые улыбнулась.

— А почему, ты думаешь, я это предлагаю? Ключи висят возле двери.

Мы посмотрели друг на друга, я обняла ее на прощание.

— Спасибо тебе, Кэт. Ты настоящая старшая сестра.

— Я знаю. Это-то меня и злит. Обещай, что будешь осторожна, хорошо? И потом, сделай милость, заглядывай ко мне почаще. И держи меня в курсе этой твоей истории с балериной.

Закрывая дверь, я успела заметить, что она уже прислушивалась к безумным воплям, доносящимся сверху.

Глава 18

Финсбери-Парк в это время суток не производил особо приятного впечатления, но хуже всего было то, что приближалось время, когда пабы закрываются, а люди понимают, что, кроме как домой, идти уже некуда, хотя дом, возможно, последнее место, куда большинству из них хотелось бы попасть. Понятно почему тогда, тем февральским вечером, он не захотел пригласить меня в свою квартиру. Хорошо еще, что я раздобыла адрес. Дома его не было. Но это и не удивительно. Если он сегодня танцевал, то наверняка сидит сейчас в каком-нибудь пабе неподалеку от работы, так что придется мне его подождать.

Я сидела в машине. Все уютнее и теплее, чем торчать на улице; к тому же ты отгорожена от личностей, которые могут предложить тебе вместе порезвиться, если еще не все фунты истрачены.

Хорошенько все обдумай, сыщица, выработай правильную стратегию. Начни с вопросов, ответы на которые тебе известны, а тогда сами собой возникнут другие, и, ответив на них, ты получишь свою порцию восхищения и комплиментов. Итак, на первый, поверхностный взгляд с сексуальными пристрастиями Реснитчатого все ясно, но ведь он вполне мог ходить по обеим дорожкам — что не такая уж редкость. А если не хочет, чтобы я об этом знала, то наверняка имеет для этого какие-то свои причины. Судя по всему, с Кэролайн у них сложились добрые, можно сказать, дружеские отношения, я поняла это, несмотря на весь его подчеркнутый цинизм. И когда после трех месяцев попыток она поняла, что сперма Бельмона не способна оплодотворить ее, почему бы ей было не обратиться за содействием к приятелю? Ведь именно ему она позвонила восемь месяцев спустя, когда действительно нуждалась в помощи, хотя так и не добралась тогда до его дверей.

Такси подкатило без четверти двенадцать. Я даже не дала ему дойти до подъезда, перехватила у калитки. Он резко обернулся, будто испугавшись грабителя, поджидавшего в кустах. Подняв руки, я показала ему, что ножика у меня нет.

— Привет, Скотт. Помните меня? Он ответил не сразу.

— Да. Но предпочел бы не помнить.

— Нам надо поговорить.

— Ну, вы, как всегда, в своем репертуаре! Боюсь, дорогая, придется вас огорчить. Я бы пригласил вас зайти, но чертовски устал и хочу спать. Давайте-ка пообщаемся утром, на свежую, как говорится, голову.

— Не беспокойтесь, это не займет много времени, можно поговорить прямо здесь. Всего пара вопросов. Скажите, вы исключительно гей или иногда спите и с девушками?

— Ну-у… Даже не знаю, оскорбиться мне или отнестись к этому как к предложению…

— Я просто хочу выяснить, не являетесь ли вы бисексуалом? И еще — где вы ночевали с двадцать второго апреля по второе мая? В своей постели или в ее?

— Что-то никак не пойму, о чем вы толкуете.

— Ох, перестаньте, Скотт. Я не вчера родилась. Теперь мне известно гораздо больше, чем в нашу последнюю встречу, когда вы лгали. Так что произошло? Она попросила вас или вы сами предложили ей это?

Он казался таким неуязвимым, что я почти удивилась, поняв, что попала в самое яблочко. Даже при тусклом уличном свете было видно, как изменилось его лицо. Если бы это происходило в любовном романе со счастливым концом, мне самое время было бы подбросить вверх свою шапочку и взвизгнуть от радости. Но история была совсем иного рода, а поэтому я просто перевела дыхание и на секунду прикрыла глаза.

— Ладно. Но я должна еще кое-что сообщить вам. Вы хотите выслушать меня здесь или все же пригласите войти?

Квартира небольшая, но стильная — среда обитания, сформированная человеком, изучавшим модные интерьеры по журналам. Идей было явно больше, чем денег. Но на создание этой среды он, как видно, затратил немало энергии. Старенький бар, подновленный черной матовой краской… Пока он запирал дверь, я устроилась в удобном кресле из металлических трубок. Он старался не смотреть на меня, и я решила быть с ним помягче.

Глядя на то, как неторопливо готовятся две порции выпивки, можно было подумать, что он в своей жизни успел поработать и барменом. Я ждала. Он сел на диван и, опершись локтями на колени, крутил стакан в руках, все еще не поднимая на меня глаз.

— Это было всего один раз. Я имею в виду, что мы с ней были вместе лишь однажды. Просто приятный способ скоротать ночь, вот и все. Она была очень привлекательная девушка. Ну да, да! Я люблю как тех, так и других. Это ведь не преступление?

— Только если вы не намереваетесь снова лгать.

— Послушайте, я ничего не знаю. Она просто пришла как-то вечером и предложила. Я согласился.

— Бред собачий, Скотт. Вранье! А мне уже надоело ходить к вам, чтобы хлебать это дерьмо. Пора уже говорить правду, в которой теперь нуждаюсь не только я. Я завтра же могу передать ваши координаты еще кое-кому, стоит открыть записную книжку. Подозреваю, что там с вами не будут церемониться так же, как я.

Он поднял глаза, в них стоял настоящий ужас. Грубо, конечно, но, черт побери, как еще заставить его говорить? Я уже достаточно с ним возилась.

— Клянусь, она мне ничего толком не говорила. Можно было, конечно, догадаться, что это неспроста, но когда я попытался расспросить Кэрри, она сказала, что лучше мне ничего не знать. Она просто хотела помощи. Если бы я отказал ей, она бы пошла еще к кому-нибудь.

— А в случае вашего согласия?..

— Ну, она сказала, что когда разбогатеет, то возьмет меня в круиз по Средиземному морю. — Он рассмеялся, хотя мы оба понимали, что это совсем не смешно. — Я не сомневался, что она просто ищет способ выбраться из всего этого балетного дерьма.

Ох, малый! Если бы я тогда знала то, что мне стало известно сейчас!

— Так почему же вы не сказали мне об этом раньше, Скотт?

Он слишком резко поднял стакан, и виски выплеснулось на ковер. Он поморщился.

— Не знаю. Может, просто потому, что испугался.

— Чего?

— Того, что она затеяла что-то явно опасное, что меня могут выследить… Когда она позвонила, голос у нее был как у помешанной. С тех пор я часто об этом думал. — Он посмотрел на меня. — Догадывался, что там было нечто вроде суррогатного материнства. Я прав?

— Да, в каком-то смысле… Только ее пытались оплодотворить спермой конкретного человека, а не взятой у анонима.

Он кивнул.

— Так что же случилось?

— Это долгая история. И больше того, что я сказала, вам наверняка и знать не хочется.

Он задержал на мне свой взгляд, затем опустил глаза.

— Они обнаружили это?

— Господи, Скотт, конечно, обнаружили. А что вы думали, соглашаясь? И на что надеялась она, решившись на такой шаг? Неужто человек, который платит за товар шестьдесят тысяч фунтов, не проверит, нет ли тут подмены?

— Целых шестьдесят тысяч? — Он удивленно присвистнул.

— Если бы даже по каким-то причинам они не обнаружили этого сразу, то неужели потом, после рождения ребенка, не провели бы исследования на отцовство? Она должна была понимать это!

Он с минуту молчал. Затем тихо проговорил:

— Может, просто надеялась, что успеет к тому времени смыться? Или что они так сильно хотят ребенка, что им в конце концов будет не столь важно, чья там сперма.

Наконец-то, впервые за все это время, я будто услышала живой голос Кэролайн. Итак, я была права: она не только жертва. Правда, удача вдруг отвернулась от нее, и не в малой степени потому, что на будущее она продумала всего лишь один шаг, а нужно было заглянуть подальше, рассчитав хотя бы шага три. Зато для меня теперь все прояснилось. Такая куча денег. Как ей было не соблазниться?

— Да, при других обстоятельствах такой номер у нее и прошел бы. Но не с этим семейством. Этому мужику не требовался ребенок вообще. Он хотел иметь своего собственного. Для него это был единственный возможный вариант.

— Так он проверил это, пока она была еще беременной?

— Ну, в каком-то смысле, да.

Зачем ему лишние подробности? Он считал себя ее другом. А то, что морочил мне голову, не настолько тяжкое преступление, чтобы обрушивать на него сведения, которые будут мучить его до конца дней.

Мы оба молчали. Я представила, как она сидит здесь, эти длинные пряди волос, падающие вдоль красивой обнаженной шеи. Произошло ли это совокупление быстро, по-деловому, или они миловались какое-то время, стараясь продлить удовольствие? Может, из таких, как он, и получаются лучшие любовники? Ведь они хорошо знают, что доставляет женщине наибольшее наслаждение. Он был красив, великолепного телосложения. Возможно, она пережила прекрасную ночь любви, чего потом уже была лишена. Но все это его тайна, и пусть держит ее при себе.

— Послушайте, вы думаете, что я солгал вам насчет ребенка, но она правда ничего не говорила мне о нем, клянусь. В то утро, позвонив, она просто сказала, что скоро приедет и ей нужно где-то переночевать. Вот и все. А когда она так и не появилась, я почувствовал, что случилось что-то по-настоящему скверное. Я позвонил ей домой, просто так, на всякий случай. Позже, в субботу вечером, звонил опять, и кто-то поднял трубку. Но это была не она. — Он вопросительно взглянул на меня. Я кивнула. — Так я тогда и подумал. Наверное, и вас мой звонок здорово напугал. Господи, почему она мне ничего не рассказала? Все было бы гораздо проще. Не такое уж я дерьмо. Я бы помог ей, поверьте, позаботился бы о ней!

Он продолжал говорить, пытаясь заглушить чувство вины, а я молчала. Да и что ему скажешь? Наверняка он и сам быстро утешится.

— Так что же случилось? — спросил он, выговорившись.

Я уставилась в свой стакан. Хороший вопрос. Имеется перепуганная женщина с больным младенцем во чреве, бегущая от человека, утратившего свой последний шанс на покупку частицы земного бессмертия. Имеется племянник, который, пилотируя собственный самолет, летал в Лондон, но говорит, что приземлился после ее смерти, и это подтверждается службами аэропорта. Имеется жена героя, которая, вероятно, злоупотребляет антидепрессантами, постоянно пребывая между депрессиями и клочками мутного забытья. Кто там еще? Ну да, домоправительница, доктор и шофер — люди хорошо оплачиваемые и умеющие держать рот на замке. Еще имеется анонимный клиент, и — тут не случайное стечение обстоятельств, а нечто большее — имеются медицинские записи, наверняка присланные кем-то из вышеупомянутых людей, решивших, что мне надо с ними ознакомиться. А еще имелась предсмертная записка, в которой самоубийца берет всю вину на себя. Но в этом есть что-то непонятное. Вернувшись в машину, я подбросила вверх монетку. Орел — поеду ночевать домой. Решка — еще малость покатаюсь. Королева Елизавета в девичестве взирала на меня со своего профиля. Я решила еще немного потрудиться в качестве полисмена.

Если верить Фрэнку, некоторые из крупнейших своих побед он одержал тогда, когда ему удавалось проникнуть в преступную голову.

— Главное, Ханна, постараться воссоздать ход его мыслей. Походи там, где он ходил, поступай так, как и он мог поступить, поразмышляй о том, о чем наверняка размышлял он, и обязательно поболтайся без дела там, где болтался без дела он. И в один прекрасный момент ты вдруг поймешь, что и как он думал и как мог поступить. На этом пути всегда можно наткнуться на множество зацепок и подсказок, и обнаружить их — всего лишь вопрос времени.

Это учение, — назовем его хотя бы фрэнкизмом, — наполовину было чушью собачьей, но рациональное зерно в нем имелось, хотя, втолковывая мне свои идеи, Фрэнк здорово походил на того телевизионного полисмена, который вечно учит нас жить. Но поскольку ничего другого не остается, можно попробовать и это. И хотя Кэролайн не преступница, но походить по ее следам стоит.

Примерно через час я добралась до Кыо. Путь мой лежал через Килбурн. Мне хотелось проверить, сколько времени потратила на дорогу Кэролайн. Конечно, она могла ехать на городском транспорте да и уличное движение тогда могло быть гораздо интенсивнее. Допустим, на все про все у нее ушло полтора часа. Добралась я туда часам к двум ночи. Улицы были пустынны. Я переехала через мост Кью, припарковала машину на другом берегу и вышла пройтись. На середине моста я боком уселась на парапет и заглянула вниз, в темную воду. Кругом никого, кто мог бы поинтересоваться, хорошо мне или плохо. Но ведь в пять часов дня, в субботу все здесь было иначе. Да и как решиться прилюдно броситься вниз? Нет, скорее всего, она спустилась к реке и пошла вдоль берега, пока не оказалась в местечке потемнее, где никого не было видно. И пока обыватели коротали субботу за телевизором или заказывали на вечер столики в ресторане, она набивала карман камнями и выискивала место, где удобнее утопиться. Где это могло быть? Я всматривалась туда, где фонари пешеходной дорожки, идущей вдоль берега, кончались и начинался мрак. Где-то там. Но где точно? Может, Фрэнк и пошел бы посмотреть. Но мне это как-то не светило. Я и так уже достаточно хорошо прочувствовала ее настроение. Никаких оснований громоздиться на перила моста и тем более тащиться в такую страшную темень… Или такие основания все же есть? Я перекинула ноги через парапет, свесив их над рекой, и наклонилась, насколько возможно, так что всего несколько дюймов отделяло меня от падения в воду. Мостовые огни отражались на поверхности воды, высвечивая блестки текучего серебра. Но успеешь ли разглядеть красоту по пути в вечный холод? Мне вдруг вспомнились те времена, когда неудач в моей жизни было гораздо больше, чем успехов. Оставшись одна, я так страдала, что весь мир казался отвратительным, и не было никакой реальной причины — кроме разве одной философской, — чтобы дожить до рассвета следующего дня. Но этого было недостаточно: вода и в то время выглядела не менее мрачно и жутко, но все же не казалась мне последним прибежищем, дорогой в ничто. Может, я просто не сумела полностью проникнуть в ее сознание? Я вновь попыталась представить себя на ее месте, влезть в ее кожу, думать ее мыслями. Но что бы ни творилось в ее душе, она все еще оставалась для меня молоденькой девушкой, глубоко увязшей в финансовых проблемах, решившей переиграть самого черта и проигравшей все. Стараясь скинуть с себя бремя долгов, она задолжала еще больше. Мне представился вор, который, похищая деньги, видит, что они фальшивые, но не украсть уже не может. Да и не только вор: весьма вероятно, что и с убийцами что-то подобное может случиться. Ее собственное дитя. Даже если Кэролайн и не хотела ребенка, но, когда он уже зародился, могла ли она остаться жить, позволив ему умереть? Внизу в пятнадцати футах от меня мерцала вода. Я подняла одну руку. Затем — другую. Но тотчас вновь схватилась за край парапета. Должно быть, она была храбрее меня. Или перед бездной отчаяния меркнут все страхи? Если бы я была ею, то, может, и пришла бы сюда помучить себя, но вряд ли решилась бы пойти до конца. Вместо этого я бы схватила первое попавшееся такси и помчалась бы в ближайшую больницу, спасать обоих — дитя и себя, забыв обо всех иных трудностях, которые, в общем-то, не смертельны.

А может, она так и решила действовать, когда звонила в пятницу Скотту? Иначе зачем бы ей обращаться к нему? Необходимость где-то остановиться предполагает намерение жить дальше. И кинулась-то она к отцу своего ребенка, тем более что он выказал некоторое сочувствие и, видя ее в столь отчаянном положении, готов был протянуть руку помощи. Согласованность и стратегия. Она была достаточно осторожна, предупредила Скотта, что кто-то, возможно, следит за ней, но просила не беспокоиться об этом. Всего за двадцать четыре часа до смерти она была готова сражаться и выдержать все. Так отчего же все так резко изменилось? Это был все тот же младенец, ее дитя, продолжающее медленно соскальзывать в бессознательность. Ведь раньше ей хватило решимости, чтобы послать все к черту и мотануть оттуда в Лондон. Да и бессмысленно это — отправиться в такую даль, чтобы покончить с собой. Ведь ей требовался только врач, врач, верный клятве Гиппократа, а не Бельмону, такой врач, который сначала помогает пациенту, а уж потом задает вопросы. Но кто это мог быть и где? Когда полиция проверила все пункты скорой помощи и гинекологические клиники, там никто не припомнил длинноволосую красавицу с восьмимесячной беременностью, появившуюся восемнадцатого января с тем заболеванием, которое выявлено патологоанатомическим исследованием. Нет нужды говорить, что подобный случай просто не мог быть оставлен без внимания и забыт. Да и специалисты вряд ли отпустили бы такую пациентку из больницы. Иными словами, если бы она появилась, ее тотчас госпитализировали бы. Выходит, она никуда за помощью не обращалась. Неужели была так напугана, что побоялась даже в клиниках появляться? Но странно… Ведь решилась же она заехать домой. И все только для того, чтобы написать предсмертную записку? И потом, если она хотела утопиться, то почему не сделала этого где-то неподалеку от аэропорта? А если уж доехала до дому, то почему опять-таки отправилась сводить счеты с жизнью к черту на рога, когда гораздо быстрее и проще ей было бы добраться до темной воды возле Вестминстера или Ватерлоо?

Милости просим к прежним проблемам! Обычная присказка Фрэнка. Если не можешь найти ответа, значит, вопрос был поставлен тобой неправильно. Вернемся к фактам. Любой патологоанатом, даже последний халтурщик, способен отличить чистую речную воду от той, в которой имеются частицы морских водорослей, а содержимое ее желудка признаков последней не содержит. Погибая, она наглоталась воды, которая с морской не смешивалась. Исходя из этого и из времени ее пребывания в воде, вытекает, что она утопилась где-то в районе Кью или Гемптон-Корта. Наука вам не солжет. Содержимое желудка доказывает, что она утонула выше по течению реки. Ее записка доказывает, что сначала она побывала дома. Если верить Даниелю, ее квартирка была единственным местом, где они могли разыскать ее. Туда-то он первым делом и помчался. Он приземлился в Хитроу не раньше восьми сорока. Откуда, как он говорит, сразу же отправился к ее дому. Учитывая время, затраченное на всякие формальности в аэропорте, прохождение таможни и интенсивность дорожного движения в субботний вечер, от Хитроу до Килбурна можно было добраться за час, ну, полтора. Словом, он прибыл туда в десять вечера. Ну, пусть чуть позже. Пусть в десять тридцать. В это время я сидела в своем авто, отогревая руки, заледеневшие в холодной комнате Кэролайн. И, когда я там сидела, то заметила фигуру высокого мужчины в длинном пальто с поясом, вошедшего в ворота и направившегося к дверям ее дома. Ни звонить, ни взламывать замок ему не требовалось. У него был свой ключ.

Естественно. Как еще они могли забирать ее почту в предыдущие восемь месяцев?

А ведь за полчаса до этого я своими глазами видела в ее комнате пустой обшарпанный стол с вазочкой, сначала в свете голой лампочки, а потом — в свете карманного фонаря, когда методично осматривала все напоследок. Причем вазочка была столь миниатюрна, что не заметить под ней записку было бы просто невозможно. Тут я задумалась о смысле ее предсмертной записки, этой печальной маленькой литании, составленной из обыденных слов. В мое сознание вновь пробился шум бегущей внизу реки, я будто очнулась и внутренним слухом расслышала последнюю молитву самоубийцы, предваряющую последнее гибельное движение. Святая Мария, Матерь Божия, прости меня, ибо я согрешила…

«В то время, когда вы прочтете эту записку, вы уже будете знать правду. Я виновата в том, что обманывала вас, и в тех огорчениях, которые вам причинила. Также в пустой растрате денег, которых не могу вернуть. Мне больше ничего, кажется, не остается, как только уйти. Пожалуйста, если можете, простите меня».

…Ты много нагрешила в жизни, Ханна. Но самый большой твой грех — это грех тупоумия.

«Мне больше ничего, кажется, не остается, как только уйти».

Но долг перед мисс Патрик совсем не то же самое, что те деньги, которые она задолжала Бельмонам, и стремление скрыть от приемной матери свою беременность далеко не то же самое, что сознательно скрыть истинное отцовство от отца-заказчика, который платил ей немалые деньги. А главное, решение расстаться с Францией еще не означает готовности расстаться с жизнью, хотя, при данных обстоятельствах, ты и сама, Ханна, понимаешь, что в ответ на подобные рассуждения любой коронер любого суда только хмыкнет и пожмет плечами. Предсмертная записка для него перевешивает все остальное.

Я слезла с парапета и неторопливо вернулась в машину. Кэролайн написала записку и оставила ее в летнем домике Бельмонов. Это произошло во Франции, и это значит, что они нашли записку после ее бегства. И еще до того, как Даниель решил доставить эту бумажку в Англию, они должны были оценить всю ее двусмысленность. Да нет, факты все же остаются фактами, поскольку опираются на строго научные исследования. Если верить патологоанатому, она погибла между половиной пятого и шестью часами вечера. Даниель приземлился в английском аэропорту два часа спустя. Итак, вполне можно допустить, что эта смерть явилась наказанием за попытку сопротивления мирку Бельмонов. Пусть чисто умозрительно, но можно допустить и то, что Даниелю, посланному всемогущим дядюшкой в погоню, хватило бы сил справиться с женщиной, отягощенной восьмимесячной беременностью. Но оставался вопрос, как он мог утопить Кэролайн Гамильтон в Темзе, если он в это время все еще находился на той стороне Ла-Манша? А если ее утопил не он, так кто же, к чертям собачьим? Сколько уж раз я твердил тебе, Ханна, не задавай себе вопросов, на которые не можешь ответить… Но я вновь и вновь задавала себе одни и те же вопросы и в результате кое-что начала понимать. Тем временем от Килбурна я доехала до Хитроу, просто так, чтобы сверить, как говорится, часы. Это сработало. Жаль, что уже слишком поздно, а то позвонила бы Фрэнку, дабы выразить ему личную благодарность.

Если бы не нужно было возвращать Колину машину, я, скорее всего, сразу же отправилась бы в аэропорт. До Ислингтона я добралась почти в четыре. На связке, кроме автомобильного, был и ключ от квартиры. Тихо пробравшись на кухню, я поискала, на чем бы мне оставить записку для Кэт. Не нашлось ничего, кроме нескольких рисунков Эми, которые вернее было бы назвать обычными детскими каляками-маляками, занимавшими, к счастью, лишь одну сторону листа. Ну, если это и творчество, то и более высокому искусству приходилось иногда пострадать во имя истины. Часа два или около того пошло на запись второго отчета, исполненного мелким почерком на чистой стороне одного из рисунков. Я уже почти заканчивала, когда Бенджамин решил, что самое время проснуться, и Кэт не оставалось ничего другого, как смириться с этим. Когда она спустилась, чтобы наполнить его бутылочку, то выглядела более усталой, чем я, которая ни на миг в эту ночь не сомкнула глаз. И все же, увидев меня, она осветилась приветливостью, и ее улыбчивый взгляд будто говорил: доброе утро, сестричка. Она уселась в кресло и заткнула прожорливый ротик младенца соской, а я приготовила по чашке чая. Накормив сынишку, Кэт достала блюдо с бисквитами, тарелку с шоколадными чипсами, и мы вкусили радостей ночной жизни, пусть и обремененной заботами о детях.

Большую часть своего детства я потратила на попытки сравняться с Кэт, хотя и разницы между нами было всего лишь восемнадцать месяцев. Но что-то во мне противилось тому, что она успела проскочить первой. Повзрослев, я, конечно, смирилась с этим, но подспудно меня долго еще угнетала мысль, что она успела побывать в большем количестве мест, совершить больше поступков и переспать с большим количеством мужчин, и сколько бы я ни пыталась ее нагнать, она все равно всегда будет впереди. Три недели назад я уже выслушала все, что она имела сказать о самоубийстве беременных, и пережевывать это во второй раз у меня не было никакого желания. Поэтому, решила я, если начать с конца предыдущего разговора, то можно спасти массу времени и нервов.

— Я тут побывала в Финсбери-Парк и повидалась с тем танцором, с которым она довольно долго работала. Он, как выяснилось, и сделал ей ребеночка. Потом я съездила на реку, туда, где она совершила самоубийство. А теперь снова лечу во Францию.

С минуту она пристально смотрела на меня, потом сказала:

— Можешь мне ничего не говорить, я ведь ни о чем не спрашиваю.

Я кивнула, затем через стол протянула ей свернутый рисунок Эми.

— Перед тем как бросить в ящик с грязным бельем, можешь прочитать, если, конечно, у тебя найдется свободная минутка.

— Что это? Очередной детективчик? Я покачала головой.

— Тут и на два детективчика хватит. Просто состояние дел на текущий момент. Отчет, не имеющий, увы, пока продолжения и тем более счастливого конца.

— Это то, почему ты отбываешь во Францию?

— Ну, что-то вроде этого. Она улыбнулась.

— Что случилось? Ты там влюбилась в скверного парнишку?

Вчера подобное высказывание взбесило бы меня. Но сегодня нет, ибо сегодня у меня появились кое-какие соображения. Теперь скверный парнишка вызывал у меня желание не столько переспать с ним, сколько задать ему кое-какие вопросы. В чем-то она права, конечно. Что-то меня влекло к нему. Его безупречный вкус, умение держаться, адреналин, взрывающий мою кровь при одном его появлении, и все в этом духе… Короче, лед тронулся. Самодостаточная Ханна Вульф пробуждается от зимней спячки и начинает принюхиваться. Она чует добычу, которую не намерена упустить. И чует мужчину.

— Не знаю, — ответила я после довольно продолжительной паузы. — Плох он или хорош, это я постараюсь выяснить на месте.

Кэт кивнула и перекинула Бенджамина на другую руку. С минуту она нежно смотрела на своего малыша и лишь потом наконец вспомнила о моем присутствии.

— Знаешь, первые шесть месяцев после рождения Эми я провела как в дурном сне, мне казалось, что жизнь кончена, потому что мой мир навеки теперь ограничен детской и кухней. Я жила взаперти. Хотя никто не запирал дверей моего дома и я могла выйти на улицу в любое время. Ужас в том, что я сама не выходила. Смотрела в окошко, и больше ничего. А что там, в окошке, увидишь? Все одно и то же. Какие-то люди, которые идут по своим делам и постепенно исчезают из виду. Однажды, я помню, это была ты. Вышла от меня и постепенно исчезла из виду. — Она рассмеялась. — К чему же мы в этой жизни стремимся, а? Именно в тот раз, насколько я помню, у меня даже не нашлось времени нормально поговорить с тобой. Хорошо, семья, хлопоты, вроде бы все и понятно. А потом видишь, что близкие отдаляются и постепенно исчезают из поля зрения. Все прекрасно, у тебя муж, прелестные детишки, но в какой-то момент вдруг понимаешь, что жизнь не может ограничиться только этим. Знаю, что задерживаю тебя своей болтовней, но на меня что-то нашло… И все же я буду рада, если в твоей жизни произойдет нечто подобное. Женское предназначение, как ни говори…

Я подумала о мокрых пеленках, обо всех этих бутылочках, сосках и присыпках и о массе других вещей, с которыми едва ли может совладать частный детектив, постоянно — если не всегда — пребывающий в поисках преступников. Но говорить этого я, конечно, не стала. Какой смысл? Все равно образ кормящего грудью сыщика не так сильно удивил бы ее, как удивил вдруг меня, стоило мне вообразить эту умилительную картинку. В довершение разговора она вытащила из кармана своего халата носовой платок и сунула мне его под нос. Платок пах младенцем. Я поморщилась.

— Знаешь, всю ночь без сна… — пробормотала я, будто извиняясь.

— Ничего, — ответила сестра, прекрасно понимая мое состояние. — Пока у тебя нет детей, ты об этом не думаешь. Но когда они появятся, весь твой дом пропахнет ими.

— Кэт, ты же прекрасно знаешь, что я не собираюсь заводить детей. Ведь и не каждой женщине это дано.

— Понятно, — нежно проворковала она. — Но мне кажется, что если бы у тебя была такая возможность, ты тотчас родила бы.

Да нет, конечно, она права, но разговор был явно не ко времени, и она это почувствовала. Кухонные часы показывали без четверти шесть. Я встала.

— Мне пора.

Кэт кивнула. Видно было, что она обиделась.

— Помчалась за своими преступниками? А мне обязательно читать твою писанину или можно сразу швырнуть ее в корзину с грязным бельем?

— Перестань, Кэт, успокойся. Хочешь читай, хочешь нет, но только потом вложи эту бумажку в конверт и отошли в контору Фрэнка на мое имя. А если через двадцать четыре часа я не свяжусь с тобой, сестренка, позвони ему и скажи об этом.

Глава 19

Мне повезло, в диспетчерской Хитроу дежурил тот же парень, что и в тот роковой субботний вечер. Он, естественно, не горел желанием помочь мне, но кое-что удалось из него вытянуть. Я успела на рейс 9.00 и на этот раз долетела без болтанки. Машина, заказанная звонком из Лондона, ждала меня в аэропорту Шарля де Голля. До Вилльметри я докатила за тридцать четыре минуты, но мне приходилось все время справляться с картой, да и машина была не самой последней модели. Даниель в личном самолете должен был вылететь из Ле-Бурже, но он мог ехать в «БМВ» и тогда, по сравнению со мной, имел большое преимущество в скорости. Все мое путешествие заняло три часа, вернее — два, ибо в Англии уже совершился переход на летнее время. Даниель мог проделать этот путь гораздо быстрее.

Я вышла из машины ярдах в пятнадцати от кованых ворот и сразу увидела, что у парадного подъезда в настороженном ожидании, словно присевшие на все четыре лапы животные, застыли два черных лимузина. Надо бы явиться чуть позже, подумала я, когда гости разъедутся, но ждать, честно говоря, мне не особо хотелось. И тогда я решила воспользоваться уже проторенной мною дорожкой, тем самым местом в ограде, которого не видно из окон особняка. Лесок и заросли кустарника сослужили мне добрую службу, а далее шла известная мне тропка вдоль узкого взбаламученного ручья, обегавшего сад по краю. Шесть дней прошло с момента моего первого непрошеного визита. Весна уже прокралась сюда, выгнав из недр свежую травку, да и листва стала гуще. Я перешла мутный коричневый ручей в том же месте, что и в прошлый раз, слева от озерка или пруда, не знаю уж, как и назвать. В длинной галерее у задней стороны дома стоял раскладной стол под белоснежной скатертью, вокруг которого располагалось несколько маленьких столиков со стульями. Похоже, здесь готовится не столько деловой ланч, сколько прием по случаю юбилея, дня рождения или годовщины бракосочетания кого-либо из этих столпов французского общества. Я открыто шла через газон, не думая прятаться. Даже если они меня и выгонят сейчас, им все равно придется позволить мне вернуться. Я была на полпути к дому, когда на террасе появилась высокая, стройная женщина с сияющей шапкой белокурых волос в длинном черном платье. Если я вижу ее, то и она меня не может не видеть. Я направилась прямо к ней. С минуту эта эффектная особа постояла, глядя в мою сторону, затем повернулась, присела за один из столиков и открыла сумочку. Вспыхнул огонек зажигалки, рука ее держала сигарету с превеликим изяществом. Она и сидя была очень элегантна, изысканный черный силуэт выделялся на фоне добротной кирпичной кладки и симметричных окон. Не это ли покорило Бельмона десять лет назад — совершенство женского тела в гармоничном сочетании с архитектурными формами? Изысканная вещица в дорогом интерьере. Такой образ подходил Матильде больше, чем образ расползшейся матери семейства, исторгающей из своего лона краснолицых и орущих младенцев.

Последние двадцать ярдов были настоящим спектаклем или, вернее сказать, фрагментом из виденного когда-то фильма. Появляется девушка, ставит стул под прямым углом к хозяйке, солнце освещает все то, что находится в кадре. Я села. Она откинула голову, подставив лицо солнечному свету и теплу. Вблизи она выглядела еще прекраснее, кремовая кожа, чья матовость подчеркнута мягко струящимся черным крепом, единственная нитка жемчуга вокруг шеи и блестящие черные туфельки на ногах. Шесть дней назад я расценивала ее молчание как проявление некоей ущербной эксцентричности. Теперь я поняла, что это уверенность в себе.

После небольшой паузы она посмотрела на меня и кивнула.

— Здравствуйте, Ханна.

— Здравствуйте, Матильда, — сказала я, тоже назвав ее просто по имени.

— Вроде вы не так давно были у нас последний раз…

— Дней пять назад, кажется. Но тогда я зря потратила время и деньги на авиабилеты.

Лицо ее выражало спокойствие и умиротворение.

— Ну, как бы там ни было а вы опять здесь.

Я окинула взором накрытый стол и столики, теснящиеся вокруг него.

— Простите, я, видно, попала не вовремя.

— Ничего. На самом деле может оказаться, что вы прибыли весьма кстати. Если бы Жюль был здесь, уверена, он предложил бы вам выпить.

Я покачала головой и улыбнулась ей. Теперь то, о чем я раньше только догадывалась, казалось очевидным. Кому еще могло понадобиться посылать мне медицинскую карту и затевать все эти игры в Лондоне, прибегнув к услугам адвоката? И кто еще мог позволить себе платить столь большой гонорар? Это мог быть и Даниель, конечно, но каковы бы ни были мои прежние фантазии, прошлой ночью они были унесены темными водами Темзы. Настало время сухих фактов. Она улыбнулась мне в ответ. Какой удачный кадр: две девушки под утренним весенним солнышком в ожидании начала приема. Но мне пришлось разрушить очарование сей идиллии. Я вытащила из сумки папку и передала Матильде.

— Вероятно, это принадлежит вам. Немного поколебавшись, она все же взяла у меня папку, положила ее на колени и пробежала кончиками пальцев по ее поверхности, будто читала книгу, изданную по системе Брайля[81]. Казалось, даже само физическое существование этого предмета тревожило ее. Будто она страшилась узнать, что в папке содержится то, что ей требовалось, хотя я уже точно знала: требовалось ей именно это.

— У нас с вами никогда не было возможности нормально побеседовать, — наконец заговорила она. — Почему бы вам самой вкратце не изложить того, что здесь содержится?

— Нет, увольте. Я не знаю, много ли вам известно, так что прочтите сами.

— Что мне известно? Ну, мне известно, что дитя Кэролайн отнюдь не произведение моего мужа и что в каком-то смысле именно из-за этого она и погибла. Еще я знаю, что это не было самоубийством.

— А он сам ничего не говорил вам?

— Нет, — тихо ответила она. — Он мне ничего не говорил.

— Почему?

Впрочем, я и сама знала ответ на этот вопрос.

— Вы сами однажды сказали, что я слишком сильно хотела ребенка, и не можете не понимать, что в таком случае женщине безразлично, кем зачато это желанное для нее дитя. — Она выдержала паузу, затем договорила: — Полагаю, что Жюль понимал это, а потому просто не доверял мне, обделывая все свои дела втихомолку.

— А каким же образом вы раздобыли медицинский отчет?

Матильда сильно затянулась сигаретой. Интересно, вроде бы прежде она не курила. Хотя и сейчас, кажется, закурила больше для эффекта, нежели из потребности курильщика.

— Доктор держал у себя копию на тот случай, если ему придется доказывать, что его вины в этом случае нет. Тогда я прибегла к шантажу, пригрозив ему, что если он не отдаст мне эти материалы, весь свет узнает о его некомпетентности. Риск был, но я видела, что вы нуждаетесь в помощи, а отправка этих бумажек была единственной возможностью помочь вам, не выходя из дома. — Она немного нервно оглянулась на двери, затем вновь посмотрела на меня. — У нас с вами, Ханна, не так много времени. Мне все же необходимо узнать, что тут, в этой папке.

Я перевела дыхание. Настал момент, о котором мечтает каждый сыщик, — момент истины. Истина от Ханны Вульф. Извольте получить!

— Вы правы, Кэролайн Гамильтон не совершала самоубийства. Записка, означенная в полицейском протоколе предсмертной запиской самоубийцы, была написана ею не в лондонской квартире, а в летнем домике одного французского имения перед тем, как девушка решила сбежать из него. Даниель захватил записку в Лондон, привез в дом Кэролайн и поместил таким образом, чтобы полиция ее сразу же обнаружила. Но не одну эту бумажку он привез из Франции в Лондон.

Он доставил также и некий продолговатый предмет. Авиакомпания подтвердила время его посадки, все верно. Но ручную кладь никто досматривать не стал. Вы сами говорили в тот день, выйдя на лестницу, что у компании «Авиация Бельмона» достаточно возможностей и связей, чтобы полететь куда захочется в любое время суток. Так что нет, наверное, аэропорта, включая и британские, где ваша фирма не пользовалась бы льготами, и любой член вашего семейства, прилетев куда-либо, быстро разделывается со всеми формальностями, не отвечая на ненужные вопросы. Итак, они приземлились в частном секторе для частных самолетов в восемь сорок вечера. Он прибыл в Килбурн в десять двадцать пять. Я знаю об этом, потому что находилась там и видела его. А до этого у него было достаточно времени, чтобы отправить свой багаж в реку.

Наступила пауза, достаточно, как мне показалось, тягостная. Но я ничем не выдала ни своей скорби о судьбе девушки, с которой даже не была знакома, ни своего возмущения чьими бы то ни было действиями, продолжая говорить ровно и спокойно:

— Кэролайн утонула в субботу, наглотавшись свежей речной воды, где-то между половиной пятого и половиной седьмого вечера. Когда парни из речной полиции два дня спустя нашли тело, они поспешили с выводами. Заключение патологоанатома и следственных органов, возможно, и насторожило бы их, но тут вовремя явилась предсмертная записка, вот они и скинули с себя это дело с чистой совестью. Кого волнует, что в желудке самоубийцы содержится речная вода с частицами водорослей, которые в Темзе не водятся? На кой черт, спросим себя, было им возиться с ничтожными фактиками, говорящими о том, что самоубийца, найденный в Темзе, отнюдь не в Темзе утонул? Нашли ее в Темзе, ну и до свидания!

Я повернула голову и всмотрелась в прелестный пейзаж: искрящаяся поверхность водоема на фоне пробуждающегося к жизни леса.

— Прекрасное озерко. Очень древнее, думается, и вода в него поступает непосредственно из речки. Речка, увы, не такая уж чистая, но что в наши дни не загрязнено? И все же она чище Темзы, хотя патологоанатом, к счастью, не сравнил уровней загрязнения. Равно как не заметил и разницы между одной рекой и другой в смысле содержания морской воды. Ему достаточно было связаться с морскими биологами, но зачем беспокоиться? Как я уже сказала, существующее положение дел всех устраивало.

Помолчав, я отвернулась от водоема, перевела дыхание и, поглядывая на хозяйку, продолжила:

— Кэролайн написала записку, дождалась темноты и затем попыталась бежать. То, что случилось потом, вы, вероятно, знаете лучше меня. Допускаю, что, проходя вдоль озера, она случайно оступилась и упала с берега в воду, перепугалась, побарахталась в панике да и захлебнулась, наглотавшись озерной водицы. Не исключено, что кто-то и помог ей оступиться и побеспокоился, чтобы она как-нибудь случайно не всплыла, а уж точно упокоилась здесь навеки. Но как это ни объясняй, а Кэролайн Гамильтон, думаю, утонула вот в этом вашем озере, и произошло это где-то между половиной шестого и половиной седьмого вечера. Затем, вероятно, Даниель и Морис вытащили тело из воды, должным образом упаковали и с большой поспешностью по воздуху доставили в Лондон. Чистое безрассудство! Но ясно одно: у них здорово все это получилось. Более опытные патологоанатомы, вероятно, задумались бы над вопросами, на которые само тело ответить не может. А тут нашли только то, что хотели найти.

Пепел сигареты превратился в опасно нависший столбик. Рука Матильды слегка дрогнула, и пепел бесшумно осыпался на ее платье. Я удивилась, что она даже не взглянула на дорогую ткань. Неужели она наняла меня на деньги мужа? В этом была своего рода ирония: старик купил себе молодую жену, а она, за его же деньги, его и продает. И хотя все это, в общем, понятно, но я не переставала изумляться масштабам ее вероломства. Что толку освобождать женщин от дачи показаний против своих мужей? Им ничего не стоит нанять кого-либо, кто сделает это за них. Матильда опустила взгляд на пепел и легким движением ноготка с идеальным маникюром стряхнула его. Тем не менее слабый след пепла на черной ткани остался. Тут она посмотрела на меня, и, что бы ни выражал ее взгляд, в нем несомненно было удовлетворение.

— Меня в тот день не было. После обеда я ездила покупать детскую мебель, — заговорила она, деланно улыбнувшись. — Кэролайн созналась мне, что ребенок не от Жюля. Это было в тот же день, когда она просила мужа освободить ее от контракта. Я сказала ей, что это не имеет значения. Заверила, что когда муж узнает результаты последнего анализа, я сумею защитить ее от его гнева. Мне показалось, что этого достаточно. Она мне, конечно, не открыла, откуда у нее такая уверенность, что отец — не Жюль. Как вы думаете, ребенок был уже мертв?

— Нет. Если верить судмедэксперту, он еще был жив. Подозреваю, что она и сбежала от вас, чтобы успеть спасти его.

Матильда покачала головой.

— Когда я вернулась, часов в семь, ее уже не было. Она к тому времени сбежала.

— Но Жюль был здесь.

— Да.

— И как он на все это реагировал?

— Жутко тревожился, был просто вне себя. Даниель в это время уже летел в Лондон. Агнес суетилась вокруг мужа с кучей лекарств, а вот Мориса я что-то нигде не заметила. Жюль сказал, что Морис ушел ее разыскивать.

— Ушел — да, но вовсе не ее разыскивать. В одиночку ведь тело не упакуешь и в аэропорт не доставишь. А Морис — свой человек. Скажите, Матильда, ведь он сын Агнес, не так ли?

Она кивнула.

— Агнес служит у Жюля еще с военных времен. Он и его первая жена подобрали ее девчушкой, ее родителей убили в Германии. Когда она вышла замуж, ее муж работал в компании. А после его смерти сын занял его место. Для Жюля они готовы пойти на все.

— Когда вы узнали о результатах анализа крови?

— В тот нее вечер. Жюль мне сказал. — Она помолчала, задумчиво глядя на свои длинные, вытянутые ноги, весьма эффектно обтянутые тонким черным крепом, затем заговорила опять: — Вы, должно быть, слышали, что Жюль — прославленный герой войны? Там был один такой случай, когда он разоблачил предательницу, из-за которой шесть человек его группы попали в руки гестапо. Так Жюль взял ее с собой на задание — взрывать склад боеприпасов. Он вернулся один. Ее тело позже нашли в развалинах склада. — Матильда помолчала. — Как вы думаете, это он убил ее?

Я подумала, интересно, сколько раз она задавала себе этот вопрос с того дня, как исчезла Кэролайн.

— Затрудняюсь ответить… Вы сами не спрашивали его об этом?

Матильда вдруг очень открыто, впервые за все это время так открыто и искренне улыбнулась.

— Вы правы, надо было спросить его об этом. Но мне не очень верилось, что он ответит правдиво. А тогда зачем?.. — Наконец-то я обратила внимание на то, что о муже она говорит в прошедшем времени.. — Вы, Ханна, чуть-чуть опоздали. Два дня назад у него опять был инфаркт. На этот раз весьма обширный. Он умер через час, не приходя в сознание. Неужели вы не поняли смысл всех этих приготовлений? — Она элегантно повела ручкой, указывая на длинный стол под белоснежной скатертью. — Стервятники слетелись поскорбеть над трупом, ну а я, после оглашения последней воли покойного, вышла глотнуть свежего воздуха.

Первым моим ощущением было чуть ли не отчаяние. И летела-то я во Францию с мыслью встретиться именно с ним, с Жюлем Бельмоном. Меньше всего думала я о таком повороте событий. А он взял да и одурачил меня, укрывшись в могиле. А уж о Матильде, об этой бедной юной овечке, купленной за большие деньги, я думала меньше всего. Но тут меня словно что-то задело. Уж слишком эффектно она выглядела, Матильда Бельмон. Ее вид никак не вязался с образом безутешной вдовы.

— Что вы будете делать с моим отчетом? — спросила я, придя в себя.

— Не знаю. — Она подняла свои красивые глаза. — У меня на этот счет нет никаких соображений. Я семь лет была замужней женщиной и за это время здорово отупела. Может, теперь это как-то и выправится. Скажите, многое ли из этого вы сможете доказать?

— Многое из чего? — вдруг прозвучал голос Даниеля Дэвю.

Он появился со стороны открытых французских окон[82], подкрался совсем неслышно, мягко ступая по каменным плиткам. Возможно, натренировался подслушивать под чужими дверями. В черном костюме, как всегда чертовски элегантен, однако я, на сей раз была готова к встрече с ним. Приблизившись, он встал между нами. В этом было нечто угрожающее. Но на близком расстоянии я заметила, что он выглядит гораздо хуже, чем безутешная вдова. Она, кстати, не спешила ответить на его вопрос, поэтому он повернулся ко мне. Ну а я к этому моменту уже тупо смотрела себе под ноги.

— Привет, Ханна, — негромко проговорил он. — Не ожидал вас увидеть так скоро.

— Вы, может, и не ожидали, а я вот не удержалась.

Он улыбнулся, затем повернулся к Матильде, и я впервые подумала о том, как странно ей, должно быть иметь такого племянничка, а ему такую тетушку.

— Матильда, гости отправились в библиотеку, где их ждет аперитив. И они, как мне кажется, ожидают хозяйку.

— Пусть себе ожидают. Я скорблю, как вы, должно быть, помните. Мне не до гостей. Неужели это нуждается в каких-то дополнительных объяснениях?

— Да уж, скорбь… Хотя все успели заметить, что ваш носовой платочек совершенно сух.

Он проворковал это почти нежно и ждал, что она ответит. Но она ничего не ответила. Даниель постоял, разглядывая складки на скатерти, потом перевел взгляд на меня.

— Вы, Ханна, я гляжу, все трудитесь. И что же вы наработали?

Я посмотрела прямо ему в глаза: все та же смесь иронии с полнейшей серьезностью, и, пожав плечами, ответила:

— Об этом лучше спросите у моего клиента. По тому, как Даниель взглянул на нее, стало ясно, что он не так уж много успел подслушать. Я и раньше чувствовала, что они друг друга не любят, но сейчас просто поразилась тому, как сильно электризуют воздух разряды их взаимной ненависти. Матильда первая опустила глаза, даже будто смиренно, но это было явно временным отступлением. Он взял мой отчет, и, пока читал его, никто из нас не пошевелился. Даже воздух казался окаменевшим. Я, как всегда в напряженных ситуациях, старательно рассматривала свои ногти, но наконец не выдержала и перевела взгляд на него. Теперь-то, приятель, ты понял, как приятно быть последней спицей в колеснице и знать, что ни для кого это не секрет.

Он закрыл папку и спокойно положил ее на стол между нами.

— Хорошо сработано, Ханна. И много, как видно, пришлось потрудиться.

— Да нет, не особенно. К тому же мне помогали.

— Да-а, понятно. — Он помолчал с минуту, затем повернулся к ней и широко улыбнулся. — Ну, Матильда, и что же дальше? Вы ведь прямо сейчас можете позвонить в полицию. Или предпочтете сначала обсудить это дело в узком семейном кругу? Момент, как говорится, просто на заказ. В доме битком юристов, так что все документы можно состряпать и подписать прямо сейчас, еще до того, как начнут подавать кушанья для поминальной трапезы.

— Даниель, обойдитесь без грубостей. Вляпались-то вы, не забывайте, — холодно проговорила она. — Так что лучше вам побеспокоиться о спасении собственной шкуры. Попытайтесь хотя бы убедить нас, что это не вы убили ее.

— Конечно, ее убил не я. — Если она собиралась его разозлить, то явно просчиталась. Голос у него был чуть ли не веселый. — И уверен, что убил ее не Жюль или кто-то из домашних. А вот за вас, Матильда, не поручусь. В этой папке достаточно компромата, чтобы бросить меня за решетку. Если, конечно, допустить, что вы сумеете доказать свое обвинение в суде. Вы же понимаете, что время, потраченное нами на эти разговоры, потрачено впустую. Так что беритесь-ка за телефон и вызывайте полицию, сегодня же, сейчас, и это будет первой реакцией на изъявление последней воли покойного. — Матильда впилась в него взглядом, но не пошевелилась. — Нет? Не хотите?

Ханна, почему бы вам не уговорить свою клиентку? В конце концов это поиски истины, не так ли? Что такое хороший кусок империи Бельмона в сравнении с правдой? Не для того ли вы наняли Ханну, чтобы правда восторжествовала? Так вперед! Терять вам нечего. Вам ведь наплевать на то, что мои денежки отправятся со мной в тюрьму. Они все равно не попадут в ваш карман, как бы вы ни были этого достойны. Матильда резко встала.

— Довольно паясничать, Даниель! — процедила она сквозь зубы. — Это ведь вы преступник, а не я. Больше не желаю вас слушать. — Она прожгла его ненавидящим взглядом, затем обратилась ко мне, вмиг преобразившись в безутешную вдовушку. — Мисс Вульф, простите за спектакль, разыгранный этим человеком. Но не пора ли нам завершить наши финансовые расчеты?

— Ох, Матильда, вы просто бесподобны! — воскликнул Даниель. — Но подозреваю, что мисс Вульф не так глупа, как вам кажется. Не так ли, Ханна? Готов спорить, что она хочет узнать истину даже больше, чем этого желаете вы, мадам. Такое впечатление, что она единственная по-настоящему этого хочет, причем бескорыстно. Сядьте, Матильда, и я поведаю вам обеим, что случилось в ту ночь. А потом, если захотите, я выслушаю и вас. Сядьте, я сказал!

Да ты неотразим в гневе, подумала я. Удары сердца гулко отдавались у меня в голове. Уж и не знаю, за кого из них я переживала больше.

Его окрик не особенно испугал Матильду, но она все же села. Даниель какое-то время молчал. Может, просто подыскивал нужные слова. Когда он заговорил, все во мне замерло и напряглось. Еще бы! Ведь то же самое, весьма вероятно, он станет излагать и перед судом присяжных, а потому главное — сосредоточиться и постараться отделить правду от риторики.

— В ту субботу я был в офисе. После полудня, еще до пяти, мне позвонил Жюль. Результаты анализа только что пришли, и доктор объяснил ему все, что касалось ребенка. Жюль, естественно, был расстроен, более того, рассержен. Но не столько ее проступком, сколько тем, что она не хотела обсудить этого с ним. Тут-то он, видно, осознал, что она просто боится его, и потому попросил меня присутствовать при их встрече. Я поехал туда сразу же, как только освободился, но прибыл уже затемно. Меня встретила заплаканная Агнес. Она провела меня в сад, к озеру. Они все были там — Жюль, Морис и мертвая Кэролайн. Ее нашел Морис. Когда наступили сумерки, он выпустил собак погулять и услышал, что они как-то странно брешут у озера. Думал, они опять увязались за кроликом или какой-нибудь зазевавшейся землеройкой. Но псы не унимались. Морис пробовал отозвать их, но они не шли. Тогда он сам пошел к озеру, посмотреть, что такое… Тело застряло в водорослях ярдах в двадцати от берега. Те же собаки, к примеру, могли напугать ее, приняв за грабителя, она от них шарахнулась и потеряла равновесие. А по ночам еще заморозки, температура ниже нуля. Ну, сразу спазмы, судороги… Словом, все кончилось быстро. Я даже думаю, что ее одолел скорее холод, нежели сама вода.

Он замолчал, будто предоставлял нам возможность как можно ярче вообразить себе эту трагическую картину. К чести его сказать, он мог бы расписать все это гораздо красочнее. Некоторые детали наверняка способны были усилить эффект. Ну, например, тонкие щиколотки, и без того не очень здоровые, пережившие несколько операций, а тут еще эклампсия и тяжесть бремени, которое она носила. Долго ли тут потерять равновесие, упасть в темную воду и запутаться в прибрежных водорослях? Из нас троих, присутствовавших здесь, я одна пережила этот ужас. Ведь я своими ушами слышала топот и лай приближающейся своры собак, и до сих пор помню страх, охвативший меня и способный ввергнуть в безумие любого. Но я могла представить себе и совсем иной вариант развития событий. Например, беременная женщина, ослабленная недомоганиями и объятая страхом преследования, и бегущий за ней старик, более сильный, чем можно было судить по внешности, обуянный жаждой отцовства и взбешенный тем, что его лишили последней надежды на это. И вот он, как какой-нибудь обезумевший Отелло, малость попридержал бедняжку под водой, вцепившись в ее прекрасные золотистые волосы. Но главное, что наверняка-то теперь ничего не узнаешь. Подлинная история навеки погребена в мавзолее Бельмонов. Старый герой войны выиграл свое последнее сражение, но земного бессмертия, увы, так и не получил. А ведь подумать только, как дорого он заплатил за молчание! Может быть, природа таким образом выравнивает счет. Когда в Англии семнадцатого века была реставрирована монархия, всех врагов короля повыкапывали из могил, а потом их трупы вешали, выпотрашивали и четвертовали.

Таков был английский закон, и такова была уверенность в своей правоте. А вот я, сколько ни билась, так и не пришла к какому-то определенному выводу. Есть ли у меня доказательства? Столько сил и времени ухлопано, а в руках одни только теории.

Даниель настороженно поглядывал на меня, потом заговорил:

— Я знаю, Ханна, о чем вы думаете. И вы правы. Истины до конца мы никогда не узнаем. Но не позволяйте этой неопределенности сбить вас с толку и лишить способности к трезвому суждению. Ни Жюлю, ни кому бы то ни было другому не было никакого смысла причинять ей вред. Ведь она хотела просто уйти. Не угрожала шантажом — даже обещала, что никому ничего не скажет, — ни о чем не просила, хотела только одного: чтобы ей позволили уехать. А если бы она честно сказала, чем вызвано это решение, ей бы просто заплатили и поместили в больницу еще до того, как будет слишком поздно. Но молодая беременная женщина, растерянная и напуганная, допустила роковую ошибку. И все же, как бы там ни было, она не заслужила такой смерти. Ведь если Жюль, узнав правду, и рассердился бы, то убивать ее за это он, конечно же, не стал бы. Я уже говорил вам как-то, Ханна, что он замечательный человек. Вы не поверили мне. Подозреваю, что он слишком богат и влиятелен для того, чтобы вы его полюбили. Но все это, согласитесь, еще не делает из него убийцу.

Наступила пауза, но видя, что я молчу, он продолжил:

— Я, конечно, не могу доказать, что Жюль не убивал ее, но и вы, Ханна, ничем не докажете, что ее убил он. Единственное, что я могу, это рассказать, как все происходило. Когда я, после звонка Жюля, сюда примчался, было ясно, что со всем этим что-то надо решать. Вызвать полицию? Но даже ради такого человека, как Жюль, полиция не станет держать эту трагедию в тайне. Скандал подкосил бы его. И не только его, но и всю компанию. Он просил у меня совета, и я дал ему этот совет. И если вы прибыли сюда в поисках злодея, то вы его нашли в моем лице. Это я злодей, ибо посоветовал Жюлю не обращаться ни в полицию, ни к адвокатам, а полностью положиться на меня, ибо я устрою все наилучшим образом, раз уж девушку все равно не воскресить из мертвых. Она мертва. И для всех она останется талантливой балериной, совершившей ошибку и не сумевшей справиться с обстоятельствами. И всем будет ее страшно жалко. Но выплыви наружу правда, и ее забросают камнями.

Он замолчал и потер виски, будто забыл, о чем еще хотел сказать.

— Только Жюль не мог успокоиться, — наконец заговорил он. — Матильда, если пожелает, может подтвердить это. Я думаю, он ждал, что все выплывет наружу. Или кто-то выведет его на чистую воду. — Тут Даниель взглянул на Матильду. — Во всяком случае, он сделал то, что было в его силах. Не думаю, что Жюль в своем возрасте и со своим жизненным опытом наивно верил, что деньгами можно откупиться от всего. Но ее имя хотя бы не будет забыто. Вы, Ханна, кажется, в некотором недоумении? Молчите, я сам попробую угадать. Матильда, как видно, ничего не сказала вам о некоторых подробностях последней воли покойного. Итак, узнайте, что его завещание включает в себя такой пункт, как анонимное выделение средств на создание и содержание пансиона и школы для юных танцоров и танцовщиц. Фонд будет носить имя Кэролайн Гамильтон. И фонд этот будет отнюдь не бедным. В завещании также содержится обращение Жюля к мисс Патрик, в котором он просит ее взять на себя вопросы администрирования. Не знаю, правда, примет ли она это предложение. Но, как я уже говорил, что бы он ни сделал в память девушки, ее этим все равно не вернуть. Впрочем, все это было потом, завещание и прочее. А тогда мы стояли над ее мертвым телом, нужно было что-то предпринимать. То, что предложил я, было, как мне кажется, лучше любого другого варианта.

Даниель умолк. Я чувствовала себя римским императором, который должен решить, какого христианина скормить сегодня львам. Палец мой уже готов был указать на жертву, но что-то останавливало меня. Честно говоря, мне надоело уже отшелушивать истинное от лживого и решать, настоящие ли слезы льются из глаз подозреваемого, или это просто реакция на аэрозоль. А если моя клиентка знает ответ лучше меня? В конце концов ведь это она — одна из всех — пожелала оплатить поиски истины. Но, вопреки расхожему мнению, поиски истины не всегда вызваны желанием восстановить справедливость. Именно в этот момент я и взглянула на нее, и она мне не понравилась. В ней вновь вскипала ярость, но в глазах при этом мерцало и какое-то мрачное предчувствие. Или мне показалось? Появление Даниеля явно никак не входило в ее планы. Она беспокоилась о своих интересах, а он возьми да и объявись, поломав ее игру.

В этот момент Даниель заговорил опять, с неожиданной язвительностью.

— Нет, постойте, я хотел бы пояснить и дополнить свою последнюю фразу. Возможно, мое решение и было лучшим из возможных вариантов, но оно явно не было лучшим для всех. Здесь существовала одна особа, которая не получала никакой выгоды от сохранения семейной тайны. Боюсь, что Матильда не поведала вам всего, что связано с ней и Жюлем. А жаль, ибо это весьма романтическая сказочка. До того как им познакомиться, Матильда имела тесные отношения с неким мужчиной, и это был весьма бурный роман. Она тогда работала в одном из филиалов фирмы. Но ей повезло — возможно, благодаря особым ее стараниям: ее перевели из филиала в офис босса на должность переводчицы с английского. И в один прекрасный день, — а рано или поздно это все равно случилось бы, — она попалась ему на глаза и тотчас была замечена. Весьма пожилой человек и юная красавица. Старо как мир. Он понимал, конечно, что о пылкой любви с первого взгляда тут мечтать нечего. Понимал также, что его финансовое положение сыграло в этой истории далеко не последнюю роль, притом что жить ему оставалось не так уж много. Но он привязался к молодой жене. К тому же его не оставляла мысль обзавестись кровным наследником, и это, конечно, было важнее всякой пылкой любви. Но тут-то избранница и подвела его, так и не сумев забеременеть. А надо вам знать, что еще до заключения брака он просил ее подписать некое соглашение. Она не говорила об этом? Должно быть, просто забыла. Там оговаривалось, что если у них будет ребенок, она получает треть состояния. Другие две трети распределяются между мною и этим ребенком, причем мы с Матильдой являлись бы равноправными попечителями этого мальчика (или девочки), пока этот мальчик (или девочка) не достигнет совершеннолетия. Однако если ребенка у них не будет, основная часть состояния переходит ко мне. Она в этом случае получает не так уж много, хотя, по меркам человека среднего достатка, все же немало. Поначалу условия соглашения, как видно, не пугали ее, поскольку у нее были свои планы. Но потом стало ясно, что тело, возможно впервые в ее жизни, подвело ее. Однако Жюль был все так же без ума от нее, потому нашел альтернативу. Так на сцене появляется Кэролайн. Она сдала свое тело в аренду, дабы произвести для этой супружеской пары младенца, а затем исчезнуть. В обществе думали бы, что дитя принадлежит Матильде и Жюлю, да и юридически материнские права Матильды были бы подтверждены, а после смерти мужа треть состояния перешла бы ей. Но поскольку и в этом случае никакого младенца, увы, не получилось, в силу вступали иные условия завещания — вариант номер два. Матильде стало ясно, что придется умерить свои аппетиты, оставшись всего лишь неплохо обеспеченной переводчицей с английского. И не случайно, что после несчастья с Кэролайн она сумела заполучить нечто для себя ценное. Я имею в виду информацию: такого рода сведения, от покупки которых не откажется ни одна газета. Но она понимала, что во всей этой истории и сама она отнюдь не невинная овечка. К тому же, даже ей не хватило наглости шантажировать мужа. Однако после его смерти она смекнула, что если этой истории придать определенное направление, то можно оттяпать кое-что у главного наследника.

И тут Даниель, до сего момента говоривший куда-то в пространство, повернулся ко мне.

— Вот тут-то, Ханна, вы и пригодились. Вас наняли, чтобы вы, с вашим неудержимым стремлением к справедливости, накопали бы достаточно компромата. Именно это и требовалось Матильде. Ну, как видим, она своего добилась. Час назад было зачитано завещание, по которому Даниель Дэвю получил почти все состояние Жюля Вельмона, за исключением фонда Кэролайн Гамильтон и небольших сумм, выделяемых вдове покойного, Агнес и Морису и, совсем немного, семейному доктору.

Он помолчал с минуту. Я чувствовала, даже не видя, как дрожит Матильда, сидевшая рядом со мной. Но было ли это дрожью или просто слезами бессилия… Ясно одно: если у нее есть, что сказать в свое оправдание, то момент для этого настал. Однако молчание ее слишком уж затянулось, и Даниель негромко заговорил дальше:

— Ну вот, Ханна, мы и вернулись к тому, с чего начали. Итак, Матильда, что вы намерены предпринять? Позвонить в полицию или назначить разумную цену? Подумайте. И вы, мисс Вульф, не будьте простушкой, ведь вам представляется шанс отхватить неплохой куш. Ваша информация настолько хороша, что вы вполне заслужили возможность оставить нынешнюю работу, все эти гонки, слежки, подглядывания и подслушивания. Не стесняйтесь, отбросьте все соображения морального толка. Тем более что у вашей нанимательницы их нет. Как я уже говорил, у нее великолепный нюх на деньги. Я могу это засвидетельствовать. Потому что прежде, чем она вошла в кабинет Жюля Бельмона и увидела огоньки, заплясавшие в его глазах, ее, как магнитом тянуло ко мне. Ну, что ж, Матильда, вам всегда претила роль скромной и любящей супруги, может, хотя бы родственница из вас получится здравомыслящая. Давайте же обсудим наши дела.

Теперь наконец я повернулась и взглянула на нее. Ни трепета, ни слез, ни дрожи… Она сидела безмятежнее статуи, длинные ноги вытянуты и перекрещены, образуя прелестную линию, а руки спокойно лежат на коленях. Что бы ни творилось в ее душе, узнать об этом по внешнему ее облику было невозможно. Все под замком. Она взглянула на меня и открыто улыбнулась. Но это была улыбка прагматика, а не женщины, испытывающей хоть какие-то неудобства морального порядка.

— Простите, Ханна, что вам пришлось все это выслушивать. Вы своим временем, как мне кажется, могли бы распорядиться лучше. Вы прекрасно справились с работой и можете гордиться собой. А теперь давайте рассчитаемся, и вы будете свободны. Назовите свою цену.

Матильда все еще улыбалась, так что мне пришлось улыбнуться ей в ответ. Что же это получается? Женщина, вроде бы страстно желавшая ребенка, на самом деле желала вовсе не его. Ну а чего ты ждала, Ханна? Что мир и в самом деле населен героями, прошедшими кровавое горнило войны, и, — что еще невероятнее — их героическими женами? В то время как мир — это коррупция, гнилая мораль и нравы разбойничьей банды, где каждый рвет кусок в свою сторону. Кэролайн нуждалась в восьми тысячах фунтов, но ограничилась бы и шестью, если бы ей удалось сбежать, утаив свой обман. Но вот Бельмон, увы, не понимал, почему он не может купить все что угодно и законно этим владеть. А тут и Матильда возжелала слишком многого, не понимая, почему бы и ей не создать собственной империи. Действия Агнес, Мориса и доктора объясняются проще: смешением корысти и преданности хозяину. А Даниель… Ну, Даниель наблюдал со стороны, а затем бросился устранять непорядок. Он любил своего дядюшку, и не только, как видно, из благодарности за все, что тот для него сделал. Но и свой интерес не забывал, спасая фирму от скандала, ибо понимал, что будет хорошо вознагражден за свои усилия. Так что вот они все, разные характеры, собранные в одном доме и не обремененные моральными принципами. Ну а я со своим потертым идеализмом выглядела в этой компании даже не белой вороной, а существом в пестрых клоунских штанах. Так какова же моя цена? Что я могу с них взять? В чем я нуждаюсь? В новом автомобиле? Новой квартире? Знать бы только, что не будешь вспоминать о Кэролайн каждый раз, как вставляешь ключ в замок зажигания или отпираешь дверь своей новой квартиры. Даниель, конечно, прав. Кэролайн мертва, и никакие мои действия не вернут ее к жизни.

Знаешь, Ханна, зажужжал в моем ухе ехидный голос Фрэнка, как ты ни поступи, любое твое решение будет величайшей ошибкой.

— Мой счет в конверте, в этой папке, — спокойно проговорила я.

Она с минуту пристально смотрела на меня, затем взяла конверт и заглянула в него. По извлечении оттуда счета и рассмотрении его она несколько удивленно проговорила:

— Кажется, Ханна, вы слишком уж скромничаете. Вы уверены, что, определяя сумму своего гонорара, ничего не упустили из виду?

Разве что пару пустяков… Вы их, мадам, имеете в виду? Я решила малость увеличить размер гонорара. Даже призадумалась, как половчее сконструировать некое обтекаемое сложносочиненное, но ясное в сути своей предложение, следствием которого было бы получение мною немалой суммы. А эту сумму я бы целиком вбухала на покупку Фрэнку золотой именной таблички на дверь, о которой он, сердечный, так мечтал. Но шутки шутками, а слова никак не хотели оформляться в какое бы то ни было предложение, даже в самое простое. Да если бы и оформились, то язык все равно не повернулся бы их произнести. Пошло бы все оно к черту! Так что тут были не столько моральные, сколько физиологические затруднения: принципы стали моими инстинктами. Помогай тебе Бог, Ханна! Вот и хорошо, что ты всегда действуешь на свой страх и риск, потому-то и не пойдешь никогда служить копом. Пусть даже и работаешь на бывшего полисмена. Ну а что до самого Фрэнка, то есть же, наверное, причины, по которым я работаю именно с ним?

— Спасибо, — сказала я, сглотнув со слюной желчь соблазнов. — Но я все подсчитала и оценила правильно. Лишнего не требуется.

— Как скажете, — спокойно ответила Матильда, встала и, оправив платье, протянула мне руку. — Прошу прощения, но мне пора вернуться к гостям. — Кисть ее скользнула по моему плечу и уплыла, покрасовавшись на солнце длинными, совершенной формы пальцами. Встревоженной эта женщина не казалась. Уходя, она обернулась и непринужденно добавила: — Даниель, надеюсь, вы проводите Ханну. Позже мы с вами еще встретимся.

И я в последний раз увидела ее изящную фигурку, удалявшуюся с веранды через высокую застекленную дверь. Появилось ощущение, что это акт из какой-то забытой пьесы. Но, что бы там ни было, не восхититься этим творением природы никто бы не смог.

Ну вот, мы с Даниелем и остались одни. Он взял мой счет, который она небрежно забыла на столе, рассмотрел его и воззрился на меня. И мне, надо сказать, непросто было выдержать этот взгляд. Что-то опять предательски дрогнуло в недрах моего живота.

— Я удивлен, Ханна. И вы хотите заставить меня поверить, что вашим счетом окупаются все затраты на расследование этого дела? Ведь одни только ваши перелеты с острова на материк и обратно чего стоят.

Мне не оставалось ничего другого, как только пожать плечами. Он извлек из нагрудного кармана пиджака небольшую, но плотную пачку купюр с той самой гологрудой дамочкой и передал мне. Я сочла неприличным их пересчитывать. Затем, наклонившись, он взял со стола папку с моим отчетом, достал из нее бумаги и принялся рвать их на мелкие части. Звук от этого действия проистекал премерзейший. Покончив с трудами, Даниель сказал:

— Мы оба, конечно, понимаем, что это — просто спектакль. Ведь у вас наверняка имеются копии всех записей, хранящиеся у надежных людей на тот случай, если с вами что-то случится. Это защищает вас от меня, а отнюдь не меня от вас. Но я, впрочем, и не хочу от вас защищаться. — Он собрал бумажные клочки, ссыпал их в конверт и передал мне. Наши пальцы соприкоснулись. — Ханна, я уже каялся прежде, что виноват перед вами. Но вы не поверили мне тогда и вряд ли поверите сейчас. Однако если бы мы с вами в тот вечер… Словом, я не хотел, чтобы вы отдавали предпочтение одной из сторон по сугубо личным причинам. Но я до сих пор ощущаю это как потерю. — И тут наконец он улыбнулся той самой своей весьма обаятельной широкой улыбкой, в которой вина смешалась с сожалением. — Уверен, что мне нет смысла продолжать, вы и так все поняли. Но знайте, что если вам когда-нибудь понадобится работа…

Еще одна, на этот раз изысканно утонченная сказочка, сулившая так много благ. Но я, — да, впрочем, мы оба понимали, что правдоподобие по природе своей содержит в себе больше обмана, нежели правды. Сказка, она и есть сказка. Да страшно даже не это. Огорчает, скорее всего, то, что в этой сказке не будет счастливого конца.

Я решила, что могу, пожалуй, и улыбнуться ему в ответ, после чего, подхватив свою сумку, направилась к выходу, к парадным кованым воротам. И вот они захлопнулись за мной, огорченно клацнув, будто металлические челюсти, не успевшие меня прихватить. Уже уходя, я слышала, как разволновались в своих конурах сторожевые псы. Опять опоздали, ребята!

Эпилог

Новости о фонде имени Кэролайн Гамильтон сотрясали газеты недель шесть. Мисс Патрик, к немалому моему удивлению, согласилась возглавить руководство этим фондом. Я отправила ей поздравительную открытку, на которую она ответила мне кратко, но весьма вежливо. Французская пресса потратила немало газетного, журнального и телевизионного пространства на догадки по поводу будущности империи Бельмона, перешедшей теперь в руки его племянника Даниеля Дэвю. А Даниель Дэвю, принявший бразды правления в свои руки, давал, по общему единогласному мнению, основание думать, что его руки вполне надежны. Но это всем и так было известно еще заранее. Гораздо более заинтересовала общественность новость, появившаяся недели через две. Объявлялось, что половину состояния Даниель Дэвю отдал вдове Жюля Бельмона, молодой и красивой Матильде Бельмон. Публикации об этом событии сопровождались фотоснимками, на которых вдова представала в трауре, и сообщениями том, что сама она от каких-либо комментариев, увы, воздерживается.

Согласованность действий достигла такого совершенства, что можно было уже говорить о некоей сладостной симметрии. Пусть так! Но не думаете же вы, что я в самом деле позволила чувствам совершенно заслонить от себя суть дела? Нельзя же, в конце концов, обвинять знаменитого финансового магната в причастности к возможному убийству безвестной молодой балерины, а его прекрасную молодую тетушку в укрывательстве, не имея доказательств. И печальнее всего то, что я так и не смогла их заполучить. Допустим, Агнес и Морис согласились бы дать показания против своего хозяина, но ведь через два дня после вскрытия тело Кэролайн кремировали, а найденные в ее желудке частицы французской водицы, способные сокрушить авиационную империю, были через неделю выплеснуты в раковину. Не скажу, что такой поворот дела меня удивил. Любопытно, что не я одна интересовалась этими частицами. Человек с американским акцентом наводил справки за две недели до меня. Так что он был в курсе. Да мне бы и не хотелось думать, что он тупее меня. Что там говорится насчёт дружеских отношений? Что лучшие из них основаны на равенстве. И на фантазии.

Фрэнк отказывался давать мне другую работу, пока я не расскажу ему обо всем, что случилось. Ну, я и поведала ему одну из версий. Похоже, его это удовлетворило. И вот, когда я уже получила заказ на обход магазинов с одной восточной наследницей, по почте пришло совершенно невероятное уведомление с приложением нескольких ваучеров. Сообщалось, что мое имя выскочило из множества других, и я выиграла пятнадцать тысяч аэромиль с любой авиакомпанией по своему выбору. Конверт имел лондонский штемпель, но обратного адреса не было. Не то ли это, о чем говорил мне как-то весьма привлекательный мужчина в костюме хорошего кроя? Он говорил, что нет такой авиакомпании, которая не была бы чем-то обязана фирме «Авиация Бельмо-на». Должна признать, что отказаться от этого мне было потруднее, чем просто от денег. В конце концов я пошла на компромисс, послала к черту свою восточную принцессу, половину ваучеров изодрала в клочья, а на вторую половину заказала путешествие к Галапагосским островам. В конце концов я заслужила отпуск и, как всякая женщина, прямо-таки нуждалась в напоминании о том, что слишком долго кручусь на одном месте…

Сара Дюнан

КОНРАД ВООРТ

(цикл)

Книга I. МЕРТВЫЕ НЕЗНАКОМЦЫ

Двое молодых мужчин найдены мертвыми в гостиничном номере. Несчастный случай? Однако детектив Конрад Воорт, друг детства одного из погибших, не верит в это, ведь незадолго до смерти тот передал ему загадочный список из пяти имен.

Воорт начинает расследование — и вскоре узнает, что трое из указанных в списке людей погибли при загадочных обстоятельствах, а четвертый бесследно исчез…

Что связывало этих незнакомых друг с другом людей? Воорт уверен, что раскрыть тайну ему поможет специалистка по тропическим болезням — единственная из списка, еще оставшаяся в живых…

Глава 1

— Признайся. Ты разочарован, — говорит темноволосый человек напротив. — Все оказалось не так, как ты себе представлял.

Старый приятель. Друг детства, которого Конрад Воорт не видел девять лет. Достаточно пьян, чтобы болтать, хотя и не настолько, чтобы проболтаться. Мичум Киф горько улыбается своим мыслям, но причиной этой горечи не делится. Он тянется за третьей порцией «Джонни Уокер ред» жадно, как сердечник за нитроглицерином. И глотает жидкость аккуратно, как диабетик колет себе инсулин.

— Ты сказал, что тебе нужна помощь, — напоминает Воорт. — По телефону ты боялся даже назвать место встречи.

Они сидят за самым дальним столом в таверне «Белая лошадь» на Хадсон-стрит в Гринич-Виллидж — всего в нескольких кварталах от реки Гудзон. Бар со стодвадцатилетней историей: везде темное дерево — и вращающиеся лопасти вентиляторов под потолком. Гамбургеры жирные, а пиво темное, холодное, пенное. Мужчины — им около тридцати — притягивают восхищенные взгляды женщин за соседними столиками. Оба, с точки зрения самок, сногсшибательные самцы в самом соку.

Однако женщины, пожалуй, удивились бы, услышав их разговор.

— Это покажется тебе бредом, Воорт. Такой дурацкой истории ты в жизни не слышал.

— Я много чего слышал.

Темноволосый меньше ростом, что, впрочем, компенсируется кипучей энергией, физической силой, которыми прямо-таки пышут широкие плечи и жилистая шея, и блеском темных ирландских глаз. Волосы — их длина на грани дозволенного корпоративным стилем — прилизаны на макушке и мятежно завиваются на концах над воротом свитера. Руки — гладкие, как у клерка, но сильные — сжимают стакан. Кольца на безымянном пальце нет, а значит, имеющиеся затруднения — не личного характера. Он нависает над стаканом, словно защищая свою территорию.

— Вначале люди верят, но потом понимают правду.

Белокурый мужчина тоже спортивного типа, хотя и не такой массивный: скорее гребец, чем штангист. Волосы короче и причесаны на пробор, внимательные глаза — ярко-голубые, как небо в Нью-Мексико. На нем отглаженная белая рубашка без галстука и итальянская вельветовая куртка. Черная. «Вареные» джинсы. Он еще не допил первую кружку пива.

— В конечном счете, — говорит Мичум, — люди понимают, что вся их жизнь была сплошной грязью. Начальник зажимал. Девушки изменяли. Дети стали наркоманами. Да что угодно. В метро аварии. На фондовой бирже крах. Хорошие времена миновали, и чем дальше, тем хуже.

Понедельник, поздний вечер. По телевизору передают футбол: «Нью-Йорк джетс» против «Баффало Биллз», и таверна забита всевозможными местными типажами: маклерами, еще не успевшими после трудного дня на Уолл-стрит скинуть помятые костюмы; писателями, которым по вечерам необходимо выбраться из квартиры после целого дня наедине с клавиатурой; туристами, вычитавшими в путеводителях, что именно в этой исторической таверне провел ночь Джордж Вашингтон во время отступления по манхэттенскому Вест-Сайду, когда тут еще рос лес.

— Хочешь к виски бифштекс? — спрашивает Воорт.

— Я не голоден, — отвечает знакомый низкий голос, так удививший его сегодня, когда в трубке послышалось: «Дружище, старый приятель вернулся спустя долгих девять лет».

Мичум поднимает пустой стакан, делая официантке знак снова наполнить его. Говорит с полупьяной цветистостью:

— Все семь смертных грехов начинаются с разочарования. Алчность? «Мне мало того, что есть». Похоть? «Моя жена потолстела, поскучнела, постарела». Ты понимаешь, что я имею в виду. Я позвонил на Полис-плаза, один,[83] и какой-то секретарь сказал, будто ты на время уезжал и только что вернулся. Тебя что-то разочаровало, да?

— Я взял отпуск и ненадолго уехал из города.

— Ха! На два месяца? С детства у тебя было одно желание… да в вашей семье уже три сотни лет у всех одно желание — работать в полиции. Воорты не исчезают на два месяца. Что стряслось?

— Мы говорим о тебе, — отзывается Воорт. Вернулся, но работа так и не принесла радости… ничто не приносило радости.

— Мы говорим о поиске виноватых. Человек разочаровался и считает кого-то крайним. А потом зацикливается на этом и ни о чем другом уже не думает. И в конце концов решает уничтожить виновного.

— Кто-то счел тебя виновным и пытается уничтожить?

— Уже уничтожил.

— И ты хочешь отомстить.

— Проницательно, Воорт, но я сказал тебе, что доберусь до сути в свое время.

— У меня вся ночь впереди.

Взгляд Мичума скользит через правое плечо Воорта по битком набитому залу, на вход и обратно.

Глядя в зеркало над головой друга, Воорт пытается догадаться, что высматривает Мичум. Кого-то знакомого? Или боится, не появится ли кто-то знакомый?

— Эх, Воорт, ты всегда умел сосредоточиться на главном. Или я слишком пьян и несу чушь? Иногда выясняется — в конечном счете, — что у нас в головах все, даже мелочи, перевернулось верх дном. И дьявол на самом деле — бухгалтер. А Мефистофель носит очки, и вдобавок у него плоскостопие.

Воорту опасения Мичума не кажутся надуманными. Слишком часто работа сталкивала его с оправданными страхами. Обычно так бывало с женщинами, которых кто-то преследовал — приятели, мужья, отцы, незнакомцы. С женщинами, которых выслеживали до квартир, офисов, спален или магазинов. Воорт читал письма с угрозами. Слушал отвратительные записи на автоответчиках. А потом, снова и снова, поступали вызовы по рации, и он выезжал из отдела сексуальных преступлений на место происшествия. И находил тело женщины, которая чего-то боялась и которую, возможно, никто не принимал всерьез. Иногда, если в таких обстоятельствах можно говорить о везении, она оказывалась еще живой.

Ему никогда не приходило в голову, что, становясь полицейским, он станет специалистом по страху. В юности все представлялось гораздо романтичнее. Но через девять лет после окончания Полицейской академии Воорт разбирается в страхе, как физик разбирается в атомах. Он чувствует его разновидности по запаху — так опытный шеф-повар оценивает свежесть рыбы. После отпуска он начал понимать, что когда-то мог бы выбрать профессию совсем из другой сферы жизни — естественные науки, или, возможно, коммерцию, или что-то гуманитарное.

«Отец говорил, что, если меня допечет, надо уходить. Нужно просто немного успокоиться, и все снова будет прекрасно».

Теперь ему ведомы тысячи способов, какими страх врос в повседневную жизнь ньюйоркцев, вплетен в ткань города. Бывает спокойный страх в метро, когда пассажиры прижимают к себе портфели и сумки, подозрительно поглядывая на незнакомцев. Бывает нервозный страх спешащих домой пешеходов, когда по ночам те держатся середины темных улиц — подальше от припаркованных машин, подъездов и переулков. Страх заставляет женщин снимать обручальные кольца — предмет высочайшей гордости — в общественных местах. Страх подкрадывается к работающим людям, когда слабеет экономика. Они работают все дольше, изучают финансовые страницы газет, надеясь найти волшебное средство от биржевых обвалов. Домашние ссоры начинаются из-за цены на новую шляпу, девяти долларов за билет в кино или непогашенной лампочки в пустой квартире.

И Воорт говорит:

— Давай сменим тему, если ты еще не готов перейти к делу. Расскажи что-нибудь. Как армия? Прошло столько лет. Ты, верно, уже генерал?

— Я уволился.

— Но ты же грезил армией!

— Вот почему мы сдружились. Мы даже думаем одинаково. И разочаровались вместе. Я уехал из Вашингтона и вернулся в Нью-Йорк два года назад. Прости, что не позвонил раньше. Наверное, мне надо было побыть одному, чтобы со всем разобраться. Сейчас я работаю… ты будешь смеяться… в фирме по подбору руководящего персонала.

Мичум смеется над изумлением Воорта и снова смотрит на вход.

— Помнишь, как раньше зазывали в армию — до того, как начали сокращать людей вместо того, чтобы их нанимать? «Приобретайте навыки, необходимые в реальной жизни!» Я освоил компьютер и теперь с его помощью обрабатываю психологические тесты. При найме это самое главное. Ты сидишь, перед тобой какой-нибудь менеджер, получающий шестьсот тысяч долларов в год, а на столе лежит вопросник на десяти страницах. И ты задаешь вопросы типа: «Что бы вы предпочли: отправиться в одиночестве на рыбалку или пойти с друзьями на бейсбол?» Задаешь пятьсот вопросов, вводишь результат в компьютер, и он оценивает, способен ли этот тип взять на себя ответственность за увольнение рабочих в «Дженерал моторс», «Интернэшнл харвестер» или, скажем, «Калгари вит». Поразительно, как компьютер может предсказать поведение человека.

— Какая скука, — говорит Воорт.

— Теперь для меня скука — цель жизни. — Мичум осушает стакан.

— Я помню, каким ты был гордым, когда поступил в Вест-Пойнт.

— И глупым. Но пора рассказать, зачем я тебя позвал.

Мичум достает из бумажника сложенную салфетку. Воорту видны надписи, сделанные маркером, но что именно написано, разобрать невозможно.

— Мне нужна помощь, — говорит Мичум. Его рука дрожит.

— Я помогу, — отвечает Воорт.

— Ты не хочешь сначала выслушать?

— Нет. Я хочу, чтобы ты знал: я все сделаю, что бы это ни было.

На напряженном лице старого друга проступает улыбка.

— Знаешь, Воорт, прошло столько лет, но я по-прежнему уверен, что, если не считать родственников, ты единственный, кому я могу доверять. Ты и родные. И все. Когда погибли твои родители, ты — еще ребенок — стал главой семьи. В пятнадцать лет ты стал хозяином дома, и дядюшки приходили к тебе за советом, а не наоборот, и…

Его взгляд застывает, сосредоточившись на двери за спиной Воорта.

Воорт сразу же вскакивает, даже не успев увидеть, кто там. Он разворачивается и кидается к двери.

— Нет! — Голос Мичума теряется в общем гуле. Смех, гул футбольных болельщиков, из музыкального автомата гремит возрожденный хит Тони Беннетта «Сан-Франциско»; чтобы тебя услышали, приходится кричать.

Воорт замечает, что из ресторана поспешно выбирается человек в коричневой кожаной куртке.

Лица не видно, но со спины у мужчины быстрая походка коренного нью-йоркца — или просто спешащего человека. Воорт вспоминает, что не видел такой куртки в большом резном зеркале над головой Мичума, хотя мог и не заметить, если она лежала в одной из кабин или висела на крючке под другими пальто.

Воорт выходит на Хадсон-стрит — идущий на север широкий проспект, сохранивший дух старого Нью-Йорка. Дома — трех- или четырехэтажные особняки — меньше, чем здания Верхнего Манхэттена. Заведения некрупные, но роскошные: дорогой винный магазин с решетками и ставнями на окнах; марокканский ресторан всего на десять столиков; ателье портного, работающего здесь уже двадцать пять лет. Никаких сетевых гигантов, всяких там «Эй-энд-пи», «Барнс-энд-Ноубл» или «Макдоналдсов».

«Он прячется у дверей вон того закрытого винного магазина, вытаскивает сотовый телефон».

Когда-то, когда на месте проспекта рос лес — не так уж давно, всего триста пятьдесят лет назад, — Воорты следили за порядком на улицах голландской колонии Новый Амстердам всего в нескольких милях от этого места (тогда это называлось ночным дозором). Потом — при британцах — они работали колониальными констеблями. И позже поколения американских граждан Воортов гордо проезжали по улицам растущего города: конная полиция, участковые копы с дубинками, патрульные в полицейских машинах, сержанты, лейтенанты, детективы в штатском.

«Он что-то настойчиво говорит по телефону. Указывает на таверну».

Осень в Нью-Йорке — время разочарования природы. Клены облетели, канавы забиты сухими листьями. С Гудзона дует резкий ветер, пахнет морем, нефтяной пленкой, тайком сваленным мусором. В темном небе нависающие кучевые облака несутся через ночную дымку токсичных выбросов мегаполиса.

— Курт!

Воорт с криком устремляется к человеку в кожаной куртке, не обращая внимания на обернувшегося случайного прохожего. На лице кривая ухмылка, словно он пьян, хотя выпил всего одну кружку пива. Мужчина захлопывает телефон, услышав нарочито громкий голос Воорта:

— Ведь это ты, Курт! Я так и подумал! — Воорт останавливается возле мужчины. — Ой, — ухмыляется он. — Я обознался. Принял тебя за однокашника.

Он вглядывается в узкое лицо, выражающее в равной мере удивление и осторожность: в конце концов Воорт загораживает дорогу от дверей закрытого магазина обратно на улицу. Мозг полицейского быстро, автоматически фиксирует: «Белый, лысоватый, под пятьдесят, из-под куртки виден фланелевый воротничок. На загорелой шее бледные пятна, как от шрамов. Проверить обувь. При слежке носят на резиновой подошве».

Мужчина старается осторожно обойти Воорта.

— У меня, наверное, лицо такое.

«Говорит без акцента».

— Все принимают меня за своего кузена Макса.

Он выбирается на тротуар и сразу двигается прочь.

«На нем кроссовки «Рибок»».

Воорт тащится следом, как надоедливый пьяница, бормоча:

— Вылитый Курт. Прям одно лицо. Близнецы, честное слово.

— Ладно, пустяки. — Это означает вежливое «проваливай».

— Я не видел, чтобы ты там ел, а если любишь гамбургеры, то это лучшее местечко в округе. И жареный лук превосходный.

— Я должен был кое с кем встретиться, — говорит мужчина, — но она не пришла.

— Продинамила?

— Угу. — Мужчине явно не по себе. Учитывая обстоятельства, это совершенно нормально. — Продинамила.

— Слушай! Как раз перед тем, как ты вошел, у бара стояла одна такая, — говорит Воорт. — Я так и думал, ждет кого-то. Шикарная блондинка, волосы до задницы. В белом манто. Я думал, актриса, что ли? Ты везунчик, если это твоя.

На этот раз Кожаная Куртка замедляет шаг, взгляд карих глаз останавливается на лице Воорта и задерживается на лишнюю долю секунды. Он всем своим видом выражает желание поскорее уйти, но для Воорта этот еле заметный проблеск интереса решает вопрос.

— Мне никогда так не везло на женщин, — говорит мужчина. — Извините.

Он делает шаг к обочине, высматривает на улице такси, оборачивается и замечает внимательный взгляд Воорта.

Подъезжает такси, и Воорт ждет, пока Кожаная Куртка уедет.

Когда он возвращается в ресторан, за их столом никого нет.

Черт.

Через минуту Мичум появляется со стороны туалета.

— Не надо было идти за ним, Воорт.

— Кто это?

Мичум вздыхает.

— Никогда его не видел — и это правда. Просто лучше бы тебе ни за кем не идти. В следующий раз это мог быть кто-то, кого я знаю.

— Уходим отсюда, — командует Воорт и поднимает руку, подзывая официантку.

— И ты пойдешь домой, дружище. Забудь, что я звонил.

— Поздно.

Мичум качает головой, достает из бумажника деньги.

— Знаешь, в чем моя проблема? Я слишком драматизирую. Я слушал себя, и это звучало как лепет истеричной девчонки. Знаешь что, — говорит он сердечно, — я позвоню тебе через пару дней. Пройдемся по старым местечкам. В «Артуро» по-прежнему готовят лучшую пиццу?

Воорт сжимает запястье Мичума, не давая положить банкноту на стол.

— Мы идем в «Колльерс», — говорит он, — и там ты закончишь рассказывать то, что начал.

— Эй, герр Гитлер, не закипай. Я считал, ты сможешь помочь мне и никто не узнает. Я передумал.

Воорт не двигается.

— В «Колльерс», — повторяет он.

Мичум усмехается:

— Воорт, это потрясающе. Я пропадал много лет. Напиваюсь. Болтаю, как идиот, а ты вместо того, чтобы посмеяться, принимаешь меня всерьез. Кстати говоря, знаешь, откуда взялось слово «идиот»? Оно древнегреческое. И означает «тот, кто не интересуется политикой».

— Мичум, у того типа был сотовый. Если я следил за каким-то человеком и тот с кем-то встречался, я вызывал подкрепление. Так мы могли бы наблюдать за обоими объектами, когда они разделятся.

— Объекты, — усмехается Мичум, пытаясь превратить все в шутку. — Ну ты даешь. Объекты.

Через зеркальное стекло таверны «Белая лошадь» Воорт видит, как подъезжает такси, из которого выходят двое.

— Если я уйду отсюда без тебя, — продолжает Воорт, — то позвоню твоим родным, в армию, найду эту твою рекрутинговую фирму. Я не отстану. Моя общественная жизнь последнее время забуксовала. Нужно чем-то заняться.

— С каких это пор у тебя нелады с общественной жизнью? Это то, что разладилось два месяца назад?

Один из людей на улице одет в серое шерстяное пальто и держит черный портфель. На другом — с виду лет на десять младше, возможно, чуть за двадцать — куртка и черная вязаная шапка. Оба внимательно разглядывают ресторан.

— Я, конечно, знал, что ты придурок, — обреченно вздыхает Мичум. — Но забыл, до какой степени.

— Так-то лучше. Пошли.

Через зеркальное стекло Воорт видит, как двое мужчин идут к входу в таверну.

— Вы не допили виски, — говорит Мичуму официантка, подошедшая, когда он положил деньги на стол. Пытается удержать его здесь? Смотрит она скорее кокетливо, чем неодобрительно. — Не понравилось?

— Я всегда заказываю лишнее, — отвечает Мичум.

— Может быть, вам надо поесть? — Официантка подходит поближе. — Если любите острое, то возьмите фаршированную пикшу — не пожалеете. — Она призывно улыбается Мичуму.

Тут в таверну входят те двое. Направляются к длинной деревянной стойке бара.

— Мы спешим, — вмешивается Воорт.

«Все спешат, — читается в раздраженном взгляде официантки. — Почему это твоя спешка важнее моей?»

Она очень хорошенькая, длинноногая и высокая, и есть в ней та доля самоуверенности, которую дает осознанная красота. Вырез малинового свитера подчеркивает мягкий изгиб белой шеи. Великолепная осанка. Вероятно, работает здесь, чтобы оплачивать школу танцев или манекенщиц. Вероятно, лепит из себя свою детскую мечту. Возможно, ее ждет разочарование от несбывшейся мечты. Или от сбывшейся. Как Мичума.

— Сдачи не надо, — говорит Воорт.

Мужчина в шерстяном пальто возле барной стойки развернулся так, чтобы видеть зал; локтем опирается на стойку, в другой руке держит высокий бокал. Он смотрит, как Воорт и Мичум проходят мимо. Уголком глаза Воорт замечает, как мужчина что-то говорит своему спутнику.

На улице Воорт отмахивается от ближайшего такси, которое задержалось, высадив тех двоих. Пропускает и второе, выехавшее из-за угла Кристофер-стрит, когда они вышли из ресторана. Останавливает третье и с интересом отмечает, что Мичум не только не удивлен, но даже сам следит, не едет ли кто за ними.

— Привет, это Арти Уэст, — раздается записанный на пленку раздражающе знакомый голос: очередная знаменитость (раз в месяц запись меняется) напоминает пассажирам правила. В разочаровавшемся обществе власти не верят в умение граждан читать и считают, что без развлечений люди не обратят внимания на безопасность. Бывшая звезда телесериала «Кибернетический человек» возглашал: — Пристегните кибер-ремни. Доброй вам кибер-ночи! Наслаждайтесь кибер-Нью-Йорком.

Мичум повернулся на сиденье и наблюдает за дорогой, пока они сворачивают на Четырнадцатую улицу и едут по Гринич-Виллидж в сторону Юнион-сквер, где в двадцатые годы дед Воорта помогал разгонять профсоюзные митинги. А потом копы создали свой профсоюз и устроили забастовку — совсем как те, кого они прежде арестовывали.

Воорт ждет, не захочет ли друг детства остановить такси раньше, чем они доберутся до пункта назначения. Ему интересно, насколько Мичум умеет уходить от слежки.

— Высадите нас у метро, — просит Мичум, и шофер останавливается возле круглого зеленого указателя у входа на станцию «Лексингтон-авеню». — Ну, Фред, мне в Куинс, — громко говорит Мичум Воорту, расплачиваясь по счету. Если потом кто-нибудь спросит шофера, где он высадил именно этих пассажиров, тот расскажет о станции метро и, возможно, вспомнит замечание насчет Куинса и вымышленное имя Фред.

«Так чем же ты занимался в армии, Мич?»

Они ждут, пока такси свернет за угол, потом идут по Четырнадцатой улице к Юниверсити-плейс и поворачивают на юг, к «Колльерс», любимому местечку Нью-Йоркского университета — шумной, пропахшей пивом и дымом забегаловке в старом Нью-Йоркском стиле: жестяные потолки, балкон, забитый верными зрителями спортивного канала, и длинная барная стойка из ствола гигантского кедра, срубленного первым владельцем в Алабаме — на плантации, которую он, тогда сержант армии северян, захватил в последний год Гражданской войны.

— Ну, так в чем дело? — говорит Воорт, когда они занимают столик наверху. — И без глупостей.

Но Мичум уже снова разворачивает салфетку и двигает ее по маленькой деревянной столешнице, изрезанной поколениями студентов. «БД любит ЛЛ». «САЛЛИ + СЭМ». Мичум переворачивает салфетку, и Воорт видит список: пять имен с адресами и номерами карточек социального страхования.

1. Чарлз Фарбер… 1320 Линкольн-пл., Эванстон, штат Иллинойс.

2. Алан Кларк… а/я 1255… Галина-Галч, штат Монтана.

3. Фрэнк Грин… Рурел-рут, 23, Ланкастер-Фоллз, штат Массачусетс.

4. Лестер М. Леви… 888, Тортуэз-лейн, Сиэтл, штат Вашингтон.

5. Д-р Джилл Таун… 615, Пятая авеню, Нью-Йорк.

Мичум лезет в боковой карман куртки и вытаскивает пачку «Кэмела» без фильтра. На пальцах у него желтые пятна от никотина.

— Понимаю, что уже достал тебя, — теперь он говорит серьезно, — но то, что я подозреваю, настолько дико, что я сам едва в это верю. Я не уверен, что прав. И не хочу никому навредить. Мне надо узнать, прав ли я. Ты уже терпел больше, чем я смел надеяться. Но если ты сумеешь потерпеть еще немного, можем мы поступить по-моему?

Несмотря на напряжение этого вечера, Воорт не сдерживает смех. «Можем мы поступить по-моему?» Вот пятнадцатилетний Мичум стоит лицом к лицу со школьным тренером по американскому футболу у кромки поля; идет решающий матч за кубок Манхэттена. Тренер — бывший морпех — возвышается над Мичумом, а упрямый мальчишка качает шлемом и уговаривает: «Можем мы строить игру по-моему?» Вот Мичум за рулем принадлежащего старшему брату джипа во время их первой поездки: им по восемнадцать, они закончили школу и пересекают красные пески Юты, направляясь в Лос-Анджелес, чтобы посмотреть город, покадриться с девушками, поглазеть на кинозвезд и на Тихий океан.

Мичум говорит: «Можем мы ехать по-моему? Через Сионский национальный парк?»

В школе упертость Мичума была любимой темой для шуток. Он вбивал что-то в голову — и пер напролом, не отступая и не сдаваясь. Так он добился от их конгрессмена рекомендации в Военную академию Вест-Пойнт. Мичум непрерывно писал ему письма и даже посещал офис. Остановить его было невозможно.

И самое главное, обычно приятель оказывался прав. После того матча (предложенная Мичумом тактика привела к победному голу) в раздевалке, когда Мичум вышел из душевой, ликующая команда запела старый хит Синатры «My Way».[84]

Гордые, охваченные неистовством гормонов мальчишки стояли на скамьях и орали… то есть пели, как Синатра, или щелкали пальцами, как Сэмми Дэвис. Победители. Это было одно из любимейших школьных воспоминаний Воорта.

Пока длилось представление, Мичум стоял на месте, принимая заслуженные почести, а когда они закончили, ухмыльнувшись, заметил:

— Неплохо, но, если петь по-моему, вы сгодитесь и для телешоу.

Если впереди стена, дальше не проедешь. Если Мичум принял решение, спорить с ним бесполезно.

— И как это «по-твоему»?

— Проверь имена. Это в твоих силах. В отпуске ты или нет, у тебя есть связи в полиции по всей стране. Позвони неофициально. Спроси об этих людях.

— Спросить — что?

— Не важно. Что-нибудь придумаешь. Скажи, что их имена всплыли во время следствия, — и посмотри, что будет. Если я прав, если там что-то есть, ты узнаешь. Если не будет ничего — значит, ничего. Если не можешь, так и скажи.

— Почему ты не позвонишь сам?

— Ха! Когда коп звонит копу, начинается сотрудничество. Когда копу звонит штатский, начинается расследование.

— Значит, там есть что расследовать.

Мичум усмехается:

— Видишь? Ты говоришь и мыслишь, как полицейский.

— Ты не можешь хотя бы намекнуть, что я ищу?

— Если я прав, все и так будет понятно. Тогда я все объясню. — Мичум достает сигарету из смятой пачки и закуривает, закатывая глаза, чтобы показать, что помнит о запрете на курение. — И ты пожалеешь об этом.

Воорт пытается выяснить еще хоть что-то, но в конце концов уступает. Он просто не может послать старого друга к черту, особенно если вспомнить вспышку интереса в глазах человека в кожаной куртке. И со вздохом спрашивает:

— Когда тебе это надо?

— Пара дней устроит? Скажем, в среду вечером. Хватит времени?

— Где мне тебя найти?

— Как говорится: «Не надо нам звонить. Мы сами с вами свяжемся».

Мичум гасит едва прикуренную сигарету, и суровые складки возле губ разглаживаются.

— Надеюсь, это все пустое. В следующий раз мы пообедаем за мой счет и поговорим о тебе и о том, что же за чертовщина приключилась, раз ты ушел из полиции — пусть и на восемь недель. Мне следовало бы позвонить тебе раньше. — С этими словами Мичум встает и тянется за курткой. — На тебя всегда можно было положиться. Рад, что ты таким и остался.

Воорт идет по стылым улицам Гринич-Виллидж. Вот и его дом на Тринадцатой улице. Почти все окна на трех этажах освещены, за занавесками двигаются человеческие силуэты. Играет джаз, и даже на улице слышна труба Уинтона Марсалиса.

Он заходит. Дом полон Воортов: кузенов и кузин, дядей, племянниц и племянников. Пахнет запеченными индейками и окороками — сельской едой, которая будет выставлена в громадной голландской кухне. Семьи, живущие на севере штата, приезжали каждый вечер с пирогами, жареными курами, салатами из тыквы, мешками яблок. Слышны радостные вопли детей, гоняющихся друг за другом по лестницам, спальням, кабинету, библиотеке и буфетной.

— А обычно ты живешь здесь совсем один, — говорит кузина Марла, беря у него куртку. Сегодня она привезла выпивку из принадлежащего ей и ее мужу винного магазина в Сохо. — Тебе надо жениться и завести детей.

— Давай не будем о Камилле. Как Мэтт?

— Ему сегодня делали химиотерапию. Потом его весь день тошнило, но он наверху, слушает обычные байки. Конрад, как хорошо, что ты разрешил ему лежать здесь, а не в больнице.

— Но ты же сама сказала. Здесь сто человек поместится.

— К тому же ты на два месяца ушел с работы и занимался его фермой.

— В детстве Мэтт был одним из двух моих лучших друзей, — отвечает кузине Воорт.

«А вторым — Мичум. Вот это вечер!»

Воорт прокладывает путь мимо родственников, поднимается по лестнице, здороваясь, пожимая руки, целуя щеки. Здесь и речные Воорты, и копы из Куинса, а еще семьи детективов из Бронкса. Различные ветви семьи меняются, так что у Мэтта каждый вечер есть компания. На площадке второго этажа Воорт подхватывает одного из маленьких племянников.

Пятилетка вопит от восторга:

— Дядя Конрад!

— Что, Бадди?

— Я видел картинку в журнале, и там была Камилла!

— Замечательно, Бадди.

— А потом мама сказала папе, что Камилла предала тебя. Что означает «предала»?

— Обманула.

— Она тебя обманула?

— Тут все непросто.

— А кто это на той картине, со смешными волосами на лице? — теряя интерес к первой части разговора, мальчик указывает на один из висящих в коридоре семейных портретов.

— Это называется баки, — отвечает Воорт. — Тогда их носили многие мужчины. А Улисс Воорт когда-то был хозяином этого дома. Он был капитаном детективов и арестовал множество плохих людей, которые устраивали беспорядки, чтобы не идти в армию во время Гражданской войны.

Малыш убегает за одной из сестер. Воорт поднимается к спальне на третьем этаже. Из комнаты доносятся веселый мужской смех и — ощущаемые даже в коридоре — запахи дерьма и (послабее) рвоты.

Мэтт лежит на медицинской кровати, обложенный подушками. Крупное тело исхудало, спутанная грива темно-рыжих волос исчезла, и теперь он похож на узника Освенцима. Трубки с чистым раствором тянутся от капельниц к рукам. Мерзкого вида зеленая жидкость течет из его тела по другой трубке, подведенной к боку, в пластиковый сосуд под кроватью.

Невозможно поверить, что этот человек — ровесник Воорта и ему всего тридцать один. Невозможно поверить, что три месяца назад он выглядел совсем по-другому, но легкая боль в животе распространилась на спину и бока, и во время операции выяснилось, что рак поражает его тело с такой же скоростью, с какой современная механизированная армия захватывает отсталую страну.

— В общем, — вещает один из отставных копов Воортов (он стоит, опираясь на подоконник), — арестовываю я порноактрису, а она все время, пока я надеваю наручники, лыбится. Под конец она въезжает, что арест самый настоящий, и говорит: «Погоди-ка, так ты надеваешь мне наручники потому, что ты коп?»

Полдюжины мужчин в комнате хохочут, и Мэтт громче всех. Он колотит кулаком по кровати. От смеха по лицу текут слезы и капают на небесно-голубое одеяло.

— Привет, Конрад, — говорит Мэтт. — Я должен бы платить тебе за аренду.

— Да ладно. Благодаря тебе я экономлю уйму денег. Сюда каждый вечер тащат столько всего, что мне еще много лет не придется покупать продукты.

— Я серьезно. Прошло уже несколько недель. Есть еще пара ребят, которые предлагают мне пожить у них.

Воорт щелкает пальцами.

— Мне и в голову не приходило. Пакуй чемодан и заодно забери отсюда всех этих вралей с их байками.

— Спасибо, — тихо говорит Мэтт.

— Я еду на Лонг-Айленд, — сообщает Воорт родственникам. — Надо повидать Микки. Так что сегодня занимайте любую спальню, даже мою.

— Новое дело? — жадно спрашивает Мэтт. — Зачем нужен телевизор? У меня на глазах разворачивается самый долгоиграющий полицейский сериал в Нью-Йорке.

— Это из программы на будущую неделю, — отвечает Воорт. И спрашивает у остальных: — Кто следующий в очереди?

— Я, — отзывается самый младший из присутствующих, только недавно начавший работать патрульным кузен из Куинса. — Ну, в общем, так, — начинает он. — Это произошло на самом деле, в прошлый вторник во Флашинге…

Воорт выходит.

«Два лучших друга детства».

У него разрывается сердце.

«Такое не должно случаться».

Спустившись в гараж, Воорт садится в красный «ягуар». Выезжает на Третью авеню и поворачивает на север, к туннелю Мидтаун. Звонит по установленному в машине телефону и слушает гудки. Напарник и нынешний лучший друг отзывается, когда Воорт уже выезжает на северный берег.

— Чем занят? — спрашивает Воорт.

— Смотрю телевизор. Тут аризонский доктор Робертсон убивает одного из пациентов, — говорит Микки. — Помощь при самоубийстве, черт меня побери. И он записал это на видео! Можешь представить? Ему нравится. Знаешь, что такое эксперт? Это тип, который использует факты для подкрепления своих убеждений. Надеюсь только, когда самоубийство узаконят, надзирать за этим поставят не копов. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Сквозь сильные помехи Воорт объясняет, что едет на остров.

— Хорошо, — отвечает Микки, — но тебе надо кое-что…

Помехи становятся такими сильными, что им приходится прекратить разговор. Что бы это ни было, оно подождет, думает Воорт.

Добравшись до лонг-айлендской автострады, он вдавливает педаль газа в пол. По пути к границе округа Нассау возле Грейт-Нек он при свете приборной панели рассматривает список Мичума. Имена ничего ему не говорят. Просто некий набор букв. За ними нет истории, лиц, проблем, страстей. Пока они еще не связаны возрастом, этнической принадлежностью, полом или даже географией.

Пять имен, адресов и номеров карточек социального страхования.

Померещилась ему вспышка интереса на лице Кожаной Куртки возле «Белой лошади»?

«Нет, не померещилась».

Мальчики начинают постигать общественную жизнь в классах и на спортплощадках. Там закладываются отношения с друзьями, которые будут взрослеть вместе с ними. На спортивных площадках по всему городу у них общие союзники, противники, стремления, разочарования. Они учатся защищаться. Учатся работать в команде. Их детская дружба становится мерилом всех последующих, как стала для Воорта дружба с Мичумом, — и потому всегда будет жить в памяти. И это дорогого стоит.

Воорт сворачивает с автострады по съезду на Рослин, направляясь к берегу океана, где стоит дом Микки. Он в пригороде. В свете фар кружатся падающие листья.

Воображение рисует Мичума на заднем сиденье такси, едущего через огромный, безликий город. Мимо проплывают громады домов, а охваченный унынием и страхом друг детства направляется домой — или, возможно, в какое-нибудь тайное убежище.

Воорт не знает, что именно сейчас такси высаживает Мичума возле невзрачного пятиэтажного отеля в Инвуде, к северу от Гарлема. «Королевский отель» — гласит голубая неоновая вывеска над потрепанным навесом. Заведение явно не королевское.

Мичум дает шоферу тридцать долларов, отказывается от сдачи и поднимается по шести потрескавшимся бетонным ступенькам в скромный, но очень чистый вестибюль. Натертый линолеум пахнет лимоном. Пальмы в горшках недавно политы. Репродукции литографий жокеев на ипподроме «Белмонт-парк» (Анхель Кордеро, Джули Кроун — наездники, несущие ответственность за игорные разочарования хозяина отеля) висят возле клетки свежеокрашенного лифта, в полном одиночестве возносящего Мичума на третий этаж.

Возле номера 305, где на дверной ручке висит табличка «Не беспокоить», он проводит рукой по дверному косяку и успокаивается, найдя три черных волоска точно там, куда он их засунул — между дверью и косяком.

Мичум вставляет в прорезь электронную карточку-ключ — современный сюрприз в таком старомодном антураже — и осторожно открывает дверь. Свет оставался включенным. Рассыпанный перед уходом по рыжему паласу слой белого талька не потревожен.

Мичум толкает дверь так, что та с силой стукается о стену. За ней никого.

Войдя, он останавливается и принюхивается, не появились ли следы незнакомых запахов: лосьона, духов или, например, кожи. Ничего не почувствовав, запирает за собой дверь.

Еще одна ночь в убежище, но по крайней мере безопасном.

Мичум входит в ванную и протягивает руку к выключателю — и тут откуда-то слева на него обрушивается удар. Кто-то опытный в таком деле бьет по горлу, и Мичум инстинктивно вскидывает руки. В голове проносится: «Не могу дышать». В следующий миг он сгибается пополам от второго удара.

Потолок кружится. В лицо устремляется пол.

Он пытается бороться, но противник слишком силен. Мичум беспомощен, как младенец. Гортань словно смята. На него кто-то наваливается, и он чувствует боль — острую и внезапную: это игла. Воткнулась в основание шеи возле ключицы.

Мичум приходит в себя все в той же комнате и обострившимися чувствами понимает, что лежит на кровати. Хочет сбросить одеяло.

«Не могу пошевелиться. Меня связали».

Телевизор включен, орет во всю мочь. Очень дурной знак.

«Не могу дышать ртом. Что-то закрывает рот!»

— Мичум, — произносит низкий немолодой голос.

В голове туман и боль. Между глаз словно стучит молоток, а перед глазами — красные вспышки, точки, приливы и отливы. Горло горит огнем, а когда он пытается перевернуться, то не может пошевелить и ногами тоже.

Голос говорит:

— Мы потеряли тебя. Но обрели вновь. Прямо как в гимне «Милость Божия». Слышал когда-нибудь на волынках? Слезы наворачиваются.

Мичум открывает глаза. От света боль усиливается, но смутное скопление грязно-бурых линий перед ним сливается в хлопчатобумажный джемпер, а голос говорит — просто, прозаически:

— Сейчас уберем повязку с губ. Помалкивай, или я тебя убью.

Крупным планом говорящий — воплощение противоречивости. Высокий, лет пятидесяти, широкоплечий, от него исходит ощущение физической силы — и при этом выпирающий живот, словно когда-то он был в великолепной форме, но позволил себе немного распуститься. Левая рука висит под немного неправильным углом. Одежда хорошо выглажена, элегантная, но неброская. Шерстяные брюки цвета молочного шоколада куплены явно не в магазине готового платья. Светло-бежевый хлопчатобумажный джемпер с V-образным вырезом, под ним белый пуловер без воротника. Так мог бы выглядеть солидный юрист, проводящий дома выходной день. Но вся внешняя мягкость и тихий голос сводятся на нет неистовым блеском светло-голубых глаз, усиленным темными очками в серебряной оправе. Стального цвета волосы коротко подстрижены, редеют над большим лбом. Круглое, славянского типа лицо начинает полнеть. Жесткие складки в углах губ.

«Моя одежда висит на стуле, — осознает Мичум. — Я голый».

Теперь он замечает еще одного человека — того, что заглядывал в «Белую лошадь», и этот человек стоит на стуле, держа комнатный датчик дыма, который отвинтил от потолка. В джинсах и фланелевой рубашке он похож на смотрителя здания, который наткнулся на сцену похищения и занялся своим делом. Меняет батарейку.

Первый мужчина говорит:

— Волосы в двери? Да ладно, Мичум. Чарли вошел. Я остался в коридоре и пристроил волосы на место. Ты что-то написал на салфетке — в ресторане, где ужинал. И показывал салфетку какому-то человеку в «Белой лошади». Что ты там написал?

Чарли смахивает пыль с рук и идет к кровати, но останавливается, разразившись кашлем — отвратительный низкий звук, идущий откуда-то из глубины легких.

— Написал? — шепчет Мичум.

Первый мужчина вздыхает, тянется за резным деревянным креслом, стоящим возле соснового стола, и, развернув его, садится, положив сильные руки на подлокотники. Каждый его жест говорит о бездне терпения.

— Чарли? — произносит он.

Кожаная Куртка двигается быстро, несмотря на кашель. Он снова натягивает повязку на губы Мичума, потом отступает и тычет, просто тычет указательным пальцем в какую-то точку на шее. Мичум подскакивает на постели, изогнувшись дугой. Боль ослепляет его.

— Что ты написал? И помни: никаких криков.

Чарли немного распускает повязку, пропуская воздух.

— О Боже, — выдыхает Мичум.

— Бог, — замечает седой, — это из области обманутых ожиданий. — Выражение лица остается мягким, но сама безучастность голоса выдает подавленную страсть.

«Я должен защитить Воорта».

— Сегодня у нас в гостях, — провозглашает в телевизоре ведущий, — Дженнифер Лопез! Стив Янг! И бесподобный Том Хэнкс!

— Мичум, что ты написал?

Второй человек снова наклоняется, снова натягивает повязку и тыкает пальцем в другую точку. Мичум кричит сквозь ткань, чувствуя, как по горлу стекает слюна. Он не может дышать. Чарли рывком приподнимает его, давая возможность струйке воздуха достичь легких через нос.

— Мичум, в реальной жизни — в отличие от фильмов — люди говорят, — замечает сидящий в кресле, пока Мичум, выпучив глаза, смотрит, как Чарли расстегивает пуговицы на фланелевой рубашке. Это необъяснимое действие пугает больше, чем все, что до сих пор происходило в комнате.

— Приветствуйте звезду нового хита от студии Диснея «Как храпела мышка»! — кричит телевизор.

— Сейчас мы не будем трогать повязку. Я задал вопрос. Захочешь ответить — кивни. Тогда Чарли снимет повязку.

Через несколько минут — и века мучений — Мичум выдавливает:

— Имена. Я… написал… имена.

— Какие имена?

Мичум отвечает правду.

— И адреса, — добавляет он.

Человек в кресле закрывает глаза, успокаивается, открывает глаза.

— Только эти имена?

— Да.

— Никаких других?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да.

— Чарли, я не убежден в его уверенности.

В конце концов Мичум убеждает их в своей уверенности.

— И кому ты отдал список?

— Одному… полицейскому.

Человек в кресле абсолютно неподвижен, дыхание остается ровным, пристальный взгляд не отрывается от лица Мичума. В глазах вспыхивает и гаснет огонек. Голос неизменно спокоен. Он полностью контролирует себя.

— Нью-йоркский полицейский, — говорит он. — Просто заурядный городской полицейский. Ты это хочешь сказать?

— Детектив.

— А ты сказал этому детективу, почему даешь ему список? Что ты вообще ему сказал?

— Я просил его… я хотел, чтобы он… проверил… имена… проверил имена.

Человек в кресле проводит рукой по коротким седым волосам.

— И ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты просто дал ему список имен и ничего не объяснил, — говорит он, не столько повторяя услышанное, сколько рассуждая про себя. — Ты хочешь сказать… — начинает он, но внезапно мрачность сменяется пониманием. — Ты хочешь сказать, что не был уверен, можно ли ему что-то рассказать, и поэтому просто защищал людей, пока твои подозрения не подтвердились. Ты не хотел разглашать больше, пока не уверился, что все реально.

— Д-да-а.

Седой встает, хмурится.

— Или я сам себя обманываю, потому что хочу услышать именно это?

Пауза.

— Чарли, — зовет он. — Я не уверен, что он сказал всю правду.

Несколько минут спустя, когда Чарли заканчивает еще один сеанс, седой спрашивает:

— Но как детектив должен проверить имена, если больше он ничего не знает?

— Позвонить… друзьям… в этих городах.

— А с какой стати детективу соглашаться и вообще тебя слушать? У него есть другие дела. Зачем обращать внимание на твою просьбу? Незнакомый тип просто заходит с улицы и просит детектива «проверить несколько имен» — ты ведь так сказал, — и детектив, на котором, полагаю, и так висит миллион дел, серьезных дел, тут же становится по стойке «смирно» и говорит: «Есть, сэр, сию минуту, сэр, я совершенно свободен и немедленно побегу заниматься вашим идиотским делом…» Ты это мне хочешь сказать? Чего ты мне не говоришь?

Повязка возвращается на рот Мичума, он ощущает мерзкий привкус клея. Давится криком.

— Мы… были знакомы, — сипит Мичум, когда Чарли снова сдвигает повязку.

— Значит, это старый друг.

— Да.

— И как же зовут этого приятеля?

Мичум закрывает глаза. На этот раз он не хочет смотреть, не хочет видеть Чарли, но чувствует руки возле рта. Пытается укусить, как-то отвернуться. Он чувствует, как тело выгибается дугой с такой силой, что, кажется, позвоночник вот-вот переломится.

«Не-не-не-не-не-не называть имя Воорта».

— Силен. — В голосе Чарли недовольство смешано с восхищением. — Не думал, что в нем что-то осталось.

— Давайте послушаем великого актера, который пошел на такие жертвы во имя работы. Для этой роли он прибавил тридцать фунтов! — восклицает ведущий передачи, и сквозь боль до Мичума доносится гром аплодисментов.

Через некоторое время Мичум теряет сознание, и тут звонит телефон, заставляя вздрогнуть человека в бежевом свитере. Ему не нравится, что кто-то звонит.

— Ты уверен, что никто не видел, как ты вошел? — спрашивает он Чарли, который теперь тоже запыхался.

— Наверное, кто-то недоволен, что телевизор работает слишком громко.

— Наверное, — повторяет седой с оттенком сарказма. — Предлагаешь сделать ставку на эту гипотезу?

— Это ты просил поторопиться. — Чарли снова начинает кашлять. Ему приходится стереть мокроту с уголка рта.

Седой снова задумывается и затихает. Впервые за весь вечер на его лице появляется раскаяние, и это совершенно меняет такого крупного человека, сдержанного и сильного.

— Ты прав. Извини. Я сорвал зло на тебе.

— Пустяки, — говорит Чарли.

— Я серьезно. — Седой по-настоящему взволнован. — После всего, что ты сделал и что собираешься сделать, я не имею права на тебя срываться.

— Я сказал, забудь.

— Спасибо. Надевай пижаму, и заканчиваем. Вот таблетка. У тебя десять минут, пока она подействует.

— Моя семья? — спрашивает Чарли.

— Уже сделано, — отвечает человек с поврежденным локтем.

Из пластикового пакета Чарли вытаскивает совершенно новую, завернутую в целлофан зеленую атласную пижаму. Начинает переодеваться.

— Хм! Замечательно, — усмехается он, надев пижамные штаны. — Знаешь, я всегда смеялся над людьми, которые носят пижамы.

Он аккуратно кладет на стул сложенную рубашку. Потом брюки. Все его движения отдают рутиной: так муж, женатый много лет, собирается забраться под одеяло на своей стороне двуспальной кровати и взять журнал «Пипл» или пульт от телевизора или просто, устав после трудного дня, протянуть руку и выключить прикроватную лампу.

Человек с поврежденным локтем надевает светло-коричневую шерстяную куртку с капюшоном. Возле двери он поворачивается и смотрит, как худой мужчина надевает новенькую пижамную куртку, потом ложится под одеяло рядом с Мичумом.

— Чарли, мне жаль, что до этого дошло. — Бросает взгляд на неподвижное тело на кровати: — Мичум, ты меня разочаровал. — И более ни слова.

Глава 2

Мичум Лоренс Киф, девяти лет от роду, неуверенно переминается в дверях спальни. Утром хоронили родителей Воорта. Первый в жизни Мичума траур, первая смерть близких людей. На нем новенький темный костюм-тройка, отглаженная белая сорочка фирмы «Ван Хьюзен» и черный пристегивающийся галстук, как у владельца похоронного бюро. Конрад Воорт лежит на узкой кровати, уставившись в потолок, и едва сознает, что друг рядом.

— Мне очень жаль твоих родителей, — бормочет Мичум.

— Мне все время кажется, — говорит Воорт, и от этого жутко безжизненного голоса Мичума бросает в дрожь, — что они сейчас войдут. Или что я проснусь — а они будут внизу.

Внизу слышны голоса взрослых, занимающихся делами, которыми взрослые люди обычно занимаются, когда кто-то умирает. На улице июль, и город ухитряется как-то продолжать жить, несмотря на отсутствие родителей Воорта. Трагическое известие мальчику сообщили, когда он играл в софтбол в Центральном парке. Он просто стоял на дальнем конце поля, когда пришел один из дядей и сказал, что частный самолет, на котором родители летели на мероприятие по сбору средств для — ирония судьбы — семей умерших полицейских, разбился возле Олбани.

И теперь десятки Воортов слетелись в городской дом со всего большого Нью-Йорка. Время от времени кто-нибудь поднимался наверх, чтобы попытаться успокоить мальчика, — когда самим удавалось справиться со слезами.

— Хочешь, пойдем в парк? — предлагает Мичум, не зная, что сказать, боясь навредить, желая помочь.

— Нет.

Мичум делает шаг в комнату.

— А хочешь, м-м, погулять?

— Нет.

— А поиграть в шашки?

— Нет.

Воорт отворачивается, но чувствует, что друг подходит ближе. Скрипит стул — видимо, Мичум сел. Через приоткрытое окно с Тринадцатой улицы доносится обычный шум: грузовики, такси, мотоциклы курьеров… Город занят обычными делами. Кажется невероятным, что мир по-прежнему живет, как жил.

Боль скручивает живот. Несколько минут назад последняя посетительница (одна из тетушек) посоветовала Конраду «попытаться уснуть». Воорт вдруг постигает, что взрослые внизу — работающие в полиции дяди и кузены, комиссар и даже мэр, которые до вчерашнего дня казались такими могущественными, — по-человечески слабы. Они могут обеспечить лишь ограниченную защиту от опасности. Защитить от боли они не могут.

По крайней мере Мичум все тот же худенький мальчик, что и вчера. У Мичума нет положения, которое он мог бы потерять в глазах Воорта. Они равны, поэтому друг не разочаровал его.

Но разговор — это совсем иное дело. Обычно, когда Мичум приходит сюда или Воорт приходит к Мичуму, рано или поздно они достают альбомы с фотографиями.

— Наша семья служит в армии с Гражданской войны, — хвастается Мичум, показывая потускневший черно-белый снимок работы самого Мэтью Брейди:[85] полковник Роберт Л. Мичум верхом на коне у Виксберга, где он погиб под огнем конфедератов во время знаменитого сражения 1863 года.

— Ну-у, наша семья служила копами гораздо дольше.

— В армии опаснее.

— Ха! Армейским не приходится воевать годами без перерыва, может быть, даже все время, пока они в армии. А полицейские выходят на улицы каждый день.

Мальчики. Спорят.

И теперь, в спальне, измученный Воорт закрывает глаза — кажется, всего на минуту, но снова он открывает их уже посреди ночи. В окно светит полная, желтая луна, и в прямоугольнике света, на турецком ковре, Конрад видит Мичума: все в том же костюмчике друг спит на полу возле кровати, как собачонка, и только сверху на него наброшено тонкое одеяльце.

Родители Мичума, пришедшие, чтобы забрать сына домой, обнаружили, что мальчики уснули. Они укрыли обоих и оставили вдвоем.

Двадцать один год спустя это воспоминание по-прежнему стоит перед глазами: Мичум в помятом пиджачке — неспособный помочь и не желающий уходить. Для Воорта это остается символом детской дружбы: молчаливое предложение товарищества даже против безмерно превосходящей силы смерти.

«Господи, защити Мичума. Пусть у Мичума все будет хорошо. Помоги мне помочь ему, что бы это ни было. И пусть Мэтту станет лучше. Спаси его».

Воорт останавливает «ягуар» перед решетчатыми воротами, отмечающими владения Микки. Воорт и Микки — два самых богатых копа в Нью-Йорке. По усыпанной белой галькой подъездной дорожке, извивающейся между карликовых вечнозеленых растений и плакучих ив, в сторону ворот ползут яркие огни фар. Листва наполовину скрывает дом в стиле ранчо на укрепленном валунами берегу пролива Лонг-Айленд.

Ворота открываются раньше, чем Воорт успевает позвать Микки по переговорному устройству, и выезжает белый «шевроле-лумина». Останавливается, дверца со стороны водителя открывается. При виде водителя сердце Воорта начинает колотиться, а во рту появляется кислый привкус.

— И сколько рекордов скорости ты сегодня побил? — спрашивает белокурая женщина.

Камилла никогда не переставала волновать его физически. Они встречались, потом она оставила его, но вернулась, однако Воорт отказался с ней помириться… Высокая и стройная, как модель, с длинными волосами, рассыпавшимися по плечам замшевой куртки на молнии, подчеркивающими небесную голубизну кашемирового шарфа. Сапоги на плоской подошве, однако она всегда выглядит приподнявшейся, словно на цыпочках или на высоких каблуках.

— Я не гонюсь за рекордами, Камилла. Просто все остальные ездят медленно.

— Это потому, что полиция штрафует их, а тебя пропускает.

Воорт различает в полутьме салона «лумины» силуэт на пассажирском сиденье, возможно, мужчину — их всегда к ней влекло. Тут Камилла чуть поворачивается, загородив яркий свет фар, и он с некоторым удивлением понимает, что это девочка-подросток, уменьшенная версия Камиллы. Девочка с «конским хвостом», лет, пожалуй, тринадцати, в чуть великоватой спортивной куртке, пристально смотрит на него, наклонившись над приборной доской, и явно старается ничего не упустить.

— Знакомься, Воорт. Это Таня. Моя сестренка. Приехала из Москвы года два назад и живет с отцом на Брайтон-Бич. Таня, выйди и познакомься со знаменитым мистером Конрадом Воортом.

Девочка выходит из машины.

— Очень приятно, — говорит Воорт.

— Вы спасли ей жизнь, — выдыхает девочка. В голосе слышен сильный акцент, но английским она владеет великолепно. Ведет себя совсем по-детски — с напряженным вниманием, словно тянется вперед на носочках теннисных туфель, чуть удивленный взгляд широко раскрытых голубых глаз устремлен на что-то ужасно для нее важное. Разговор Воорта с Камиллой для девочки — не просто пустая болтовня. Это какой-то ключ к загадочно разочаровывающему миру взрослых.

— Как рана?

Два месяца назад Камилла лежала в холле многоквартирного дома в Трайбеке,[86] по блузке и джинсам расползалось красное пятно. Рядом лежало тело еще одной женщины. Воорт вспоминает быстро приближающийся вой сирен.

— Болит, только когда не сплю, — в ее словах, как обычно, проскальзывает некая двусмысленность. — Может быть, антибиотики и немодны, Воорт, но это великая вещь.

Когда-то эти двое не могли разнять рук. Однако после того, что произошло два месяца назад, им трудно проявлять даже нормальную вежливость.

— Вы красивее, чем на фотографиях в газетах, — тонким голосом говорит Таня и улыбается; года через два-три эта улыбка будет сводить с ума мальчишек.

Воорт не может удержаться и бросает взгляд на Камиллу, туда, где, как он знает по некогда сладостному опыту, находится ее твердый, плоский живот.

«Я мог бы быть отцом».

Но говорит только:

— Не знал, что вы с Микки остались друзьями.

— Шутишь? Я ему никогда не нравилась. Но с Сил мы сблизились. — Это о жене Микки. — Все время болтаем. Мы с Таней приезжали обедать.

— Мы катались на его лодке, — вставляет Таня, — но сам Микки был занят и не поехал.

— Да, он возился в бильярдной, — добавляет Камилла. — Этот человек за тебя глотку перегрызет.

— Да, Микки — надежный товарищ, — отвечает Воорт, и даже в неярком свете фонарей на гранитных столбах заметно, как вспыхивает Камилла.

«Она лгала мне».

В тишине пар от их дыхания замерзает, поднимается и исчезает, словно его и не было.

— Ну что же, Тане завтра в школу, — говорит Камилла и поворачивается к своей машине.

Но девочка не трогается с места.

— И больше ты ничего ему не скажешь?

— Нам пора ехать, — повторяет Камилла немного жестче. Женщина предупреждает девочку: замолчи, это не твое дело, это для взрослых.

— Но ты не можешь просто взять и уехать, — настаивает Таня. — Вот он, прямо здесь.

— На самом деле мне тоже надо ехать, — говорит Воорт.

— Русские, — замечает Камилла, — очень агрессивный народ.

— Я не агрессивная, — возражает Таня и упирает руки в бока, прямо у них на глазах снова превращаясь из расцветающей женщины в упрямого ребенка.

Тупик. Девочка не двигается, а «лумина» загораживает Воорту подъезд к дому. Таня сует руки в карманы, словно это двое взрослых, а не она, виноваты в неприятной сцене.

— Если Камилла ничего не скажет, я сама скажу. — И, потеряв самообладание, выпаливает: — Ты псих, если не вернешься к ней. Она красивая и умная, и всегда, когда я с ней, каждый мужчина хочет увести ее… Даже на улице они ее останавливают и пытаются заговорить… И этот ребенок — совсем не основание, чтобы выгонять ее.

— Прекрати, — говорит Камилла.

— Почему? Весь город читал об этом в «Дейли ньюс». Она сделала аборт и не сказала тебе. Но в церкви взрослые всегда говорят, что надо прощать, а сами не прощают. В газете писали, что ты все время ходишь в церковь, но ее ты не простишь.

— Прощение — одно. Снова быть вместе — совсем другое.

— Нет! Это одно и то же! Она плачет из-за тебя.

— Ерунда какая! — вспыхивает Камилла. — Я не плачу. И вообще, прекрати немедленно.

— Да? А помнишь, его показывали по телевизору, когда умерла та женщина, что ранила тебя, и ты отвернулась, чтобы я не видела слез? Готова спорить, если бы ты забеременела, ты бы уже родила ему ребенка.

— Ты готовишь ее в ведущие ток-шоу на вашем канале? — спрашивает Воорт, смущенный не меньше всех. — Она разделается с любым оппонентом.

— Ее не нужно готовить. Это врожденное, — цедит сквозь стиснутые зубы Камилла.

Таня приподнимается на цыпочках, словно более высокий рост добавляет авторитета.

— Взрослые всегда указывают нам, что делать, а сами потом поступают наоборот. Взрослые говорят: если у вас есть проблема, говорите о ней. А когда проблема появляется у них, они замолкают.

— Которая из вас младшая сестра, — спрашивает Воорт, — а которая старшая? Таня, у тебя добрые намерения. Я это ценю. Но решать Камилле и мне.

— Как вы можете что-то решить, если просто разъедетесь, даже не поговорив друг с другом? — возмущается Таня.

— Потому что иногда ничего больше не остается, — отвечает Воорт.

Через несколько секунд Воорт въезжает в автоматические ворота, глядя, как в зеркале заднего обзора удаляются задние фары «лумины». Он старается не обращать внимания на колотящееся сердце. В горле тугой комок. Он влюбился в Камиллу восемь месяцев назад — так, как еще ни разу не влюблялся. У него всегда были девушки: и когда еще ходил в школу, и когда учился в колледже, и когда начал работать в полиции, но ни одна из них еще не снилась ему по ночам, ни за одну из них он еще не молился каждый раз, когда приходил в церковь. «Господи, — шептал он в соборе Святого Патрика, — помоги мне дать ей такое же счастье, какое она дает мне».

Три месяца они были неразлучны. Потом она начала отдаляться, посещала, как выяснилось позже, психолога, и в результате порвала с Воортом, заявив, что ей нужно «время подумать». Они сблизились слишком быстро. Ей надо убедиться, что с бывшим дружком действительно все кончено.

— Дело не в тебе. Дело во мне, — сказала она тогда.

Позже он узнал, что она забеременела и, ничего ему не сказав, сделала аборт. Для Воорта — католика, семьянина по духу, еще не обзаведшегося семьей, связанного с предками в ощутимом, повседневном плане, мысль об избавлении от ребенка — его ребенка — была невыносима.

«Я бы сам воспитал ребенка, если бы наши отношения не сложились. Я бы заплатил за больницу, за консультации, за няню — за все. И она знала это с самого начала».

Да кому она нужна, эта любовь, думает Воорт, подъезжая к дому. Просто еще одно слово, из тех, что пишут на заборах. В некоторых культурах его вообще нет. В конечном счете, решает он, любовь — это всего лишь пошедшая вразнос химия, притворившаяся чувством или духовной близостью. Средневековое понятие, придуманное профессиональными вояками, которые развлекались, ухаживая за женщинами, когда не рубили друг друга на куски. А правда заключается в том, что даже если люди «влюбляются», что бы это слово ни значило, любые успешные отношения между ними в будущем — счастливая случайность. В конечном счете любовь — просто еще одна пагубная привычка и, как все подобные привычки, приносит боль и когда на нее «подсаживаешься», и когда от нее отказываешься.

«По крайней мере для меня с этим покончено».

Воорт оставляет «ягуар» на гравийной площадке между главным домом и небольшим отдельным строением из серого гонта с белой отделкой. «Встретимся в бильярдной», — сказал Микки. Шагая по залитой светом, мощенной плитами дорожке, Воорт видит за причалом и прогулочным катером плоские, темные воды залива Лонг-Айленд и — вдали — мерцание красно-зеленой авиационной световой сигнализации над арочными пролетами мостов Троггз-Нек и Бронкс-Уайтстоун. Пахнет дымом (у Микки горит камин), а от воды идет запах более чистый и естественный, чем в Нижнем Манхэттене, возле таверны «Белая лошадь». Слышится плеск прибоя, а из открытого окна жилого дома доносится вполне профессионального качества фортепьянная музыка, «Ноктюрн» Шопена. Сил, жена Микки, работает хирургом, но любит играть перед сном.

— Входи. В Токио рынок падает.

Напарник Воорта стоит в дверях. На нем кашемировый джемпер с V-образным вырезом, купленный год назад в Шотландии, в Сент-Эндрюсе, куда он каждый отпуск ездит играть в гольф. Темно-темно-серые итальянские брюки прекрасно сшиты (сразу видно, что на заказ); манжеты задевают отвороты мокасин от Бруно Магли, черных, как и рубашка без воротника из жатого хлопка. Обычно Микки похож на голливудского кинопродюсера, но, если его спровоцировать, может в одно мгновение снова превратиться в морского волка. В данный момент он держит хрустальный бокал, наполовину наполненный прозрачной жидкостью.

— Польская водка. Никогда не думал, что из картошки можно изготовить такую классную штуку. Хочешь?

— Не мое.

— За что я всегда любил Камиллу — она приносит радость. Сил подружилась с ней после того, как вы расстались. Они сочувствуют друг дружке. Хны-хны и все такое. Какие же люди придурки. Что стряслось?

Бильярдная, названная так потому, что царил в доме бильярдный стол из индонезийского красного дерева, имела слегка затемненные окна во все стены, из которых открывался такой вид на залив Лонг-Айленд, что любой художник-пейзажист позеленел бы от зависти. Диван и кресла обтянуты черной кожей. Толстый серый ковер. На второй полке стенового блока работает телевизор размером с экран небольшого кинотеатра, звук выключен; изображение разделено надвое: справа классика — «Мальтийский сокол» с Хэмфри Богартом, а слева — все время меняющиеся списки из белых цифр и букв, показывающие побоище на японской фондовой бирже.

— Кстати, что хотела сказать эта валькирия?

— Микки, — предостерегает Воорт.

— Не стреляйте, мистер Уэйн. Сил интересуется.

— Мне казалось, ты недолюбливаешь Камиллу.

— Можешь представить, что творится в Азии? — Микки меняет тему, с отвращением глядя на стремительно уменьшающиеся цифры на левой стороне экрана. — Полный обвал. Снова вводят плавающий курс йены. Я еле-еле успел продать акции. Произведения искусства, Воорт. Когда биржу лихорадит, отправляйся в картинные галереи. Но экстрасенсорное восприятие, — ухмыляется он, — подсказывает мне, что тебя волнуют не инвестиции.

Воорт рассказывает о встрече с Мичумом, и, устроившись возле большого старинного бюро с выдвижной крышкой, установленного рядом с бильярдным столом, двое детективов вместе изучают салфетку со списком имен. На столе стоят выключенный компьютер «Делл», модем и черный телефон, подключенный к трем линиям. «Нью-йоркский коп — гений инвестиций — использует бильярдную в качестве домашнего офиса», — написал о Микки «Уолл-стрит джорнал».

— Но больше всего на свете, — сказал Микки репортеру с показной скромностью, — я люблю смотреть бейсбол, особенно когда «Нью-Йорк метс» играют на стадионе «Ши», а не зарабатывать деньги.

Сейчас Микки качает головой:

— Никогда не слышал ни об одном из этих людей. А эта доктор в Нью-Йорке? В чем она доктор?

— Узнаем.

— И ты, Кон, веришь ему, верно? В смысле история, мягко говоря, странная, а за девять лет человек может сильно измениться.

— В детстве он был настоящим другом, как ты сейчас.

— Тогда толкуем все сомнения в его пользу.

— Значит, — Воорт смотрит на часы, — придется будить людей. Кого мы знаем в Эванстоне или Чикаго? Они там рядом.

— Сантоса Бриоша. — Микки вспоминает бывшего нью-йоркского детектива, который перебрался в Город Ветров, женившись на тамошней жительнице.

— А Джек Розен переехал в Сиэтл, — замечает Воорт, пробегая глазами список Мичума и представляя жилистого, взрывного лейтенанта-еврея, одного из самых заслуженных детективов на Полис-плаза, один, в шестьдесят лет перебравшегося на запад. «Хочу умереть рядом с дочерью, — сказал он, — и в таком месте, где на квадратную милю приходится больше двух деревьев».

— Ланкастер-Фоллз, штат Массачусетс. Это в западной части штата, да?

— Не могу никого припомнить.

— Никого на западе Массачусетса?

— Однажды меня там оштрафовали за превышение скорости, но я не помню имени засранца, который вручил мне квитанцию, хоть и видел мой значок.

— Позвони Хейзел, она поможет. — Воорт говорит о программистке из главного полицейского управления. Там работают гении киберпространства, способные добраться до электронных баз данных по всей стране и раскопать, по закону или неофициально, кредитные рейтинги подозреваемых, регистрационные карточки машин, информацию об уплате налогов, документы о недвижимости или демобилизации, протоколы судебных заседаний любых процессов, к которым те были причастны.

— Ну а Галина-Галч в Монтане? — говорит Воорт. — Где, черт побери… Минутку! Эйбел как-бишь-его-там из Монтаны!

— Дрейк. Который толкал речь в Вегасе. Он сказал звонить в любое время, если что-то понадобится. Или он был из Вайоминга? Я их путаю.

— В следующий раз, когда возьмешь отгул, хорошо бы тебе проехать дальше Поконоса,[87] — говорит Воорт.

Микки, ухмыляясь, поднимает телефонную трубку.

— Полночь здесь — это десять вечера там. Э-ге-гей. Ковбоям пора спать. Он был из Галины. Я вспомнил.

Перед мысленным взором Воорта возникает бывший военный рейнджер: коренастый, в очках, тупоносых сапогах, ковбойской шляпе и овчинном жилете. Прошлой весной он читал на национальном съезде детективов лекции по теме «Терроризм в двадцать первом веке» и насмерть перепугал даже ветеранов, расписывая бомбы с бациллами сибирской язвы, взрывающиеся в час пик в Сан-Франциско, плутониевые шарики, провозимые контрабандой из Канады в Миннесоту, подвальные лаборатории, где хранятся запасы горчичного газа.

— Вопрос не в том, произойдет ли это когда-нибудь, а в том, когда именно. — Детектив из Монтаны, растягивая слова, деревянной указкой с резиновым наконечником тыкал в установленные на подставке увеличенные черно-белые фотографии бактерий и вирусов, подготовленные военной разведкой США. Бубонная чума. Лихорадка Эбола. — Не говоря уже о тьме болезней, которыми, возможно, прямо сейчас, когда я говорю, кто-то заболевает в джунглях Заира.

Воорт находит нужный номер в электронной записной книжке и через несколько минут слышит — так же четко, как плеск воды за окном, — телефонные гудки, проделавшие две трети пути через всю страну. Сонный голос произносит врастяжку:

— Алло?

Воорт называет себя, и голос сразу оживляется.

— Моя жена видела фотографию твоего дома в журнале, пока сидела в косметическом кабинете, — говорит Эйбел. — Я и не знал, что ты такая знаменитость. — Он восхищенно присвистывает — как семнадцатилетний мальчишка при виде супермодели или пятидесятилетний служащий, читающий о банковских счетах принца Ага-хана.[88]

— Континентальный конгресс действительно отдал твоей семье землю и дом на Манхэттене навечно, освободив от налогов? — спрашивает Эйбел. — И твой предок адмирал действительно разбил британский флот недалеко от Нью-Джерси во время Войны за независимость?

Воорт приглашает старика останавливаться в его особняке всякий раз, когда тот приезжает в Нью-Йорк, — любезность, которую он охотно оказывает коллегам со всей страны, если те ему симпатичны.

«Мэтту к тому времени станет лучше. Мэтт будет дома». Потом Воорт говорит, что они с Микки занимаются одним делом, где «всплыло имя из ваших краев».

— Что за дело?

— Этот тип живет в месте, которое называется Галина-Галч. Слышал о таком?

— Конечно. Это недалеко, пожалуй, миль тридцать пять к югу отсюда, сразу за границей штата, возле заповедника «Дир-Лодж». Я езжу туда на охоту и дружу с капитаном полиции штата, ребята которого патрулируют те места. Но сам парк в ведении Службы охраны лесов. Погоди, я возьму бумагу. Как его зовут?

Воорт читает по салфетке Мичума «Алан Кларк». Монтанский коп молчит, в трубке слышно только ставшее глубже дыхание. Потом Эйбел говорит:

— Ну, если только там нет второго парня с таким именем, то я знаю, о ком ты говоришь. Но его уже никто ни о чем не спросит. Мистер Кларк умер.

— Как? — спрашивает Воорт.

Брови Микки, слушающего по параллельному телефону, ползут вверх.

— Несчастный случай. Прошлой зимой. Он жил в горах, на старом приисковом участке в лесу. В тех местах это единственный способ занять федеральную землю. Когда-то ручьи были богаты золотом, и кое-где до сих пор можно намыть самородки, но по мелочи. В любом случае если человек владеет участком, он может построить дом, поставить генератор — все, что хочет. Я помню, что произошло, потому что нашел его один из наших ребят. Это лейтенант-индеец, который для собственного удовольствия работал на одном из соседних участков. Поехал верхом после бурана. Там всю зиму было минус тридцать. Полгода туда просто не добраться даже с полным приводом. По-видимому, мистер Кларк занимался подледной рыбалкой на озере и провалился под лед.

— Подледной рыбалкой, — повторяет Микки.

— Приезжай к нам — попробуешь. Высверливаешь во льду дыру — лунку. Устраиваешься на стуле. Опускаешь туда лесу — и вытаскиваешь окуня. Попробуй на Гудзоне и, возможно, вытянешь большие-большие автопокрышки. Ха-ха.

— «Гудрич» или «бриджстоун»? — уточняет Микки. — «Гудрич» неплохи с маслом.

— Если было минус тридцать, — вмешивается Воорт, — почему лед оказался таким слабым, что Кларк провалился?

— Кто знает? Внезапная оттепель. Под водой вдруг появилась теплая струя, там, где раньше не было.

— Ты уверен, что это был несчастный случай?

— У тебя есть причина думать иначе?

— Просто спрашиваю.

— Ну, если память мне не изменяет — и это можно проверить, — помощник шерифа говорил, что не было ни следов на снегу, ни следов борьбы — просто неровная полынья и сиденье табурета, торчащее из снова замерзшего льда. Никаких признаков травмы, пулевых отверстий. Свалившись, человек проживет минуты две-три, а потом замерзнет, так что тело сохранится свежим, как замороженные овощи.

Воорт повторяет другие имена из списка Мичума и спрашивает, слышал ли монтанский детектив о них.

— Не-а. Но ты меня удивил, Конрад. Не думал, что в либеральном Нью-Йорке возникли проблемы с людьми вроде Алана Кларка.

— Прости?

— Крайне правые. Я думал, вы там все закоренелые демократы. Приверженцы социального обеспечения. Так ты ими занимаешься? Экстремистами?

Микки приглушает звук телевизора.

— Мне кажется, тебе следовало бы рассказать нам больше. — Сердце Воорта начинает стучать быстрее.

— А потом ты расскажешь мне, договорились? Мне интересно, нет ли тут связи.

— Давай.

— Я не расстроился, когда узнал о нем, — говорит Эйбел, и Воорт, пытаясь оценить качество его заключений, вспоминает старика за игорным столом в Вегасе. Эйбел играл расчетливо, но энергично. Он знал, сколько поставить и когда остановиться. — С умниками всегда хуже, — продолжает Дрейк. — Бывает, люди просто заблуждаются, а эти от умных мозгов только злятся. Насколько я понимаю, Кларк мог пойти в Гарвард, а жил отшельником и читал вредные книги — те, каких не найдешь в книжных магазинах, а еще подсел на Интернет наихудшим образом. Любой мог утонуть в ненависти, которую он изливал в киберпространстве. В полиции штата считали, что он связан со взрывом в Оклахома-Сити в апреле 1995 года, но доказать ничего так и не смогли, как не смогло и ФБР. Алан Кларк был восходящей звездой движения, если только можно назвать придурка звездой, а это стадо фашистов — движением. Он привлекал неофитов, и быстро.

— Есть возможность, что этот, м-м, несчастный случай связан с какими-то разногласиями в движении?

— Полиция штата проверяла такой вариант. Эти ребятки регулярно палят друг в друга и уверяют, будто из-за политики, но на самом деле это просто дурацкие разборки из-за того, кто с чьей женой переспал. Если хочешь знать мое мнение, смерть Алана Кларка была счастливой случайностью.

— Ты, часом, не можешь послать нам отчеты по факсу?

— Позвоню лейтенанту Боттомли. Ну, Воорт, твоя очередь. Стряслось что-то, из-за чего мне здесь надо побеспокоиться? Ну, ребятки, давайте. Услуга за услугу.

— Пока ничего, но если я что-то узнаю, то позвоню.

Вздох.

— Надеюсь. А пока Мэгги показывает этот журнал, и там говорится, что у тебя в гостевой спальне на третьем этаже есть картины голландского Возрождения, стоящие около полумиллиона долларов. А статуэтка в ванной была украдена с британского корабля во время Войны за независимость. Очень милая статуя.

— Это был законный трофей, — отвечает Воорт. — То же самое, что конфисковать машину у пьяного.

— Ты это серьезно — насчет приглашения в Большое Яблоко?

— Конечно. — Воорт только надеется, что ко времени, когда «люди с Запада» воспользуются приглашением, Мэтту станет лучше.

Слышно, как Эйбел говорит жене: «Похоже, весной ты сможешь пройтись по Бродвею».

Они кладут трубки. Микки стоит у окна и смотрит на залив Лонг-Айленд.

— Ты говорил, Мичум служил в армии.

— Как и его отец, и дед, и все остальные начиная с Гражданской войны.

— Ты говорил, он разочаровался из-за чего-то и ушел. Думаешь, тут могла быть связь?

— Вряд ли это связано с тем, что Гитлер провалился под лед.

Микки кивает.

— В любом случае он уволился два года назад, а Алан Кларк погиб год спустя.

— Мы понятия не имеем, беспокоился ли Мичум именно из-за несчастного случая. Может быть, из-за подключения к Интернету или правоэкстремистского движения. Может быть, это никак не связано с фактом, что Кларк умер.

— Одно имя проверено. Один человек мертв.

Еще сильнее забеспокоившись о Мичуме, Воорт тянется за телефонной трубкой.

— Какой телефонный код Чикаго?

По телевизору начинаются новости. На экране пожарные борются с огнем, титры гласят: «Королевский отель».

Жаркие языки пламени вырываются из окон на уровне третьего этажа.

— Пожар, — стонет Микки. — Господи. Один из худших на свете способов умереть.

Глава 3

В час ночи, расстроенные и измученные, Воорт и Микки дремлют в бильярдной. Телевизор выключен, в камине дымятся тлеющие угли. На улице пошел дождь; струи, сбегая по тонированному стеклу, еще сильнее искажают свет береговых прожекторов, размывают пейзаж за окнами: начинающую волноваться воду у камней, далекие ажурные мосты, само небо, где самолеты, такие крохотные и уязвимые, рвутся ввысь, пока нервничающие пассажиры пытаются отвлечься от болтанки при помощи журналов «Тайм» и «Ньюсуик».

Воорт во сне беззвучно шевелит губами. Он в постели с Камиллой. Она лежит под ним и улыбается — соблазнительная, роскошная, нагая. Он опускается, чтобы войти в неё. Во сне он не может устоять перед ней.

Детектив Сантос Бриош из Чикаго отправился на мальчишник, сказала час назад по телефону его жена. Джек Розен из Сиэтла был «на дежурстве, на месте происшествия». Доктор Джилл Таун из Нью-Йорка, найденная в телефонном справочнике, по словам оператора из службы секретарей-телефонистов, «сегодня отсутствует».

— А можем мы добраться до нее сейчас? Это звонят из полиции, — сказал Воорт.

— Желаете поговорить с доктором, заменяющим ее?

— Мой звонок не связан с медициной.

— К сожалению, я не могу передать сообщение на пейджер доктора Таун, она за границей. Но если вы оставите номер телефона, она будет здесь утром. Я передам, что это срочно. Большего я не смогу сделать.

Когда Воорт повесил трубку, Микки сказал:

— По крайней мере она жива. Если это та Джилл Таун.

— Та. Рабочий телефон записан на автоответчике.

Громко звонит черный телефон. Воорт хватает трубку и слышит невнятный бруклинский говор бывшего нью-йоркского детектива Джека Розена.

— Ну-ну, сообщение от мистера Гетти и мистера Рокфеллера. Чем вы заняты в такой час? Я думал, мне ответит дворецкий.

— Как там Сиэтл?

— Настоящий рай, если любишь дождь и кафешки, — смеется Розен. На заднем плане Воорт слышит голоса, видимо, других копов. — Ребята передают вам привет. И это обычные ребята, не психи. У нас тут тарарам, но ты просил позвонить, когда я получу сообщение. Что стряслось?

— Можешь проверить для нас одно имя? В Сиэтле.

— Сейчас?

— Возможно, этот человек в опасности. У меня есть адрес и номер карточки социального страхования.

— Диктуй, и посмотрим, не проявится ли чего. Кстати, Воорт, мой сын собирается летом в Нью-Йорк и…

— Разумеется, Джек. Он может остановиться у меня.

— Спасибо.

Воорт слышит щелканье клавиш компьютера.

— Между Сиэтлом и Миннеаполисом есть железная дорога, — говорит тем временем Розен. — Какие-то кретины вскакивают в поезд в Миннеаполисе, гадят здесь и едут обратно на восток. Мы из-за них скоро рехнемся. Ага. Леви. Таки вот он. Лестер Леви. Умер.

— Как умер? — спрашивает Микки по параллельному телефону.

— Сердечный приступ, — говорит Джек. — Три месяца назад. Мы отправили туда машину; где-то в деловой части города, вероятно, на работе. Но в нашей системе подробностей по таким звонкам нет. Спрашивайте в «Скорой помощи». Хотите, я вас переключу? Я знаком с начальником их ночной смены. Мы обычно играем в покер в одиннадцать утра по четвергам. Его соседка считает нас безработными лодырями. На прошлой неделе она спросила его, намерен ли он когда-нибудь найти работу.

Дождь на улице усиливается, стучит в окна, а в камине потрескивает огонь. Через несколько минут в трубке возникает другой голос, на этот раз с густым южным акцентом.

— Ни один житель Сиэтла не родился в Сиэтле, — весело говорит приятель Розена Роберт Коллинс. — Афины в штате Джорджия. Вот где я вырос.

Проверка по компьютерной базе занимает у Коллинса меньше минуты.

— Лестер Леви, — читает он с экрана. — Сорок пять лет. Избыточный вес. Сердечный приступ случился в лифте по дороге на работу в «Ансельмо фудз». Умер по дороге в больницу.

— У него и раньше были проблемы с сердцем?

— Здесь не сказано.

— В лифте он был один?

— Не знаю.

— Вскрытие проводилось?

— Судебно-медицинский эксперт не делал, но семья могла заказать сама.

— Ну а телефон ближайшего родственника есть?

— Это есть. — Роберт Коллинс диктует Воорту имя жены — Сандра — и номер ее телефона. — По крайней мере такой номер у нее был пять месяцев назад. У вас есть что-то по этому типу?

— Процитирую вас: «Не знаю».

Воорт вешает трубку, набирает номер, который дал Коллинс, и слышит гудки. Значит по крайней мере им по-прежнему пользуются.

— Алло?

Это жена, но, напоминает себе Воорт, телефон — не слишком надежный инструмент для расследования. По телефону нельзя увидеть лицо собеседника. Нельзя увидеть, отводит ли он взгляд, услышав вопрос, или краснеет, или начинает нервно постукивать мизинцем. Нельзя сказать, одет он аккуратно или модно, кричаще или скромно. Нельзя зайти в его гостиную и увидеть, дешевая она или роскошная. Телефон похож на радио. Обо всем, что окружает собеседника, приходится догадываться по голосу.

И теперь, не имея понятия, представляет ли приятный женский голос на другом конце провода личность или скрывает ее, Воорт называет свою фамилию и должность, извиняется за звонок в столь позднее время и за цель этого звонка — задать вопросы по теме, обсуждать которую будет тягостно: смерть ее мужа пять месяцев назад.

— Не понимаю. — В голосе Сандры Леви слышится скорее недоумение, чем горе. — Вы детектив из Нью-Йорка?

— Да.

— В Сиэтле?

— Нет, я звоню из Нью-Йорка. Имя вашего супруга возникло во время следствия по делу другого человека, по совершенно второстепенному вопросу. Я не знал, что он скончался. Позвольте выразить вам сочувствие.

Всхлип. Но сидящий в Воорте профессионал обязан усомниться, искреннее это проявление чувств или уловка.

— По крайней мере вы не сказали «соболезнование». Ненавижу это слово, — говорит она. — Такое формальное, такое холодное.

— Вы не возражаете, если я задам пару вопросов? Это могло бы по-настоящему помочь нам с делом, которым мы занимаемся здесь, в Нью-Йорке.

— Лестер никогда не бывал в Нью-Йорке. Он вообще нигде не бывал. А потом мы собирались переехать в Париж, но он умер.

— Простите. Я плохо объяснил. На самом деле нас интересует не Лестер, а другой человек, которого ваш супруг, возможно, знал. Имя Лестера было в его записной книжке. Мы обзваниваем всех, кто там упомянут. За сегодня это для меня тридцатый звонок.

— А как зовут этого человека? — Женщина уже не так напряжена, ей даже немного любопытно.

— Алан Кларк. — Воорт называет имя покойника из Монтаны.

Пауза. Возможно, она думает, хотя, знает Воорт, вполне могла и подпрыгнуть от потрясения. Она могла отреагировать как угодно.

— Не помню, чтобы я когда-либо слышала это имя, детектив Воорт.

— А имена Чарлз Фарбер или Джилл Таун? Любое из них?

— Лестер мало говорил о делах, — отвечает Сандра. — У нас было такое правило. Я не говорила дома о своих подопечных — я воспитательница в детском саду. Он не говорил о производстве продуктов питания.

— Ну, возможно, Лестер знал этих людей не по бизнесу. Может быть, в связи с политикой. Мистер Кларк активно ею занимается. А Лестер?

— Ха! Лестер не смог бы вам назвать имя нашего конгрессмена. Он не голосовал уже лет двадцать. Никогда не читал газет — только страницы, посвященные науке. Он любил есть, пить и играть в гольф — в таком порядке, но только если ездить по полю на электрокаре, прихватив с собой набитый сандвичами холодильник. Он никогда не следил за собой. Я ему говорила, — ее голос дрожит, — хоть иногда делать упражнения.

В голосе не упрек — нежность. Воорту вспоминаются слова отца: «Когда ты полюбишь, то поймешь, что все качества любимой можно разделить на две категории: хорошие или забавные. Если сумеешь сохранить такие отношения с женщиной, на которой женишься, то будешь жить счастливо, как мы с мамой».

Воорт лжет, чтобы не дать ей оборвать разговор и снова привлечь внимание к себе.

— У меня в прошлом году брат умер от сердечного приступа. — Жаль, что приходится обманывать ее, но ему нужна информация.

— О Боже. Тогда вы знаете, каково это.

— Только что человек рядом. Через минуту… — Воорт не договаривает.

В голосе Сандры боль, но звучит он как-то механически, — видимо, если она говорит правду, то повторяла эти слова уже много раз.

— За завтраком в то утро Лестер все шутил, говорил о вечеринке, на которую мы должны были пойти в тот вечер. Потом за ним заехали. Джей и Эд — это его… были его друзья — говорили, что по дороге на работу он чувствовал себя прекрасно. Потом они зашли в лифт, и… Лестер согнулся пополам.

Теперь она тихо плачет. Воорт ждет.

Потом, поскольку ему нужно знать, был ли в лифте кто-то еще, он спрашивает:

— Кто-нибудь пытался оказать первую помощь?

— Никто не умел. Они там были втроем. Эд много раз уговаривал их пойти на курсы оказания первой помощи. Он всегда говорил: «Когда-нибудь один из нас соберется дать дуба, а двое других будут стоять и смотреть». Потом он мне сказал, что пытался сделать искусственное дыхание рот в рот и колотить Лестера по груди. Но он не знал, как надо. Судя по синякам, он бил куда-то не туда. Я теперь хожу на курсы первой помощи. — Всхлип. — Слишком поздно.

— Мой брат сильно нервничал на работе, — говорит Воорт. — Он был абсолютным трудоголиком.

— Лестер — нет. Он никогда не перенапрягался. Поздно уходил. Рано возвращался домой. Вот черт, вы умеете замечательно говорить по телефону. Вы по-настоящему разговорили меня, а ведь мы даже не знакомы. Я вас заболтала.

— Нет, это ведь я позвонил вам, — говорит Воорт, пытаясь придумать, как вплести в разговор Интернет. — Послушайте, мне действительно очень жаль, что приходится мучить вас вопросами, но мне надо задать еще один.

— Я не против. Если это поможет другому человеку, мне стало бы лучше. А если мы повесим трубки, ничего не изменится. — Пауза. — У нас с Лестером не было детей. Мы считали, у нас впереди много времени — для путешествий, покупок. Мы считали, что ребенок стеснит нас. А теперь я смотрю на соседских детей. Они похожи на родителей. Ребенок мог быть похожим на Лестера. Мне жаль, что мы не сделали этого. У вас есть дети? — спрашивает она, уже сама стараясь укрепить связь между ними.

— У меня нет детей, — отвечает Воорт, вспоминая Камиллу.

— Теперь я понимаю, что дети — это благословение. Они как прошлое, твое собственное прошлое — то, как они выглядят, как их всему учишь. А еще они — будущее. Обязательно надо иметь детей, если можете, мистер Воорт.

Воорт меняет тему:

— Миссис Леви, Алан Кларк, тот человек, которым мы занимаемся в Нью-Йорке, собирался открыть какой-то бизнес в Интернете и подключал к этому делу компании в разных частях страны. Дома Лестер много работал на компьютере, в Интернете?

— Он ненавидел Интернет. Всегда говорил, что, мол, в этом такого? Лестер хотел получать настоящие письма, а не электронные. Ему нравилось ходить в библиотеку, а не читать с экрана. Он говорил, с него, мол, хватит того, что целый день пялится в компьютер на работе, а дома в телевизор. А еще он в «Ансельмо» был не по деловой части. Он занимался научными исследованиями. Они продавали продукты.

Воорт заканчивает разговор, и Микки говорит:

— Что ж, это было полезно. Пока что они не связаны ни политикой, ни Интернетом.

— Двое из троих погибли от несчастного случая, — говорит Воорт.

Они пристально смотрят на телефон, внушая кому-нибудь из копов из других городов перезвонить.

К двум часам ночи они снова засыпают — один на диване, другой в кресле.

Воорт мечется и сбрасывает одеяло.

В его сне Камилла гладит выпуклый живот.

Губы Воорта шевелятся.

«Сохрани ребенка», — просит он.

Глава 4

Седой человек с поврежденным левым локтем еще не спит.

Три часа ночи. Рядом с ним сейчас женщина и еще один мужчина, помоложе. Все трое сидят возле прямоугольного стола в комнате для совещаний, где включен диапроектор. На человеке с поврежденным локтем по-прежнему невзрачные свитер и брюки. Он еще не добрался до дома.

Женщине лет сорок, у нее пикантный курносый носик, лицо без косметики, темный загар и заплетенные в косу рыжеватые волосы до лопаток. Одета в облегающий ирландский свитер из белой шерсти и обтягивающие черные джинсы. Короткие ноги скрещены под столом. На ногах белые кроссовки «Рибок».

Женщина плачет.

— Бедный Чарли, — говорит она.

Другой мужчина, лет тридцати пяти, сидит напротив седого и по диагонали от женщины. Он невысокий, широкоплечий, с лицом купидона: красиво очерченный рот и темные изогнутые брови. Покрасневшие глаза. На нем европейская спортивная куртка из толстого серого вельвета с модными широкими лацканами. Белая хлопчатобумажная рубашка от Ральфа Лорена. Он брызгает в рот мятным спреем «Бинака» и потирает переносицу, словно страдает от головной боли. Судя по запаху, он недавно пил.

— Послушайте, я был в баре. Но примчался по первому же сигналу, — говорит он седому. Тот кивает: младший поступил правильно.

На стену проецируются увеличенные фотографии красивой женщины — худощавой, рыжеволосой, всегда модно одетой — на фоне различных городских пейзажей. Снимки сделаны издали, объект редко смотрит в объектив, да и в этих нечастых случаях она, похоже, не знает, что ее фотографируют.

— Доктор Джилл Таун, — говорит женщина в белом свитере. В правой руке она держит пульт диапроектора.

— Шикарная женщина, — говорит Купидон.

Фотографии, подобно сделанным в полиции, показывают объект под различными углами. На верхнем снимке доктор Таун стоит на балконе квартиры в пентхаусе, у перил с бокалом (похоже на виски с содовой) в руке и просто смотрит на город. Снимок явно сделан откуда-то сверху, с более высокого здания. На следующей фотографии — в профиль — она выходит из Линкольн-центра в черном вечернем платье, под руку красивым черноволосым мужчиной в смокинге. Оба смеются. Судя по тому, как одеты окружающие, дело было летом. Мужчина наклоняется к женщине. Возможно, хочет поцеловать.

Далее следует сцена в аэропорту. Путешественница доктор Таун стоит у стойки «Трансуорлд эйрлайнз». Снимок сделан со спины, и над плечом стоящего к ней лицом служащего видно табло вылетов, на котором написано место назначения (Рим) и время отправления (девять вечера).

И еще два снимка. На одном она в светло-красном купальнике, развалившись в шезлонге возле бассейна на крыше, читает книгу (заглавия не разобрать). На последнем доктор Таун в парке, среди толпы бегунов. На ней желто-зеленые шорты и свободная футболка с надписью «НЕТ СПИДУ».

— Хорошая работа. Ты могла бы работать фоторепортером, — говорит женщине мужчина с поврежденным локтем.

— Я и работаю, но для избранной аудитории. — Она улыбается. — Для тебя.

— Мичум назвал детективу ее имя. — Седой переходит к делу.

Оба его собеседника разом втягивают воздух в предвкушении неприятностей, и черноволосый ругается.

— Значит, получится двойное наблюдение, — говорит он потом.

— Поскольку Чарли больше нет, — продолжает человек с поврежденным локтем, — ею займусь я.

Черноволосый вздыхает, надавливая указательным пальцем на точку на шее, чтобы прекратить головную боль.

— Ты не смог бы узнать имя копа?

— Рано или поздно он объявится. Почему мне кажется, что это будет рано?

Женщина хмурится и молчит, вопросительно глядя седому в глаза. Потом спрашивает, что они трое будут делать, когда коп объявится.

— Послушайте, — человек с поврежденным локтем указывает на фотографии, — либо он, либо все остальные.

— Наверное, ты прав.

Раздается щелчок, последний слайд исчезает, и в комнате становится немного светлее из-за проектора. Стол, за которым они сидят, сделан из полированного ореха, вокруг него десять стульев, хотя заняты только три. Все стулья с высокими спинками и потрескавшимися кожаными сиденьями. На полу — тонкий бледно-зеленый ковер. На встроенной стенной секции, тоже ореховой, установлен телевизор. На экране — Нью-Йорк, звук выключен. Один из новостных каналов сообщает о тушении пожара в отеле в Инвуде. Камера показывает, как съезжаются кареты «скорой помощи». У желтых ограждающих лент давятся зеваки, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть. Бурый дым наполовину скрывает полную луну.

На белых стенах нет ни картин, ни плакатов, толстые шторы задернуты, и пахнет в комнате полиролью для мебели. А еще от проектора попахивает какой-то электрической гарью — возможно, это горела пыль.

Человек с поврежденным локтем поворачивается к более молодому:

— Твоя очередь.

Черноволосый становится собраннее, хмель явно выветривается. Он занимает место женщины возле проектора. На экране появляются копии чертежей.

— Вот дом. Пентхаус принадлежит ей, — говорит он.

На следующем снимке — схема двухкомнатной квартиры.

— В квартире ремонт с перепланировкой. Но планы полагается согласовывать с городом, поэтому достать их не слишком трудно. Представляете? Если в квартире больше одной уборной, то при перепланировке вы обязаны «обеспечить возможность входа в помещение людям, которые передвигаются на инвалидных колясках». Таков, черт побери, закон.

— В своей собственной квартире? — удивляется женщина.

— Чертово правительство повсюду, — отвечает черноволосый.

— Не надо о правительстве, — обрывает их седой.

— Ладно. Вот вестибюль. Там постоянно дежурит портье — они меняются каждые восемь часов. По ночам — латиноамериканец Морис. Дальше чернокожий Феликс. Третьего типа зовут Эмброуз. Он самый вредный, проскочить труднее всего… но хотите услышать хорошие новости?

— Был бы признателен.

— Это богатый дом, поэтому сейчас перестраиваются четыре квартиры — и серьезно: стены снесены, полы вскрыты, — а значит, каждый день там снуют как минимум десятка два рабочих. В доме есть служебный вход, и вошедшие там пользуются отдельным лифтом. У меня есть имена подрядчиков. Разносчики тоже пользуются служебным лифтом, но если входить под видом разносчика, то только до семи вечера, потому что позже уже не впустят. Хозяевам приходится спускаться в вестибюль и расплачиваться у входа. Простому народу вход воспрещен.

— Снобы, — комментирует блондинка.

— И на последнем чертеже, — черноволосый явно любуется своей работой, — план крыши соседнего дома. От этого дома нашу приятельницу отделяет только балкон соседней квартиры. Щель между домами — два фута, но на соседнем доме есть ограда из колючей проволоки. Однако если миновать загородку, то добраться до ее квартиры легко. Сосед — холостяк, его девушка живет на Риверсайд-драйв, и обычно он ночует там. Камер на крышах нет, но в обоих домах они установлены в главных лифтах и цокольном этаже. У меня есть схемы систем электро- и газоснабжения. В квартире соседей снизу подвесной потолок, и в лифте тоже, если ты решишь пойти этим путем. Но у этих, нижних, первоклассная сигнализация с тройной подстраховкой. А еще нужен ключ от лифта. Просто подняться на любой этаж нельзя. Нужен специальный ключ. Теперь ее работа. А! Новый слайд! Это черный ход внизу…

Через десять минут совещание заканчивается, и блондинка уходит, а через некоторое время брюнет тоже направляется к двери. Диапроектор по-прежнему включен. Человек с поврежденным локтем остается один, и на экран возвращаются фотографии Джилл Таун. Джилл в музее Гуггенхейма, снова рука об руку с черноволосым мужчиной, поднимается по пандусу на второй этаж. Джилл на кафедре в больнице «Маунт Синай» под транспарантом с надписью «Год медика».

— Мичум, ты все изгадил, — произносит он вслух.

Выключает проектор. Без электрического жужжания в комнате совершенно тихо, телевизор дает немного света.

Мысленно седой слышит голос из давнего прошлого: «Я стреляю собак. Вот что я делаю: я убиваю собак».

Нет времени на воспоминания.

Из встроенного в стенку сейфа он достает пистолет. Еще достает кобуру для ношения на голени.

«Хотел бы я знать имя того чертова копа».

Глава 5

На следующее утро ровно в девять, когда начинается рабочий день доктора Джилл Таун, Воорт оставляет «ягуар» перед домом на углу Пятой авеню и Шестьдесят седьмой улицы, под знаком «Стоянка запрещена». На первом этаже дома — кабинет доктора, напротив — Центральный парк. Дубы и клены пылают осенним великолепием. Няни катят крохотных наследников и наследниц в новеньких колясках через водовороты яркого света.

После ночи без ответов и часа в пробке на лонг-айлендской скоростной автостраде, наименее соответствующей своему названию дороге в стране, Воорт выставляет знак «Полиция» на защитном козырьке, ставит блокиратор на руль из орехового дерева и одергивает пиджак, выглаженный утром горничной Микки. Нажимает звонок с надписью «1А». Вполне подходящий адрес для сверхпреуспевающего врача, каким скорее всего и является доктор с Пятой авеню.

Приемная сразу же производит впечатление необычной. Дело не в размере — помещение довольно небольшое, учитывая цены на Манхэттене. Дело и не в секретарше, сидящей за толстым стеклом с небольшим отверстием, куда суют медицинские бланки или справки. Но сидят в приемной главным образом люди лет двадцати-тридцати. Пожилых пациентов нет, а в этот час — в будний день — их должно быть здесь больше.

Воорт представляется немолодой латиноамериканке в темных очках для чтения, по цвету соответствующих переброшенной через плечо длинной косе.

— Вы — тот детектив, который оставил сообщение вчера вечером? Мы пытались разыскать вас в вашем управлении.

— Я застрял в пробке.

— Ну что же, доктор сейчас работает, — говорит секретарь таким тоном, будто это она сама занята. — Доктор только что вернулась из отпуска. — Она бросает взгляд на пациентов. — Ее время расписано до восьми вечера. Могу ли я быть вам полезной?

Воорт объясняет, что он по делам службы и займет всего несколько минут в связи с важными обстоятельствами.

— Одним из случаев доктора? — Привычка защищать согласуется с ограниченным кругозором секретаря.

— Нет, одним из моих дел.

Секретарь неохотно сообщает, что, возможно, через некоторое время доктор смогла бы выделить ему несколько минут. А пока Воорта отправляют в приемную, украшенную произведениями искусства, которые заставили бы позеленеть аукциониста из «Кристи». По оценке Воорта, деревянная статуэтка высотой два фута, установленная в нише над кофейным столиком из красного дерева, — римская и к тому же еще до Константиновой эпохи. Христос, вырезанный до гибели империи, радостный, а не скорбный, как стали его изображать после того, как гунны пронеслись по Италии, принеся бубонную чуму. Разложенные за стеклом наконечники стрел родом не из Северной Америки. Судя по резьбе, они сделаны до появления огнестрельного оружия, если они из Европы, и до появления европейцев, если из Океании. Каменная маска из Зимбабве. Богиня плодородия с преувеличенными формами родом из развалин на Ближнем Востоке. Система сигнализации, видимо, не уступает установленной в музее «Метрополитен». Одна страховка всего этого равноценна трехмесячному жалованью полицейского. И если такие вещи доктор Таун помещает в приемной, то дома у нее, полагает Воорт, может оказаться маленький Лувр.

— А что за врач эта доктор Таун? — спрашивает он сидящего рядом преждевременно поседевшего священника, который, морщась, прижимает руку к животу.

— А вы не знаете? Вы же к ней пришли.

— Я к ней не по поводу медицины.

— Она ведущий в городе специалист по тропическим болезням, — объясняет священник гордо, словно сам заслужил похвалу. Пока все, относящееся к доктору Таун, делает ей честь. Священник добавляет: — Епархия всегда направляет нас сюда, когда мы возвращаемся из командировок в тропики. — Он зажмуривается от боли. — Я только что вернулся из Боливии. Всегда возвращаюсь с амебами и глистами. Это все вода. Приезжаешь в деревню, и кто-нибудь обязательно угощает овощами. И что тут скажешь? Не могу, мол, есть то, до чего вы дотрагивались?

Из разговоров в приемной выясняется, что среди пациентов — дипломаты стран третьего мира, богатый бизнесмен из Индонезии, ботаник, вернувшийся из джунглей Бразилии.

— Она спасла моему брату жизнь, — взволнованно говорит священник. — Он подцепил в Турции какой-то вирус, но другие врачи не смогли ничего найти. Брат худел, потел по ночам. Он, — священник содрогается, — умирал. Но доктор Таун находит вирусы, какие никто не может. А в тропиках масса всяких бактерий, мерзких микроскопических мутантов. Поверьте, вам лучше не знать.

Когда священник устремляется в уборную, Воорт обращает внимание, что для чтения здесь разложены не обычные для приемных журналы «Смитсониан» или «Тайм». Здесь предлагаются «Справочник по тропическим болезням» и двухтомник в красном кожаном переплете «Лейшманиоз среди сомалийских кочевников» доктора Джилл Таун.

— Доктор сейчас примет вас, мистер Воорт. Последняя дверь направо.

Пройдя мимо нескольких небольших кабинетов, где пациенты в голубых больничных халатах ожидают процедур, Воорт заходит в приемную доктора Таун — помещение побольше с окнами во всю стену, выходящими в хорошо ухоженный сад скульптур за изгородью из красного дерева.

— Можно взглянуть на удостоверение? — спрашивает доктор из-за письменного стола.

Бывают женщины, чья прелесть словно идеально соответствует определенному времени года, и, говорит себе Воорт, наверное, осень была создана для доктора Джилл Таун. Она прекрасна. От нее веет такой женственностью, что у Воорта подкашиваются ноги. Микки как-то сказал: «Есть три степени влечения, приятель. Первая — это член, всегда готовый к делу хоть в ночном клубе, хоть на пляже. Вторая степень — когда перехватывает дыхание. Но самое опасное — третья степень, когда мускулы слабеют, а мысли улетучиваются. Тогда мужики посылают карьеру к черту. Весь Голливуд живет на этой третьей степени».

В кабинете жарко, или ему так кажется? Джилл Таун — стройная, изящная, гибкая. Короткие рыжие волосы, горящие ярче листьев на Пятой авеню, обрамляют узкое скуластое лицо, подчеркивая сияние зеленых глаз и мягкую белизну безупречной кожи. Под расстегнутым медицинским халатом на ней нитка черного жемчуга, простая белая блузка и обыкновенная темная юбка до середины икры, что подтверждает еще одно изречение Микки: «Девчонки украшают собой одежду, а не наоборот».

Но в голосе звучит странная нотка, граничащая с подозрительностью.

— Мне передали, что у вас что-то срочное.

Воорт говорит, что ее имя всплыло при расследовании. До сих пор уловка срабатывала.

— Вот как? — Во взгляде вызов, и Воорт вдруг замечает янтарный ободок вокруг зеленых глаз. — Каком расследовании?

— Сначала, если не возражаете, я хотел бы задать пару вопросов.

— Возражаю, — говорит она и повторяет: — Каком именно расследовании?

— Полиция Сиэтла попросила нас помочь в одном деле.

— Да неужели! — Теперь ее словно что-то развеселило. — Подумать только, в Нью-Йорке столько работы, а вам хватает времени помогать полиции аж в Сиэтле.

Странный ответ — какой-то неправильный. И она становится все агрессивнее.

— Их подозреваемый — научный сотрудник продовольственной компании в Сиэтле, — продолжает Воорт, — и в деле возникли некоторые связи с Нью-Йорком. Мошенничество.

— Не сексуальные преступления? — Она откидывается на спинку вращающегося кожаного кресла, во взгляде — открытая враждебность. — После утреннего звонка на Полис-плаза я думала, что вы работаете в отделе сексуальных преступлений.

— Не только. — Воорт понимает, что попался.

— Что вы хотите знать?

— Ваше имя нашли в записной книжке этого человека, и мы хотели бы знать, не был ли он вашим пациентом. Его зовут Лестер Леви.

Не отрывая взгляда от его лица, доктор Таун поднимает трубку телефона и спрашивает секретаря:

— Есть у нас пациент из Сиэтла по имени Лестер Леви?

Несколько секунд ожидания.

— Нет.

— Алан Кларк?

— Нет.

— Фрэнк Грин? — Воорт вспоминает записанное на салфетке Мичума имя человека из Ланкастер-Фоллза в штате Массачусетс, которого они с Микки пока не смогли обнаружить.

— Сожалею, — говорит она, ничем не выражая этого сожаления. — Закончили?

— Мичум Киф, — произносит Воорт.

Она бросает трубку на рычаг. Откидывается на спинку кресла. Воорт не может понять, потому ли это, что она знает Мичума, или ей надоело играть по правилам.

— Давайте покончим с этим. Никогда не слышала этого имени, — говорит она. — И мне надоело, что ваши люди меня изводят.

— Полиция изводила вас? — удивляется Воорт.

Она раздраженно фыркает.

— Полиция. ФБР. Министерство юстиции. Или как там вы себя назовете на этой неделе? У меня уже в глазах рябит от значков и ламинированных карточек. Я предупреждала мужчин, которые приходили ко мне домой в сентябре, и женщину, которая заходила позже. Я поговорила с юристом, ведущим дела о нарушении гражданских свобод. По его словам, я могу обращаться в суд.

— Погодите минуту, — говорит Воорт, поднимая руки, так что прелестное разгневанное лицо вдруг оказывается словно в рамке. Такие лица ему случалось видеть на обложках журналов, но не в жизни. — Я действительно не понимаю, о чем вы говорите.

— Да ну? Вы забрели сюда случайно?

— Я этого не говорил.

— Да, вы вместо этого наплели что-то про Сиэтл. Этот разговор с вашей братией — последний. Последний. Скажите тем, кто вас послал, что в следующий раз я получу распоряжение суда, запрещающее вам лезть в мои дела. И скажите им, что я не перестану делать то, что делаю!

Доктор Таун встает. Лицо ее горит почти так же ярко, как волосы.

— Меня ждут пациенты. — Она выходит из-за стола. — Люди, которые действительно больны. Им нужна помощь, и они честно говорят об этом.

— Вы правы, — признает Воорт. — Я солгал.

Она останавливается у двери; грудь тяжело вздымается и опускается от гнева.

— Я не занимаюсь расследованием официального дела. И в Сиэтле нет научного сотрудника, у которого в записной книжке значится ваше имя. И записной книжки тоже нет.

Склонив голову набок и сложив руки на груди, с каменным лицом она дает ему несколько секунд для объяснений. Теперь, стоя лицом к двери, Воорт видит целую галерею цветных фотографий в серебряных рамках — все сделаны в странах третьего мира. Вот доктор Таун на яке в заснеженных горах, вот в джунглях, в афганской деревне, в африканском лагере для помощи голодающим, судя по знаку Красного Креста на грузовике у нее за спиной. На этом последнем снимке доктор Таун одета в рубашку цвета хаки с погонами и открытым воротом. На шее висит стетоскоп.

Пациенты на фотографиях едва живые — ходячие скелеты. Снимки — мрачное посвящение нищете или свидетельства о ней. Воорт практически чувствует запах испражнений, слышит гудение мух, плач голодных детей.

Рядом с фотографиями висит благодарность от «Врачей без границ».

— Не знаю, как вам объяснить, — начинает он, — потому что и сам толком не знаю, что ищу. Но ваше имя было в списке. Его мне дал друг. Он убедил меня: у людей из этого списка — их имена я вам называл — могут быть какие-то неприятности. Но ничего не объяснил.

Доктор Таун явно готова в любую секунду выйти из комнаты.

— Я надеялся, что вы сможете мне что-то подсказать, — говорит Воорт. — Я доверяю этому человеку и обещал помочь, но я понятия не имею, что это за люди или почему ФБР говорило с вами. Мы с напарником проверяли людей из списка — вот все, что я могу сказать. Это правда.

— Что значит «проверяли»?

— Расспрашивали. Пока что мы узнали о двух мужчинах из других городов.

— Что за чушь?

— Послушайте, — Воорт надеется, что она почувствует его искренность, — мне, наверное, не следовало врать вначале… у копов это вошло в привычку… давать как можно меньше информации… но вы пока единственная… не хочу пугать вас, но те двое погибли… несчастные случаи.

— Несчастные случаи, — медленно повторяет она.

— Так нам сказали в полиции тех городов, — отвечает Воорт.

— Вон отсюда, — говорит она. — Не смейте угрожать мне. И не смейте снова сюда приходить.

— «Врачи без границ», — говорит Микки, когда они встречаются на Полис-плаза, один. — Это организация, которая посылает помощь в разные страны, верно? Куба, Ливия. Вроде Красного Креста. Отправляются куда угодно, дозволяется это законом или нет.

Воорт обдумывает сказанное.

— Странно. Мичум что-то бормотал о политике. Он сказал, что греческое слово «идиот» в древних Афинах означало человека, который не интересуется политикой.

— У греков была политика, у американцев есть деньги. И вообще мы с тобой скромные детективы из отдела сексуальных преступлений. Но леди, похоже, из несговорчивых.

— Из несговорчивых? Да такая доконает даже роденовского «Мыслителя».

— И она «не перестанет делать то, что делает», так она сказала? — размышляет Микки. — И что, по-твоему, она делает? И что ее связывает с тем правым психом из Монтаны? А тип из продовольственной компании в Сиэтле, который даже газет не читал, плевал на все и играл в гольф?

Под окнами их весьма необычного для отдела сексуальных преступлений кабинета поднимается пар от буксиров, тянущих мусорные баржи по глади канала Ист-Ривер, и смешивается с выхлопными газами непрерывного потока машин, застрявших на верхнем уровне Бруклинского моста. Кабинет выглядит роскошно, потому что обставляли его на личные средства. Мебель из кедра и мексиканской сосны подобрал дизайнер интерьеров, приглашенный Микки. Кресла из роскошной коричневой кожи. Складной диван украшен геометрическими узорами. Стены выкрашены в успокаивающий терракотовый цвет. Ковровое покрытие такое толстое, что в нем может потеряться старый серебряный доллар. Микки нравится менять украшения на стенах, и в этом месяце он повесил пару старинных плакатов фильмов Жана-Люка Годара и литографические портреты Жана-Поля Бельмондо — жесткий взгляд, в зубах сигарета.

Микки наливает кофе «Джемейкин блу маунтин» из серебряного кофейника рядом с мини-холодильником. Китайская тарелка с ячменными лепешками и взбитыми сливками стоит у него на столе возле груды полицейских папок с делами, над которыми им полагалось бы работать и которые они в данный момент игнорируют.

— Сантос из Чикаго оставил сообщение на автоответчике. Обещал позвонить.

Воорт берет кофе, набирает номер в Чикаго и в награду почти сразу же слышит ответ: «Детектив Бриош».

В третий раз с прошлой ночи Воорт старается покороче объяснить проблему, добавляя, что это просьба об услуге, а не официальный запрос. Но в полиции просьба об услуге — высочайший уровень запроса, и Сантос рассказывает, что в Чикаго и пригороде как раз недавно запущена новая, финансируемая федеральным правительством, перекрестно-ссылочная компьютерная программа.

— Туда загружаются все дела по Иллинойсу, начиная с современных — и назад по времени. Вводишь номер карточки социального страхования — и можно проверить, был ли этот человек как-то связан с зафиксированным правонарушением. Преступник. Жертва. Свидетель. Кто угодно.

В каждом городе свои методы доступа к информации. В Лос-Анджелесе персональные компьютеры установлены прямо в полицейских машинах. В Нью-Йорке при аресте каждому человеку присваивают номер, который регистрируется в Олбани, и любой коп может получить все собранные с тех пор материалы по этому типу, даже если правонарушитель избежал наказания.

— Но по-настоящему в этой стране необходимо, — ворчит убежденный консерватор Микки, пока они ждут, что раскопает Сантос, — чтобы полиция имела доступ ко всем. Не только правонарушителям. Отпечатки пальцев надо брать у всех. Эти чертовы борцы за гражданские свободы не понимают, что это для их же блага.

— Есть, — говорит Сантос Бриош за семь сотен миль от них. — Попался. Да, было дело, его арестовывали.

— Отлично.

— В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом.

— М-да.

Уничтожение имущества. Сопротивление при аресте. Судя по всему, радикал из старой группы «Студенты за демократическое общество» в Северо-Западном университете. Это когда шла война во Вьетнаме. Тогда во время национального съезда демократической партии были столкновения с полицией. Приговорен к общественным работам. Наверное, богатенький парнишка.

— И это все? Только тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год?

— Угу. Все. А два года назад умер. Несчастный случай.

Воорт присаживается на край стола.

— Посмотрим, — говорит Сантос и после паузы добавляет: — Дома свалился с лестницы и сломал шею. Подробностей тут нет. Поскольку преступления не было.

— А где можно узнать подробности?

— Если хотите, ребята, я могу позвонить в Эванстон, где он умер. У меня есть приятели в тамошнем управлении. Мы вместе ходим на бейсбол. Может быть, я смогу найти, кто этим тогда занимался, и он что-нибудь вспомнит. Если еще работает. Попробовать?

Воорт и Микки просят попробовать. А сами пока берутся за скопившиеся на столах бумаги.

Жертвы заполняют город, их имена аккуратно — гораздо аккуратнее, чем выглядела их смерть, — напечатаны на муниципальных бланках. Двенадцатилетний мальчик — изнасилованный и задушенный — найден в парке Риверсайд, возле теннисных кортов на Девяносто седьмой улице. Родители заявили о его исчезновении два месяца назад. Секретаршу, шедшую вчера вечером с работы по Страйверс-роу, самой богатой улице Гарлема, застроенной частными особняками, втащили, по словам свидетеля, в такси, а несколько часов спустя — в два часа пополуночи — ее тело нашли на смотровой площадке возле Ист-Ривер.

Они работают, делают звонки. Микки говорит:

— Как по-твоему, есть какой-то смысл в том, что трое из пяти человек умерли в результате несчастного случая?

— Мы пока не нашли того типа из Ланкастер-Фоллза в Массачусетсе.

— Когда ты должен поговорить с Мичумом?

— Завтра. Он сказал, что позвонит нам и все объяснит.

Сантос из Чикаго не звонит, и весь следующий час детективы занимаются своими непосредственными обязанностями.

— А докторша-то, похоже, красотка, — замечает Микки.

— Микки, я только что развязался с одним романом. И не собираюсь завязывать новый.

— Кроме того, она вышвырнула тебя.

— Это великое благо, — хохочет Воорт.

Покинув управление, они проводят день, опрашивая убитых горем родителей и друзей двух жертв. Коллег. Соседей. В гарлемском деле находится свидетель, который читал «Годы в Белом доме» Генри Киссинджера в кабинете на нижнем этаже, когда услышал шум за открытым окном и увидел, как таксист затаскивает девушку в машину.

Воорт и Микки возвращаются в управление, и к шести у них уже готов словесный портрет таксиста; тот оставил отпечатки пальцев на туфлях женщины и кожаном портфеле и, как выяснилось, уже привлекался за изнасилование. Родители погибшего мальчика предложили награду за информацию. Воорт перечитывает сообщение для прессы, когда наконец звонит приятель Сантоса Бриоша из Эванстона. Зовут его Хэнк Керкорян.

— Вам нужно узнать о Чарлзе Фарбере? Я занимался этим делом и до сих пор помню, какую истерику устроила его дочь, из-за которой все и стряслось. — У Керкоряна сиплый, низкий голос заядлого курильщика. — Все было довольно банально. Мать и дочь пошли в «Петлю»,[89] в Институт искусства. Папаша косит газон. Жаркий день. Он идет в дом, поднимается наверх и спотыкается о плюшевого лося, которого малышка забыла на площадке. Когда я пришел, она визжала, как ненормальная, что не оставляла игрушку на лестнице. Врачу пришлось дать ей успокоительное. Но лось валялся у подножия лестницы, рядом с телом. Падая, бедолага ударился о мраморный выступ в прихожей и сломал шею.

— Кто нашел тело? — спрашивает Воорт, быстро записывая информацию.

— Соседи заметили, что газонокосилка целый час работала вхолостую. Дверь была открыта, поэтому они вошли. Он лежал на полу, футах в десяти от двери.

— Вскрытие делали?

— Вообще-то да. У малышки была дикая истерика, и, мне кажется, жена надеялась, что у него случился сердечный приступ и девочка может не винить себя. Но шея оказалась сломана. Синяки были там, где и должны быть. Никто не видел, чтобы кто-то заходил в дом, и никто не видел, чтобы кто-то выходил. А почему вас это интересует? Это мог быть только несчастный случай.

— Возможно, это не связано с делом, над которым мы работаем, но вы не будете возражать, если я назову вам несколько имен? Вдруг какое-то из них у вас свяжется с тем случаем.

Разумеется, Хэнк Керкорян никогда не слышал о людях из списка Мичума.

— Мне всегда было жаль ту девчушку, — добавляет он и чиркает спичкой. — Я думаю о ней. У меня самого сейчас дочка такого возраста, и с ней та же самая проблема: все время что-то забывает на подъездной дорожке. Жена пытается ей объяснить, что когда-нибудь из-за этого может случиться беда. Но дети не думают. У них нет опыта. А к тому времени, как опыт появляется, становится поздно. Вам нужно что-нибудь еще?

— Вы помните, чем он занимался?

— Семья владеет сетью мебельных магазинов по всему Среднему Западу. Как раз в эти выходные супруга потащила меня в их эванстонский филиал: покупали новый диван, хотя я так и не понял, чем плох старый. Миссис Фарбер теперь сама ведет дело. Я спросил о девочке, и у меня сложилось впечатление, что нервы там все еще не в порядке. У вас есть дети?

— Нет, — отвечает Воорт и меняет тему: — Один человек, которого мы пытались увязать с Фарбером, состоял в какой-то правоэкстремистской группировке в Монтане. Вы, случайно, не помните, были ли в доме листовки, брошюры… Может, слышали о нем что-то в этом роде? Я знаю, что лет тридцать назад парня арестовывали за кардинально противоположные взгляды, но люди меняются.

— Помнится, я видел у него в кабинете увеличенную фотографию, как его арестовывают в шестьдесят восьмом и тащат в полицейскую машину. Были и другие снимки. Фарбер, размахивающий красным флагом на съезде демократической партии. У меня сложилось впечатление, что это был самый яркий момент его жизни. То, как он развесил эти фотографии… так ветеран войны выставляет на видном месте каску. Но я бы не назвал Фарбера склонным к экстремизму, тем более правому. Он был скорее яппи.

— Спасибо, — говорит Воорт и вешает трубку.

— Ну что же, ничто лучше телефона не передаст мельчайших оттенков ситуации, — говорит Микки, откидываясь на спинку кожаного норвежского вращающегося кресла за шестьсот долларов и вытаскивая пробку из бутылки охлажденного андалусийского яблочного сидра. — Давай-ка подведем итог. Что мы имеем? Директор мебельного магазина, пятьдесят один год, ностальгировавший о временах «нового левого» движения. Потерявший форму любитель гольфа, сорок шесть лет занимавшийся исследованиями в области производства продуктов питания на Западном побережье, никогда не голосовал, не путешествовал, не пользовался компьютером. И один фашист тридцати семи лет — фанатик Интернета, живший отшельником в горах Дикого Запада. Ах да, не будем забывать врачиху секс-бомбу, вышвырнувшую тебя из кабинета, и ее жутко важные секреты. Если не считать факта, что трое из четверых погибли в результате несчастных случаев, какая тут может быть связь?

— Не знаю. Но кто-то должен сказать доктору, — Воорт встает и тянется за курткой, — что с ней может произойти несчастный случай номер четыре.

Перед уходом они снова пытаются связаться с полицией в Ланкастер-Фоллзе, штат Массачусетс, и дозваниваются до дежурного, который объясняет, что в западной части штата бушует гроза с градом. Во время серьезных нарушений электроснабжения задействованы все полицейские: стоят на перекрестках, где не работают светофоры, сопровождают машины «скорой помощи» в больницы и проверяют, есть ли у пожилых людей еда и, если они живут в домах с электрическим отоплением, могут ли они согреться.

Воорт звонит в справочную, пытаясь узнать, есть ли Фрэнк Грин в их списках.

— У нас нет человека с таким именем в Ланкастер-Фоллзе, — отвечает оператор.

Воорту остается надеяться, что человек еще жив и просто уехал.

Он едет поездом № 6 от Чэмберс-стрит до Шестьдесят восьмой улицы и в толпе возвращающихся домой горожан идет на восток — мимо Парк-авеню и Мэдисон-авеню в сторону Пятой авеню. Ему вспоминаются слова секретаря Джилл Таун: утром та сказала, что сегодня доктор будет принимать пациентов до восьми вечера.

На часах 19:50. Воорт ускоряет шаг и, свернув за угол Пятой авеню и Шестьдесят восьмой улицы, видит, как в конце квартала доктор Таун — в спортивном костюме — лично закрывает свою клинику. На ней лайкровые леггинсы, кроссовки «Рибок», дутая красная куртка на молнии и теплые кожаные перчатки. И белые наушники, из-под которых тянутся провода к аудиоплейеру.

Поворачивая, чтобы перейти Пятую авеню к парку, она замечает Воорта и резко останавливается.

— Я позвоню своему адвокату, как только приду домой.

— Делайте что хотите, — отвечает он, — но мы сегодня проверили третье имя. Чарлз Фарбер из Иллинойса умер два года назад. Снова несчастный случай. Если вы что-то знаете об этом, расскажите мне. Вы в том списке.

— Весьма драматично, — говорит она и, не веря ему ни на грош, быстро пересекает Пятую авеню, обходя заглохшие, сигналящие автобусы и такси.

— Вы пойдете через парк? — спрашивает Воорт. — Там темно.

— А вы, похоже, собираетесь защищать меня.

— Вы не расслышали, что я сказал?

Доктор Таун что-то крутит на аудиоплейере, очевидно, увеличивая громкость. Похоже, спортивная ходьба для нее — не просто хобби. В сопровождении держащегося рядом Воорта она отличным темпом входит в парк.

— Раз вы все равно собираетесь подавать жалобу, — говорит Воорт достаточно громко, чтобы она расслышала, какая бы музыка ни гремела под наушниками, — я тоже могу пройтись.

Доктор Таун не обращает на него внимания. Словно рядом невидимка. Для нее он исчез с лица земли. Она шагает вперед, словно на олимпийских соревнованиях. В этот час, когда автомобильный транспорт застревает в пробках, на дорогах властвуют бегуны, мотоциклисты и любители роликовых коньков.

— Чарлз Фарбер свалился с лестницы в собственном доме, — говорит Воорт, когда они проходят мимо фонтанов. — Он сломал шею.

Нет ответа. Она энергично работает руками. Через несколько минут они добираются до новых волейбольных площадок.

— У Лестера Леви из Сиэтла сердечный приступ случился в лифте. Рядом с ним были его лучшие друзья. Врач сказал, это определенно был несчастный случай. Уверен, вы бы согласились.

— Оставьте… меня… в покое. — Каждое слово сопровождается облачком пара. Дыхание прерывистое, но не от усталости — от гнева.

Теперь она остановилась — на краю софтбольных полей и аттракционов недалеко от Вест-Сайда.

— Оставил бы в покое с огромным удовольствием, — отвечает Воорт.

— Так чего же вы хотите?

— Чтобы вы подыграли мне. Притворитесь, будто верите, что я не знаю, почему вас навещали люди из ФБР, и расскажите, зачем они приходили.

— Вы прекрасно знаете зачем. Вы…

Доктор Таун умолкает и идет дальше, но на этот раз уже не так целеустремленно, словно понимает, что навязчивый спутник не отстанет и что скорость не поможет от него избавиться. Она даже снова крутит плейер, и Воорт надеется, что, поскольку прежде она увеличивала громкость, теперь остается только уменьшать.

— Отлично, — наконец говорит женщина. — Вы все равно знаете, так что какая разница, если я скажу вам? Дело в моей работе. Они надоедают мне из-за работы.

— Из-за тропических болезней?

Доктор Таун смеется:

— Молодец. Вы действительно выглядите озадаченным. Да, наверное, некоторым образом, можно сказать, из-за тропических болезней.

— А что с ними такое? С болезнями?

— Ох, да хватит же. Дело не в болезнях, — говорит она. — Дело в пациентах. И вы это знаете.

— Вы хотите сказать, что те люди из списка Мичума все-таки были вашими пациентами?

Доктор Таун из тех женщин, которые, глядя на мужчину с отвращением, могут испепелить его на месте.

— У меня нет времени на всякую ерунду. Меня ждут.

Она уходит — высокая, стройная, недоступная. Свой шанс Воорт упустил.

Его сердце колотится.

Но он идет следом, поодаль, беспомощно размышляя, что в этот час было бы легко устроить несчастный случай в парке. На нее могла наехать машина. Или, когда она выйдет из парка, ей на голову мог свалиться кирпич. Город — кипящий котел всевозможных несчастных случаев, мини-катастроф, готовых разразиться в любой момент. Лифты падают в шахту. Рушатся строительные леса. Пассажиры под напором толпы падают на рельсы перед приближающимся поездом.

И это всегда несчастные случаи.

Она выглядит уязвимой, думает Воорт, и она такая красивая.

Интересно, кто это ее ждет? Интересно, есть ли у нее парень?

«О нет. Не надо снова», — думает он.

Что там Микки говорил о влечении третьей степени?

Глава 6

— Это будет нечто, — говорит Микки. — Смотри на левую сторону экрана.

Время — три часа дня, день — следующий, но Мичум еще не позвонил. Воорт весь день старался сосредоточиться на работе: на папках и отчетах на столе, — несмотря на дурное предчувствие. Сейчас шторы в кабинете задернуты. Единственный источник света — широкоэкранный телевизор «Сони», установленный в стенной секции.

— Сантос прислал видеокассету, — объясняет Микки. — Трое парней в синем, которые прячутся за «шевроле», — чикагские копы.

На экране — зернистое черно-белое изображение, похожее на старый фильм о войне. Надвигается толпа; люди идут цепью, взявшись за руки. Их пение становится все громче, бросая вызов стоящему наготове полицейскому кордону.

— Шестьдесят восьмой год, — говорит Микки. — Добро пожаловать на Национальный съезд демократической партии.

Демонстранты — в основном молодые люди лет восемнадцати-двадцати, одетые с нарочитой небрежностью — по моде того времени, когда культивировался образ антипроцветания: рваные джинсы, крашенные «узлами» футболки, кожаные жилеты с бахромой, сандалии и бусы. Волосы мужчин спадают на спины или завиты в стиле «афро» — даже у белых. На головах красные «пекинские» повязки, иногда с надписями вроде «Нет войне».

Над толпой плывет лозунг «К черту полицейских свиней!».

— Мы свиньи, пока твою сестру не изнасилуют, — фыркает Микки. Он ненавидит любые формы нарушения общественного порядка.

Звонит телефон, и Воорт с надеждой хватает трубку, но это не Мичум. Журналист из «Дейли ньюс» спрашивает об утреннем аресте таксиста за вчерашнее убийство женщины в Гарлеме.

— Мы не даем информацию, пока не извещены ее родные. Они в отъезде, — отвечает Воорт, а на экране телевизора из толпы летят кирпичи, с силой ударяя в щиты чикагских копов. — За всей информацией обращайтесь в отдел по связям с общественностью.

— Воорт, они вечно переливают из пустого в порожнее. Скажите по крайней мере, было ли это преступлением на расовой почве?

— Это было преступление на сексуальной почве.

Вешая трубку, он смотрит, как человек, держащий дергающуюся камеру, отступает перед толпой и ныряет за полицейский кордон, так что теперь протестующих видно из-за двух рядов шлемов и концов дубинок.

— Почему ты мне это показываешь? — спрашивает Воорт.

— Сантос хотел, чтобы мы посмотрели на Чака Фарбера. Вон парень слева размахивает бутылкой коки.

Телефон звонит снова. Микки нажимает кнопку паузы, и двинувшиеся вперед полицейские замирают.

— Конрад? В Гарлеме просто отлично. — Главный детектив Нью-Йорка Хью Аддоницио не считает нужным представляться. — Чисто сработано.

На экране лица полицейских кажутся такими же искаженными ненавистью, как и лица демонстрантов.

— Хью, этот тип оставил кучу отпечатков, поехал домой, улегся спать и сам открыл дверь, когда мы постучали.

— Радуйся, что все так просто, — хмыкает Хью. Недавно он объявил, что собирается на пенсию, и по всему управлению висели извещения о прощальном банкете в Куинсе. — В общем, в твоем распоряжении двадцать минут. Комната для журналистов. Сделаешь официальное сообщение. Семья женщины об аресте извещена, а фотографы любят тебя снимать.

Изображение на экране снова оживает, и Чак Фарбер поворачивается и бежит. У него тощая бородка, прямоугольные очки в тонкой оправе и бандана, которая с трудом удерживает длинные волосы, рассыпающиеся по плечам расстегнутой рубашки военного образца, под которой видна футболка с изображением хиппующей рок-группы. Бандана, вместо того чтобы придать ему грозный вид, скрадывает лет пять, так что он выглядит тринадцатилетним подростком.

— Вот бездельник, — говорит Микки.

Воорт качает головой, думая о своем.

— Странные были времена. Чак Фарбер ходил на демонстрации, а отец Мичума воевал во Вьетнаме.

На экране начинается драка.

— Мы с Мичумом часто рассматривали фотографии, которые он присылал. Мы наряжались и играли в войну. В доме было столько военного барахла, что хватило бы экипировать целую армию. Мне приходилось надевать абажур, похожий на вьетконговскую шляпу, и хипповские сандалии. Я был комми. И всегда проигрывал.

— Что случилось с его отцом?

— Погиб, наступив на мину. А брат Мичума Ал был морпехом. Он взлетел на воздух вместе со штабными казармами в Бейруте во время теракта. Похороны были ужасные.

— Господи.

Звонит телефон.

— Мичум — последний оставшийся в живых мужчина в семье, — заканчивает Воорт, снова хватая трубку.

На этот раз звонит Хейзел из компьютерного отдела. Ей было восемь лет, когда американская армия освободила ее из немецкого концлагеря в конце Второй мировой войны. Ее родные не были евреями, но нацисты считали иначе. Она до сих пор говорит с акцентом.

— Ни один из тех людей, имена которых ты мне дал, не состоял на военной службе. Ни один из них не подвергался аресту. А доктор Джилл Таун никогда не нарушала даже правил парковки.

— В нашем городе это может означать одно, — комментирует Воорт. — У нее, вероятно, нет машины.

— Ой-ой, — говорит Микки, не отрывающийся от телевизора, — наши поддают им!

На экране людские цепи смешались. Полицейские в штатском, на которых вначале указывал Микки, окружили Чака Фарбера. Поднимаются и опускаются дубинки; мальчишка свернулся в клубок на траве, прикрывая голову.

Разумеется, в начале карьеры Воорт и Микки, как и все новички, изучили «сдерживание массовых беспорядков». Они надевали тяжелые защитные жилеты и наколенники. Они учились обращаться с электрическими дубинками. Вместе с другими полицейскими они выстраивались в живую цепь и согласованно шагали к переодетым в штатское полицейским, которые в тот день играли роль бунтовщиков. «Бунтовщики» кричали Воорту и Микки: «Детоубийцы!» Использовали они и термины на иностранных языках, которые звучали еще хуже.

Некоторые копы настолько увлекались игрой, что начинали драться. Микки и один из «протестующих», новобранец по фамилии Макмиллан, в конце концов покатились по земле.

— А что бы ты сделал, если бы какой-нибудь козел швырнул в тебя кирпичом? — спрашивает Микки, пока Воорт смотрит, как люди в штатском надевают на Чака Фарбера наручники и, заломив руки, тащат к полицейскому фургону. Лицо его залито кровью. Уже у самого фургона Фарбер взбрыкивает, и один из копов, пошатнувшись, хватается за живот.

— Выключи, — просит Воорт.

Микки выключает видео. На экране появляется диктор Си-эн-эн с биржевыми новостями.

— Ой-ой-ой. Снова побоище, — вздыхает Микки.

Он выключает видеодвойку. Тишину нарушает тихий стрекот вертолета за окном — то ли машина дорожной службы, то ли везет пассажира из Международного аэропорта имени Кеннеди на новую посадочную площадку у Ист-Ривер или наоборот. Воорту не по себе из-за увиденного, да и Микки, несмотря на браваду, выглядит несколько смущенным. Они посвятили себя защите обычных граждан, и если обычные граждане дерутся с копами, это подрывает основы их мира.

— Кларк был крайне правым, — говорит Воорт. — Фарбер тридцать лет назад был с другой стороны. И он остался в Чикаго. Унаследовал бизнес. Эта запись не поможет.

— Возможно, он затаил обиду на правительство. Разве можно забыть людей, которые избивали тебя дубинками?

— Избивали его перепуганные копы, а не правительство.

Воорт уже поправляет галстук для пресс-конференции, когда Микки говорит:

— Может быть, именно поэтому твой Мичум еще не позвонил. Он уехал из города. Сел в самолет. Ты же сам говорил, что он пытался все бросить еще в таверне. Тогда ты не позволил, и он все бросил, когда вы расстались.

Воорт одергивает пиджак.

— Угу, все бросил. Дай знать, если он позвонит. Если через час не проявится, — горечь во рту становится сильнее, — проверь все сводки по убийствам в городе начиная с вечера понедельника.

— В больницы я тоже позвоню.

— Все смерти в результате несчастного случая. — Воорт сам себя ненавидит за произносимые слова. — Пожарная охрана. Аварийные службы.

— Куда собираешься после брифинга? — спрашивает Микки, когда Воорт снимает плащ с крючка на двери.

— В прошлое.

Воорт направляется дальше по коридору в конференц-зал, где репортеры встречают его градом вопросов. Включены прожекторы и телекамеры. Да, отвечает он, таксист признался. Да, он знал жертву. Нет, полицейские не били его ни во время ареста, ни потом.

— Почему же у него повязка на голове? — выкрикивает откуда-то сзади репортер «Пост».

— Потому что женщина, которую он убил, сопротивлялась.

Двадцать минут спустя Воорт спускается на нижний этаж в служебном лифте. В пять часов дня, когда заканчивают работу муниципальные учреждения, на улице уже темно — приближается зима. Поток служащих выплескивается под дождь по всему району мэрии. Это юрисконсульты муниципалитета, секретари, администраторы школ, присяжные, покидающие федеральные и местные суды. Целая армия вливается во входы метро, рассыпаясь по Бруклину, Куинсу, Бронксу. За час они совершают путешествие, на которое голландским предкам Воорта потребовалась бы неделя — с ночевками.

Воорт заходит в церковь Святого Андрея возле здания Верховного суда США и занимает место на скамье в заднем ряду. Служат мессу. Среди прихожан немало знакомых лиц — люди ежедневно молят Господа дать им силы выдержать все, что обрушивает на них город. Воорт опускается на колени.

— Господи, благодарю за порядок и безопасность, — шепчет он. — Благодарю за семью и дружбу. Если с Мичумом что-то случилось, сделай так, чтобы он не страдал. И пожалуйста, помоги Мэтту выздороветь.

Воорт опускает пару сотен в кружку для милостыни. На улице льет проливной дождь. Прячась под одним зонтом со знакомым юристом, тоже заходившим в церковь, Воорт бежит через площадь к станции подземки «Чэмберс-стрит мьюнисипэл билдинг».

Он едет по Лексингтонской линии на север до Бликер-стрит и там покупает зонтик-пятиминутку (в том смысле, что они ломаются после пяти минут работы) у торговца-нигерийца из тех, что вырастают на углах улиц, как только начинается дождь. Деятельность этих людей каким-то непостижимым образом связана с метеорологической ситуацией. Если идет снег, они мгновенно материализуются, продавая наушники и перчатки. Если выглядывает солнце, они стоят на тех же местах, предлагая поддельные «Ролексы».

Держа крохотный зонтик, Воорт быстро идет на запад мимо жилых башен Нью-Йоркского университета, джазовых клубов возле Мерсера и кафе, заполненных туристами, планирующими провести ночь в ресторанах Виллиджа или в театрах и старомодных кинотеатрах на Хьюстон-стрит и Уэст-Хьюстон-стрит. В «Мюррейс чиз» он покупает фунт греческого козьего сыра, копченого сыра гауда, длинный батон свежего хлеба, полфунта пикантных сицилийских оливок, пластиковый лоток с зелеными перцами, фаршированными ветчиной и моцареллой, и фунт тонко нарезанной генуэзской салями.

Нагрузившись покупками, он сворачивает за угол — на Мортон-стрит, узкую, мощенную булыжником улочку, застроенную двухсотлетними трехэтажными особняками.

«Может быть, мама Мичума знает, где он».

На третьем доме слева всего одна кнопка звонка — дом еще не разбирали на квартиры. На третьем этаже горит свет.

— Конрад! — доносится из домофона радостный голос Линн Киф, мамы Мичума, когда Воорт называет себя. — Сейчас спущусь. Сколько лет прошло!

Ожидая ее, Воорт вспоминает, каким высоким казался звонок, когда он был мальчишкой, — приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться. А теперь, когда дверь открывается, Линн тоже кажется меньше.

— По крайней мере этот зонтик прикрывает тебе макушку. Входи, не стой под дождем.

Она пополнела, кожа по-прежнему безупречно белая, но возле рта залегли морщины, а на шее появились складки. Серый вязаный свитер прост, как и шерстяное платье до середины икры. По-девичьи распущенные волосы — единственная уступка тщеславию — спадают до талии. Судя по почти иссиня-черному блеску, должно быть, крашеные. Золотистые глаза ярко блестят за толстыми линзами очков, но руки подрагивают. Дрожательный паралич начался, когда погиб муж, и приступы случаются всякий раз, когда она сильно волнуется.

— Это то, на что я надеюсь? — спрашивает она, глядя на мокрый бумажный пакет в протянутой руке Воорта.

— «Каламата» закончились, и я взял сицилийские.

— А у меня есть вино и бруклинское светлое пиво. Или ты еще не вырос из газировки?

Купил дом еще прапрадед Мичума — генерал армии северян и владелец текстильной фабрики, вернувшись домой после Гражданской войны. После гибели отца Мичума, майора Кифа, ветераны со всего Большого Нью-Йорка, служившие под его началом во Вьетнаме, — столяры и электрики, кровельщики и каменщики — время от времени объявлялись, чтобы сделать ремонт. Они отказывались от платы и брали только испеченные Линн пироги с абрикосами.

Дом остался таким же, каким был в те времена, когда сотни раз Воорт приходил сюда прямо из школы. К старым газовым рожкам в холле подведено электричество. Рисунок на обоях в стиле колониальной эпохи: люди в таверне курят длинные голландские трубки или пьют эль из пузатых кружек. Узкие коридоры, пол из толстых дубовых досок. В гостиной кирпичные стены и настоящий камин, в котором сейчас потрескивает пламя. На каминной полке стоят свежие тюльпаны в хрустальных вазах; на стене — галерея фотографий Кифов-военных начиная с битвы у реки Шайло во время Гражданской войны.

На самом первом снимке прапрадед Киф стоит в наполеоновской позе рядом с генералом Улиссом Грантом перед палаткой: шляпа в правой руке, левая рука на груди, на боку висит сабля.

Фотография времен Первой мировой: Киф-морпех на палубе транспортного судна, стоящего в доке Шербура. Еще фотографии. Морские пехотинцы перелезают через бруствер, бросаясь в атаку у гряды Блан-Мон. Военный летчик Киф гордо стоит возле «Кертис-Дженни», биплана, на котором он вскоре погибнет, пытаясь взорвать немецкий дирижабль над Францией.

На вьетнамских снимках буйство красок: густой зеленый лес, ржаво-красная вода на рисовом поле. Но лица под касками — это лица Кифов: худые, костистые, умные.

Вот более современные снимки: Кифы в Саудовской Аравии, в Панаме и наконец в Вест-Пойнте — выпускной день Мичума.

— Знаешь, почему мы живем на Манхэттене? — однажды спросил Конрада отец Мичума. — Чтобы объяснить всем этим пылким либералам, что такое реальный мир… пусть они и не слушают. Когда врага не видишь — это расслабляет.

Воорт садится на диван, на котором они с Мичумом давным-давно смотрели воскресными вечерами старые ужастики. Было очень смешно, когда пластмассовые города — «Лондон» или «Токио» — разрушали механические чудища. Исполинский бронтозавр. Ползущий Глаз.

Линн возвращается с едой, разложенной на старинном серебряном подносе, и бутылкой орегонского «Пино нуар».

— Мне всегда хотелось знать, — говорит он. — Мичум побеждал меня в шашки, я оборачивался, и сзади стояла ты. Ты подсказывала ему?

— Он бы меня убил! Мичум всегда был виртуозом в играх и компьютерных программах. Правду сказать, он сильный человек, но скорее кабинетный воин. Я рада, что он никогда не участвовал в боях. С моей точки зрения, сын-специалист по компьютерам — это просто замечательно.

Нечего было и надеяться, что Мичум окажется здесь. Воорт не хочет тревожить ее, расспрашивая слишком настойчиво или слишком быстро. Он устраивается поудобнее, словно заглянул просто так. Потягивает вино. Время — начало седьмого, и Микки сейчас начинает звонить в пожарную охрану и Управление аварийных служб.

Воорт просто спрашивает, как Линн проводит время.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, но я снова пошла учиться. Мичум не говорил тебе? Я теперь юрист в райжилотделе. Все время высматриваю тебя по утрам на остановке «Чэмберс-стрит». Надеялась в один прекрасный день случайно столкнуться.

— Можно просто зайти, — говорит Воорт и дает ей свою карточку с номером телефона и кабинета на Полис-плаза, один.

— А по вечерам, — продолжает она с довольным видом, — я редко ухожу далеко от дома. По понедельникам обычно благотворительность: учу первоклашек читать. Вторник — клубный день. Я состою в «Кинофоруме». В этом месяце у них идет ретроспектива Джеймса Кэгни. И обычно, по крайней мере раз в неделю, заходит Мичум.

— По каким дням? Я бы иногда присоединялся к нему.

— Зависит от его графика. Два года назад его перевели сюда, и он работает как вол.

— Совсем нет свободного времени? — говорит Воорт, думая про себя: «Кто же перевел его сюда?»

— Я так поняла, это все армия в мирное время. Он программирует компьютеры по кадрам. Что-то новое в психологическом тестировании. Я все время спрашиваю, что там такого важного, чтобы работать по шестнадцать часов в день?

Сердце Воорта начинает биться быстрее, но он сохраняет на лице выражение вежливого интереса. Пьет вино.

— По словам Мичума, — продолжает Линн, — это какие-то новые армейские программы. Ты сам-то с ним не говорил?

Воорт изображает смущение.

— Пару месяцев назад он оставил мне сообщение, но автоответчик съел номер. А в справочнике его нет.

Линн диктует номер с кодом Нью-Йорка, и Воорт записывает.

Но Мичум сказал, что занимается психологическим тестированием в рекрутинговой фирме.

«Кому Мичум лгал — мне, что ушел из армии, или Линн, что работает для армии? Или он просто стеснялся сказать ей, что ушел?»

Воорт знает, что даже в Нью-Йорке Мичум вполне мог продолжать работать для армии. Вопреки широко распространенному убеждению военные присутствуют в городе на постоянной основе. Армии принадлежит Форт-Гамильтон в Бруклине, а штаб Североатлантического военно-инженерного округа расположен на Черч-стрит, 90. У министерства обороны есть отдел уголовных расследований, с которым Воорту случилось совместно работать несколько лет назад: дело об убийстве на сексуальной почве секретарши в канцелярии корпуса инженерных войск на Федерал-плаза. Финансово-ревизионное управление по контрактам располагается на Варик-стрит, как и Служба расследований министерства обороны, и Управление военного снабжения.

Отдел уголовных расследований военно-воздушных сил работает по адресу Федерал-плаза, 26: следит за честностью военных снабженцев на северо-востоке, проверяет выполнение военных контрактов.

На эти контракты тратятся миллиарды долларов. «Мичум сказал, что не хочет никому навредить. Значит ли это, что он защищает людей, с которыми работает?»

— Надо мне было сразу разыскать Мичума, — говорит Воорт. — Хм, код 212? Значит, он живет на Манхэттене.

— Мюррей-Хилл. — Линн называет район недалеко от ООН, на Ист-Сайде. — Я была бы рада, если бы вы снова начали общаться. Но он говорит, что счастлив, что у него большая квартира и замечательная новая подружка, с которой я не прочь как-нибудь познакомиться. Наверное, я эгоистка, но мне бы очень хотелось, чтобы тут бегала пара малышей. Этот дом слишком велик для одинокой старухи.

Воорт смеется, хотя от беспокойства свело живот. Но говорит только:

— Ты совсем не старуха.

— Лучше расскажи о себе, — просит она, указывая взглядом на безымянный палец левой руки. Палец, на котором нет кольца. — Как поживает та девушка с телевидения, которую показывали вместе с тобой в новостях несколько месяцев назад? Твоя подружка?

— С этим покончено, — отвечает Воорт. — Ничего страшного. Я работаю. Встречаюсь с семьей. Занимаюсь греблей. Жизнь хороша.

Линн пристально смотрит на него и улыбается: инстинкт матери, для которой, сколько бы лет ни было Воорту, он навсегда останется девятилетним дружком сына.

— Тебе тогда было восемь, — говорит она, откусывая кусочек гауды на крекере. — Помню, ты тогда пришел, и на лице у тебя было такое же выражение, как сейчас: «Я не хочу говорить об этом». На кухне Мичум мне рассказал, что к тебе пристали какие-то мальчишки на Восемнадцатой улице. Банда, помнишь?

— А я думал, у пожилых людей плохая память.

— Там, где касается недавних событий, — подмигивает Линн. — Мичум сказал, что те мальчишки прочитали в газете, что ты из богатой семьи. И набросились на тебя. Повалили на землю и били по очереди. Мичум рассказывал, что ты не говорил об этом, а просто разузнал, где эти ребята живут, подстерег по одному и избил.

— К чему все это?

— Если ты о чем-то не говоришь, это не значит, что ты забыл.

— Я не говорю, что забыл. Я сказал, что с этим покончено.

Воорт извиняется, идет в уборную и с мобильного телефона звонит Хейзел на Полис-плаза, один.

— Можешь проверить еще одного человека? — спрашивает он и называет имя Мичума, сохранившийся в памяти день рождения и год окончания Вест-Пойнта, написанный маркером на висящей в гостиной фотографии. — Хейзел, узнай, служит ли он сейчас в армии.

— Номер карточки социального страхования есть?

— Попробуй пока так. — Воорту не хочется давить на Линн и пугать ее. — Если не сможешь ничего нарыть, я постараюсь узнать что-нибудь еще.

Воорт вспоминает похороны Ала, брата Мичума, на Арлингтонском кладбище. Никогда еще — если не считать похорон родителей — у него не было так тяжело на душе. Стояло теплое осеннее утро. Линн ничего не говорила, не плакала, даже не опиралась на предложенную руку во время надгробного слова, а просто стояла в каком-то жутком оцепенении, глядя сухими глазами, как комья земли падают на гроб сына.

Ружейные залпы — двадцать один, как положено морпеху — не нарушили этого ледяного спокойствия.

Стоя рядом с Мичумом, жалея, что ничем не может помочь, Воорт видел и Вечный огонь на могиле президента Кеннеди, всего в нескольких сотнях ярдов, и смену караула у памятника погибшим солдатам армий Севера и Юга. Со всех сторон могилу Ала окружали более крупные памятники на местах упокоения офицеров, занимающих более высокое положение даже в смерти, тогда как ниже ряды простых белых надгробий отмечали солдат и сержантов, армию мертвых, замерших по стойке «смирно» четкими рядами, тянущимися до самого Потомака, в земле, что когда-то была частью виргинской плантации Роберта И. Ли.

В тот день на кладбище было полно черных лимузинов — процессия в память о более чем двухстах морских пехотинцах США, погибших вместе с Алом во время теракта в Бейруте.

И теперь в гостиной Линн Воорт задерживается еще на несколько минут, уводя разговор от Мичума. Он сидит, разглядывает фотоальбом и даже ухитряется выпросить недавнюю фотографию друга «для коллекции».

— В следующий раз давайте соберемся втроем, — говорит Линн, провожая его к дверям. — Позвони ему. И скажи, чтобы он привел свою девушку. Я приготовлю твои любимые пикантные сосиски.

Воорт широко улыбается.

— Буду рад его повидать, — говорит он.

«Конрад, ты должен его остановить!»

Дождь перестал, и Воорт, добравшийся домой в половине десятого, обнаруживает, что большинство посетителей Мэтта уже ушли. В доме остаются только Воорты, которые будут здесь ночевать. Подростки смотрят телевизор или развлекаются в игровой комнате. Воорты-пенсионеры из куинсовской ветви семьи, экс-детективы и сержанты с женами, прибирают в главной столовой, унося на кухню фарфоровые тарелки с остатками пиццы или вытаскивая на улицу мешки с мусором. Марла Воорт, сестра Мэтта, выходит из кухни в переднике. В руке у нее лопаточка, испачканная шоколадной глазурью. Вид расстроенный.

«Завтра я пойду в армейские конторы во Всемирном торговом центре и проверю, действительно ли Мичум уволился».

Впрочем, если завтра он не найдет Мичума, это почти наверняка будет значить, что друг мертв.

— Конрад, ради Бога, — говорит Марла, — Мэтт хочет поплавать на каяке. Сегодня вечером. Он никогда в жизни этим не интересовался.

— Я с ним поговорю, — успокаивает ее Воорт.

«Кому Мичум лгал — Линн или мне?»

— Ты единственный, кого Мэтт слушает, — говорит Марла. — Вчера он захотел суши, хотя никогда их не ел. Позавчера смотрел по телевизору бейсбол, а ведь всегда его ненавидел. Мне страшно.

— Марла, радуйся, что он полон жизни.

— Пусть он останется таким, когда закончится химиотерапия. Сейчас ему нужны силы.

Воорт целует ее в щеку и направляется к лестнице, остановившись по пути, чтобы поиграть с шестилетней племянницей, дочерью Марлы. Он поднимает девочку высоко над головой и кружит, а малышка визжит от удовольствия.

— Самолет совершает посадку. Пассажиров просят пройти на кухню за шоколадным кексом, — говорит Воорт, опуская ее на пол.

«Надеюсь, с Джилл Таун сегодня не произойдет «несчастного случая»».

Воорт заходит в превращенную в больничную палату спальню. Мэтт в одиночестве сидит в большом мягком кресле и читает «Земную одиссею» Марка Хертсгаарда. Лысая голова Мэтта блестит. Он усох и от болезни, и от лечения, но оптимистично отказывается покупать одежду меньшего размера, так что старая клетчатая фланелевая рубаха велика ему, как и обтягивающие прежде джинсы. На подлокотнике кресла — чтобы в любой момент можно было выйти — лежит болотного цвета куртка на молнии со светло-коричневым воротником.

— Я всегда мало читал, — говорит Мэтт. — Этот писатель, Хертсгаард, проехал вокруг света, чтобы познакомиться с проблемами окружающей среды. Вот это путешествие!

— Ты хочешь поплавать на каяке? — спрашивает Воорт. — Сейчас?

— Все уговаривают меня подождать делать то, что я всегда делал, пока не закончится химиотерапия. Я хочу заняться чем-то новым — и не откладывая. Вопрос в том, позволить ли дурным вестям подмять тебя или нет.

— Марла беспокоится.

— Марла, — Мэтт тянется за курткой, — считает доктора Господом, и Господь повелел мне не вставать с постели.

— На реке в это время года холодно. Если мы перевернемся, ты промокнешь.

Мэтт усмехается. Три дня назад он закончил еженедельные процедуры и, как обычно в последнее время, испытывает душевный подъем. Потом, перед следующим визитом в больницу, его настроение ухудшится.

— Когда — еще до того, как я заболел, — ты пытался уговорить меня покататься на каяке, то говорил, что мы наденем гидрокостюмы. И обещал, что будешь грести так, что мы не перевернемся. Ты что, разучился работать веслами?

— На каяке гребут одним веслом. Если тебя затошнит, скажи мне сразу.

— Конрад, я не мазохист. Я хочу развлечься, а не утонуть.

Через десять минут они в «ягуаре», едут через сердце Гринич-Виллидж — мимо толп, кофеен, джазовых клубов.

— Боже мой, — говорит Мэтт, — никогда не думал, что ресторан может выглядеть так здорово. Марла держит меня взаперти. Когда я закончу со следующей химиотерапией, позвони какой-нибудь из своих подружек, и отправимся куда-нибудь все вместе.

Перед глазами Воорта на мгновение возникает Джилл Таун: они вдвоем в ресторане, сидят за круглым столиком. На столе горит свеча. Рядом бутылка белого вина.

Джилл — в видении — уходит в дамскую комнату.

Через минуту — в видении — он слышит пронзительный крик.

Они едут по Седьмой авеню на юг к Уэст-Хьюстон-стрит и поворачивают направо к вестсайдскому шоссе и лодочной станции.

— Конрад, с какой девушкой ты сейчас встречаешься? Пациенту необходимо компенсаторное возбуждение.

— Если тебе нужно возбуждение, возьми в прокате порнофильм.

Воорт оставляет «ягуар» на временной парковке, образованной строительными перегородками возле набережной Гудзона. Полная луна заливает бархатно-черную реку светом. Лодочная станция на пирсе 26 находится в нескольких кварталах к северу от Мирового финансового центра и по другую сторону вестсайдского шоссе от «Трэвелер иншуренс билдинг». Мимо пробегают несколько поздних бегунов и роллеров, подключенные к своим наушникам — своим личным коконам. Воорт отпирает ворота лодочной станции, замечая, что Мэтту, в его ослабленном состоянии, приходится прислониться к сараю.

— Ты уверен, что хочешь кататься?

Вблизи река кажется довольно бурной.

— Конрад, знаешь, что я узнал о разочаровании? Ему очень легко поддаться. Весь мир хочет, чтобы ты поддался. Сколько старообразных людей ползает по Нью-Йорку, а потом оказывается, что им только по шестьдесят. Они начали всего бояться, когда были в нашем возрасте, и погляди, чем это закончилось. А теперь вытаскивай свой чертов каяк.

Выводя двухместный фибергласовый каяк от деревянного причала, Воорт вспоминает, что это Камилла познакомила его с этим спортом. Мысленно он видит ее на речной гоночной яхточке на Гудзоне. Видит, как солнце сверкает в брызгах воды у нее на плечах. Воорт учит Мэтта надевать гидрокостюм, как когда-то она учила его, потом выбирает для кузена спасательный жилет и брызговик.

Воорт переворачивает каяк вверх дном, опускается на колени и просовывает в отверстие голову и плечи. Встает, уравновешивая каяк на плечах, как показывала Камилла, и выходит на причал. С другой стороны деревянного пирса есть трап, ведущий к плавучему доку.

— Помнишь, когда мы были детьми, — говорит Мэтт, — ты привез на ферму своего дружка Мичума и мы вышли в море? Тот парень был настоящим моряком. Ты с ним больше не видишься?

— Встречался на днях, — отвечает Воорт.

Мэтт смеется:

— Он все время хотел править шлюпом сам. Все время говорил: «Можем мы попробовать по-моему? Можем мы править по-моему?» Я тогда укатался от хохота.

— Садись впереди, — говорит Воорт. — Когда гребешь, не наклоняйся ни вправо, ни влево. Я буду править сзади.

Они выходят на реку. Она бурная, зыбкая, но Мэтт прирожденный спортсмен, хоть и ослаблен болезнью. Их руки и плечи синхронно двигаются в медленном ритме. Они выскальзывают из плавучего дока в заводь, защищенную пирсом от более быстрого течения реки.

— Великолепно! — восклицает Мэтт, а Воорт внимательно слушает, не проскользнут ли в голосе кузена боль, напряжение, слабость.

Они держатся вблизи каменистого берега. Воорт знает, что в это время полагается зажечь на каяке огни. Если их заметит береговая охрана, им прикажут вернуться.

— Из этой штуки город кажется нереальным, — говорит Мэтт. — До больницы отсюда — миллиард миль.

Водяная пыль хлещет по лицам.

Пахнет морем. Река особенно красива ночью, когда не видно плавающих презервативов, банок из-под газировки, пластмассовых коробок видеокассет и морд существ, с которыми лучше не связываться. Воорт слышит плеск воды о камни. От вестсайдского шоссе доносится гул движения — машины там, где некогда были лошади; откуда-то еще — гудок буксира и более низкий рев большого корабля или баржи. С севера слышно тарахтение вертолета, заходящего на посадку недалеко от музея-авианосца «Интрепид». Все эти звуки образуют слои в знакомом и уютном звуковом фоне, неизменном для всех, кто решился вмешать свою жизнь в гудящую городскую массу Нью-Йорка.

Они не разговаривают. Для мужской дружбы не нужны слова. Воорт смотрит на спину кузена, пока они двигаются по медленной дуге под звездами, совсем рядом со сверкающими окнами небоскребов. Он безмерно гордится Мэттом. От человека в таком состоянии эта поездка требует не меньше энергии, чем забег от спортсмена-олимпийца.

Сначала заболел Мэтт, думает Воорт. Теперь исчез Мичум. Может быть, утрата — главная причина, почему люди заводят собственные семьи, сдвигаясь поближе, как пионеры ставили в круг фургоны, чтобы защититься?

Вот почему люди рожают детей.

Продолжая грести, он снова возвращается в зимнюю январскую ночь, когда они с Камиллой шли здесь в метель на маленьком каяке. Ночь, когда дело Бейнбриджа достигло кульминации и они оба едва не погибли.

Он с удивлением чувствует, что по крайней мере сейчас резкая злость на нее притупилась до какого-то кислого сожаления.

Мэтт оборачивается, и даже при свете луны Воорт видит, что слабая краска, оживлявшая лицо кузена, исчезла.

— Думаю, нам лучше вернуться, — тихо говорит Мэтт.

Воорт быстро добирается до причала, усаживает кузена в «ягуар», включает обогрев салона и бегом возвращается на берег, чтобы водворить каяк на место.

«Надо бы узнать про Джилл Таун. Но как?»

По пути домой Мэтт дышит с трудом, однако выдавливает:

— Давай зимой покатаемся на лыжах. Горных. До сих пор я ходил только на обычных.

— Замечательная идея, — говорит Воорт и плавно увеличивает скорость, стараясь избегать рытвин, поворачивать аккуратно и как можно мягче нажимать на тормоз.

— Если я буду все еще получать курс химиотерапии, можно будет попробовать Массачусетс, те места на Беркширских холмах, которые так любят дети: Джимини-пик или Баттернат. Но если начнется ремиссия, поехали в Юту. Хочу промчаться по этим черным кручам — с такой скоростью, какую и вообразить не могу.

— Я раздобуду буклеты, — обещает Воорт.

— Тебе лучше… ф-фу… остановить машину.

Воорт беспомощно наблюдает, как содержимое желудка кузена отправляется в канаву. Он может только положить Мэтту руку на спину в надежде, что простое человеческое прикосновение принесет облегчение.

Когда они едут дальше, Мэтт говорит, все еще стараясь сохранить воодушевление:

— В одной из книг, которые ты принес, я прочитал, что жизнь является результатом гибели. Чтобы родилась новая жизнь, старое должно умереть.

— Ты не умираешь.

— Я говорил о другом. Я убью этот проклятый рак, а не наоборот. И тогда я стану новой личностью.

— И что новое мы тогда попробуем? — Они уже сворачивают на Тринадцатую улицу.

— Сегодня вечером — ничего активного. Но когда вернемся домой, можно будет посмотреть какой-нибудь фантастический фильм. Раньше я их не любил, но теперь начинаю видеть, как полезно наблюдать за появлением чудовища. Понимать, с кем имеешь дело.

Улыбка Мэтта похожа на оскал смерти.

— То, что видишь, можно убить, — соглашается Конрад Воорт.

Глава 7

— Ты стреляешь собак? Ты стреляешь собак?

Человек с поврежденным локтем во сне комкает простыни; костяшки пальцев побелели от напряжения. Капелька пота сбегает по брови над быстро дергающимся веком.

Он шепчет имя:

— Лупе.

Он начинает метаться — медленно, тяжело ноги отбрасывают, руки отпихивают одеяло. Пот выступает на лбу, слюна пузырится и сочится по небритой левой щеке.

— Где маленькая собака?

Во сне он не может найти ее. Слишком много дыма и взрывов, глухих раскатистых ударов, и балка раскачивается в летящей пыли среди руин кухни, а на столе стоит бутылка кока-колы, и по ней стекает кровь. Человек с поврежденным локтем поднимает с пола пластмассовый собачий ошейник.

— Здесь собака! Эй! Собака!

Он вскидывается за секунду до того, как срабатывает будильник.

«Я у себя в кабинете, на выдвижной софе».

Собственное дыхание кажется громче металлической трели звенящего на конце стола будильника. Он выключает звонок. Минута, чтобы успокоить дыхание. За окном на третьем этаже еще темно, и утренний Манхэттен сияет обманчивой тусклой безмятежностью. Десять миллионов человек еще спят, но скоро их коллективное сознание будет грубо разбужено.

Чувствуя тошноту, добирается до уборной, но рвет его только желчью.

«Для Джилл Таун все готово. Наступает черед Фрэнка Грина, последнего в списке Мичума».

Он прогоняет сон: чистит зубы, принимает душ — такой горячий, что повышается температура тела, а кожа на животе и спине покрывается красными пятнами. Вернувшись в кабинет, проходит по мягкому ковру к платяному шкафу позади большого письменного стола и вытаскивает с верхней полки комплект термобелья, выцветшие, грязные синие джинсы, фланелевую рубашку в черно-красную клетку и непромокаемые туристические ботинки на резиновой подошве. Охотничья куртка, ярко-оранжевый жилет и соответствующая им кепка на меху сложены в большом выдвижном ящике. Чехол с винтовкой лежит в тайном отделении в глубине шкафа. Это отличный кожаный чехол для — согласно рекламе в «Интернет ган» — «лучшего оружия, доступного в наши дни современному охотнику».

Прежде чем начать одеваться, человек с поврежденным локтем, морщась от боли, надевает гибкую локтевую шину. Зато теперь рука выглядит прямой.

«Когда исчезнет Фрэнк Грин, детектив уже никак не сможет нас найти».

Музыкант несчастных случаев, он сыграет сегодня на винтовке — так саксофонист извлекает ноты из металла. Он использует свои знания о скорости, траектории и попадании, чтобы послать стальную полуторадюймовую пулю и изменить мир.

Внизу, в длинном, узком коридоре, он заходит в кухню — каморку, какими обычно бывают офисные кухни, — в сущности, нишу, крохотную, но функциональную: застланный линолеумом пол, стойка с покрытием из огнеупорного пластика и ряд выкрашенных белой краской шкафчиков по три полки в каждом. Включает кофеварку. Мурлыча на одной ноте — скорее мантру для сосредоточенности, чем песню, — достает из маленького, перегруженного холодильника картонную коробку с яйцами, берет два и жарит яичницу-глазунью на тефлоновой сковородке.

В столь ранний час других людей в конторе нет.

В тостере поджариваются два ломтика белого хлеба. Человека не отвлекают ни аромат колумбийского кофе, ни шипение поджаривающихся яиц, ни запах пригорающих тостов. Пища — это горючее. Горючее — это логика.

В голове звучит голос из воспоминаний двухлетней давности, голос дружеский и уважительный: «Не забывай слов Сунь Цзы, дружище. «Идти вперед туда, где не ждут. Атаковать там, где не подготовились»».

Он доедает завтрак и выходит на улицу мимо кладовых первого этажа и пустого стола администратора. Проходит шесть кварталов до круглосуточного гаража — обычно он этим гаражом не пользуется, — выводит оттуда зеленый «шевроле-лумина», дает сторожу доллар, внимательно осматривает машину и кладет чехол с винтовкой, сделанный в виде футляра для саксофона, в багажник.

— Я и сам играю на трубе, — говорит сторож. — Каждую пятницу вечером выступаю в «Астории».

Седой человек с поврежденным локтем едет на Манхэттен, залитый каким-то серым предутренним светом. Все пронизано ощущением ожидания, нарастающей энергией, готовой извергнуться с наступлением дня. Из-под крышек канализационных люков вырывается пар. Светофоры управляют пустыми улицами, будто тренируясь для машин, которые появятся еще через час. Там и сям в окнах башен из стекла и бетона горят огни. В машине работает радио, по новостному каналу рассказывают о трудовом конфликте в Детройте. Он едет на север по магистрали имени Франклина Делано Рузвельта в сторону моста Уиллис-авеню, въезжает среди ажурных стальных конструкций в Бронкс и увеличивает скорость. Дальше на север — по шоссе имени майора Дигана, дороге Кросс-каунти и Хатчинсон-Ривер в Коннектикут, — не нарушая скоростной режим, чтобы не привлекать внимания полиции.

К девяти он оказывается в западном Массачусетсе и достигает исторического городка Грейт-Баррингтон. Там, проехав мимо белых церквей и сетевых ресторанов (в архитектуре — перетягивание каната между традицией и новаторством), находит главный торговый центр. Красный «форд»-пикап с помятой пассажирской дверью стоит в третьем ряду стоянки напротив супермаркета «Прайс Чоппер», вторым слева — там, где и обещал черноволосый Купидон. Магнитная коробочка с ключами спрятана под левым задним крылом. Несколько минут спустя седой выезжает из города на восток по шоссе 23, идущему через осенние Беркширские холмы.

Мысленно он слышит голос:

— Послушай, приятель, Сунь Цзы говорил: «Самая лучшая война — разрушить планы врага».

У таблички «Ревирский государственный парк» он резко сворачивает налево — на крутой спуск через сосновый лес. За первые полмили ему попадается по крайней мере еще полдюжины пикапов, принадлежащих другим охотникам на оленей, которые на денек отпросились с работы, чтобы пострелять из ружей, забить зимние морозильники, выпить рому и побродить по лесам в ярко-оранжевых жилетах и шапках.

Поглядывая на одометр, он едет две с половиной мили по сужающейся дороге, пока не замечает — точно как и обещал Купидон — брешь между двумя вечнозелеными деревьями и серый валун, на котором какой-то придурок намалевал «Уэнди+Скотт».

Охотник, каких сегодня в Массачусетсе тысячи — с винтовкой и биноклем, — он быстро поднимается по заросшему лесом склону, следуя голубым меткам на деревьях.

Он не встречает других охотников, но видит ориентиры, о которых рассказывал Купидон: дуб с вырезанной на стволе надписью «Голубая любовь», пруд, заросший увядающими кувшинками, полуобвалившуюся трубу — остатки хижины какого-то первопоселенца.

Седой сходит с тропы в заросли ежевики. Добрый знак, думает он, уклоняясь от веток, потому что колючки отгоняют отсюда большинство охотников и, судя по царящей вокруг безмятежности, он один.

Наконец, в точном соответствии с описанием, полученным от Купидона, он видит каменную стену — границу земельного участка какого-то давно умершего пионера — и груду гранитных глыб, из которой пророс крепкий дуб: две толстые ветви отклоняются вправо и влево, образуя гигантскую букву V — знак победы жизни. Правая ветвь такая низкая, что на нее можно облокотиться. Дальше за лесом — ярдов через тридцать — еще одна грунтовая дорога карабкается на гребень холма и исчезает за ним. В данный момент на дороге никого нет.

Двигаясь не спеша, с ленцой, человек с поврежденным локтем смотрит на часы, удобно устраивается на суку дуба, пристроив винтовку на локтях, и наводит бинокль на вершину холма. Из-за шины на локте рука ноет, но он усилием воли отгоняет боль.

«Фрэнк Грин каждое утро, в любую погоду, поднимается на вершину этого холма на горном велосипеде — где-то от десяти до десяти двадцати», — сказал Купидон.

Сейчас 9.49.

«Велосипед красный, фирмы «Трек». Шлем синий. Он всегда ездит один и обычно с плейером».

Откуда-то из леса доносится звук выстрела, но сегодня в этой части штата звуки выстрелов так же естественны, как стук движка в машине.

9.55.

9.59.

Ровно в десять на вершине холма что-то мелькает. Человек с поврежденным локтем сосредоточивается и видит в оптический прицел, как огромный олень перескакивает через дорогу и исчезает среди деревьев.

Охота на оленей седого не интересует.

В 10.18 поднимается ветер, и ему приходится прислушиваться, чтобы различить за вздохами ветра приближение машины или горного велосипеда, который мог бы взбираться на холм.

В 10.41 он бормочет: «Черт».

В 10.52 он сдается и начинает слезать с дерева, но тут слышит пыхтение: кто-то взбирается по дороге с другой стороны холма.

Оптический прицел поднимается.

На вершине холма, пошатываясь, показывается женщина. Утренняя пробежка…

Закон штата Массачусетс запрещает стрельбу на расстоянии ста ярдов от дороги. И, полагаясь на защиту закона, каждый октябрь десятки туристов и любителей бега или спортивной ходьбы выбираются на лесные дороги в охотничий сезон. Они трусят себе — самоуверенные, как участники Боксерского восстания в Китае, которые шли на пушки, веря, что неуязвимы для огня.

И каждый год кто-то погибает от шальных пуль — несчастный случай.

Но не похоже, что сегодня утром несчастный случай произойдет с Фрэнком Грином.

В одиннадцать взбешенный стрелок покидает свой насест и возвращается в торговый центр. Находит телефон-автомат — это безопаснее сотового телефона — и звонит в Нью-Йорк.

— Попробуй проверить конюшню, — советует Купидон.

Раздраженный и разочарованный, седой возвращается по шоссе 23 к поселку Ланкастер-Фоллз. В душе словно разверзается воронка, затягивая его в привычный сон. Снова запах пыли и вопли умирающих собак.

Ланкастер-Фоллз оказывается таким мелким, что он едва не проезжает мимо, — несколько деревенских домов на обочине. Почта (она же магазин), белая церквушка с колокольней, кирпичное здание добровольной пожарной охраны и какой-то неуместный здесь претенциозного вида мебельный салон, обслуживающий людей с более высокими доходами. Из тех, кто приезжает в Беркшир летом — ради Тэнглвудского музыкального фестиваля, танцевального фестиваля в Джейкобс-Пиллоу, Шекспира в Горном театре, а не для убийства Фрэнка Грина.

Доска объявлений перед магазином рекламирует ашрам, где посетители могут петь мантры, массаж сиацу на дому и «светотерапевта», который, если верить объявлению, «смягчит боль, успокоит душу».

Но человек с ноющим локтем, неуспокоенный, просматривает приколотые к доске визитки, пока не находит нужную — «Конюшни В-и-Р». На карточке рисунок: контур коня, несущего всадника ковбойского вида. Ниже напечатан адрес.

Вернувшись в машину, седой едет дальше мимо молочных ферм и обшитых вагонкой домов, стараясь убедить себя, что сегодня Фрэнк Грин не появился в обычном месте потому, что заболел гриппом, сломал ногу или был вынужден с утра работать.

У большого щита «Конюшни В-и-Р», приколоченного к дереву возле белой бревенчатой ограды, он поворачивает направо, едет еще четверть мили мимо загона, где пасутся кобыла с жеребенком, потом за полем, поросшим травой и ромашками, появляются красный дом и конюшня.

Седой дает задний ход, съезжает с дороги, оставляет машину под деревьями и идет обратно с биноклем в руках. Занимает позицию в дубовой рощице — на этот раз, чтобы наблюдать за ранчо.

Чернокожий мужчина с седыми волосами выходит из конюшни, несет вилы.

В окне дома видно, как на кухне чернокожая женщина, тоже седая, вытирает тарелки.

Человек с ноющим локтем ждет. Давным-давно съеденный завтрак уже переварен, в животе бурчит, но он не обращает внимания. Примерно через час к ранчо подъезжает фургон «плимут», из которого вылезает полдюжины молоденьких девушек. Чернокожий подводит к девушкам оседланных коней, и вся компания — мужчина и девушки — рысью пересекает пастбище и исчезает в лесу.

Через час они возвращаются.

В шесть чернокожий заходит в дом, а в семь выходит, одетый в темно-коричневые широкие брюки и болотного цвета куртку на молнии. Он уходит куда-то за дом. Человек с больным локтем слышит рев мотора, и белый «фольксваген-пассат» едет в его сторону по грунтовой дороге. Седой бежит к своей машине и едет следом.

Чернокожий едет на восток, по шоссе 8 в городок Ли, и там останавливается возле ресторанчика под названием «Морган-хаус».

К тому времени, как человек с поврежденным локтем заходит внутрь, фермер уже сидит в маленьком баре, пьет то ли шотландское, то ли ржаное виски, грызет соленые крендельки, смотрит «Кто хочет стать миллионером?» и тихонько бормочет ответы на вопросы. Соседний табурет свободен, и убийца занимает его.

Разумеется, они начинают обсуждать вопросы викторины. Обычный легкий треп, как бывает у незнакомых людей в баре. Седой притворяется, будто только теперь узнал, что чернокожего зовут Норман, что он держит конюшню, что переехал сюда четыре года назад из Бруклина «для разнообразия».

В ответ хозяин ранчо слышит ложь: его собеседник живет в Бостоне, работает в виноторговой компании, взял два дня отгула, чтобы поохотиться на оленей, но так и не увидел ни одного зверя — такое разочарование.

— А хуже всего, — говорит приезжий, заказывая пиво «Сэм Адамс» для себя и еще виски «Уайлд терки» для собеседника, — то, что моего приятеля, который и рассказал мне, какая здесь хорошая охота, нет в телефонном справочнике. Мы не созванивались два года, и он вполне мог уехать.

— А кто это? Городок у нас маленький.

— Его зовут Фрэнк Грин, — говорит человек с поврежденным локтем, и чернокожий смеется, потому что, объясняет он, мир очень тесен и Фрэнк Грин, хотите — верьте, хотите — нет, работал у него в конюшне и уехал только вчера утром.

— Вы шутите, — говорит убийца и тоже смеется, надеясь, что его огромный гнев, его смертельная ярость незаметны. — Он работал у вас?

«Я упустил его из-за Мичума».

— Насколько я понял, у него возникли какие-то проблемы в Нью-Йорке, и он вернулся туда. Очень жаль. Он хорошо ладил с лошадьми. Это закон Мерфи. — Чернокожий поднимает стакан.

— Ладил с лошадьми, да? Не знал за Фрэнком таких талантов.

«Я упустил его, потому что Мичум все затормозил».

Чернокожий заказывает еще выпивку и говорит, что в известном смысле Фрэнку Грину с животными было легче, чем с людьми. Фрэнка тянуло к четвероногим, говорит он и добавляет, что Фрэнк мог часами говорить с лошадьми, чистить их.

— Но когда доходило до людей, робел. Я нанял его потому, что пожалел. Он экономил. Читал книги. Сидел у себя в комнате.

— Не знаете, куда поехал Фрэнк?

— По-моему, он называл Куинс… или Бронкс. Одно из этих мест. Купил на сэкономленные деньги старый фургон и нагрузил удобрениями. Сказал, что продаст их в торгующие растениями магазины на Манхэттене. Сказал, что купил их здесь по дешевке, а там может получить кучу денег.

Человек с поврежденным локтем поднимает стакан, словно провозглашая тост за деловую хватку исчезнувшего Фрэнка Грина.

— За то, чтобы делать состояние — кто как может.

— Аминь, — кивает чернокожий, а тем временем сегодняшний победитель «Кто хочет стать миллионером?» под гром аплодисментов радостно улыбается над ста двадцатью пятью тысячами долларов, которые только что выиграл.

— Я сначала не понял, — говорит чернокожий. — Фрэнк, говорю, ты рехнулся? Что, черт побери, ты будешь делать в городе с тысячей фунтов удобрений? Там же асфальт на улицах. Удобрения? — говорю.

Убийца качает головой и ухмыляется, скрывая жжение в желудке.

«Что делать с удобрениями в Нью-Йорке?» — не из тех вопросов, какие задают в «Кто хочет стать миллионером?», но он, к несчастью, знает ответ.

Из них можно соорудить дешевую бомбу.

Глава 8

Подполковник Рената С. Уилкс носит на зеленом армейском кителе красно-белую нашивку «А» — знак принадлежности к Первой армии сухопутных войск, дислоцированной на северо-востоке Соединенных Штатов. Эмблема с золотым двухбашенным замком указывает на инженерные войска, а три серебряных значка — на службу в Ираке, в Боснии и на Гаити при президенте Клинтоне.

— Мичум… как дальше? — переспрашивает она.

Воорт сидит напротив за столом в ее угловом кабинете на шестьдесят втором этаже Всемирного торгового центра, над подземной стоянкой, где в 1993 году террористы взорвали дешевую бомбу, надеясь, что башня рухнет. Кабинет подполковника Уилкс украшают пальмы в горшках, детский рисунок и цветные фотографии, на которых она руководит — в метель — сооружением понтонного моста недалеко от Сараево. Забранные стеклопакетом окна выходят на юг — на Нью-Йоркскую гавань и Губернаторский остров, где инженерные войска сейчас демонтируют казармы, некогда вмещавшие две тысячи человек.

— Скоро у нас в Нью-Йорке останется всего горстка людей, — замечает она. — Форт-Тоттен в Куинсе покинут. Форт-Гамильтон в Бруклине закрывается. В Форт-Скайлере сокращают людей. Теперь мы почти все время тратим на демонтаж, а не на строительство. — Я знаю здесь почти всех и уверена, что никогда не встречала никакого Мичума Кифа, — продолжает маленькая чернокожая женщина. — Но давайте проверим.

Воорт вспоминает, как познакомился с подполковником во время расследования убийства аудитора штата Нью-Йорк, которая работала на этом же этаже. Тело женщины нашли в замусоренном парке неподалеку, тянущемся позади средней школы Стайвесанта и вдоль набережной Гудзона до Всемирного финансового центра. По ночам парк запирается — из соображений безопасности, — но одним июльским утром сторож открыл ворота и обнаружил полуобнаженное тело женщины, которую, как сказали судебно-медицинские эксперты, сначала изнасиловали, а потом задушили.

Полиция арестовала инженера, гражданского служащего инженерных войск, который ухаживал за покойной, прилюдно рассорился с ней в ресторане и в присутствии двух дюжин свидетелей орал: «Я тебя убью!» Но Воорт и Микки сняли с него подозрения и арестовали некоего бизнесмена из Белфаста, когда тот уже ехал в аэропорт, чтобы лететь домой. Погоня в «поезде А» стала гвоздем вечерних новостей.

— Я у вас в долгу, — сказала Воорту подполковник Уилкс, только тогда признавшаяся, что тоже встречается с тем инженером. Через полгода они поженились.

Сотовый телефон Воорта звонит, когда они с подполковником ждут, найдет ли ее подчиненная что-нибудь о Мичуме Кифе.

— Давайте, не стесняйтесь. Мне надо посмотреть чертежи, — говорит она.

— Плохие новости, Кон, — говорит Микки, когда Воорт отвечает на звонок. — Я в Клинтоне, — добавляет он, называя район, прежде известный как «Адская кухня». — Двадцать пятая улица возле Одиннадцатой. Здесь живет портье из «Королевского отеля» — тот тип, который дежурил, когда там был пожар в понедельник ночью. Он опознал Мичума по описанию в одном из двух погибших. Мне очень жаль.

У Воорта темнеет в глазах. Горло внезапно пересыхает, в виске стучит.

— Он уверен?

— С понедельника зафиксировано шестнадцать смертей в результате несчастных случаев: сердечные приступы, удар, автокатастрофа, пожар на кухне на Стейтен-Айленде, падение с лестницы в Бейсайде. К тому времени, как я начал, четырнадцать из них были опознаны. Неопознанными остались только двое из отеля, поэтому я начал проверку с них.

— Сгорел заживо, — шепчет Воорт. Его бросает в жар, кажется, что комната кружится вокруг него: он вспоминает, как видел по телевизору оранжевое пламя, вырывающееся из окна на третьем этаже отеля.

В нем поднимается волна гнева.

Он не раз видел жертв пожаров вблизи: сгоревшие лица, обуглившаяся, как у пережаренной курицы, кожа, раздувшиеся тела — в них не оставалось ничего человеческого.

— По мнению пожарной охраны, в отеле плохо следили за работой датчиков дыма, — продолжает Микки. — В той комнате не оказалось батарейки, но портье клянется, что вставил новую как раз накануне, когда проверяли сигнализацию. И Мичум спал, когда это произошло, — добавляет он, но, разумеется, оба знают, что Микки понятия не имеет о состоянии Мичума, когда вспыхнул пожар. Он просто пытается подбодрить друга.

Несколько мгновений Воорт не может сказать ни слова. Потом говорит:

— Ты сказал, что погибли двое…

Подполковник Уилкс, услышав слово «погибли», резко вскидывает голову, отрываясь от чертежей.

Воорт старается отрешиться от горя, чтобы заставить себя сосредоточиться на работе.

— А что с датчиком дыма в комнате того, другого, типа? Он работал?

— Тут еще один момент, — говорит Микки с некоторой заминкой — то ли из-за еще одной плохой новости, то ли от смущения. — Мичум и тот, другой, тип были в одной комнате. Они лежали вместе.

— Что значит «лежали»? — Но Воорт точно знает, что это означает.

— На том, втором, неопознанном трупе была легковоспламеняющаяся пижама. В нашей стране их запрещено продавать. Они индонезийские. Кто-то курил, и ткань загорелась, как бензин.

Головная боль стекает по позвоночнику, сводя мышцы спины.

— Мичум не был голубым, — говорит Воорт.

Пауза.

— Кон, чего ты ждешь от меня? Ты не видел его девять лет. Бывает, люди меняются. Эти двое не играли в скрэббл.

— Нет, — упрямо говорит Воорт. — Но если мы включим Мичума в список, получается, что четверо из шести погибли в результате несчастного случая. Больше шестидесяти процентов, Микки. Давай адрес и постарайся задержать его. Подожди меня. Здесь я почти закончил.

Воорт выключает телефон, встречается с пристальным взглядом подполковника, и в этот миг в кабинет входит еще один офицер: полный, апатичного вида лейтенант по имени Фрэнк Митчелл, которому Воорт был представлен раньше и который работает с компьютеризированным архивом на том же самом этаже.

— Полковник, никакого Мичума Кифа здесь нет, — говорит он Ренате Уилкс. — И человек с таким именем здесь не работал — по крайней мере после 1983 года. Более ранних данных у меня нет.

— А где-то еще в Нью-Йорке? — спрашивает Воорт.

Лейтенант отвечает, не сводя глаз со своего начальства:

— Мне придется поднимать его личное дело.

Он явно предпочел бы вернуться к тому, над чем работал до прихода Воорта. Но подполковник Уилкс говорит твердо, хоть и мягко:

— Займись, Фрэнк.

— Конечно, полковник.

— И пожалуйста, сейчас. Сколько времени понадобится?

Лейтенант пожимает плечами:

— Максимум двадцать минут. Мне надо только сделать запрос в главную базу округа Колумбия. Мистер Воорт, у вас есть номер карточки социального страхования этого человека? Это бы облегчило дело.

Он наконец смотрит на Воорта.

Воорт обдумывает, не позвонить ли матери Мичума на работу, учитывая срочность, но карточки у нее с собой не будет, и она сразу же поймет, что случилось несчастье. Нет. Он сам придет к ней и сообщит о случившемся — прежде чем обыскать квартиру Мичума. Но при мысли, что придется стать вестником смерти, тяжесть в желудке превращается в тошноту.

— Я знаю, в каком году он закончил Вест-Пойнт. Это поможет?

— Возможно. Мы с ними работали. Обычно они склонны к сотрудничеству. Может быть, я смогу получить его номер из их файлов. Как мне объяснить им свой интерес?

— Скажите, что я пытаюсь с ним связаться, — говорит подполковник.

— Есть, мэм. — Лейтенант делает поворот кругом и выходит.

— У меня такое ощущение, что вы знали погибшего, — говорит подполковник Уилкс.

— Мы вместе росли.

— Хотите кофе? Вашингтон все время сокращает наш личный состав, но увеличивает качество питания. Это не привлекает новобранцев, но по крайней мере мы пьем настоящий кофе, а не бурду, как раньше.

Тишина вдруг стала другой, какой-то страдальческой, и Воорт, глядя в окно, видит то ли дым, то ли пар, поднимающийся от заводов за рекой. Это напоминает о кремации, и, чтобы отвлечься, он спрашивает:

— Чем армия занимается в Нью-Йорке теперь, когда холодная война закончена?

— Здесь, как я уже говорила, строительством. Или скорее разрушением. В других кабинетах проверяют военных подрядчиков. Еще есть офисы на Лонг-Айленде. А разведка пытается уследить за всеми плохими парнями, которые приезжают и уезжают под прикрытием ООН.

— На мой слух это звучит как-то правоэкстремистски.

— Нет, все так и есть, — вздыхает она, добавляя заменитель сахара в дымящуюся керамическую кружку и подавая ее Воорту. — Иностранцы и дипломаты — по крайней мере те, что из бедных стран, — желают работать в ООН по двум причинам. Либо чтобы жить в стране, где можно пить воду из-под крана, либо чтобы шпионить за страной, где в один прекрасный день можно попробовать эту воду отравить.

— О ком вы?

— Ирак. Северная Корея. Ливия. Страны, с которыми у нас нет дипломатических отношений, тем не менее могут запихнуть людей в нашу страну, посылая их в ООН. Багдаду нужен шпион? Дайте ему дипломатический паспорт и пошлите в ООН в качестве торгового атташе. Оказавшись здесь, он может скрыться. Проехаться на заводы военных подрядчиков на Лонг-Айленде или нанять частный самолет в Ислипе и фотографировать входы, грузовые доки, ожидающие отправки запчасти. Может встретиться с недовольным инженером в «Макдоналдсе» на Шестой авеню. Может вскочить на ночной рейс в Кремниевую долину или нырнуть в подземку, чтобы встретиться с каким-нибудь продавцом информации в маленькой квартирке, каких в этом городе тысячи. И это не обязательно должен быть агент Багдада. Это может быть агент Токио, Пекина, Москвы или Тель-Авива.

— Должны же быть какие-то ограничения для их передвижений.

— Теоретически — конечно. Но разве можно в Нью-Йорке каждую минуту следить за пятью сотнями людей? Никогда не знаешь, какой дипломат настоящий, а какой поддельный. Черт возьми, Воорт, армия, ФБР, министерство юстиции — все мы здесь. Вот почему обычные люди не могут найти в городе наемную квартиру, — усмехается она. — Все снято цэрэушниками.

— Вы сами говорите, как агент ЦРУ.

— Я говорю, как женщина, бывший муж которой был агентом ЦРУ. Это идеальная работа для мужчины, Воорт. Не хотите разговаривать с женой? Просто найдите работу, где предписано молчать или лгать. А вот и лейтенант. Что у вас, Фрэнк?

— Вест-Пойнт охотно пошел навстречу. — Лейтенант Митчелл показывает компьютерную распечатку. — Вот его номер карточки социального страхования. Ваш человек ушел из армии два года назад.

Это совпадает с тем, что говорил Мичум.

— Уволен с хорошей аттестацией и сохранением привилегий, — продолжает лейтенант.

— Здесь сказано почему?

— Нет, но все выглядит нормально. Форт-Драм, Форт-Брэгг, — лейтенант перечисляет места, где служил Мичум. — Он, похоже, работал с компьютерами. Модернизация систем в разных фортах.

— Но уволился до истечения срока.

— Ага.

— В каких случаях человека увольняют с положительной характеристикой?

— Причин может быть масса. Часто — по медицинским. Повредил спину, играя в баскетбол. Или стресс. Моего зятя так уволили потому, что он плохо уживался с людьми. Сошлись на том, что всем будет лучше, если он уйдет.

— Могу я получить копию? — спрашивает Воорт.

— Простите, — говорит подполковник. — Законы о защите частной жизни. Чтобы отдать досье военного, мне нужен официальный запрос. — Но кладет распечатку на стол — перед Воортом. — Лейтенант, на пару слов в коридор, — говорит она.

Как только дверь за ними закрывается, Воорт достает блокнот и быстро переписывает всю информацию из распечатки. Вроде бы ничего странного.

Когда подполковник возвращается, то восклицает:

— О нет, неужели я оставила распечатку на столе? О чем я думала?

— Вы можете позвонить какому-нибудь знакомому и узнать подробности этого увольнения?

— Дайте подумать. Его последнее место службы — Форт-Брэгг в Северной Каролине. У меня там есть друзья. Я попробую и позвоню вам сегодня попозже.

Брэдли Лихт, ныне безработный ночной портье в «Королевском отеле», оказывается еще и второкурсником юридического факультета Колумбийского университета, подрабатывающим на жизнь. Это среднего роста лысеющий блондин с кукольным личиком и грушевидной фигурой. На нем джинсовая рубашка и брюки. Трехкомнатную квартиру на третьем этаже на Двадцать пятой улице ему завещала — по средневековому городскому закону о контроле над арендной платой — покойная мать. Поскольку мать поселилась в квартире площадью тысячу девятьсот квадратных футов[90] в 1943 году и в завещании потребовала, чтобы Брэдли никогда не переезжал оттуда, арендная плата остается жалких 150 долларов в месяц, и разъяренный домовладелец не может его выселить.

— Большое подспорье, поскольку стипендию я не получаю, — говорит Брэдли.

Воорт и Микки сидят с ним в гостиной. Венецианское окно выходит на узкую улицу с массой авторемонтных мастерских, чьи грабительские цены убеждают никогда не ломаться на Манхэттене. Воорт довольно часто бывал на этой улице по делам службы. По ночам вдоль нее выстраивались ряды проституток, которые делали минет прямо в машине или кололи героин позади припаркованных машин техпомощи. Самые отчаянные проститутки продолжали работать и днем — подрабатывали на наркотики, на содержание сутенеров или больных СПИДом детей.

— Это точно тот человек, который снял комнату, — говорит Брэдли, когда Воорт показывает ему взятую у Линн фотографию Мичума.

— Опишите второго.

Описание, особенно когда доходит до обесцвеченных пятен на шее, соответствует портрету человека, который, Воорт теперь уверен, следил за Мичумом в таверне «Белая лошадь».

— Вы помните его имя?

— Он не назвался. Просто вошел и спросил того, первого. Принес с собой коробку конфет. Я подумал, они любовники и он хочет помириться после ссоры.

— Не помните, говорил ли кто-нибудь из них что-то еще?

— В ту ночь в отеле было оживленно. В нашем квартале было церковное собрание, приезжали иногородние. Миллион вопросов. Безопасно ли выходить? И тому подобное.

— Вы помните хоть что-то, что говорил Мичум?

— Он выглядел спокойным. Нет, не спокойным. Знаете, таким озабоченным, нахмуренным.

— Они когда-либо приходили или уходили вместе?

— Я никогда не видел их вместе. Помнится, я говорил тому, второму, что не могу впустить его без разрешения. Но люди часто проводят любовников тайком, чтобы сэкономить двойной тариф.

— Может быть, вы что-то слышали о них от горничной или других жильцов? И нам понадобится связаться с горничной.

— Теперь, когда вы спросили… Немец из соседнего с ними номера позвонил и пожаловался, что у них слишком громко включен телевизор. Я позвонил, чтобы попросить приглушить звук, но никто не ответил. Мы были слишком заняты, чтобы послать коридорного. А потом начался пожар.

— Сосед слышал что-нибудь еще?

— Если и слышал, то не сказал. — Брэдли вздыхает. — Вот бедняги, — добавляет он. — Подумайте, уж в двадцать первом-то веке голубые могли бы просто, без помех, делать что хотят. Но мы по-прежнему вынуждаем их притворяться, скрывать, кто они, от друзей и родных. У меня есть приятель-гей, а его родители до сих пор не в курсе. Его это убивает.

Воорт просто слушает и надеется: вдруг Брэдли, говорящий несколько бессвязно, вспомнит что-то еще или, расслабившись, добавит какую-то деталь, а это окажется серьезной уликой. Большая комната залита солнцем из окон во всю стену, несмотря на вделанную в стекла защитную проволоку. Книги по юриспруденции, сваленные на полу между растениями в горшках, массивный диван, чудовище 1950-х годов, вероятно, унаследованный вместе с квартирой. Черно-белый телевизор «Зенит», множество настольных игр вроде скрэббла и «Монополии» на книжной полке и старинный плакат к фильму «Женщина-оса», на котором оса с лицом красивой женщины сжимает в лапках крохотного вопящего мужчину.

Брэдли уходит в уборную.

— Погляди на этого парня. Он напоминает мне половину дел, которые мы расследуем, — говорит Микки.

— Кто-нибудь еще посещал Мичума, когда он был в отеле? — спрашивает Воорт, когда Брэдли возвращается.

— Не помню такого.

— Он куда-нибудь звонил?

— Звонки идут напрямую в город, не через коммутатор. А все записи сгорели при пожаре. И я не помню имени того немца.

— Где вы теперь будете работать? — спрашивает Воорт: он действительно беспокоится, но также помнит, как важно расспросить человека, вызвать на откровенный разговор, дать возможность вспомнить что-то важное или, в случае неудачи, создать связь, чтобы позже, если источник что-то вспомнит, он взял телефон и позвонил.

— В университете неплохая служба трудоустройства. Сегодня у меня назначено два собеседования. В «Хилтоне» нужен ночной портье.

— Хотите, мы вас куда-нибудь подбросим? — предлагает Воорт. — Мы едем в центр.

— Я вам признателен, но не надо. Мне надо позаниматься до собеседования. Я… я сам проверял батарейки в том датчике. — Нахмурившийся Брэдли качает головой. — Следователь смотрел на меня так, будто не верил ни одному слову, но, клянусь, я знаю, насколько важна сигнализация. Когда я был совсем маленьким, в этой квартире начался пожар, и сигнализация разбудила нас, спасла маму и меня. Говорю вам, накануне сигнализация работала. Может быть, от жара батарейки взорвались, а может быть, когда расплавился пластик, они просто выпали.

— Вполне возможно, — говорит Воорт, видя, что Брэдли, как любой порядочный человек, волнуется, не могла ли его небрежность, пусть даже в какой-то мелочи, привести к смерти.

— Дымовая сигнализация должна была бы разбудить их, — говорит Брэдли. — У них было время уйти.

«Дело не в отсутствии предупреждения. Дело в том, что Мичум не мог выйти».

Пока Воорт едет в центр, страшась предстоящей встречи с Линн Киф, подполковник Рената С. Уилкс во Всемирном торговом центре просматривает план работ по углублению дна в гавани и жует ленч — принесенные из дому блинчики с курицей. На столе звонит внутренний телефон.

— Полковник Грей на линии один, — говорит диспетчер. Это звонит друг подполковника еще по курсам военной подготовки, ныне руководящий военным транспортом в Форт-Брэгге, где, согласно досье, служил до увольнения Мичум.

— Привет, Сладкий Рей. — Она приветствует его старым прозвищем. Миниатюрный полковник Грей настолько похож на знаменитого боксера,[91] что, когда он в штатском, у него до сих пор просят автограф.

— Рената, я тут порасспросил народ о том офицере. — Грей растягивает слова, как истый уроженец западного Арканзаса.

— Почему его уволили?

— Официально или неофициально?

— Официально.

— Проблемы с позвоночником.

— А неофициально?

— Сексуальные проблемы. У него был роман с женатым офицером. Мужчиной.

Подполковник Уилкс откладывает блинчик. Она достаточно услышала из утреннего телефонного разговора Воорта, чтобы понять: старый друг Воорта оказался геем. Но ей все равно кое-что непонятно.

— А почему же в досье этого нет? Почему его не уволили за недостойное поведение?

— Потому что здешний генерал знал отца Мичума, служил с ним во Вьетнаме. Другой офицер подал в отставку. Никто не хотел скандала. Круговая порука, Рената. Мичум пообещал проконсультироваться у психоаналитика, поэтому вместо карцера обоих по-тихому уволили. Мне бы такие связи! А то я не могу, черт возьми, даже замять штраф за нарушение правил движения.

— Могу я повторить здешней полиции то, что ты рассказал?

— Насколько я понимаю, у парня было двойственное отношение к армии. Он пытался быть достойным отца и брата, но при этом чувствовал себя в своем теле, как в ловушке, — и тому подобный психиатрический вздор. Если хочешь рассказать это своему приятелю-детективу, рассказывай без протокола. Нас и так достаточно трепали в прессе насчет того, кто кого трахает. Журналистам не интересно писать о том, насколько армии нужны новое оружие или деньги, или о том, почему мы каждый год теряем новобранцев. Они лучше сосредоточатся на сексе. А кто воспитывает этих людей? Бульварные газетенки!

— Воорт может сохранить секрет.

— А откуда вообще интерес к Мичуму? Снова вляпался на сексуальной почве? — спрашивает протяжный голос из Северной Каролины.

— С сексом для него покончено, — отвечает подполковник Уилкс.

К трем часам, поговорив с подполковником Уилкс и не найдя ничего полезного в квартире Мичума, Воорт смотрит, как начальник детективов Нью-Йорка Хью Аддоницио расхаживает по кабинету на тринадцатом этаже Полис-плаза, один. Эрни, ротвейлер Аддоницио, названный в честь Эрни Харуэлла, старого бейсбольного комментатора из «Бруклин доджерс», спит в углу под последним украшением, повешенным Аддоницио на стену, — вставленной в рамочку первой полосой «Нью-Йорк миррор», с прискорбием извещающей, что «Доджерс» переезжают в Лос-Анджелес.

— Никто больше не сидит на месте, — вздыхает Аддоницио. — Отъезд этих ребят стал величайшим разочарованием в моей жизни.

Во время паузы, означающей «до сих пор, поскольку на следующей неделе я ухожу на пенсию», Воорт спрашивает:

— Я спросил, могу ли я съездить в Чикаго?

— Я просто хочу понять, — говорит Аддоницио. Это массивный мужчина шестидесяти одного года с мускулами штангиста, густыми белыми волосами итальянского магната из мира моды, бледностью онкологического больного и коварством угандийского диктатора. — В департаменте пожарной охраны считают, что Мичум погиб в результате несчастного случая. Военные подтверждают, что он был геем. Никаких связей между смертями других людей не просматривается, а доктор с Пятой авеню жива-здорова — занимается спортом, гуляет себе.

— Возможно, за ней следит ФБР, — говорит Воорт.

— И что это означает? Мы не имеем ни малейшего понятия. А ты, — продолжает Аддоницио, — после двухмесячного отсутствия забрасываешь служебные дела и занимаешься расследованием, которое даже не официальное.

— Ты можешь сделать его официальным.

— Потому что ты — абсолютно бездоказательно — решил, будто Мичума убили?

— Он дает мне список людей, погибших в результате несчастных случаев. И в ту же ночь сам погибает от несчастного случая.

— Ты решил, что он не гомосексуалист, несмотря на то что говорит о нем армия.

— Дело не в том, был он гомосексуалистом или нет.

— И теперь ты хочешь снова взять отпуск и летать по всей стране, чтобы разгадать, что случилось со всеми остальными. Как будто у нас здесь работы мало.

— Мичума убили здесь. Джилл Таун по-прежнему здесь. Все эти смерти как-то связаны, и отправная точка здесь. Я буду тратить свои собственные деньги.

— И время управления.

— У меня осталось время от отпуска.

— К черту отпуск, — огрызается Аддоницио. — Я не собираюсь отнимать у тебя отпуск. Если дело стоит того, чтобы ты им занимался, оно стоит и того, чтобы заниматься им в рабочее время.

— Послушай, — говорит Воорт, — я два часа провисел на телефоне и поговорил со всеми нью-йоркскими рекрутинговыми фирмами из «Желтых страниц». Ни в одной из них никогда не слышали о Мичуме Кифе. Мы поищем еще в Уэстчестере и Нассау, но он говорил, что работает в Ист-Сайде.

— Может, он работал в какой-нибудь ультрачастной фирме, из тех, что не размещают объявления в «Желтых страницах». Они набирают клиентов в разреженной стратосфере, из которой эти ученые гарвардские мужи с магистерскими дипломами, — Аддоницио пародирует манеру речи «бостонских браминов», — никогда не спускаются.

— С ними я тоже говорил. Позвонил людям с Уолл-стрит и получил частные номера.

— Микки тоже наплевал на служебные обязанности, или мне увольнять только тебя?

— Полчаса назад позвонили копы из Ланкастер-Фоллза и сказали, что живой, дышащий тип, о котором мы спрашивали, там, насколько им известно, даже не живет. Мой отец говаривал, что когда перед тобой масса бессмысленных фактов, то обычно под ними прячется один большой факт, который и увязывает их все вместе.

— Еще твой отец советовал никогда не пытаться надуть лейтенанта Фахи в покере, но сам все время пытался. Не обижайся, но ты не знал, каким стал твой приятель.

— Утром я провел два часа с мамой Мичума. Она в больнице, ей дают успокоительное.

— Два часа на разговор с его матерью. Еще два часа на телефоне. Добавим время в пути. Сколько дел у тебя на столе? Тебе не приходило в голову, что личный интерес к этой истории затуманивает тебе зрение?

— Наоборот, улучшает.

— Но ты признаешь, что вовлеченность заставляет тебя игнорировать служебные дела?

— Каждое дело, над которым я работаю, заставляет меня игнорировать другие.

— Ну, я бы сказал, мы сегодня достигли значительной степени разногласий, — ворчит Аддоницио. — Не говоря уже о том, — добавляет он, распаляясь, — что девять лет спустя этот твой дружок оказался голубым, а ты не имеешь ни малейшего представления, как он провел эти годы. Вместо того чтобы признать, что он спал с мужиками — между прочим, умер он в одной постели с мужиком, — ты упрямо делаешь вывод, что тот тип не был его любовником. Итак, незнакомец залез в постель к твоему приятелю не ради секса, умышленно надел легковоспламеняющуюся пижаму, а потом просто взял и поднес зажигалку к ортопедическому матрасу. У нас теперь один плюс один равно двенадцати, да? И кстати говоря, при всем должном уважении к твоему другу, он все это время что — просто лежал и напевал? Ты понимаешь, как по-идиотски это звучит?

— Превосходная логика, — отвечает Воорт. — Но во-первых, четверо мертвецов из шести не означает «отсутствие доказательств», во-вторых, тот самый тип, который следил за Мичумом в таверне, умер в одной с ним комнате.

— Любовник следил за ним, чтобы увидеть, с кем он идет в ресторан. Ревность, Воорт, серьезный фактор мотивации.

— Позволь сказать тебе одну вещь. Кем бы ни был этот тип, он не был любовником Мичума. Поэтому, если допустить — просто в качестве предположения… ну, подыграй мне на минутку, — если допустить, что Мичум не был геем и что тот тип следил за ним… Мне это кажется чертовски обоснованным, ведь портье его опознал… В общем, телевизор в номере был включен на полную громкость не просто так, а потому, что перед пожаром Мичума пытали. Они знали, что мы встретились в ресторане. Возможно, они пытались узнать мое имя или что он мне рассказал. Он знал: что-то происходит. А еще, если он не гей, то мы имеем дело с группой, столь преданной своему делу, что один из них по доброй воле погиб, чтобы скрыть их существование. Что еще они скрывают? Что еще они планируют? Что Мичум хотел с моей помощью подтвердить?

— Приятно видеть столь развитое воображение, — кисло замечает Аддоницио, качая львиной головой. — Ты — специалист по сексуальным преступлениям, наверное, лучший из всех, с кем я работал. Но ты не специалист по теориям заговоров и, черт побери, не секретный агент. Знаешь, на кого ты сейчас похож? На моего племянника Гэса. Он живет в Вашингтоне — в цокольном этаже — и все стены обклеил статьями о Джоне Ф. Кеннеди. Воорт, твоя работа — улицы. Почему бы тебе не остаться на них?

— Я должен на это ответить?

— Мне бы хотелось услышать ответ хоть на что-то, — отзывается Аддоницио, встает, подходит к окну и проводит пальцами по густым волосам. — Основная моя проблема в том, что в девяти случаях из десяти ты оказываешься прав. — Аддоницио вздыхает и поворачивается к Воорту: — Лети в Сиэтл. Лети в Чикаго. Лети, черт тебя побери, куда хочешь, но время от времени звони сюда и говори кому-нибудь, что с тобой самим не приключилось несчастного случая. Если кто-то тут крутит, поймай его. Если кто-то преследует ту докторшу, останови его.

— Спасибо.

— Пусть Микки и Хейзел проверят имена из списка Мичума, не привлекая ФБР, Министерство юстиции и кого там еще упоминала доктор. Поработайте с ней еще. И я не шучу: будь начеку. С копами тоже бывают несчастные случаи. Самому не верится, что я вообще слушаю тебя. И все расходы за наш счет.

— Я сам за все заплачу, — говорит Воорт. — Дело будет не дешевое. А управлению деньги нужны больше, чем мне.

— Воорт!

— Что?

— Деньги всем нужны больше, чем тебе.

Глава 9

Каждый год в результате несчастных случаев погибают тысячи американцев. Тонут во время купания. Выбегают на улицу прямо под колеса приближающихся машин. Прибираются в подвалах, стоя босиком в воде, бездумно вставляют лампочку в патрон, и ток бьет в сердце по старой проволоке. Случается передозировка наркотиков. Аллергия на пчел. В человека может случайно ударить молния, на него могут упасть осколки стекла с высотного здания. Люди погибают, когда у автобуса не срабатывают тормоза на крутом склоне. В конце концов, можно укусить сандвич — и кусок ростбифа застрянет в горле.

Самолет отрывается от земли так резко, что в салоне эконом-класса через проход открывается полка для багажа. Оттуда вываливается кожаный «дипломат», чудом не попав в японского бизнесмена, пытающегося сосредоточиться на «Уолл-стрит джорнал».

— Самолет попал в зону турбулентности, — объявляет пилот. — Но через двадцать минут мы уже приземлимся в аэропорту О'Хара.

Воорт откидывается на спинку кресла и старается не думать о несчастных случаях. Гигантский «боинг» авиакомпании «Дельта эйрлайнз» вырывается из облаков, и внизу появляется унылое лоскутное одеяло уменьшающихся полей и разрастающихся пригородов. По иллюминатору барабанит дождь. Под крыльями заложившего вираж самолета появляется озеро Мичиган. Вдали, подобный видению Страны Оз, очерчен силуэт стеклянной башни Сирс-тауэр, современного чуда света со Среднего Запада.

— Вы в Город Ветров по работе или отдохнуть? — раздается справа. Женщина погрузилась в книгу под названием «Террорист», как только два часа назад они вылетели из аэропорта. Нарочито спокойный голос означает, что она очень боится и пытается отвлечься.

— По работе, — отвечает Воорт, поняв, что перед ним жительница Нью-Йорка. Он давно заметил, что ньюйоркцы обычно заговаривают с попутчиками под самый конец рейса. Пассажиры из других городов без труда затевают разговоры с незнакомцами, но для ньюйоркца незнакомец означает дискомфорт. Человека, слишком быстро заговорившего с попутчиком, они сочтут просто придурком.

— Я к сестре, — говорит женщина. — Но каждый раз, когда я лечу самолетом, случается гроза.

Пальцы так стиснули подлокотники, что побелели костяшки. Женщине около сорока, некрасивое, квадратное лицо, очки для чтения висят на черном эластичном шнурке. И нервная, робкая улыбка.

Самолет поднимается, ныряет, выправляется.

— Эти самолеты тестируются на всевозможные опасные ситуации, — говорит Воорт, чтобы успокоить ее, хотя сам, учитывая события последней недели, не в силах отделаться от мысли: но не на случай бомбы в грузовом отсеке и не на случай фальшивых механиков, которые могут покрутить настройки приборов.

Женщина продолжает говорить, и Воорт узнает, что эту поездку в Чикаго она подарила сама себе на день рождения. Сестра работает няней в «Петле», у нее трое детей. Ее мужа, вице-президента отделения «Ай-би-эм» в Уэстчестере, обхаживает элитная манхэттенская фирма «охотников за головами», предлагающая работу в Чикаго.

— А как фирма называется? — спрашивает с проснувшимся интересом Воорт, надеясь, что совпадение может оказаться полезным.

К сожалению, выясняется, что эту фирму он уже проверял и Мичум там не работал.

— А какие есть еще элитные фирмы в этой области? — спрашивает он.

— О, я не интересуюсь. С четырьмя детьми я занята полный рабочий день.

Колеса касаются земли, и пассажиры начинают хлопать, благодаря за жизнь и безопасность. За то, что стальная машина весом четыреста тысяч фунтов перевезла их по небу без неприятностей и разочарований.

У Воорта с собой только взятый в салон небольшой кожаный чемодан, поэтому он берет пиджак и куртку и направляется к стоянке такси. В авиабилете числятся еще три города, которые нужно посетить за несколько дней, поэтому приходится торопиться. Но в тот момент, когда он выходит из аэровокзала, перед ним словно разверзается бездна.

— Мне надо в Скоки. — Его догоняет все та же женщина, неся чемодан гораздо меньший, чем можно было бы вообразить. Скоки — северный пригород, смежный с Эванстоном, куда направляется Воорт; факт, о котором он ей не упоминал. Женщина улыбается ему, как лучшему другу, ведь они болтали минут пятнадцать. — Если вам в ту же сторону, можем взять такси на двоих, — говорит она, заглядывая ему в глаза.

Интересно, как произошел «несчастный случай» Чака Фарбера, думает Воорт по пути к стоянке. Какой-нибудь дружелюбный незнакомец попросил разрешения зайти в дом, чтобы выпить стакан воды? А «сердечный приступ» у Лестера Леви начался, когда какой-то неприметный человек, вооруженный зонтом с острым наконечником, подобрался поближе в вестибюле здания, где тот работал?

«Я становлюсь параноиком».

— На самом деле мне в другую сторону, — лжет Воорт. — И я не тороплюсь. Берите это такси. Я возьму следующее.

«Назвал ли Мичум мое имя?»

Женщина благодарит, подает розовый чемоданчик шоферу, садится в машину и машет Воорту рукой. Она не смотрит на номер следующего в ряду такси.

Но Воорт запоминает номер машины, на которой она уехала.

«Если следишь за человеком в аэропорту, — вспоминает он давний совет пожилого детектива, — и тебе кажется, что он об этом подозревает, возьми такси раньше его, вели водителю отъехать в сторону, не выезжая из аэропорта, и подожди, пока твой человек проедет мимо».

Раздается грохот, сигналят автомобильные гудки. В тридцати ярдах позади, на изгибе подъездной дороги к аэровокзалу, — безобидная «жестянка»: столкнулись «рейнджровер» и прокатный пассажирский микроавтобус.

Такси той женщины он больше не видит, а в девять утра движение на автостраде имени Джона Ф. Кеннеди, по которой машина едет к озеру, небольшое. Накануне вечером Воорт позвонил в Эванстон, и миссис Лила Фарбер, как по-прежнему предпочитает называть себя вдова, сказала, что будет ждать его дома.

— Я — хозяйка, поэтому хожу на работу, когда хочу, но не понимаю, зачем нам с вами встречаться, — сказала она. — Какое отношение несчастный случай с Чаком имеет к чему-то там в Нью-Йорке?

— Вы не возражаете, если я все объясню на месте?

В Эванстоне такси едет на север по Шеридан-роуд — четырехполосный, обсаженный дубами проспект пересекает кампус Северо-Западного университета. В занятиях сейчас перерыв, судя по количеству студентов, гуляющих или едущих на велосипедах по островкам разноцветных листьев.

Следуя указателям, шофер на северной границе кампуса сворачивает налево на Линкольн-стрит и проезжает два квартала на запад, в район богатого вида частных домов в тюдоровском стиле, напоминающих Воорту нью-йоркские Ривердейл или Уэстчестер. Ухоженные участки. Дубы такие большие, что, наверное, помнят еще президента Вудро Вильсона. Совсем нет пешеходов — как в Беверли-Хиллз. Машины на подъездных дорожках поновее, и отовсюду, когда он вылезает из такси, доносится пронзительное жужжание разнообразной садовой техники: это беженцы из Центральной Америки, разъезжающие на старых грузовичках, сдувают листья с газонов или засасывают их в гигантские мешки при помощи садовых пылесосов с бензиновым приводом. Уровень децибел выше, чем на Таймс-сквер.

Миссис Фарбер открывает дверь очень быстро: по-видимому, смотрела из окна, как Воорт идет к дому. Это миловидная блондинка, на добрых двадцать лет младше, чем был ее муж, когда умер. Волосы до плеч, прическа, бывшая в моде на Манхэттене два года назад. Облегающий красный жакет на трех латунных пуговицах открывает белую блузку и намекает на хорошую фигуру. Средней длины черную юбку дополняют туфли-лодочки и галстук-бабочка. Всем своим видом она напоминает агента по торговле недвижимостью: эдакая активная, общительная, всегда готовая помочь девочка, но Воорт напоминает себе, что после смерти мужа она управляет сетью из двадцати мебельных магазинов. И что межличностные сигналы в разных городах различаются. За пределами Нью-Йорка люди не считают таким уж обязательным с места в карьер демонстрировать жесткость.

— Я оставила Табиту дома, как вы просили, — говорит она, проверив удостоверение Воорта и сравнив сделанную в управлении фотографию с фотографией на нью-йоркской лицензии.

— Эти снимки похожи на фотографии из уголовного дела, — шутит он.

— Вы, наверное, встали до рассвета, чтобы попасть сюда к девяти. У меня есть кофе и бублики на воде, не яичные. Моя невестка всегда говорит, что пицца и бублики в Нью-Йорке совсем другие. Она настоящий гурман.

— Бублики, — голодный Воорт улавливает аромат кофе, — это здорово.

— Позвать Табиту вниз?

— Давайте сначала поговорим.

На кухне она снимает пленку, прикрывающую китайское блюдо с половинками бубликов на кедровом столе в уголке для завтрака. Еще на столе пластиковая ванночка мягкого сыра, нарезанная ломтиками копченая лососина и тарелочка с маринованными корнишонами.

— Я всю ночь не спала, все гадала, что вам нужно. Скажите, мистер Воорт, почему вы здесь?

— Потому что надеюсь, что вы сможете мне помочь.

Наливая себе кофе и стараясь разрядить обстановку, насколько возможно при таких обстоятельствах, Воорт начинает говорить. Не упоминая о своей дружбе с Мичумом, он рассказывает о списке и гибели человека, который его составил.

— Какая-то невероятная история, — говорит миссис Фарбер.

— Знаю. Но когда произошел пожар, мы решили посетить места, где погибли другие люди, и проверить, что и как.

— Просто не знаю, что сказать.

— Имя вашего мужа было в списке. Но пока у нас нет ни малейшего представления о том, что этот список означает.

— Можете повторить имена?

Воорт повторяет.

— Никогда о них не слышала. — Миссис Фарбер качает головой. Говорит она искренне, но Воорт замечает, что ее дыхание становится глубже, а цвет лица — ярче. — Вы хотите, чтобы я поверила, будто гибель Чака не была несчастным случаем?

— Это возможно. Простите, что разбередил старую рану. Именно поэтому я и не хотел объяснять по телефону.

— Но после того как он упал, здесь все говорили… патологоанатом… полиция… то, как он ударился головой… — Она ненадолго замолкает. Потом спрашивает: — Убийство?

— Насколько я понимаю, официально считается, что он споткнулся об игрушку, — говорит Воорт.

— Дочь всегда утверждала, что в то утро убрала игрушки. И с тех пор ее как подменили. Она перестала встречаться с друзьями. У нее ухудшились оценки. Я водила ее к врачу. Он сказал, что Табита чувствует себя виноватой. Она наказывает себя. Считает, что все ее обвиняют.

— Это так?

— Вы бы слышали, какие гадости кричали ребята в школе. А теперь получается, что, возможно, она говорила правду.

Губы миссис Фарбер сжались в жесткую линию, превратились в губы старухи, съежившейся от накопленного опыта. Она не знает, что и думать. Сказанное Воортом слишком трудно осознать. Слово «убийство» для большинства людей связано с телевидением. Такого не случается ни с ними, ни с их знакомыми. Чашка в ее руке дрожит, и, когда Лила ставит ее на блюдце, раздается звон и жидкость выплескивается. Воорт понимает, с каким отвратительным выбором она столкнулась. Действительно ли ее дочь невольно стала причиной гибели мужа? Или же его убил кто-то чужой?

— Но в доме ничего не пропало, — говорит она, мысленно возвращаясь в день смерти Чака Фарбера. — Нас не ограбили. Соседи не видели, чтобы кто-то входил в дом. Табита! — зовет она, и через пару минут они слышат медленное движение наверху и приглушенные шаги по застланной ковром лестнице. — Бабушка и дедушка, родители Чака, обвиняют ее, — говорит Лила Фарбер. — Они стараются не показывать этого, но относятся к ней уже не так, как раньше. Наверное, так со всеми.

— Может быть, им нужно время. — Воорт говорит банальности, прекрасно понимая (в памяти он слышит голос Камиллы: «Я сделала аборт»), что время тут ни при чем. Бывают разочарования, которые отрезают от сердца куски, и время не в силах их исцелить.

А в дверях стоит девочка, не знающая покоя в своем собственном доме, месте, где ей должно быть уютно. Детское лицо никогда не должно выражать такое страдание, думает Воорт. Уголки рта опущены, каштановые волосы плохо расчесаны, джинсовая рубашка выбилась из джинсов. Девочке все равно, как она выглядит. Карие глаза смотрят куда-то между Воортом и голым куском стены, словно для Табиты Фарбер любое общение с людьми означает неприятности. Она напоминает Воорту собак, которых он видел в нью-йоркском приюте: настороженные дворняжки, скуксившиеся в клетках, ожидающие пищи и воды от тех самых чужаков, которых они боятся.

— Это детектив Воорт, о котором я тебе рассказывала, — говорит мать.

Девочка неуклюже подходит к столу и начинает есть, даже не глядя на него. В ее движениях чувствуется что-то принужденное, словно она не испытывает голода. Она запихивает в рот половинку бублика. Тянется за корнишонами, хотя рот все еще набит.

Воорт объясняет, что пытается разгадать одну тайну. Она может помочь. Ему очень жаль, что сегодня ее не пустили в школу. Девочка протягивает руку к тарелке, на которой миссис Фарбер изящным кружком разложила маленькие печенья. Табита прекрасно знает, что ее ждет еще один допрос. Для нее Воорт — просто еще один взрослый, готовый прямо или косвенно обвинить ее в убийстве.

— Ты ничего не скажешь? — говорит миссис Фарбер. — Мистер Воорт приехал из самого Нью-Йорка, чтобы поговорить с тобой.

— Подумаешь.

— Табита!

— Я оставила Чузи на лестнице, — бормочет девочка. — Теперь я могу идти?

— Чузи — это ее плюшевый лось, — объясняет миссис Фарбер.

— На самом деле, — говорит Воорт, — я считаю, что, возможно, ты убрала лося в шкаф, как ты и говорила.

— Мне все равно, что вы считаете.

— Прекрати! — прикрикивает миссис Фарбер.

Воорт не обращает на хозяйку внимания.

— А почему тебе должно быть не все равно? — говорит он девочке. Та жует печенье. — Ты никогда со мной не встречалась. Я мог бы сказать что-нибудь, чтобы вовлечь тебя в разговор. Тебе никто не верит. Почему должен верить я?

— Мама, можно мне уйти наверх?

— Нет.

— У меня болит живот.

— Еще бы, — говорит Воорт. — Возьми еще печенья.

— Возьму, если захочу.

— Эй, разве я запрещаю? Съешь хоть всю тарелку.

— Вы хотите знать, сердилась ли я на отца? Поссорилась ли я с ним накануне того дня, когда он погиб? Все об этом спрашивают. Все время. Да, я с ним поссорилась. Довольны? Я его убила.

— Если ты так говоришь.

— Я так говорю! Говорю!

— О Господи. — Миссис Фарбер, закрывает лицо руками.

— Ну что же, тогда ничего не поделаешь, — говорит Воорт, обращаясь к макушке девочки, которая теперь уставилась на паркетный пол, где растет кучка крошек. — Ты считаешь, что я — просто еще один незнакомец, явившийся донимать тебя. Готов спорить, ты думаешь…

— Вы не знаете, что я думаю.

— Ты думаешь, что безразлична мне. И ты права. Мы не знакомы. С какой стати мне заботиться о тебе? Черт, ты даже не поздоровалась, когда я зашел в дом.

Девочка поднимает голову Рот забит.

— Я вас сюда не звала.

Воорт кивает.

— Но я скажу тебе, кто мне не безразличен, — продолжает он. — Это одна женщина в Нью-Йорке. Ей столько же лет, сколько было твоему отцу, когда он умер. Есть люди, которых она любит — как любил твой отец. Она не хочет говорить со мной, совсем как ты. Она, в сущности, малость психованная.

Наконец он вознагражден: губы девочки изгибаются, словно она подавляет смешок.

— Эта женщина — врач, — продолжает Воорт, — и кто-то пытается ее убить. Точно как кто-то убил твоего отца.

— Его убила я. Я уже говорила.

— Может быть, ее кто-то столкнет с лестницы, как столкнули его. И может быть, в Нью-Йорке в этом обвинят какую-нибудь невинную девочку. И может быть, никто не поверит и ей тоже.

Рука тянется к тарелке с печеньями. Берет печенье. Но не кладет печенье в рот.

— Да-да. — Воорт подается вперед, глядя прямо на девочку. — Мы оба знаем, что кто-то оставил игрушку на лестнице, потому что она там лежала. Но если это была не ты, то кто?

Табита вскидывает голову. Она еще ребенок и два года концентрировала всю волю на том, чтобы защитить себя, на том, чтобы отрицать обвинения и, в первую очередь, чтобы отгородиться от факта, что игрушка все-таки лежала на лестнице. И ни разу никто не предложил ей хотя бы попытаться вообразить, как некий незнакомец проникает в дом и перебирает ее игрушки.

— Я сказал, — повторяет Воорт, — что если не ты оставила игрушку на лестнице, значит, это сделал кто-то другой. Если только ты не скажешь, что твой папа сам играл в плюшевые игрушки. Что после того, как вы с мамой ушли, он залез в твой шкаф, достал Чузи и сам бросил его. Ты это хочешь сказать?

— Если вы сейчас уйдете, то — да, — говорит девочка, но настроена она уже менее агрессивно.

— Хорошо, — говорит Воорт, вставая, — теперь мы знаем, что произошло. Твой отец сам бросил игрушку на лестнице, а потом споткнулся об нее. Рад услышать, что ты это подтверждаешь. Потому что если твоего отца убил кто-то другой, то этот человек по-прежнему на свободе и ему все сошло с рук. Его даже не посадили в тюрьму, и теперь он может убить кого-то еще.

— Мамочка, у меня голова болит.

Воорт качает головой:

— Конечно, если ты сейчас не сказала мне правду, а с женщиной случится беда, ты будешь виновата. Потому что на этот раз ты можешь предотвратить несчастье. Можешь спасти человеку жизнь. Стать героиней.

— Оставьте меня в покое. — Но плечи девочки, кажется, опускаются.

Воорт внимательно наблюдает за ее позой и лицом, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее.

— Почему, по-твоему, я вообще приехал сюда из самого Нью-Йорка? — говорит он тихо. — Не мое дело выяснять, что случилось с твоим отцом. Мое дело — помочь женщине. Она лечит больных детей. Помогает детям вроде тебя. Если ты скажешь, что это ты оставила игрушку на лестнице, я сразу же уйду отсюда, вернусь в аэропорт, и ты больше меня не увидишь. Но если ты лжешь и человек, который убил твоего отца, убьет женщину, я вернусь. Расскажу тебе, что произошло, и покажу фотографии.

Девочка начинает плакать. Поднимает голову.

— Зачем кому-то убивать моего отца? — спрашивает она.

Миссис Фарбер пододвигает стул ближе и обнимает дочь за плечи. У нее тоже слезы в глазах.

— Посмотри на меня. — Воорт надеется, что сможет убедить ее в своей искренности. — От тебя требуется только одно: рассказать, что ты помнишь. Это не тест. Неправильного ответа здесь быть не может. Сказать глупость невозможно. Что бы ты ни сказала, это здорово поможет.

Табита молчит. Потом говорит с сомнением:

— Я уже и не знаю, что помню.

— Это вполне понятно, особенно учитывая, что раньше тебе никто не верил. Мы можем сидеть здесь все утро и говорить об этом. Можем играть в специальные игры, чтобы помочь тебе вспомнить. Если хочешь, я могу вернуться вечером — или завтра, если тебе надо подумать.

— Завтра?

— Хочешь, сделаем так?

Табита смотрит на него.

— Но если мы будем ждать до завтра, — говорит она, — что, если с той тетей что-нибудь случится?

Проходит полчаса. Девочка немного успокаивается, и Воорт рассказывает ей о списке, рассказывает подробно, чтобы она ощутила себя причастной к происходящему, рассказывает, не скрывая собственного замешательства. Потом он говорит, готовый оборвать разговор в любой момент, если почувствует сопротивление:

— Я знаю, что ты терпеть этого не можешь. Но закрой глаза и вспоминай отца.

— Я скучаю по нему.

— Помни, мне безразлично, что другие люди велели тебе думать. Мне безразлично, если весь мир говорил тебе, что ты оставила Чузи на лестнице. Вспоминай. Представь себе то утро, как картинку. Ты видишь Чузи?

Кивок.

— Где Чузи? Я хочу знать, что ты помнишь.

— Что я действительно помню?

— Иногда взрослые могут быть не правы, а ребенок может быть прав.

— Мне не надо закрывать глаза. Я знаю, что произошло.

Сердце Воорта колотится.

Девочка говорит:

— У меня в шкафу куклы лежат на верхней полке. Плюшевые игрушки на второй. А игры под ними. Я всегда кладу Чузи в шкаф.

Гудение садовой техники на улице становится оглушительным.

Табита в ярости выпаливает:

— Я никогда в жизни не оставляла Чузи на лестнице!

Полчаса спустя миссис Фарбер спускается вниз, уложив рыдающую дочь в постель.

— Не знаю, что и думать, — говорит она. — Она утверждала это с самого начала, но теперь, с вашей дополнительной информацией… Просто не знаю, что сказать.

Воорт стоит у окна, созерцая обычную, безопасную, благополучную жизнь. По Черч-стрит, взметая лежащие на мостовой листья, проезжает автомобиль полиции Эванстона. Воорт вдыхает оставшийся со вчерашнего вечера запах камина. Может быть, миссис Фарбер сидела тут и читала книгу или смотрела телевизор, а наверху дочка готовила уроки.

— На свете есть масса разных специалистов, — говорит он. — Вор-медвежатник, чтобы ограбить банк, взламывает сейф. А фальшивомонетчику для этого нужна фальшивая банкнота.

— Вот как вы называете человека, который устроил, чтобы смерть моего мужа походила на несчастный случай? Специалист?

— Я просто говорю, что они существуют.

Лила Фарбер смотрит в пространство.

— Когда я была наверху, то позвонила в Нью-Йорк. Говорила с неким Микки. Как я поняла, вы там весьма уважаемый детектив.

— Вы не возражаете, если я задам еще несколько вопросов?

— Я не возражала раньше. С чего бы мне возражать теперь?

— Если представить, что это не был несчастный случай, как мог посторонний человек попасть в ваш дом?

— Дверь была открыта.

— Значит, ваш муж косит газон, потом идет в дом, и кто-то заходит следом, так? В данный момент на улице очень мало народу. Здесь всегда так безлюдно?

— Летом — нет.

— Убийца, — продолжает Воорт, — остановите меня, если для вас это слишком тяжело… убийца ломает вашему мужу шею и сбрасывает его с лестницы. Может быть, летя вниз, он ударяется головой о выступ. Потом убийца заходит в комнату вашей дочери и кладет игрушку на лестничную площадку, чтобы все решили, будто это несчастный случай.

— Но зачем такие хлопоты? И почему Чак?

— Вот это я и хочу узнать.

— Вы первый сказали, что здесь что-то не так.

— Ну… кто-нибудь ненавидел вашего мужа, ссорился с ним? Может быть, он брал у кого-то в долг или в бизнесе были проблемы?

— Нет. А теперь бизнесом управляю я. И знаю, что тогда все было надежно.

— Простите, но был ли ваш брак счастливым?

— Он не спал на стороне, если вы это имеете в виду.

— Извините, но как насчет вас? Я должен спросить.

— Вы чертовски вежливы: все эти «извините-простите»… — Миссис Фарбер закрывает глаза. — Я тоже тогда не спала на стороне. — Судя по голосу, она взяла себя в руки. — Я ни с кем не спала даже после того, как он умер.

— Он интересовался политикой? — спрашивает Воорт.

Миссис Фарбер явно удивлена.

— Политика?

— Просто одна из нитей. Один человек из этого списка проявлял активность в этой области. Я знаю, что когда-то вашего мужа арестовали во время демонстрации.

— Тридцать лет назад. И он не интересовался политикой, если говорить о демократах и республиканцах. А его фонд был гуманитарным — не политическим.

Воорт опускает занавеску. Его пульс только-только успокоился. Весь вид этой комнаты свидетельствует о том, что хозяева сами пользуются ею, а не только принимают гостей. Глубокий диван, обитый нежно-голубым гаитянским хлопком. Мягкие кресла в том же стиле. Более темного оттенка толстый тибетский ковер, на котором разбросаны подушки, чтобы можно было, опираясь на них, смотреть телевизор, установленный в стенном гарнитуре вишневого дерева. На стенах — картины с зимними пейзажами: снегопад в деревне в Новой Англии; мальчик, катящийся с горы на санках.

— Что за фонд? — спрашивает Воорт.

— Сбор денег для детей за границей, — отвечает она. — Чак собирал сотни тысяч для программы ППС. У него это здорово получалось.

— ППС?

— «Проект помощи сербам». Деньги шли на еду и одеяла для детей, оставшихся без крова из-за войны. Матушка мужа была сербкой. В Чикаго огромная сербская община, и, хочу вам сказать, у этого народа незаслуженно плохая репутация. Это самые милые люди на свете. Мы ездили туда в гости. Никто не помогает сербам, кроме самих сербов.

— Наверное, чтобы понять все по-настоящему, надо там родиться, — говорит Воорт, вспоминая виденные по телевизору сцены: лежащие в снегу мусульманские женщины, расстрелянные из пулемета сербскими солдатами.

— Эту программу даже пытаются закрыть. Как-то сюда, прямо в этот дом, пришла одна женщина из правительства и попросила прекратить сбор средств. Бюрократка. Большая такая, толстая. Сочинила историю, будто ППС — прикрытие для террористов. Сказала Чаку, что на еду тратится совсем небольшая часть денег. Остальное, сказала, идет на взрывчатку и ружья.

— Но ваш муж не поверил.

— Он сказал: «Вы откуда? ЦРУ? ЦРУ не должно работать внутри страны». А женщина сказала: «Я это помню. Я, — говорит, — не «работаю», я просто разговариваю».

— Насколько я понимаю, ваш муж не остановился.

— Мой муж, — говорит миссис Фарбер, — не верил правительству США с тех пор, как на съезде в Чикаго копы переломали ему ноги. И у той женщины не было доказательств. Чак спросил ее: «Где доказательства?» А она, представьте себе, говорит: «Поверьте мне». Так всегда: если правительству кто-то не нравится, их называют террористами. Вы когда-нибудь слышали о сербе-террористе? Разве сербы устроили резню в Сабре и Шатиле? Разве сербы взорвали тот рейс «Пан-Америкэн»?

— Нет.

— Наше правительство любит навешивать ярлыки. Вы когда-нибудь слышали, чтобы серб угнал самолет?

Воорт поражен: всего несколько минут назад эта женщина казалась такой спокойной и дружелюбной.

— Хотите знать, кто настоящие террористы? — продолжает она. — Израильтяне! Как они обходятся с палестинцами! Они бомбят их. Вот терроризм. Они бомбили лагерь беженцев. А мы — наше собственное правительство, — мы даем людям оружие, а через десять лет начинаем воевать с ними. Каддафи был нашим другом, потом стал врагом. Афганистан был другом, потом стал врагом. У сербов нет времени на терроризм. Они просто пытаются уберечь свою собственную землю и прокормить детей.

— И сколько денег ваш муж для них собрал?

— Много, — отвечает она с нажимом, отчего у Воорта возникает ощущение, что на самом деле ППС — что-то мелкое и незначительное. — Хотя после его смерти проект развалился. Чак был специалистом по сбору денег. У него были талант и страсть. Вы кто по происхождению? — Миссис Фарбер смотрит на него как-то по-новому, и этот взгляд Воорту не нравится. Она, кажется, готова изменить свое мнение о нем, основываясь на ответе.

— Голландец, но моя семья живет здесь триста лет.

— А-а, голландец. — Она кивает, словно услышав подтверждение уже сложившегося мнения, словно он — иммигрант, только что сошедший с корабля из Роттердама. — Голландцев все любят. В чем ваш секрет?

— Неагрессивность.

— Значит, сербы защищаются, и это считается агрессивностью?

Воорт поднимает руки.

— Я этого не говорил.

— Вы намекаете, что ЦРУ убило моего мужа, чтобы остановить деятельность фонда?

— Мне это кажется нелепым, — говорит Воорт, — надеюсь, и вам тоже.

Миссис Фарбер размышляет. Ее дыхание успокаивается. Порыв иссяк.

— Наверное, — говорит она и снова возвращается к роли дружелюбной хозяйки; враждебность исчезла с поверхности, снова спрятавшись глубоко внутри.

Воорт тратит еще два часа на разбор старых бумаг Чарлза Фарбера — безрезультатно. Потом записывает телефоны некоторых друзей и коллег по ППС. Дает Лиле Фарбер адрес отеля, где он остановился, и просит позвонить, если ей что-то придет в голову.

— Хотите взять с собой немного овсяного печенья с изюмом? — спрашивает она. — Я испекла вчера вечером.

— Охотно, спасибо, — отвечает Воорт. Теперь они снова вежливы друг с другом.

— Что мне еще сказать? Поблагодарить за приезд? Вам было интересно? Не хотелось бы мне заниматься вашей работой, — говорит Лила Фарбер.

Час спустя Воорт находит «Проект помощи сербам» в Сисеро, западном пригороде Чикаго; фонд расположен в цокольном этаже, и у двух парней, сидящих в окружении плакатов с фотографиями голодных детей, явно проблемы даже с оплатой помещения.

Друзья и сотрудники Чарлза Фарбера, с которыми Воорт встречается в течение следующих двух дней, не добавляют ничего ценного к тому, что он уже знает.

Во вторник после обеда Воорт едет в такси в аэропорт О'Хара, чтобы лететь в Сиэтл, и тут звонит сотовый.

— По-моему, меня только что пытались убить, — произносит испуганный голос доктора Джилл Таун.

Глава 10

— К утру я была бы мертва, и судебно-медицинский эксперт назвал бы это несчастным случаем.

В полночь Воорт, Микки и Джилл Таун сидят посреди строительного беспорядка в ее квартире в пентхаусе на Пятой авеню, тридцатью этажами выше клиники. Специалисты по снятию отпечатков пальцев уже ушли. Гостиная загромождена мебелью, убранной из кабинета и спальни на время, пока рабочие переносят стены, устанавливают шкафы, лакируют полы и меняют сантехнику.

Комнаты, где ремонт закончен, отгорожены пластиковыми занавесями.

— У меня аллергия на пыль, — объясняет хозяйка. — Я спала и ела в гостиной, пока они заканчивают работу… случится же это когда-нибудь.

— Что произошло сегодня вечером? — спрашивает Воорт.

Джилл Таун кажется меньше, чем была в кабинете, но, возможно, это из-за уязвимости. Она свернулась в мягком кресле, накрыв колени и лодыжки вязаным шерстяным платком, из-под которого торчат ноги в носках. На ней синие джинсы и рубашка с длинными рукавами, в открытом вороте видна белая водолазка. Вращающиеся светильники в комнате установлены так, чтобы подчеркивать рыжину волос, и Воорту, сидящему вместе с Микки напротив — на диване перед стеклянным кофейным столиком, — видны зеленые с янтарным ободком глаза. Переливающиеся блики света плавают в черных зрачках, как крохотные звездочки. В ней притягательна каждая мелочь.

— Все вторники одинаковы. — Она обеими руками держит кружку сидра с пряностями и время от времени делает маленькие глотки. — Нью-Йорк настолько сумасшедший город, что приходится устраивать себе по крайней мере один спокойный вечер в неделю, по-настоящему вставив его в расписание, — иначе ничего не получится. По вторникам у меня такой свободный вечер. Я ухожу в пять. Как обычно, бегаю в парке. Возвращаюсь, переодеваюсь и иду плескаться в бассейне на двадцать девятом этаже. Заказываю на дом обед из индийского ресторана, зажигаю огонь. — Она указывает на застекленный камин, в данный момент выключенный. — Открываю бутылку мерло, беру какой-нибудь роман и читаю, пока не наступает время сна. Даже телефон отключаю.

— Каждый вторник, — говорит Воорт.

Доктор Таун кивает:

— К девяти часам я сижу в этом кресле.

Комната, как и клиника на первом этаже, демонстрирует со вкусом подобранную коллекцию дорогих артефактов, привезенных из поездок за границу. Коврики из западной Турции — вытканные вручную килимы, — окрашенные тусклыми растительными красителями: серовато-коричневым, болотным, горчичным. Богиня плодородия из красной глины с крашеными губами устроена в запертой стеклянной витрине, освещенной, словно в музее. На встроенных полках из черного дерева, занимающих восточную стену, стоят книги по медицине, искусству фотографии, романы женщин-писательниц, как заметил Воорт, и лежит несколько музыкальных инструментов: маленькая лира из Турции, деревянный барабан из Кении, вырезанная вручную из слоновой кости флейта с Мадагаскара.

— Не могу поверить, что это было на самом деле, — говорит доктор Таун.

Раздвижная стеклянная дверь, ведущая на балкон, открыта. Это настоящее патио: оно составляет большую часть квартиры и выходит на угол Пятой авеню и Шестьдесят седьмой улицы. Снизу, перекрывая далекие гудки машин, доносится какой-то более резкий звук, который Воорту не сразу удается распознать. Это рев большого животного из зоопарка: медведя или льва, заключенного в вольере, обреченного вечно выражать свою недоуменную ярость, свое звериное разочарование.

— Сегодня все началось как обычно. Я зажгла камин и села читать. Через некоторое время меня затошнило, — продолжает доктор Таун. — Было трудно сосредоточиться. Я почувствовала тупую боль в груди.

— Еще вы сказали, что хотели пить, — добавляет Микки, выслушавший все это еще несколько часов назад, потому что Воорт позвонил ему из Чикаго сразу же после разговора с Джилл Таун.

— Не будь я врачом, подумала бы, что это грипп. У меня на работе заболела помощница.

— Почему вы решили, что это не грипп?

Она криво усмехается.

— Из-за вас. В тот день вы меня встревожили, хоть я и не показала этого. После вашего прихода я очень нервничала, думала о ваших «несчастных случаях». Наверное, поэтому, почувствовав себя плохо, я в каком-то уголке разума примеряла симптомы к другим видам недомогания. Головокружение и слабость. Туман в глазах. Боль в груди. Да, похоже на грипп, но еще похоже, — она прихлебывает горячий сидр, — на отравление оксидом углерода.

— Поэтому она проверила газовый камин, — заканчивает Микки. — И тот оказался включен.

— Я думал, что оксид углерода — это что-то автомобильное, — говорит Воорт.

— Это отработанный побочный продукт. — О химии Джилл Таун говорит явно спокойнее, чем о том, что кто-то пытался ее убить. — Он может также исходить из газовой плиты или даже из автоматической сушки для белья. Утечка выхлопных газов полностью заблокирована. Угарный газ просачивается. Обычно его даже нельзя почувствовать, а здесь, — она слабо, но как-то очень женственно машет правой рукой на разгром за пластиковой занавеской, — здесь все равно пахнет краской. Я никак не смогла бы что-то заметить.

— Как же вы узнали?

— Проверила сигнализатор. — Она кивает на белую пластмассовую коробочку на потолке, укрепленную рядом с датчиком дыма. — А батарейка вывалилась.

— Вы ее поправили? — спрашивает Микки.

— К тому времени у меня двоилось в глазах. Она куда-то закатилась.

— Батареечный убийца наносит новый удар, — хмыкает Микки.

— Это у вас такое чувство юмора? — кривится доктор Таун.

— А какое у меня чувство юмора? И разве у вас с ним проблемы?

— Могла батарейка выпасть сама? — вмешивается Воорт.

— Конечно.

— Значит, это мог бы быть настоящий несчастный случай.

— Вполне, — отвечает она.

Воорту хочется кричать от бессилия. Он привык иметь дело с явными насильственными действиями. Огнестрельные или колотые раны ужасны, но по крайней мере обычно с ними все ясно. Он, как специалист, может определить, что произошло и, как правило, почему. Жестокость этих действий — очевидное публичное проявление намерения, подтверждение конфликта между детективом и преступником. Грубое насилие — это в некотором смысле переход границы, вызов, признание, и обычно оно дает Воорту ощущение — пусть порой и обманчивое, — что в конечном счете он умнее убийцы и рано или поздно установит личность преступника.

Но такая спокойная злоба — нечто новое по масштабу, изощренности и коварству, с какими он до сих пор не встречался, работая в отделе сексуальных преступлений нью-йоркской полиции. Поэтому они втроем обходят квартиру, выясняя, что ничего не украдено, все вещи на своих местах. Лекарства в аптечке лежат точно так, как их оставила хозяйка. Чашки и тарелки в кухонном шкафу не сдвинуты ни на дюйм. На книгах немного пыли после дневного ремонта, и это означает, что их никто не трогал. Поскольку лифт открывается прямо в квартиру и открывать его надо своим ключом, понятно, что человек, разобравший датчик угарного газа, либо поднялся в квартиру вместе с рабочими, либо зашел с патио.

— Но здесь же тридцать этажей, — говорит Джилл Таун.

— А можно сюда забраться из соседнего пентхауса?

— Я знакома с соседом. Милейший человек.

— Я говорю не о нем. Я говорю об использовании его патио.

— Я так и поняла. Но его патио огорожено от соседнего дома колючей проволокой. Сам он на этой неделе в Англии. В его квартире никого нет, но у меня есть ключ от перегородки между нашими патио.

Она потягивается, словно устала, — совершенно естественное движение: руки раскинуты, спина выгнута, носки врозь, — но Воорта словно ударяет взрывной волной грубой чувственности. Ему часто приходилось слышать, что мужчины «раздевают женщин взглядом», но Воорт всегда считал это выражение неверным. Оно означает, что мужчина видит женщину, принимает осознанное решение представить ее обнаженной и потом мысленно срывает с нее одежду.

На самом же деле, при подобных обстоятельствах, женщина, которой мужчина любуется, просто видится ему обнаженной. Одежда кажется ему несущественной — просто реквизитом. Он видит нагое тело и реагирует соответственно — как реагирует сейчас Воорт.

— Давайте посмотрим, была ли перерезана проволока, — говорит он, скрывая сухость в горле, и направляется на балкон.

Доктор Таун отпирает ограду красного дерева, разделяющую два патио. В квартире соседа темно. Раздвижная дверь заперта. На соседней крыше горит огонек сигнализации, и при его свете они пробираются среди нагромождения белой садовой мебели и выходят к колючей проволоке с другой стороны.

— Все цело, — говорит Микки.

На раздвижной стеклянной двери в квартире Джилл отпечатков нет. Среди строительного мусора следов тоже нет. Приезжает круглосуточно работающий слесарь, меняет замок, а старый Воорт берет себе, чтобы потом отдать в полицейскую лабораторию и проверить, нет ли внутри цилиндра царапин, указывающих на взлом.

Слесарь уходит около часу ночи, и Джилл Таун спрашивает, хотят ли они поесть.

— Спасибо, не надо.

— Тогда почему у вас в животе бурчит? — хмыкает она. — У меня есть ростбиф, пикантная горчица, пикули и капустный салат из магазина деликатесов внизу. Все не слишком острое. Я умираю от голода.

Она, похоже, полностью пришла в себя и удаляется на кухню. Видимо, там находится автоматическое управление стереосистемой, потому что раздается тихая мелодия саксофона — знакомая Воорту джазовая композиция: «Блю лав» Райбека. Воорт восхищен ее стойкостью. Она возвращается, подпевая мелодии, раскладывает холодное мясо и закуски, ставит литровую бутылку коки и пару закрытых бутылок холодного пива «Сэм Адамс».

— Вы быстро оправились, — говорит Микки.

— Спасибо, — отвечает она, намазывая горчицу на ржаной хлеб, — но мне страшно. Просто я это скрываю. — И Воорту: — Что дальше?

— Думаю, вы знаете. — Он тянется за открывалкой. — Два дня назад в парке я задал вам вопрос. Вы так и не ответили.

— Это насчет пациентов?

— Насчет того, почему вас посещали некие типы из правительства и просили перестать что-то там делать.

Она откусывает кусочек бутерброда и кивает.

— Они хотели, чтобы я перестала лечить одного из моих пациентов, — говорит она, к удивлению Воорта. — Вот чего они хотели.

— Кого? — спрашивает Микки. — И почему?

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Абу бен Хусейн?

Микки выпрямляется на стуле.

— Саудовский наследник, который финансирует террористов? Тот, что прячется в Афганистане? Я видел передачу о нем по Эй-би-си. И он ваш пациент?!

— Я врач, — отвечает Джилл Таун, — а не политик. Знаете, что означает «Врачи без границ»? Именно это и означает. Как Красный Крест. Этот человек болен.

— ФБР обвиняет его во взрыве нашего посольства в Дакаре.

Она вспыхивает.

— Они ничего не доказали.

— Но вы все равно его лечите.

— Я не собираюсь перед вами оправдываться, — говорит доктор Джилл Таун.

В тишине Воорт встает, толкает створки стеклянной раздвижной двери и выходит на просторное патио. Каблуки стучат по камням. Декоративные решетки, садовая мебель из красного дерева. Маленькие морозоустойчивые деревья в горшках. Перегнувшись через кирпичную стену, он смотрит вниз — на отблески фар проезжающих по Пятой авеню машин и желтоватые шары фонарных столбов вдоль дорожек, прорезающих темную громаду Центрального парка.

Из зоопарка снова доносится хриплый рев — то ли ярость, то ли протест. Люди заперли дикое животное в клетку, и его разочарование доходит до предела.

Воорт вспоминает день, когда произошел взрыв. По телевизору показывали, как спасатели вытаскивают тела из груды камней, еще недавно бывшей посольством. Потом сцена меняется, и он вспоминает другой взрыв — в казармах морской пехоты в Бейруте, когда погиб старший брат Мичума Ал.

Они сидели в комнате Мичума, как сидели почти каждый вечер, смотря по телевизору повторы «Звездного пути» или «Смертельной битвы». Только на этот раз из телевизора раздавалось завывание настоящих машин «скорой помощи», а на экране не актеры, а настоящие морпехи, с текущими по лицам настоящими слезами, тащили носилки, на которых лежали их окровавленные товарищи.

По телевизору очертания казармы были странно похожи на увеличенный кукольный домик. От взрыва фасад обвалился, и открывшиеся комнаты — часть их уцелела — являли собой нечто вроде диорамы смерти — с кроватями, комодами и фотографиями сексапильных девиц в купальниках на стенах.

Среди облаков пыли качались, подобно маятникам, балки, а голос потрясенного диктора, говорившего о пластите и ударных волнах, не заглушал крики очевидцев и пронзительные стоны, доносящиеся из-под руин.

— Может быть, когда взорвалась бомба, Ала не было в казарме, — сказал тогда Конрад Мичуму, и тут по всему дому зазвонили телефоны: в прихожей, на кухне и в спальнях — какофония параллельных телефонов, электрических сигналов; так когда-то по городу разносились звуки набата. И Мичум, и его мать боялись брать трубку, но, конечно, брали, и еще несколько часов, пока о судьбе Ала никто не знал, было еще много звонков из Вашингтона. Звонили друзья Ала, офицеры, с которыми он служил, мэр, конгрессмен от Скенектади в штате Нью-Йорк. Им все время звонил капитан морской пехоты из управления по связям с общественностью и говорил, пытаясь успокоить, а на самом деле мучая неизвестностью: «Пока ничего».

Но в конце концов капитан сказал Линн:

— Ваш сын умер мгновенно. На него обрушился потолок, когда он спал.

Воорт делает глубокий вдох, выдыхает и возвращается в гостиную. Джилл по-прежнему сидит на диване, но не ест. Микки отступил в угол и с притворным интересом изучает артефакты на полках.

— Многим людям трудно понять, что я делаю, — говорит доктор Таун.

— Вам за это платят? — спрашивает Микки.

— В свое время израильского премьер-министра Бегина называли террористом, — говорит она. — Как и Нельсона Манделу, который потом стал президентом ЮАР. И Томаса Джефферсона тоже.

— Хватит, — обрывает Микки. — Нашли, с кем сравнивать.

— Я только хочу сказать, — в голосе Джилл Таун звучит прежняя раздражительность, — что он основал движение и руководил сопротивлением. Иногда в таких вопросах все зависит от точки зрения.

— Да идите вы с вашей точкой зрения, — рычит бывший морпех Микки.

Воорт возвращает разговор к делу:

— Похоже, мы нащупали связь.

Джилл поворачивается к нему, в зеленых глазах светится интерес.

— Какую?

— Мичум предупреждал, что это может походить на бред. Но и вы, и Алан Кларк в Монтане, и Чарлз Фарбер связаны с террористами. Или, по крайней мере, так считает правительство.

— Сербы, — не соглашается Джилл Таун, — не совершали терактов. Я, во всяком случае, о таком не слышала.

— Но женщина из правительства в Чикаго сказала миссис Фарбер, что они, возможно, что-то планируют, — напоминает Микки. — Правительство знает о таких вещах больше, чем мы. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Вы полагаете, что несчастные случаи устраивает некий правительственный «эскадрон смерти»? — Доктор Таун всем своим видом изображает, насколько абсурдной кажется ей эта мысль.

Микки пожимает плечами:

— Если хотите знать мое мнение, убирать террористов — не такая уж плохая идея.

— Я не террористка, — сухо говорит Джилл Таун и встает.

— Твердите себе это, когда будете ремонтировать своего террориста.

— Прекратите, — вмешивается Воорт. — Пока что мы знаем о трех случаях. Во всех присутствует политический элемент, причины везде разные. В сущности, жертвы весьма далеки друг от друга. И географически тоже, хотя все они находятся в Соединенных Штатах. Но я не понимаю другого. Если кому-то надо остановить Абу бен Хусейна, почему нельзя заняться им? Почему вы? И почему нельзя выследить предполагаемых сербских террористов за границей? Почему собиратель пожертвований в Чикаго?

— Потому что они не могут отправиться за ними за границу, — предполагает Джилл.

— Потому что мы имеем дело не с правительственными агентами. — Микки обращается к Воорту, игнорируя Джилл. — Наши мальчики, — продолжает он, имея в виду злоумышленников, — обладают весьма специфической информацией о жертвах. Они более чем опытны. Но вместе с тем их деятельность имеет ограничения. У нашего правительства есть масса людей для операций за границей, значит, это не может быть правительство. И в любом случае, — добавляет он, — правительство не занимается устройством «несчастных случаев». Такое бывает только в плохих фильмах по телевизору. Черт возьми, армия похитила из Панамы генерала Норьегу и привезла на суд. А могла и убить. В Айдахо ФБР потратило несколько недель на переговоры с запершимися в поместье сектантами. Там тоже не начали стрельбу. И никто не устраивал там «несчастного случая» со взрывом бойлера. Их посадили в тюрьму.

— Значит, по-вашему, действует небольшая группа, — говорит доктор Таун. — Но кто?

— Это всего лишь догадка, — говорит Воорт. — Пока у нас есть минимум информации о трех из пяти человек в списке Мичума. Мы не знаем, полная ли эта сводка жертв или кусочек какого-то другого плана. И возможно, мы не узнаем какого, даже проверив два последних имени.

Микки обращается к Воорту, говоря о докторе так, словно ее здесь нет:

— Она следует своему расписанию каждый вторник. Они следили за ней? Знали, что она включит газ сегодня вечером, или подправили камин несколько дней назад, а сегодня — бац! — она осталась дома?

Воорт, повернувшись, видит свое отражение в темном окне, и до него внезапно доходит, что есть другие квартиры, расположенные выше, а еще более высокие здания за парком или по диагонали — на другой стороне Шестьдесят седьмой улицы. Тысячи ньюйоркцев обладают дорогими телескопами и наводят их не на луну, а на окна соседей. Другие заходят в магазинчики, торгующие средствами электронного наблюдения, где можно купить подслушивающее устройство или направленные микрофоны, не менее мощные, чем те, что использует ФБР.

Теперь Воорт сознает, что по крайней мере дюжина балконов и водонапорных башен смотрят на окна Джилл Таун сверху вниз.

— Я не прочь полетать, — говорит Микки, и Воорт понимает намек: напарник не имеет желания нянчиться с Джилл.

— Думаю, нам следовало бы прикрыть окна.

— Черт, — фыркает Микки.

— Почему? — спрашивает Джилл и зажимает рукой рот. — О Господи. Вы шутите?

— Я переоформлю билеты на тебя, — говорит Воорт Микки через несколько минут, когда занавеси задернуты.

— А Хью? — спрашивает Микки, подразумевая: «Расскажем Аддоницио, что происходит?»

— Нет, пока не нароем чего-нибудь еще. Доктор Таун, позвольте спросить. Вы не планировали в ближайшее время съездить к этому особому пациенту?

— Как вы узнали? — удивляется она.

Воорт кивает.

— Вполне возможно, что те, кто за вами охотится, знают, что список Мичума попал к нам. Но это их не остановило. Они по-прежнему на вас охотятся. Из этого я делаю вывод, что они работают по расписанию и готовы рисковать. И если не возражаете, еще один вопрос. Как этот пациент вообще к вам попал? В мире миллионы врачей. Скажем, иракских, сочувствующих его делу. Почему вы?

— Я наблюдала его в Саудовской Аравии, когда он был ребенком. Он мне доверяет. И у него серьезные проблемы со здоровьем.

— Какие? — спрашивает Микки.

— Я не могу об этом говорить.

— Это как? Право врача убийцы?

— А так. Я говорю вам, вы говорите кому-то еще, и в результате информацию используют против него. У него заканчиваются лекарства. Меня не допускают в лаборатории, или не дают визу, или кто-то поджидает его возле места лечения. Простите. Это противоречит моим принципам.

— Вашим принципам, — фыркает Микки.

Джилл Таун вспыхивает. Подчеркнуто не торопясь, берет с тарелки бутерброд и начинает есть. Но теперь, когда дошло до разработки плана действий, она больше не кажется ни рассерженной, ни напуганной, ни даже обиженной. Судя по всему, она спокойна и уверенна.

Воорт пока не может себе позволить судить ее. Перед мысленным взором появляется отец — его первый учитель в ремесле детектива. Они сидят за обеденным столом, и, между кусочками бефстроганова, отец говорит девятилетнему Конраду: «Ты сейчас ребенок, и для тебя закон всегда прав. Плохие парни воруют, убивают или нападают на старушек. Хорошие копы их ловят. Но если ты станешь копом, то можешь столкнуться с тем, что хорошие парни окажутся хуже плохих, но закон будет защищать плохих парней. Знаешь, как ты поступишь, когда такое случится?»

«Нет, папа».

Во взгляде отца — любовь… и сочувствие к выбору, перед которым когда-нибудь окажется сын.

«Ты будешь соблюдать закон, дружок, — говорит Воорт-старший. — Тебе это очень не понравится. Но надеюсь, ты так и сделаешь. В конечном счете закон умнее тебя. Он старше и мудрее, и ты служишь ему — а не наоборот. Но самое тяжелое испытание для полицейского — когда кажется, что закон не прав.» «Но что, если он все-таки не прав?»

«Если он настолько не прав, Конни, то уходи. Но в любом случае будь честен».

Сейчас Воорт не может уйти. Мичум мертв, а Джилл Таун может оказаться единственной ниточкой. К тому же он уже пытался уйти, и это не помогло. Кроме того, несмотря ни на что, он не в силах справиться с мощным гормональным влечением. Он самец. Он создан, чтобы плодиться и размножаться. Уже несколько месяцев он не занимался сексом и переполнен неистовствующими гормонами. И он мужчина, а мужчины всегда отказывались от карьеры ради женщин, бросались ради них под колеса, следовали за ними безоглядно, как мотыльки, летящие летней ночью на огонь.

Не видя ее ног, Воорт знает, что они сильные и стройные и что во время бега сбоку на бедрах и на икрах сзади выступают сухожилия. По тому, как висит на ней рубашка, он знает, что живот у нее плоский от занятий ходьбой и плаванием. Груди небольшие. Ребра, когда она раздевается, чуть заметно выступают. Зад крепкий и округлый. Вопреки своей воле Воорт ощущает растущее возбуждение в паху.

Он чувствует ее запах, несмотря на присутствие в комнате других запахов: ремонта, краски, пыли и обычной городской взвеси, просачивающейся — даже на тридцатом этаже — через клапаны кондиционера. От нее пахнет свежестью. Чистотой. Неразбавленной.

— Что теперь? — спрашивает Джилл Воорта, и ему приходит в голову, что она тоже ощущает физическое влечение.

— Микки проверит остальные имена в списке Мичума, потом полетит в Северную Каролину, к последнему месту службы Мичума. Я постараюсь организовать для вас охрану.

— Полицейского?

— В подобных случаях управление обычно выделяет детектива.

— А вы сами?

На другом конце комнаты Микки издает какой-то горловой звук — упрек, предупреждение.

— Ну, у меня есть чем заняться. Мне надо переговорить с разными людьми в Нью-Йорке, — отвечает Воорт. — Я не могу просидеть весь день в вашей клинике.

— Я пойду с вами. Я тоже хочу знать, что происходит.

— Вы собираетесь закрыть свою практику?

Джилл молчит. Она не может закрыть практику. «Я нужна пациентам», — говорит ее хмурый взгляд.

— В любом случае, — продолжает Воорт, — разговаривать легче наедине. Но я могу держать вас в курсе. Управление выделит для вашей охраны хороших специалистов. Кроме того, я буду тесно сотрудничать с вами, потому что вы — лучшее связующее звено, чтобы раскрутить это дело.

— Тогда поделитесь чем-нибудь уже сейчас. С кем вы собираетесь говорить?

— Мне бы хотелось, — за профессиональной невозмутимостью Воорт скрывает беспокойство, — начать с агентов ФБР, которые беседовали с вами. Хочу попробовать добраться до их досье. Может быть, там окажется Чарлз Фарбер или Лестер Леви.

— Вы считаете, что ФБР как-то замешано?

— Давайте не забудем и Белый дом, — фыркает Микки из своего угла.

— Нет, думаю, они тут ни при чем, — отвечает Воорт. — Мы уже об этом говорили. Но я надеюсь, что они смогут навести нас на след. Может быть, дело в соперничестве между группировками террористов. Или, может быть, там образуется коалиция? Какие-то союзы? Я просто надеюсь, что все есть в каких-нибудь досье.

Микки берет телефон и звонит в «Дельта эйрлайнз», чтобы узнать, сможет ли он утром вылететь в Сиэтл. Тем временем Воорт говорит Джилл Таун:

— Еще я хочу посетить Вест-Пойнт и выяснить, чем Мичум занимался в армии перед увольнением. Микки будет работать от настоящего к прошлому. Я начну с прошлого и попробую дойти до настоящего. Мичум солгал о месте работы, и это мне кажется важным. Мне надо узнать, где он работал.

— А пресса? Почему не рассказать им, что происходит? — предлагает Джилл. — Пусть все опубликуют.

— Обожаю, — говорит Микки.

— Мы не знаем, что происходит, — объясняет Воорт. — У нас нет доказательств — вообще никаких. И вот еще что. Хотите, чтобы я сейчас остался здесь? Или вы бы предпочли переночевать где-нибудь в другом месте?

Сам бы он предпочел остаться здесь потому, что доктор Таун может вспомнить что-то полезное. Она взволнованна и напугана, она уязвима, а в таком состоянии люди часто начинают болтать.

— Вам не надо оставаться. — Джилл смотрит ему прямо в лицо, и что-то в ее взгляде говорит, что она не хочет оставаться одна. Заманчиво полные губы произносят: — Я очень устала.

Но разумеется, когда Воорт настаивает на том, чтобы остаться, она выглядит благодарной. Микки надевает пальто.

— Ну, Кон, я пошел. Позвоню тебе из Сиэтла.

Потом он уходит, и Воорт остается с ней наедине. Поскольку другие комнаты закрыты, а занавески задернуты, в квартире внезапно становится тесно и как-то интимно. Такое бывает, когда впервые приходишь в дом к девушке, с которой встречаешься, и видишь ее постель, думает Воорт, только здесь настоящая постель — в спальне — накрыта пластиковой пленкой. Сегодня ночью постелью будет складной диван.

— Спасибо, что остались, — говорит Джилл Таун, когда они вместе раскладывают диван, и их руки соприкасаются, расстилая простыню, взбивая подушки. Они стоят по разные стороны постели, укладывая стеганое одеяло.

— Я лягу на полу, — говорит Воорт.

— Вы ляжете на диване, — говорит Джилл, и, кажется, даже интонации ее наполнены смыслом. — Мне случалось спать в трюмах грузовых самолетов и заирских лачугах, а один раз даже сидя на деревянном стуле в полицейском участке в Уганде. Надувной матрац — все равно что современнейший ортопедический.

— Хорошо. Я люблю надувные матрацы, — отвечает Воорт, забирая у нее матрац и начиная его надувать.

Джилл уходит в ванную комнату, оттуда доносятся звуки обычных вечерних приготовлений: открывается и закрывается туалетный столик, течет вода, жужжит зубная щетка, — точно так же бывало, когда Камилла ночевала у него дома.

Возвращается Джилл: в лимонного цвета шелковой пижаме на пуговицах, ногти на ногах покрыты красным лаком, и с новым, мятным, запахом «Крэста» или «Колгейта» — гигиеническим запахом следящей за собой женщины.

В какой-то момент свет падает на пижаму под особенным углом, и Воорт видит контур стройного бедра. Потом Джилл поворачивается спиной, и контур исчезает.

— Спасибо. — И она выключает свет.

— Это моя работа, — говорит Воорт, лежа на ее надувном матраце, под ее одеялом, в ее квартире. У него уже встало.

— Я могу сказать то же самое, — сухо парирует она. — Это моя работа.

Глава 11

Нельзя было целовать ее. Воорт уговаривает себя остановиться. Уговаривает себя не связываться с ней, пока дело не закрыто. Но доводы рассудка бессильны, он беспомощен перед гормонами. Он спал, когда она разбудила его легчайшим прикосновением к плечу и смущенными словами:

— Должна признаться, мне страшно.

Все еще ночь, и в комнате темно, даже городские огни загорожены задернутыми шторами. Не видно не зги, но когда он отодвигается от нее, пытаясь остановиться, то, даже не видя, чувствует ее взгляд на теле.

Потом ее руки снова тянут его вниз. Ее ноги охватывают его бедра. Шелковая кофточка расстегнута, и он чувствует прикосновение ее груди и собравшейся складками прохладной ткани.

Опьяненный ароматом духов и секса, он входит в нее.

— О, Воорт.

Он переворачивает ее и берет сзади. Ее жар охватывает его. Он наслаждается силой ее мускулов, втягивающих его, сжимающих его внутри ее.

Звонит будильник.

Воорт открывает глаза.

Он — один — лежит на надувном матраце в ее гостиной, и одеяло промокло от пота — только его. Не ее.

Доктор Таун стоит над ним, в глазах — смешинки. Свет включен, шторы задернуты, но в щель пробивается яркий дневной свет.

— Вы говорили во сне, — говорит она.

— И что я сказал?

Она подмигивает.

— Я не разобрала, но, кажется, вам было весело.

Член Воорта так тверд, что невозможно выбраться из-под одеяла, не выдав себя. Воорт все еще глубоко дышит — от возбуждения, но не от удовлетворения. По спине течет пот. В паху влажно, горло пересохло. Ощущение, что они только что занимались любовью, не проходит. Воорт знает, что этого не было, но сон был таким живым, что он чувствует себя так, будто целовал эти губы, проводил руками по этим грудям, плечам, стройной белой шее.

— Лежите-лежите, — говорит Джилл. — Будете яичницу?

— Болтунью, если вы не против.

Она отворачивается — в застегнутой на все пуговички лимонно-желтой шелковой пижаме — и уходит на кухню. Босиком. Хлопает дверца холодильника, лязгает металл — это кастрюля отправляется на плиту разогреваться. Возбуждение начинает спадать.

— В шкафчике есть зубная щетка, даже нераспечатанная, — говорит хозяйка. — Возьмите зеленое полотенце. Если хотите побриться, на верхней полке есть мужская бритва с новым лезвием.

Воорт ощущает укол ревности. Для кого эта мужская бритва?

Через двадцать минут он заглатывает обильный завтрак: яичницу-болтунью с плавленым чеддером и зеленым перцем, пшеничные тосты с маслом, ломтики хрустящего бекона, апельсиновый сок с мякотью и горячий сладкий кофе, вкус которого соперничает с дорогими сортами, столь любимыми Микки.

— Главное — умеренность во всем, в том числе и в умеренности, — шутит она, ковыряя свою — гораздо меньшую — порцию. — Люблю смотреть, как ест мужчина.

От этого интимного замечания у Воорта возникает ощущение, которое он не может стряхнуть, будто они все-таки занимались любовью и он уже близко знаком с контурами и интимными местами ее тела. Очень неловкое ощущение, которое вызывает естественное побуждение наклониться ближе при разговоре, как он наклонился бы к настоящей возлюбленной. Оно вызывает желание коснуться ее шеи — вольность, которую возлюбленная одобрила бы. Оно вызывает ложное и опасное при нынешних обстоятельствах чувство, будто он знает ее лучше, чем на самом деле.

Единственный положительный аспект ситуации в том, что Воорт по крайней мере осознает ее и может держать себя в руках.

— Еще кофе, сэр? — Она определенно кокетничает.

— Спасибо.

— Я не трогала шторы, хотя уже утро. Это правильно, да?

— И на работе тоже не открывайте. Там такие большие окна, что можно увидеть, как вы говорите по телефону. И кстати, о телефоне, — продолжает Воорт, записывая номер на визитной карточке, — позвоните этим ребятам, и пусть они проверят линию. Это просто предосторожность, но, пока они не закончат, да и потом тоже, не говорите о своих планах: куда вы собираетесь и все такое.

— Вам не кажется, что это немного слишком?

— Мы не знаем, с кем имеем дело и как они могут до вас добраться. Постарайтесь не оставаться одна, особенно на улице. Откажитесь от ходьбы после работы, пока не появится ваш сопровождающий. То же самое с плаванием. Безопаснее все время находиться под наблюдением.

— Ужас!

— Это только на время, — успокаивает ее Воорт, но на самом деле он не представляет, сколько может продлиться такое положение вещей. Со своего сотового он звонит на Полис-плаза и договаривается, что в клинику доктора Таун направят полицейского, чтобы «приглядеть за ней сегодня».

— Но нам надо будет обсудить, заслуживает ли она постоянной защиты, — замечает лейтенант, с которым говорит Воорт.

Закончив, Воорт поворачивается к Джил:

— Я попрошу вас не оставаться наедине с новыми пациентами.

— Это уже слишком, — возмущается она.

— Пусть с вами будет медсестра или санитарка. И еще. Вы специалист по тропическим болезням. Вы работаете с опасными вирусами или бактериями?

— Мистер Воорт, мои пациенты приезжают из Заира, Судана, со всей зоны Великого Африканского рифта. — Теперь он снова становится «мистером». — Некоторые болезни, которые они подхватывают, спят в человеческом теле многие дни, даже недели, прежде чем проявиться. Путь от Найроби до аэропорта имени Кеннеди занимает около суток; зараженный человек часто не знает, что болен, пока не оказывается дома, на Пятьдесят четвертой улице.

— Это означает «да».

— Я должна брать анализы. Я должна изучать мазки под микроскопом. Как мне лечить людей, если я не знаю, что с ними?

Воорт хмурится.

— Мы имеем дело с людьми, которые устраивают несчастные случаи, а вы работаете с инфекционными болезнями. Вы не могли бы, скажем, перестать работать, пока мы не разберемся с этим делом?

— Поймите, если я перестану, а кто-то из моих пациентов окажется болен, то без лечения он может умереть за два дня. Не говоря уже о том, что может произойти распространение заразы.

— Так быстро?

Она жует тост: разговор о смертельных вирусах на ее аппетит не повлиял.

— В первый раз я попала на Амазонку, чтобы лечить индейское племя, которое буквально вымирало от обычнейшего гриппа, от которого вы в худшем случае слегли бы дней на десять. Индейцы заразились от корреспондента «Нью-Йорк таймс», который прилетел туда, чтобы «помочь» им. Он чихнул, прикрывшись рукой, а потом, перед тем как сесть в самолет, пожал руку вождю. Через три часа вождь начал чихать, у него поднялась температура. Через два дня температура поднялась у всех. Поймите, мы уязвимы для вирусов, особенно для тех, которых относим к третьему-четвертому уровню биологической опасности.

— Тогда просто поосторожнее в лаборатории, ладно?

— Спасибо, — смягчается Джилл. — И я не рассердилась на вас.

Она смотрит ему в глаза, и Воорт ощущает слабость в коленях, хоть и не вставал.

В восемь утра они едут вниз на лифте. Внезапно кабина, подпрыгнув, останавливается между двадцать восьмым и двадцать седьмым этажами. Воорт слышит шум ударов в шахте. Он нажимает кнопку «Вызов». Нет ответа.

— Возможно, ничего страшного, — говорит он, сам себе не веря, и, склонив голову набок, прислушивается к скрипам и вою в шахте.

Лифт рывком опускается еще на пару дюймов.

— Иногда такое бывает, — говорит Джилл. Она побледнела, но старается не поддаваться страху. — Хотя все должны были починить еще месяц назад. По крайней мере, так было написано на доске объявлений.

Они слышат резкий скрип, и что-то тяжелое с силой бьет по крыше лифта с металлическим лязгом.

— Похоже, оно свалилось с высоты нескольких этажей, — замечает Воорт, пытаясь представить себе, что на них случайно уронили гаечный ключ или молоток. Он смотрит на квадрат запасного выхода на потолке и раздумывает, не вынуть ли пистолет. Рука опускается на кобуру.

Но лифт, еще раз вздрогнув, едет вниз.

Возле клиники их встречает полицейский в форме, который говорит, что ему поручено охранять доктора Таун.

Воорт звонит в управление и проверяет личность полицейского. Борясь с еще не совсем развеявшимся чувственным ощущением близости, он едва не поддается нелепому побуждению поцеловать ее на прощание и отправляется домой. Переодевшись, берет «ягуар» и едет в центр. Паркуется в торговой зоне возле Федерал-плаза, закрепив на козырьке знак «Полиция», а на руле — замок.

Нью-Йоркское отделение ФБР расположено в первой башне Всемирного торгового центра. Воорт на лифте поднимается на сорок девятый этаж.

Доктор Таун отдала ему визитную карточку агента, который посещал ее месяц назад и просил отказаться от лечения Абу бен Хусейна.

Ожидая «агента Джека Богдановича» в холле с видом на помещение побольше за оградой, Воорт думает, что все федеральные учреждения, будь то гнездо аудиторов, инженеров или агентов, занимающихся террористами, похожи друг на друга. Гигантское прямоугольное помещение разбито перегородками на закутки, в каждом из которых помещаются письменный стол, агент и пробковый щит с приколотой информацией. Иногда там висит фотография ребенка из дома в Уэстчестере. Иногда — снимок взорванного над Локерби лайнера компании «Пан-Америкэн». Звонят телефоны. Конференц-залы и кабинеты начальства будут по краям, у окон. Все агенты — и мужчины, и женщины — одеты проще, консервативнее и дороже, чем коллеги-детективы, что отражает разницу между федеральной и муниципальной оплатой труда, а также отношение каждого из ведомств к имиджу сотрудников.

— Я Джек Богданович. — К Воорту подходит атлетического вида темноволосый мужчина в сером костюме и полосатой сорочке. У него радушный вид человека занятого, но всегда готового принять посетителя. — Позвольте ваше удостоверение.

Воорт показывает, и Богданович говорит:

— Это ведь вы взяли в прошлом году ту женщину… как ее… «хирурга»? — Богданович морщится — типичная мужская реакция на дело Норы Клей — и уводит Воорта в небольшой конференц-зал во внешнем ряду кабинетов. Воорту не нужно уединение, чтобы задать вопросы, но, вероятно, Богданович не хочет, чтобы посторонний ненароком услышал разговоры сотрудников ФБР.

В зале — прямоугольный стол, вокруг которого расставлены восемь стульев, и пюпитр, на котором маркером написаны цены в долларах и слова «АК-47» и «Автоматы». На боковом столике стоят электрическая кофеварка, небольшая пластмассовая тарелка с пончиками и две пустые коробки из «Данкин донатс».

— Что вас интересует? — спрашивает Богданович, стоя под свисающим с потолка гудящим аппаратом, размерами и формой напоминающим кондиционер. Воздухоочиститель. Сначала архитекторы проектируют здания с неоткрывающимися окнами — для экономии электричества. Потом работающие здесь люди включают комнатные обогреватели, чтобы не мерзнуть из-за кондиционеров, кондиционеры, чтобы охлаждать обогреватели, и очистители, чтобы очищать рециркулированный воздух.

Воорт объясняет, зачем пришел, и спрашивает, нельзя ли взглянуть на бумаги из досье Джилл Таун. Можно было бы сделать официальный запрос — от управления к управлению, — но лучше прийти и спросить самому. ФБР всегда помогает — когда это возможно.

— Кто-то пытался ее убить? — Богданович больше озадачен, чем удивлен.

— Похоже на то.

— Ну, там, где замешан бен Хусейн, никогда не знаешь, что может случиться. Подождите здесь.

Он исчезает и возвращается десять минут спустя в сопровождении седого мужчины, которого представляет как старшего агента.

— Майк Кей, — говорит тот, пожимая руку Воорту.

Воорт повторяет свой рассказ. Слушая его, агенты переглядываются, их брови ползут вверх, когда он доходит до несчастных случаев в Сиэтле и Чикаго. Как и для Микки, для Воорта немыслимо, что ФБР убивает людей. Он лучше рискнет рассказать им все, чем что-то пропустить и позже об этом пожалеть.

Выслушав, агент Кей говорит:

— Это покруче, чем та чушь, что нес мой дядюшка Тони, когда я мальчишкой жил в Индиане. Джек, поболтайте тут с детективом Воортом несколько минут. Дайте мне этот список с именами и номерами карточек социального страхования. Джек, расскажи ему все, что он, вероятно, уже узнал от нее.

Воорт понимает, что агент Кей сейчас пойдет в более защищенное место и позвонит в Вашингтон или возьмет, возможно, имеющиеся в Бюро досье на людей из списка Мичума. Если он что-то найдет, то, в зависимости от своего положения, позвонит в Вашингтон и попросит инструкций или решит сам, делиться ли информацией с Воортом.

— Готов спорить, вы и представить не могли, когда поступали на работу, что будете защищать людей вроде нее, — с неодобрением говорит Джек Богданович, когда стеклянная дверь захлопывается.

— Что вы можете о ней рассказать?

Агент встает, подходит к боковому столику и кладет пончик на бумажную салфетку. Воорт делает знак, что не голоден.

— Наши ребята за границей говорят, что Хусейн подхватил какого-то тропического паразита. Врачи не могут с этим справиться, и болезнь может выбить его на несколько месяцев, полностью вывести из строя. Пот. Лихорадка. В это время Хусейн лежит в лежку. И конечно, не может управлять организацией.

— Откуда вы знаете?

— Мы знаем. А еще мы знаем, что она — специалист по этому червю или жучку, в общем, что оно там есть. Она приезжает с лекарством, которое на время усыпляет эту штуку. И Абу бен Хусейн может работать. Потом зараза просыпается, усиливается, и ему снова нужно лечение. И эта краля тут как тут. Ей кажется, что, если с ним цацкаться, он переменится. Цитировала мне Библию. Любите врагов ваших, и все такое прочее.

— Но где она с ним встречается, если он прячется?

— «Врачи без границ», чтоб их разорвало. Она летит в Хартум, Ливию, Гавану — дюжину мест, где есть лагеря беженцев и где его принимают, и мы ничего не можем сделать. Она проводит там по нескольку недель кряду. В один прекрасный день он просто объявляется там.

— А что она сказала вам, когда вы пытались с ней поговорить?

— А что, по-вашему, она сказала? Ее родители были миссионерами, и у нее бзик на почве благотворительности. И пацифизма. Когда вспыхивает война, таких людей всегда убивают первыми.

— Миссионеры? — Воорт представляет доктора Таун в детстве: маленькая девочка стоит рядом с одетым в черное мужчиной, держащим Библию. У девочки косички. На ней отутюженное белое платьице, блестящие черные туфельки, руки сложены перед грудью. Она где-то в тропиках, под пальмой.

— В Заире, — отвечает агент. — Она выросла в миссии — в абсолютной глуши, если посмотреть на карту. У ее родителей был печальный опыт взаимодействия с ЦРУ, и теперь она не желает слушать представителей власти. Ни нас, ни их.

Воорт просто ждет объяснения.

Богданович говорит, продолжая жевать пончик:

— В конце шестидесятых был такой конголезский руководитель по фамилии Лумумба. Заир тогда назывался Конго. Патрис Лумумба. Он был коммунистом, а в те времена это кое-что значило. ЦРУ помогло свергнуть этого типа. Черт возьми, да все Конго стало бы красным, не сделай они этого. Насколько я понимаю, в какой-то момент отец доктора Таун помог им — дал информацию о людях Лумумбы. Он не понимал, что должно произойти. А произошла настоящая бойня. Когда начались бои, половину его прихожан вырезали. Он целую неделю хоронил тела. А в Заире все равно установилась диктатура. После этого ее отец никогда не слушал ничего, что говорили люди из правительства — любого правительства. Цэрэушники пытались использовать его для получения информации, но он их прогнал. И до последнего дня винил себя за те смерти.

— Откуда вы это знаете? — спрашивает Воорт, думая: «Великолепно, теперь мы можем добавить в это разрастающееся месиво целую страну — Заир».

— Она рассказала, когда посылала меня к черту.

Их прерывает возвращение Майка Кея, несущего пару бумажных папок. Он, похоже, успокоился: как оказалось, ФБР располагает информацией только о двух людях из списка Воорта: докторе Джилл Таун и Алане Кларке из Монтаны. Его облегчение явно связано с тем, что ФБР не будет втянуто в неприятную историю; так, во всяком случае, считает Майк Кей.

— Кларк относился к тому типу людей, кому желаешь несчастного случая со смертельным исходом, — замечает старший агент ФБР.

Воорт просматривает досье.

— Можете вообразить существование связи между организацией бен Хусейна и людьми Алана Кларка?

Пожатие плечами.

— Возможно, продажа оружия, но не более того. Эти ребята из военизированных группировок поддерживают себя, грабя банки или продавая оружие, и никогда не знаешь, кто покупатель, а когда дело доходит до выгоды, они не задают вопросов. Спросите в Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях, огнестрельном оружии и взрывчатых веществах. Они могут что-то знать о торговле оружием.

— Разве нет закона, который вы могли бы использовать, чтобы не позволить ей лечить бен Хусейна? — спрашивает Воорт.

— Никто не может доказать, что она его лечит, и никто не доказал, что он стоит за терактами. Мы знаем это, но фактов предоставить не можем, а они требуются, чтобы арестовать ее как соучастницу по закону о терроризме.

В досье нет ничего полезного. К одиннадцати часам Воорт уже задал вопросы в Бюро АТО — еще одно всплывшее в расследовании правительственное учреждение — и теперь ведет «ягуар» через мост Джорджа Вашингтона в Нью-Джерси, где поворачивает на север вдоль парка «Пэлисейдс» — в Вест-Пойнт.

Ему не просто примирить противоречивые чувства к Джилл Таун, с которой он едва знаком: отвращение из-за ее готовности лечить кое-кого из пациентов — и восхищение ее храбростью, ведь она может заболеть сама, помогая иностранцам. Влечение к ней усиливается еще больше, приходя в столкновение с его профессиональным суждением.

«Мы всё воспринимаем по-разному. Она врач и должна лечить всех, кто к ней обращается, а я полицейский и должен арестовывать убийц, хоть и знаю, что их могут освободить. Потому что такова инструкция. Сколько раз я брал их с поличным и вместо того, чтобы пристрелить, надевал наручники, зная, что адвокаты, возможно, их вытащат?»

Воорт пытается сосредоточиться на профессиональных вопросах и вспомнить, что известно о смерти Мичума, но информация уже охватывает такую обширную область, такие широкие массы людей и такой круг теорий, что неясно, как к этому всему подступиться. А в глубине души живет тревога за Джилл Таун. Он звонит ей на работу и узнает, что пока у нее совершенно обычный день и что полицейский оказался полезным, развлекая перепуганных детей в приемной разными историями.

Воорт ощущает укол ревности к оказавшемуся полезным полицейскому.

Микки уже должен бы приземлиться в Сиэтле.

Территория Военной академии сухопутных войск в Вест-Пойнте, где Воорт в последний раз был на выпуске Мичума, занимает пятнадцать тысяч акров на западном берегу реки Гудзон недалеко от горы Сторм-Кинг, ниже развалин Форт-Патнама, где служившие в Континентальной армии предки Воорта сражались с подошедшими из Форт-Ли британцами. Поскольку Воорты по-прежнему живут и хозяйничают на фермах в долине реки, в детстве он с родителями часто посещал городки, парки и форты на берегах Гудзона.

Однако главное его воспоминание о Вест-Пойнте оживает, когда Воорт пешком выходит на плац, в тень готической Кадетской капеллы. Он вспоминает Мичума в день окончания академии — среди моря курсантов на этом поле. Мичум подбрасывает шапку в воздух. Сотни белых шапок подхвачены свежим ветром долины Гудзона.

Воорт не предупредил о своем приезде, поскольку не был уверен в реакции академической бюрократии на полицейский запрос по телефону. «Иногда, — говаривал отец, — лучше предупредить источник о своем приходе, чтобы он мог подготовиться. Но в иных случаях неожиданный визит приводит к результатам, каких иначе можно и не добиться».

Воорт спрашивает у проходящего мимо курсанта, как добраться до кабинета начальника академии — человека, отвечающего, как когда-то сказал Мичум, за военную сторону жизни курсантов.

Воорт попадает в большой уютный кабинет. Бригадный генерал Рэндольф Пратт, видимо, приближается к пенсионному возрасту, но все еще крепок, с широкой грудью, коротко остриженными седыми волосами и острым взглядом голубых глаз. В голосе, когда он представляется, звучит намек на юго-западный акцент. Он внимательно изучает полицейское удостоверение Воорта и внимательно слушает, пока Воорт объясняет, что один из выпускников академии был убит в Нью-Йорке.

— И вы считаете, что это связано с академией? — хмурится генерал. У него хриплый голос заядлого курильщика. — Но по вашим словам, он закончил обучение девять лет назад?

— Мы пытаемся восстановить его жизнь после выпуска, чтобы понять, во что он впутался потом. Мой напарник посетит Форт-Брэгг — последнее место службы Мичума. Другие детективы беседуют с друзьями и родственниками Мичума, — лжет Воорт, — отслеживая множество нитей.

— Весьма основательно, — замечает бригадный генерал; это и констатация, и вопрос.

Он сидит в кожаном вращающемся кресле за массивным дубовым столом, справа от которого установлен бюст окончившего Вест-Пойнт генерала Дуайта Эйзенхауэра, а слева — еще одного выпускника, генерала Роберта Ли. Пресс-папье в виде медной БМП «Брэдли». На полу — толстый восточный ковер в красно-синих тонах.

— Подарил один кувейтский друг — после того, как мы их выручили, — объясняет генерал. — Меня удивляет, — добавляет он, готовый защищать репутацию академии, — что полиция Нью-Йорка может сосредоточить такие людские ресурсы на одном деле. Если только здесь нет чего-то еще, чем вы могли бы поделиться.

Этот человек явно привык получать ответы на свои вопросы.

— Его смерть может быть связана с еще тремя убийствами. И в детстве он был моим лучшим другом.

После паузы бригадный генерал выражает Воорту сожаление; очевидно, он вспоминает свою потерю — какого-то близкого человека. Потом наклоняется над интеркомом и просит секретаря найти документы о бывшем курсанте по имени Мичум Киф, выпуск девяносто второго года.

— Меня тогда здесь не было, — говорит генерал, пока они ждут. — Но кое-кто из профессоров остался. Возможно, они что-нибудь вспомнят.

Но сначала, разумеется, генерал должен проверить дело Мичума и убедиться, что в нем нет ничего, способного поставить армию или академию в неудобное положение. Очевидно, все в порядке. Очевидно, если Мичум и был гомосексуалистом, в досье этого нет.

— Хорошие оценки. Он был эдаким компьютерным гением. Получил превосходные рекомендации, особенно от полковника Джона Шески, который не так давно уволился. Посмотрим, что еще, — продолжает генерал, просматривая информацию. — Спортсмен средний. Значит, он был чертовски хорош, потому что здесь собираются лучшие. Закончил двадцать первым в выпуске. Никаких проблем с дисциплиной. Хороший курсант.

— А что преподавал Джон Шеска?

— Тактику. Но, как я упоминал, он уволился.

— С кем из оставшихся я мог бы поговорить о Мичуме?

Чтобы все устроить, потребовалось всего несколько минут и один телефонный звонок от генерала. Из трех преподавателей, которые обучали Мичума и остались в академии, один, как выяснилось, переехал в Вашингтон, другой болел гриппом, хотя и предложил Воорту заглянуть к нему домой, в кампус. Третий, полковник Марк Джакс, очевидно, сейчас на Трофи-пойнт — знаменитой аллее, откуда открывается замечательный вид на реку Гудзон.

— Во второй половине дня он обычно рисует. Но мы связались с ним по сотовому. Он ждет вас. Удачи.

Воорт выходит из кабинета и идет по кампусу. День клонится к вечеру, занятия закончены. Деревья стоят в золоте, спортивные площадки кишат курсантами — потными, в серых шортах, — играющими в американский или европейский футбол или занимающимися гимнастикой. Воорт проходит мимо квартиры начальника академии, главного зала, минует лужайки и сады, казармы Макартура. В конце концов он добирается до Трофи-пойнт, извилистой аллеи, вдоль которой установлены каменные скамьи и трофейные пушки.

Недалеко от начала аллеи он видит человека, сидящего у мольберта на маленькой табуретке.

Полковник Джакс оказывается ветераном трех войн — во Вьетнаме, Ираке и холодной, — вдовцом, который по утрам преподает стратегию ведения боя, а по вечерам пишет, судя по увиденному Воортом, вполне приличные пейзажи. Он выглядит мощным, но при этом странно изящным. Покрытая пятнами краски блуза, возможно, самая анархическая часть его одежды. Она покрывает колени, как фартук. Застывшая поза, короткие курчавые волосы и даже прямоугольные стекла очков в серебряной оправе придают ему какой-то геометрический вид, резко контрастирующий с мягкими, спокойными речными сценами на полотне: парусные шлюпки на фоне осенних гор.

— Я хорошо помню Мичума. На самом деле мы познакомились еще до того, как он поступил в академию, — на ежегодной службе в память морских пехотинцев, погибших во время взрыва в Бейруте. У меня там погиб племянник. У Мичума — брат Ал. Этот курсант мне нравился. Серьезный. Думающий. Мы с женой — она еще была жива — несколько раз приглашали его на обед. Он собирался стать кадровым офицером. Меня удивило, что он бросил службу.

— Люди меняются, — замечает Воорт.

— Не такие, как этот курсант, — отвечает полковник. — Наверное, что-то случилось, раз он ушел.

— Мичум был гомосексуалистом?

Полковник явно удивлен.

— Так вот что с ним случилось?

— Я только спрашиваю, — говорит Воорт.

— Знаете, с кем вам на самом деле надо о нем поговорить? — замечает полковник. — С Джоном Шеской. Мичум боготворил его. Они проводили много времени вместе. Для Мичума Шеска был героем.

— Кто такой Джон Шеска? — спрашивает Воорт, притворяясь, будто впервые слышит это имя.

— Настоящий герой. Вьетнам. Ирак. Он обладал редким сочетанием талантов. Гений на поле боя. Гений в аудитории. По-моему, отсюда его перевели в Пентагон.

— Он по-прежнему там?

— Не знаю.

— Что он преподавал? — На этот вопрос Воорту уже ответил бригадный генерал, но существует правило: всегда задавай один и тот же вопрос разным людям и смотри, будет ли ответ тем же самым.

Полковник наносит немного краски на полотно, от чего солнечные лучи становятся более оранжевыми.

— Науку побеждать, — говорит он. — Это был специалист по ОУ, настоящий специалист.

— ОУ? — переспрашивает Воорт.

— Простите. Привычка к сокращениям — забываешь, что другие люди их не знают. ОУ означает «оценка угрозы», — объясняет полковник, — сбор и анализ информации. Собрать информацию легко. Труднее понять, что с ней делать. Это и наука, и искусство. Угроз много, но какие из них принимать всерьез? Какие окажутся смертельными? С кем из потенциальных врагов придется драться?

— Это могло бы пригодиться и в полиции, — замечает Воорт, чувствуя, как учащается пульс в виске.

— ОУ, — продолжает полковник, качая головой, — требует настоящего таланта. Угадал — и встречаешь войну во всеоружии. Спасаешь тысячи жизней. Израильтяне расстреливают египетские военно-воздушные силы раньше, чем те успевают хотя бы оторваться от земли. Во время операции рейнджеров в 1993 году сомалийцы прослушивают наши радиочастоты. Не угадал — и случается Перл-Харбор или французы перед Второй мировой войной строят линию Мажино, вбухивая все средства в неправильную стратегию.

— А более современные угрозы? — спрашивает Воорт (пульс теперь стучит где-то в горле). Разрозненные факты начинают связываться; он напоминает себе, что нельзя спешить с выводами, но, слыша себя со стороны, знает, что наконец нащупал точку пересечения всех разнообразных историй, услышанных за последнюю неделю. — Где враги теперь, раз холодная война закончена?

Полковник откладывает кисть, поворачивается и, несмотря на перемазанную красками блузу, кажется лектором в аудитории.

— В наше время угрозы стали мельче, но смертельнее. Сейчас нас беспокоит не Россия, не нападение целой армии. Современная угроза — это один-единственный человек с бомбой, начиненной вирусами сибирской язвы, в подземке. Незначительная страна, где нет даже мощеных дорог, покупает ядерную боеголовку. Профессор, который ни разу в жизни не делал зарядку, не носит «АК-47», но одна его химическая формула может уничтожить Лос-Анджелес. Угрозы менее очевидны, последствия более ужасны. Один-единственный человек может причинить стране огромный ущерб. Раньше такого не было.

У Воорта сухо в горле.

— И именно полковник Шеска, кумир Мичума, был лучшим в оценке угроз, — говорит он.

— Именно этому он учил, — отвечает полковник Джакс, снова берясь за кисть и нанося краски на лично им сотворенную вечернюю реку. — И именно этим он занимался.

— Враги, о которых вы упоминали… современные… — Воорт смотрит на Гудзон: по нему его предки плавали на парусных судах, сражаясь с британцами за свободу, чтобы потом поступить в колониальную милицию ради безопасности, — больше не за границей. Они здесь. Прямо в нашей стране.

Полковник отрывается от картины, его глаза блестят.

— Я знаю, но скажите это борцам за гражданские права, — говорит он. — Вы читали «Дневник Тернера»?[92] Там подробно описывается, как сделать бомбу из удобрений, а потом кто-то это читает и взрывает федеральное здание в Оклахома-Сити. Свобода слова? Или что-то похуже? Вы правы, мистер Воорт. Очень многие военные считают, что следующее сражение состоится здесь, в США. Как справиться с угрозами, которые уже здесь? Где граница? Скажите мне, где в свободном обществе проходит граница между правом легально говорить самому и правом навеки заткнуть другого человека?

— Я полицейский, а вы военный. Не нам отвечать на этот вопрос.

Полковник склоняется над палитрой, выбирая краску.

— Вы правы. — Что-то в его тоне тревожит Воорта. — Правила устанавливают другие. Мы только следим за их соблюдением.

Воорт оставляет полковника рисовать и идет по берегу Гудзона к машине. Ветер со стороны горы Сторм-Кинг усиливается. Деревья гнутся. Листья летят в лицо. Река сердито бурлит, и парусные шлюпки торопятся под защиту маленьких гаваней на восточном берегу.

В канцелярии начальника академии Воорт в очередной раз начинает расспросы, надеясь связаться с полковником Джоном Шеской, бывшим преподавателем Мичума. Начальник размышляет, потом просит секретаршу поискать информацию.

Она появляется через десять минут.

— Похоже, он уволился из армии два года назад. Мичум ушел примерно в это же время.

Стараясь выглядеть профессионально и не более того, проявлять умеренное любопытство и не более того, Воорт спрашивает, нет ли у них нового адреса или номера телефона экс-полковника. Ничего не известно. Воорт спрашивает номер карточки социального страхования. Это конфиденциальная информация. Воорт спрашивает армейский идентификационный номер, последнее место службы или полное имя, включая второе имя или его первую букву. Пожалуйста, записывайте.

— Последним местом службы — года два назад — был Высший военный колледж морской пехоты в Квонтико. Потом он уволился.

— Проверьте ветеранские организации, — советует генерал Пратт. — У них есть подробные списки адресов. И Администрацию по делам ветеранов. Когда человек увольняется, сведения автоматически поступают к ним.

Воорт благодарит и уходит. Он пересекает плац, направляясь к главной стоянке, где оставил «ягуар», когда звонит сотовый телефон.

— Ты не поверишь, что я тут узнал. — Несмотря на плохую связь, голос Микки слышен достаточно отчетливо.

— Ты в Сиэтле? — Воорт замечает идущих в его сторону курсантов; до них около двадцати футов.

— В городе кофеен и дождя.

— Кажется, я знаю, что ты обнаружил, но это разговор не для сотового. Перезвони мне минут через десять, — говорит Воорт, собираясь за это время найти телефон-автомат.

— Ага, пора выпить еще кофе латте, — хмыкает Микки. — Если так пойдет и дальше, я смогу лететь без всякого самолета. Полечу сам — на кофеине.

Воорт заканчивает разговор и находит телефон-автомат в стороне от стоянки. Через несколько минут Микки перезванивает ему на сотовый и диктует номер телефона-автомата в Сиэтле.

— Ладно, Кон, так что я, по-твоему, узнал?

— Что наш инженер, который никогда не интересовался политикой и никогда не путешествовал, занимался чем-то опасным, но это не было связано с другими жертвами.

— В сущности, открылось совершенно новое направление. Все это дело постоянно расширяется, и так без конца. С меня шампанское, дружище. Ты был прав. Сначала я поговорил с его женой. По ее словам, это был настоящий ангел. Поговорил с соседями. Они сказали, что его можно было называть мистер Счастье. Он наряжался клоуном и развлекал детей. Приносил сандвичи с тунцом из «Ансельмо фудз», где он работал, на кухню Армии спасения. Потом я отправился к нему на работу, в чертову продовольственную компанию. Так? Всего один взгляд на мой значок — пусть и нью-йоркский, — и не успел я опомниться, как оказался в кабинете президента. Он в ужасе. Рядом — юрист. Они клянутся, что не имеют к этому никакого отношения. Они все время ждали, что кто-то появится. Они полагали, что на самом деле ничего не произошло, поэтому не собирались сами вылезать с информацией, но если бы кто-то объявился, они сказали бы правду.

— И что за правда?

— Крепко стоишь на ногах? Они называются продовольственной компанией, но на самом деле это всемирный конгломерат с чертовой прорвой подразделений. И то, где работал он, не имело никакого отношения к продовольствию. Отделение, в котором работал Лестер, занималось химическими исследованиями для министерства обороны. Противоядия на случай отравляющих химических атак. И это отделение должны были продать какой-то французской компании — со всеми потрохами, включая персонал. Наш парень собирался перебраться в Париж.

— С информацией.

— Именно. Он не имел права, поскольку подписывал соглашение о неразглашении, как и все остальные инженеры, но после его смерти они просмотрели его бумаги — кстати, уже упакованные для переезда — и нашли всякую всячину, которой там не должно было быть. Схемы. Формулы. Всякая совершенно секретная мура. Тем временем французы отказываются от покупки. Очевидно, они знали, что он привезет с собой. Ему, наверное, наобещали с три короба, когда он переберется в Париж.

Стоя в телефонной будке, Воорт видит, что вроде бы те же самые курсанты, которых он встретил на плацу, снова идут в его сторону. Они останавливаются возле будки, словно ожидая, когда освободится телефон.

— Французская компания — это не так уж плохо. — Воорт уже тянется к кобуре, но замечает, что эти курсанты выглядят постарше тех. — По крайней мере, не враги. В отличие, скажем, от какой-нибудь иракской компании.

— В том-то и дело, Кон. Французская компания ведет дела со всякими людьми, с которыми гражданам США запрещено торговать, с людьми, которым было бы весьма интересно узнать, для какого именно химического оружия армия разрабатывает противоядия.

Один из курсантов что-то говорит другому, и оба хохочут. Второй курсант опирается рукой о стекло будки. Движение вроде бы случайное, но провокационное. Оно означает «вылезай отсюда».

Воорту очень не хочется поворачиваться к ним спиной. Он продолжает:

— Но люди, с которыми ты говорил, наверное, представляли, что с Лестером Леви что-то нечисто. В Чикаго, да и к Джилл ФБР или полиция заходили и предупреждали о проблеме.

— Она уже Джилл, да? Не доктор Таун?

— По-моему, ты все равно понимаешь, о ком я.

— В компании уверяют, что никакого расследования по делу Лестера Леви не было, и, откровенно говоря, я не думаю, что они врут — уж больно сильно там все струхнули. Впрочем, можно проверить. У Леви приключился сердечный приступ. Французская компания вышла из игры. Украденные материалы нашли в его вещах, и в «Ансельмо» решили считать это промахом, а не нарушением. Зачем признаваться правительству и рисковать отношениями? Они повысили требования к службе безопасности. Установили новые правила для персонала. И решили: если вдруг появится следователь, сразу же рассказать все, что знают, в противном же случае — молчать. В конце концов, Леви умер, допросить его нельзя, а украденная информация, по их сведениям, в другие руки не перешла. Не было ни препятствия правосудию, ни опасности — ничего, в чем их можно было бы обвинить, если они не солгали при прямых вопросах. По их словам, они чисты.

«Н-да, — говорю, — все чистенько. Как вы можете быть уверенными, что он не передал информацию и в следующий раз у наших солдат в Ираке, Иране или Корее не откажут химические противоядия и они не посинеют, а глаза не вылезут из орбит?» Но этих трусов интересовало только одно: рассказал ли я уже о Леви военным? Я сказал, что позвоню им завтра. Так что сегодня ты еще можешь сделать это сам.

Курсант резко стучит по стеклу будки и указывает на запястье, изображая раздраженный вопрос: «Сколько ты еще будешь занимать телефон?»

Микки говорит:

— Поскольку ты знал, что я найду, ты там, случайно, не вычислил, кто его убил?

Воорт смотрит на трубку. Провод, маршрут для разговора, тянется из этой будки в телефонную систему округа Патнам. Направленный микрофон, нацеленный на стекло, может перевести колебания человеческого голоса о стекло в слова. Человек, умеющий читать по губам, наблюдая в бинокль, может «услышать» сказанное.

Джилл несколько дней назад говорила о паранойе.

«Но если я имею дело с какой-то разведывательной организацией, то в их распоряжении есть все эти средства».

— Я позвоню тебе вечером, — говорит он Микки. — Сообщи, где тебя найти.

— Не можешь говорить?

— Не уверен.

— Ну, ладно. Отправляюсь в Массачусетс, — говорит Микки. — Набираю мили по программе поощрения часто летающих пассажиров. Кон, ты считаешь, что Мичум был связан с теми, кто убил этих людей? Что он был одним из них, но передумал?

— Я не хочу никому навредить, — сказал тогда Мичум.

«Мичум не работал в фирме по подбору кадров, — говорит себе Воорт. — Вот почему я не могу ее найти. Я почти не сомневаюсь, что он каким-то образом сошелся с убийцами. Может быть, сначала он не понимал, чем занимаются его друзья. Но начал подозревать».

Оценка угрозы? Или устранение угрозы?

Сейчас, по телефону-автомату, Воорт говорит только:

— Кто-то наблюдал за Леви. Возможно, сейчас они наблюдают за тобой.

«Как эти курсанты наблюдают за мной».

Но курсанты не идут следом, не заговаривают с ним, даже не смотрят ему вслед, когда он уходит к машине. Оглянувшись, Воорт видит, что один из них зашел в телефонную будку, а другой, стоя спиной к Воорту подбрасывает в воздух резиновый мяч.

По дороге в город Воорт внимательнее, чем обычно, разглядывает другие машины в зеркале заднего вида.

Надо найти Джона Шеску. Он вполне может оказаться отправным пунктом.

И снова в памяти звучат слова Мичума, сказанные в баре неделю назад: «Я не хочу никому навредить».

Уже на мосту Джорджа Вашингтона Воорт спрашивает себя, чувствуя тошноту: «Кого еще они планируют уничтожить? Потому что они, несомненно, не остановятся. Кого еще они теперь сочтут угрозой? Микки? Джилл? Меня?»

Каждый год множество копов погибает в результате несчастных случаев.

Каждый год, без исключения.

Глава 12

Будущий убийца готовит домашнее задание. На дворе апрель 1969 года, он в спальне, сидит за письменным столом, наслаждаясь бегством от реальности. Домашнее задание простое, разгаданные тайны логичны и понятны. Когда учебник истории говорит Джону Шеске, что Вьетнам расположен в Юго-Восточной Азии, — это непреложный факт, который никогда не изменится, такой же предсказуемый, как восход солнца на Востоке. В дверях раздается мужской голос:

— Привет, Книжный Червь. Что будешь делать, когда черномазые хлынут на Цицеро-авеню? Швырнешь в них свой гребаный учебник?

Спальня маленькая, но опрятная: узкая кровать, зачитанные книги по истории и забранное решеткой окно, выходящее в переулок, где теплыми ночами сражаются коты, и их вопли смешиваются с криками папы и бабушки в доме. На стенах развешены флаг «Чикаго кабз», карта Вьетнама с отмеченными передвижениями войск, фотография команды борцов (в том числе и его), фотографии знаменитостей и вырезка из журнала «Тайм» о Джоне Ф. Кеннеди, погибшем, когда мальчику было тринадцать.

— Эй, толстяк, мне нравится то фото Мартина Лютера Коммуниста Кинга. Может, когда они хлынут на Цицеро-авеню, то пощадят тебя, пока будут насиловать твою бабку.

Даже не поднимая головы, юноша говорит:

— Я больше не толстый.

Юноша наклоняет гибкую шею настольной лампы, чтобы кружок яркого света освещал домашнее задание. Он находит сложный вопрос, которым учитель двенадцатого класса пытался одурачить учеников. Заменяет неправильную страну на карте — Лаос — на правильную — Таиланд. В географии, думает он, ошибку можно просто стереть — и все.

— Смотреть тошно, — рычит мужчина.

Все в нем пышет какой-то непропорциональной яростью, какая иногда охватывает невысоких людей. Мускулы торса, застарелая грязь на джинсах и футболке, кожа, обожженная трудом на солнце — он работает грузчиком на железнодорожной станции. Отец белокур, а его законный сын черноволос. У отца глаза карие, а у сына голубые. У отца узкое лицо, а сын скорее круглолиц. И сын крупнее. Предкам такие плечи давали силу копать уголь, забивать скот, таскать камни, пробивать штыком солдат.

— Папа, — по сравнению с яростью отца сын кажется лишенным эмоций. — Цицеро-авеню переходишь только ты — чтобы в субботу вечером пострелять в воздух из пистолета.

— Ты теперь спец по психологии горилл! Так живи с ними, если так их любишь.

— Когда-нибудь ты попытаешься напугать не тех людей. И они выстрелят в ответ.

— Ты просто не понимаешь, — резко возражает Майкл Шеска и заходит в комнату сына, подталкиваемый бездонным и бесцельным бешенством. — Это держит их в страхе, и они остаются на своей стороне. Там их больше, чем нас.

И юноша отвечает:

— Нас? Разве ты и я — одно и то же?

— Настоящий враг здесь, а не где-то еще, козел.

«Козел». «Толстяк». «Дубина». Эту песню юноша слышит каждый день, когда заходит в дом.

Но, несмотря на насмешки, он настоящий спортсмен. В спальне есть спортивный уголок, и он каждый день поднимает гири, накачивая бицепсы, предплечья, запястья, шею. В дверях закреплена перекладина. Джон Шеска работает над своим телом, как работает над домашними заданиями. И то и другое здесь — необходимые формы защиты.

Юноша наконец поднимает глаза на мужчину.

— О да, настоящий враг здесь.

— Заткнись, или я сам тебя заткну.

— У тебя больше не хватит на это сил.

Неделю назад школьный консультант написал о нем в характеристике: «Джон очень скрытен в школе. Я подозреваю проблемы дома, но он никогда не позволяет личным трудностям влиять на поведение».

Тренер по борьбе написал: «Джон — скрытый лидер. Другие мальчики охотно идут за ним. Но я никогда не встречал борца, у которого прорывалась бы такая контролируемая жестокость, какую я вижу у него. Я боюсь, что в этом парнишке скрывается чудовище, ждущее часа вырваться наружу. Надеюсь, Джон найдет способ обуздать его».

Его девушка призналась лучшей подруге: «Я знаю, что Джон любит меня, но он никогда не говорит о чувствах. Он старается притворяться дохлой рыбой, но в нем есть доброта. Я это вижу. И помогу ему».

Сейчас юноша обедает с отцом и бабушкой на маленькой кухне, под окровавленными Иисусами, святыми и крестоносцами, убивающими мусульман в Турции и Иерусалиме, на Мальте и в Испании. Еще на кухне масса фотографий нынешнего папы.

Мать вместе со своим возлюбленным, на которого мальчик похож, погибла в автокатастрофе, когда ребенку был всего год. В квартире очень чисто. На диване лежат журналы «Оружие и боеприпасы» для Майкла Шески и журнал Американского еврейского комитета «Комментари» для бабушки. Она выучила английский после приезда из Европы, смотрит некоммерческое общественное телевидение и состоит в Лиге женщин-избирательниц — настоящее политическое и социальное отклонение в Сисеро, белом пригороде Чикаго, где работают десятки тысяч негров, а жить не разрешается ни одному.

Мальчик сидит между отцом и бабкой, как и положено арбитру.

— Сегодня на станции, — начинает отец, отламывая кусок горячего свежего хлеба, — подрались нигер с поляком. Нигер порезал поляка.

— Ненавижу это слово, — говорит бабушка, наливая картофельную водку в стакан. Эта худая, крепкая женщина иммигрировала в Чикаго после того, как в Словакии ее мужа убили хорваты.

— Мама, — говорит отец, как будто этот спор у них впервые, как будто он объясняет десятилетнему ребенку, как работает велосипед, — единственное, что удерживает эту страну вместе, — деньги. Когда они иссякнут, все вцепятся друг другу в глотку.

— Неужели это мой сын? Неужели тебя действительно родила я?

— Передай, пожалуйста, горох, — говорит Джон.

— Будет настоящая бойня, — продолжает отец между большими глотками виноградного сока. Из-за состояния крови врач запретил ему употреблять алкоголь, и он перешел на сладкое. Шоколадки «Нестле». Кексы «Хостес». Пироги с ананасом. — Нельзя, чтобы столько рас жили вместе.

— Мне следовало бы оставить тебя в Европе. — Бабушка повышает голос. — Ты бы пришелся ко двору.

— Передай, пожалуйста, капусту, — говорит Джон.

— Я приготовила ее для тебя, Джон, — ласково говорит бабушка. — И добавила изюм, как ты любишь. — Она проводит жесткой ладонью по его затылку — ее любовь к внуку так же сильна, как презрение к сыну. — Джон, мы живем в особенной стране, где уживаются разные люди. — В ее голосе звучит пыл иммигрантки, которая сама выбрала страну, где ей жить, вместо того чтобы оставаться там, где выпало родиться. Для бабушки политика не просто тема ток-шоу. Она видела последствия плохой политики. В Восточной Европе плохая политика убивает. — «Спроси, что ты можешь сделать для своей страны», — так сказал президент Кеннеди, и, Джон, если ты любишь свою страну, если ты когда-нибудь будешь сражаться за нее, сбережешь ее от лап этих коммунистических убийц, я буду гордиться тобой. Джон Кеннеди знал, что насилие — не всегда зло. Все зависит оттого, ради чего оно совершается.

Политика вместо личных дел. Личные дела здесь слишком горючий материал.

— Я люблю ее, — отвечает Джон, и в голосе его больше чувства, чем он проявил за весь вечер.

— Знаешь, что такое настоящая любовь? Когда любишь даже после того, как разочаровался. Кто там колотит в дверь?

В дом буквально врывается Ратко Миловичек, лучший друг отца, местный житель в четвертом поколении — толстый, с двойным подбородком мужчина в шрамах от драк в барах, который работает на железнодорожной станции. Он чуть не трясется от возбуждения, сжимая в руках автоматическую винтовку Браунинга.

— Мартина Лютера Кинга застрелили в Мемфисе! Кто-то наконец его шлепнул!

Майкл Шеска грохает обоими кулаками по столу, давая волю праведному гневу.

— Кто это сделал?

— В трущобах Саут-Сайда начнется тарарам, — предсказывает гость. — Бери пистолет. Будем патрулировать окрестности. Идут все ребята.

— Я говорил вам, что этим кончится. — Майкл Шеска отталкивает стул так, что тот переворачивается. — Мама, меня не будет всю ночь. А ты, — он с отвращением смотрит на сына, — если они придут, бросай в них учебник истории.

К полуночи небо на востоке озарилось, а улицы заполонили машины, набитые людьми с оружием, направляющиеся к границе с Чикаго, и в новостях, доносящихся из открытого окна, Джон Шеска слышит о пожарах в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке.

— Пообещай мне, что ты никогда не будешь таким, как мой сын, — говорит бабушка.

Они сидят на крыльце, слушая далекие звуки стрельбы и сирен и глядя на вертолеты, летящие на восток, как, по словам бабушки, бывает в коммунистических странах.

— Обещаю, — отвечает мальчик.

— Очень неприятно это говорить, но иногда мне хочется, чтобы он попал в аварию или уехал.

— Мне тоже.

— И все это из-за одного человека. — Она качает головой, имея в виду беспорядки и пожары. — Джон, то, что я говорю, ужасно, но я рада, что у тебя другой отец. Пообещай мне, поклянись мне, что никогда не забудешь, сколько вреда может принести один испорченный человек.

Подобно большинству копов, Воорт воспринимает город в показателях угроз, которые тот представляет. Он всегда замечает разбитые фонари, человека в куртке с капюшоном, болтающегося в тени у подъезда, подростка, украдкой заглядывающего в окна припаркованных машин, высматривая новое радио, оставленный на виду чемодан или даже просто лежащие на полу монетки.

Прежде ему казалось, что все эти угрозы затрагивают только отдельных людей. После разговора с полковником Джаксом в Вест-Пойнте картина внезапно расширилась. Как будто весь город затаил дыхание, ожидая нападения.

Полковник Джакс сказал: «Опасность теперь — это не война. Опасность — это один-единственный человек с бомбой, начиненной вирусами сибирской язвы».

Семь вечера. Час пик подходит к концу, и Воорт, едущий через мост Куинсборо, неожиданно оказывается во власти страха, какой мог бы владеть полицейским в Бейруте или Тель-Авиве. Он обостренно осознает уязвимость машин, скопившихся на мосту. Они словно зависли в воздухе, во власти стратегически расположенной перекладины, тонкой полоски гудрона.

И вечерние покупатели в Куинсе, когда Воорт наконец добирается туда, словно нарываются на нападение. Даже вылетевший из аэропорта Кеннеди «Боинг-747» похож на висящий в небе игрушечный самолетик. Падая, он вспыхнет, превратившись из восходящей звезды в падающий метеор.

«Я узнала, где живет Джон Шеска. Здесь же, в Куинсе», — двадцать минут назад сказала по телефону Хейзел.

Воорт ведет «ягуар» по вновь ожившим улицам, заполненным старыми греками и новыми иммигрантами, ютящимися возле Ист-Ривер в виду освещенных башен Манхэттена, безлюдных, но все равно жгущих электричество. Узкие торговые улочки заполнены смешением языков и культур: ямайцы, индийцы, эквадорцы, афганцы. Новый век породил новую версию старого иммигрантского Нью-Йорка — города, населенного людьми, столь недавно прибывшими, что они объединяются скорее по этническим, чем по экономическим признакам. Каждое утро из района Астория медлительный поезд линии «Ф», связывающей Куинс с Манхэттеном, везет манхэттенских таксистов, уличных шлюх, продавцов газет, иммигрантов-медиков. Каждый вечер манхэттенцы перетекают в обратном направлении — в греческие ночные клубы Астории, индийские рестораны и галереи, выставляющие работы художников, сбежавших от высоких цен Сохо туда, где легче прожить.

Хейзел сказала: «Я выследила Шеску по номеру социального страхования. Он не регистрировал машину в Отделе транспортных средств, но водительские права у него есть. Он не числится в списках владельцев недвижимости — значит, снимает жилье, и я не могу найти его в общих ведомостях больших компаний, занимающихся недвижимостью, так что, вероятно, он в каком-нибудь мелком отделении».

Воорт уточняет дорогу у сикха, работающего на бензоколонке «Мобил»: Верпин-стрит недалеко от Континенталь-авеню. Он едет мимо аккуратных, обшитых вагонкой или пластиком домов с аккуратными газонами и оградами из цепей; на улице дети катаются на велосипедах. Район кажется безопасным и уютным. Из открытых окон доносятся обрывки иностранной музыки — для слуха западного человека скорее неблагозвучной, чем мелодичной. Сверившись с записями, Воорт останавливается перед двухэтажным, обшитым белым пластиком домом. В окнах нижнего этажа за шторами виден свет, наверху темно.

«Через час я встречаюсь с Джилл».

На звонок в дверь Шеска не отвечает — еще одно разочарование. Нападение на Джилл Таун вчера вечером показало, что те, кто убивает людей из списка Мичума, не намерены останавливаться. То, что ни он, ни Микки не смогли найти Фрэнка Грина, последнего из списка, в Массачусетсе, заставляет тревожиться и за этого незнакомца.

У Шески на стук не отвечают, и Воорт решает попробовать первый этаж. Там дверь открывает смуглый мужчина, только что вернувшийся с работы, судя по развязанному галстуку, мятой белой рубашке и купленному в магазине готовой одежды пиджаку.

Мужчина молодой — под тридцать, — довольно щуплый, с небольшим брюшком, на лице скорее любопытство, чем подозрительность — еще один признак того, что этот район, по крайней мере по стандартам большого города, считается безопасным.

В квартире работает телевизор: судя по заранее записанному смеху, там идет какой-то комический сериал на испанском. От острых запахов у Воорта разыгрывается аппетит.

Мужчина изучает полицейский значок Воорта, потом говорит:

— Джон снимает у нас верхний этаж. Он был женат на кузине моей жены. Она умерла.

— Не знаете, где его можно найти? — спрашивает Воорт.

— У него неприятности?

— Нет.

В конце концов, Воорт понятия не имеет, ждут ли Джона Шеску самые крупные неприятности в его жизни, но ему интересно, почему военный гений, бывший преподаватель Вест-Пойнта, бывший преподаватель современной военной тактики в Куонтико живет на втором этаже этого обшитого пластиком домика в Куинсе, пусть даже принадлежащего дальним родственникам.

— Я просто хочу поговорить с ним о деле, над которым работаю, — говорит Воорт. — Не знаете, когда он будет дома?

В голосе хозяина слышны извиняющиеся нотки.

— Он путешествует. Когда он уезжает, я забираю его почту. Я не видел его уже неделю.

— Его поездки связаны с работой?

— Он очень занятой человек.

— Куда он уехал? — спрашивает Воорт, размышляя, не услышит ли сейчас о Чикаго, Монтане, Ланкастер-Фоллзе или Массачусетсе.

— Он не обсуждает со мной дела. Думаю, ему очень скучно.

Хозяин пожимает плечами, и Воорт понимает, что в этом доме работа не считается главным в жизни. Работа обеспечивает деньги, чтобы люди могли получать удовольствие от более важных вещей: еды, семьи, футбола, кино.

— Не знаете, когда он вернется? — спрашивает Воорт.

— Он никогда не уезжает больше, чем на неделю. Что-нибудь передать?

Воорт вручает ему свою карточку. Настроение немного улучшается, хотя разочарование гложет. Он говорит хозяину, что квартал кажется мирным и приятным. Мужчина кивает.

— До того как я приехал из Кито, люди говорили мне, что Нью-Йорк — опасный город. Но здесь безопаснее.

Безопаснее, думает Воорт. Точно.

Уже в машине, по дороге на встречу с Джилл, он включает новости и слушает диктора, обеспокоенного ситуацией на Ближнем Востоке и здоровьем президента. Комиссар полиции решает, кого назначить новым главным детективом, когда на следующей неделе Хью Аддоницио уйдет на пенсию, продолжает диктор, словно намекая, что без Аддоницио преступления захлестнут Нью-Йорк, похоронив районы вроде того, который Воорт только что покинул, и оттолкнув город обратно в темные века, когда вечером люди прятались по домам, боясь выйти на улицу.

Нажимая на педаль газа, разгоняясь, чтобы вовремя успеть к Джилл Таун и сменить ее дневного телохранителя, Воорт размышляет, куда отправился Джон Шеска.

В Массачусетс, как Микки?

Или это он пытается убить Джилл Таун?

— Надо будет пересечь долину, — говорит капитан новому лейтенанту, Джону Шеске из Сисеро. — Там будут джунгли, — добавляет капитан, когда они — в кондиционированном куонсетском ангаре[93] — склоняются над зелено-коричневой топографической картой.

— Так точно, сэр.

На дворе 1972 год.

— Несколько патрулей в этом районе попали в засаду. Мы получили информацию, что в Док Хо спрятано вражеское оружие.

Капитан сворачивает карту и достает из письменного стола папку с личным делом. Он — кадровый офицер, во Вьетнаме уже третий срок и повидал множество лейтенантов, но говорит Шеске, что тот хорошо поработал. На него произвело впечатление, что Шеска выучил вьетнамский, что вполне подходит дня разведки, но, как и сам капитан, отправился во Вьетнам добровольно.

— Ты патриот. Хорошо проявил себя под огнем. Если на вас нападут, вызывай по рации тяжелые вертолеты. Мы будем держать их наготове.

Несколько часов спустя Джон Шеска ведет под горячим дождем дюжину младших сержантов, одного капрала и сержанта по имени Чарли Манн по узкой тропинке, зигзагами поднимающейся в гору. Дождь промочил его насквозь, даже под шлемом. Что-то мелкое, мокрое и живое, кажется, грызет ступню правой ноги. Однако есть в буйной анархии леса что-то, заставляющее его чувствовать себя в своей стихии, — то, как она отталкивает сомнительную цивилизацию. Здесь не нужно иметь дело с людьми как таковыми — только с материально-техническим снабжением, стратегией, математическими величинами.

На самом деле он почувствовал себя свободным, покинув Чикаго, подружку, друзей, отца. Теперь пот льется ручьями под формой, от чего кожа становится скользкой, и стекает по ногам. Жара давит на легкие. Жидкий воздух наполнен запахами гниющей древесины и мокрой земли.

Где-то вдали слышится протяжное: «Каа! Каа!» Возможно, это макак-крабоед, но, может быть, и человек, подражающий крику животного.

«Эта куча листьев выглядит неправильно. Я не видел по дороге других куч, так почему эта оказалась здесь?»

Шеска садится на корточки, делая знак своим людям держаться в стороне. Рассматривает ее и — с расстояния в пять футов — замечает, что растительность над этим местом кажется более коричневой. Увядшей.

Никаких веревок или проводов не видно.

Шеска находит обломок бамбука, очищает от червей и осторожно смахивает верхние листья.

Под листьями — сложенные крест-накрест пальмовые «опахала».

— Черт, лейтенант. Это же западня!

Дно ямы в два фута шириной утыкано острыми бамбуковыми кольями, наконечники которых измазаны темно-коричневым сухим дерьмом.

— Засыпать, — командует он восхищенным людям, которые могли бы свалиться в яму.

Два часа спустя у опушки джунглей внезапно показывается Док Хо. С расстояния в полмили деревня кажется мирным скоплением хижин, свиней и трогательно крохотных рисовых полей, прильнувших к ступенчатому склону горы. Название похоже на солдатскую шутку:

— Привет, дружище, как зовут доктора во Вьетнаме, которого лучше не посещать, если хочешь быть здоров?

— Док Хо, любезный. Док Хо-Хо-Хо.

Дождь перестал; время к вечеру, с громким плеском падают огромные капли воды, стекая в лучах солнечного света с листового полога над огромными папоротниками и веерами листьев.

С опушки леса Шеска разглядывает в бинокль деревню и, за подготовленным к выжиганию полем, вырубку, ныне заваленную стволами махагониевых деревьев. Добраться до деревни незамеченными невозможно. Впереди пеньки, перемежающиеся с гниющими бревнами, которые даже не продадут — просто сожгут. Все выглядит так мирно… как невинная деревня или подготовленная ловушка.

Мелькает мысль, что понятия «нормальный» здесь не существует. В лучшем случае перед ним — меняющаяся иллюзия, которая в данный момент, в бинокль, состоит из роющейся в земле свиньи. Мальчик разговаривает со стариком в конической крестьянской шляпе из тростника.

«Что ж, дома все тоже было ложью. По крайней мере, здесь все очевидно».

— Вы двое — за мной. Остальным ждать, пока мы не дадим знак подойти.

Люди кивают, расступаются, перестраиваются у него за спиной. Они ему доверяют.

Но не успевает Джон Шеска сделать хотя бы шаг из-под защиты деревьев, как на них набрасываются сидевшие в засаде враги.

К тому времени, как Воорт заходит в Музей современного искусства, чтобы встретиться с Джилл и заступить на место телохранителя, он осознает, что возле квартиры Джона Шески поддался оптимизму. Бывший военный, или кто он там теперь, — всего лишь еще один возможный ключ среди десятков других, какие могут привести к убийце Мичума. И любой путь может оказаться тупиковым.

Микки уже в Ланкастер-Фоллзе, думает Воорт. Хейзел все еще возится с компьютерами. Детективы опрашивают соседей Мичума. А другие детективы, в Эванстоне и Сиэтле, заново проверяют «несчастные случаи», при которых погибли тамошние жертвы.

Через вращающиеся двери Воорт проходит в переполненный вестибюль и видит идущую к нему Джилл. Его охватывает столь мощная волна вожделения, что на мгновение он лишается способности мыслить. Бывают женщины, очарование которых усиливается с каждой встречей, словно красота нарастает слоями и каждая встреча открывает больше.

На ней облегающее платье из белого шелка, подчеркивающее изгиб бедер, стройность ног. Левое плечо обнажено, правое пересекает тончайший ремешок. Рыжие волосы заплетены в косу и уложены короной, шею обвивает одна-единственная нитка белого жемчуга. Воорт еще ни разу не видел ее на высоких каблуках. Так она кажется выше, маленькие груди выступают вперед. Джилл словно летит к нему на цыпочках, хотя он и слышит резкий стук каблучков на фоне звуков струнных инструментов и говора толпы.

— Конрад, что ты узнал?

— Ничего.

Она подхватывает его под руку, словно близкого друга, словно у них свидание.

— Ты точно не против того, чтобы застрять здесь на весь вечер? Организаторы обязаны присутствовать, но если ты не хочешь, мы можем уйти раньше.

— Ничего страшного.

Атриум перед входом забит мужчинами в дорогих пиджаках или смокингах и женщинами в вечерних платьях. Большая часть наличествующих драгоценностей обычно хранится в сейфах и застрахована на суммы, какие в Астории берут за целые дома. В бельэтаже струнный квартет Джуллиарда играет Моцарта. На обоих концах главного атриума, у эскалаторов, вовсю работают два бара с шампанским.

— Деньги идут на лекарства для «Врачей без границ», — говорит Джилл, затягивая его в водоворот толпы. — В Судане и Нигерии эпидемия холеры, а теперь еще и в Палестине.

Всего неделю назад Воорт ни в чем бы не усомнился, но теперь он не может не думать: «Или же деньги попадут к Абу бен Хусейну?»

Его размышления прерваны звоном разбитого за спиной стекла. Джилл подскакивает, а Воорт резко оборачивается, сунув руку под пиджак. Пальцы нащупывают рукоятку пистолета.

— Простите, — говорит официант в белом пиджаке, уронивший поднос на мраморный пол, и наклоняется, чтобы собрать осколки. Лужицы шампанского и осколки стекла сверкают и хрустят под ногами. — Надеюсь, я никого не задел, сэр.

Лицо Джилл белое, как ее платье. Воорт чувствует, как пот выступает под мышками и стекает по спине. Он не успел достать пистолет. Не видел, что произошло, даже не заметил, из-за какого неловкого движения упал поднос. Он был слеп, а теперь в горле сухо, и в голове бьется: «Будь это нападение, оно бы увенчалось успехом».

— Всего лишь пролилось немного шампанского, — говорит он официанту, снова беря руку Джилл в свою с уверенностью, какой на самом деле не чувствует. Их бедра соприкасаются, и его словно прошивает электрический разряд.

— Я всегда нервничаю, принимая жертвователей. — Она тоже притворяется беззаботной, и Воорт оценивает усилие. Но он предпочел бы уйти. Ведь пребывание на людях не остановит «несчастных случаев». Сердечный приступ у Лестера Леви в Сиэтле произошел на людях: в лифте, по пути на работу.

— На самом деле нам лучше уйти, — шепчет он.

— Еще полчаса. Я не могу просто исчезнуть.

Настроение меняется. Теперь они похожи на фланирующую пару, а не на детектива и его подопечную. Воорт не первый раз на подобных мероприятиях. Один-два вечера в месяц он проводит на благотворительных собраниях. На прошлой неделе это был «Проект очистки реки Гудзон». Месяц назад — «Союз сельвы». Посылаешь по почте чек. Надеваешь смокинг. Болтаешь с людьми, которые зарабатывают деньги на городском хозяйстве, и с их женами, которые эти деньги тратят.

Неожиданно оказывается, что, прогуливаясь по галереям, где выставлена постоянная экспозиция музея: «Кувшинки» Моне, мексиканские сапатисты, — Воорт представляет свою спутницу знакомым не реже, чем она представляет его.

— Познакомься с членом городской комиссии по жилищному строительству, — говорит Воорт Джилл, останавливаясь перед энергичным лысым мужчиной и его более молодой и высокой женой с некрасивым лицом.

Женщина окидывает их оценивающим взглядом.

— Вы хорошо смотритесь вместе, — шипит она, подразумевая более тесную связь.

— Благодарю вас, — отвечает Джилл, не пытаясь исправить ошибку.

— Мистер Трамп? Это мистер Воорт, — говорит Джилл, когда они сталкиваются с пухлолицым строительным магнатом, имя которого у всех на слуху благодаря казино, кондоминиумам и громким бракоразводным процессам.

— Мы с мистером Воортом знакомы, — отвечает Трамп.

Воорт представляет ее редактору журнала «Роллинг стоунз». Джилл представляет его директору больницы «Маунт Синай» и ректору Рокфеллеровского университета. Воорт обменивается шутками с владельцем бейсбольной команды «Нью-Йорк метс».

— Ты весьма известен для детектива, — замечает она. И тут же:

— Ой-ой-ой… — Это к ним проталкивается ведущая отдела светской хроники «Дейли ньюс». Струнный квартет играет бодрое попурри из «Каирского гуся» Моцарта. — Джилл! Где ты подцепила Конрада Воорта? И, что гораздо важнее, — продолжает она театральным шепотом, — как ты сохраняешь задик таким маленьким? Я хочу такой же задик. Я пытаюсь добиться такого задика. Я бегаю. Я вишу на этом ужасном металлическом приспособлении, которое купил мне муж, — прямиком у испанской инквизиции. Ни диета, ни спа не помогают. Но признайся: у вас роман? — спрашивает она, ибо работа дает ей право совать нос в чужие дела.

— Я просто поддерживаю благое дело. — Воорт кивает на плакат «Врачи без границ».

— Мы друзья, — добавляет Джилл, игриво сжимая руку Воорта. И не отпускает.

— Ах, друзья, — подмигивает ярко накрашенная журналистка, стискивая фирменную кружку кофе «Блю маунтин», и в этот миг у Воорта начинает пищать пейджер. — Друзья… — Нежному высокому голосу вторят цимбалы. — В смысле как были друзьями Антоний и Клеопатра? Как Ромео и Джульетта?

— Скорее как Малыш Рут и Лу Гериг, — улыбается Воорт.

— Дорогой, вы хотите сказать, что эти знаменитые бейсболисты были геями?

— Бежим, — шепчет Джилл и тянет Воорта к ближайшему эскалатору, который уносит их наверх, к мини-вертолетам, свисающим с потолка четвертого этажа. Но Воорт замечает высокого, седого человека, который ступил на эскалатор следом за ними. Седой пристально смотрит на Джилл, а его правая рука исчезла в кармане.

Воорта снова бросает в пот: он понимает, что этот человек шел за ними, пробираясь все ближе, уже минут десять. И каждый раз, когда Воорт оглядывался, седой был неподалеку.

«Мне следовало настоять, чтобы мы ушли».

— Позволь мне приготовить тебе обед — чтобы отблагодарить за то, что терпишь все это, — смеется Джилл.

Рука седого по-прежнему в кармане. Наверху толпа на мгновение разделяет их, и Воорт уже думает, что ошибся, но потом снова замечает седого: тот стоит — спиной к Джилл — в пяти футах позади нее и смотрит вверх, на потолок и подвешенные на тросах вертолетики.

— Давай выбираться отсюда, — говорит Воорт.

— Это будет невежливо. Но здорово, — отвечает Джилл.

Внезапно начинается давка. В результате естественного движения посетителей на какой-то миг слишком много народу скопилось на верхнем этаже, и человеческим потоком Воорта относит от спутницы. Сначала их разделяет пара футов, но расстояние растет.

Джилл пытается протолкаться к нему. Воорт видит, как стоявший сзади высокий мужчина начинает поворачиваться к ней, словно выжидал удобного момента, словно теперь наконец двигается целенаправленно. Где-то слева от Воорта раздается громкий смех, заглушающий его крик: «Джилл!» — и она исчезает из виду, но Воорт знает, где она, потому что видит, что высокий нашел брешь в толпе и, воспользовавшись ею, протискивается вперед. Серые глаза встречаются с глазами Воорта.

«Я не смогу остановить его».

Рука высокого ныряет под камербанд,[94] и тут рядом с Воортом раздается женский вопль:

— Я здесь, Фред! Фред!

Воорт врезается в женщину, с силой толкая ее на толстяка справа.

Но он двигается слишком медленно. Сознание наполнено ужасным ощущением опоздания.

Глава 13

Вьетнамцы появляются позади лейтенанта Джона Шески, выскакивают из леса, когда тот делает шаг на расчищенный участок. Пули секут папоротники и деревья, хлещут вязкую землю, рассекая их зону обстрела так же основательно, как линии прочерчивают миллиметровку.

Пронзительно вопят птицы. Листья разлетаются в зеленые клочья. В первую же секунду падают четверо. Один из них кричит:

— Мэри!

Однако, несмотря на внезапность и скорость атаки, разум Шески работает логически, укладывая весь мыслительный процесс в доли секунды. Он инстинктивно отдает приказы.

— Дымовые гранаты!

Выраженное словами, его решение прозвучало бы так: «Они позади нас и справа. Наш единственный шанс — бежать к тем срубленным деревьям и использовать их как прикрытие. Если мы останемся здесь — погибнем».

— Сюда!

И вот они бегут. Сержант Манн отстреливается. Еще один рядовой упал, и Шеска, слыша свист пуль над ухом, пытается определить, не стреляет ли кто из-за бревен.

«Если там нас поджидают, мы погибли».

Но стреляют только сзади.

«Этому вражескому командиру следовало поставить людей за бревнами, но он слишком уверен в себе. Один из его людей поспешил стрелять, они упустили внезапность».

Шеска достигает ближайшего бревна — огромного, с обрубленной верхушкой, источенного термитами куска красного дерева, в который пули вонзаются, словно поглощаемые влажной древесиной.

Их осталось трое: Шеска, сержант Манн и рядовой родом из Чикаго. Рация и радист лежат на открытом месте, до них десять ярдов. Вызвать авиационную поддержку невозможно.

Стрельба стихает. Тишина кажется оглушительной.

«Этот командир сделал одну ошибку. Могу ли я заставить его совершить еще одну?»

Нападающие, полагает Шеска, сейчас готовят боеприпасы, возможно, перемещаются, выискивая места получше. Он приподнимается, не высовываясь из-за бревна. И кричит, стараясь, чтобы в голосе звучала ярость, хотя он совершенно спокоен. Кричит на прекрасном вьетнамском (Шеска-актер, Шеска-игрок):

— Товарищ, ты допустил ошибку!

«В худшем случае ничего не изменится. Но может быть, я смогу заставить их промедлить».

Он орет, словно взбешен:

— Вы напали на своих советских союзников! Так-то вы обращаетесь с друзьями?

Абсурдно. Но огонь не возобновляется. Шеска, вдохновленный, продолжает, стараясь, чтобы в голосе звучали презрение и возмущение:

— Мы — советские разведчики, переодетые в американскую форму! Возвращаемся с планами американской базы в Дананге! Вас должны были предупредить! Вы обязаны проводить нас до границы, а не стрелять!

Дурацкая шутка. Величайшая, чудовищная ложь войны. Но Шеска слышал доклады, что время от времени во вражеских отрядах появляются русские. Шеска должен превратить голос в оружие. Шеска вбирает всю ярость, гнев из-за погибших подчиненных, гнев, накопленный за всю жизнь, в могучую волю.

«Мне надо удержать их от атаки до темноты».

— Назовите свою часть!

Шеска надеется, что раненые солдаты на холме не очнутся, не закричат по-английски, разоблачая ложь.

Чарли Манн таращится на него, на узком лице уроженца Западной Виргинии написано благоговение. Сержант чуть-чуть понимает вьетнамский. Это храбрый ветеран на четыре года старше, грубоватый и умный, — и он скрещивает пальцы на удачу.

И на этот раз ему отвечают по-вьетнамски. Смысл сказанного сводится к простому: «Врешь!»

Но они не стреляют. Они считают, что он лжет, но не уверены на сто процентов, а ошибиться в таком деле не хотят.

Теперь Шеска становится европейским колонизатором, насмехающимся над ничтожным вьетнамцем так, как он читал об этом в книгах по истории.

— Разве Хо Ши Мин делится с вами всеми военными планами? Разве генерал Зиап звонит вам по телефону каждый раз, когда планирует разведывательную операцию? Сделайте еще одну ошибку — и будете жалеть так, что даже представить себе не можете. Я хочу поговорить с вашим советским офицером связи.

Это может и не сработать, мелькает мысль. Но вьетнамец снова ругается. Здесь, разумеется, нет никакого «советского офицера связи».

«Если это солдаты регулярной северо-вьетнамской армии и у них есть рация, они ею воспользуются. Если это вьетконговцы, у них рации может и не быть».

До них доносится:

— Выходите, проверим вашу историю!

— Свяжитесь с моим начальником, полковником Алексеем Грудоновым — его временный штаб расположен в деревне Лу Нок, — отвечает Шеска. Имя он придумал, а деревня находится на вражеской территории в тридцати милях отсюда.

— Дайте нам вашу рацию!

И Шеска смеется!

Он по-настоящему вошел в роль. Вошел настолько, что двое товарищей широко открывают глаза при виде таланта, брызжущего ключом из молодого лейтенанта, с которым они познакомились несколько дней назад. Шеска на самом деле покраснел, черты лица затвердели и искривились. Он похож на разгневанного надсмотрщика.

— По-твоему, Грудонов будет говорить по рации, которую могут услышать американцы? Не приближаться к нам! Пошлите гонца.

Они снова ругаются… но не стреляют. Может быть, думает Шеска, гонца они уже послали. Проходит несколько часов, свет начинает угасать, снова наползают тучи, скоро на джунгли опустится тропическая тьма. Шеска кричит, чтобы показать врагам, что он еще здесь:

— Вы еще не получили ответа?

Потом поворачивается к своим людям и, видя по глазам, что страх становится все сильнее и скоро может их выдать, жестами изображает, будто ползет. Они выскальзывают из-за бревна.

Десять футов преодолели благополучно.

На пятидесяти футах вражеский командир требует доказательств, что Шеска за бревном.

Один из раненых солдат приходит в себя и начинает кричать по-английски:

— Доктора!

Из-за деревьев начинается стрельба, но на этот раз Шеска по вспышкам может определить, где враги. Их слишком много.

— Если они выйдут из-за деревьев, скосите их, — шепчет он. — В противном случае не стрелять.

Но третью ошибку враги не совершают.

Полчаса спустя американцы продираются по лесу в направлении дома, используя компас, но потом Шеска приказывает остановиться, вернуться назад по своим следам и занять позицию возле тропы, по которой они бежали.

— Лейтенант, вы рехнулись?

— Эти козлы погонятся за нами. Они слишком злы и будут торопиться. Они будут делать ошибки.

Так и происходит. Шеска и его люди уничтожают вражеский патруль. А позже доклад о проявленных Шеской находчивости, хладнокровии, актерском мастерстве и управляемой ярости попадает от его капитана к некоему майору. И этот майор — у которого редкая специальность и особые потребности, — в свою очередь, запрашивает полное досье на Шеску.

С особенным удовольствием майор читает результаты психологического тестирования. Он сидит в отдельном кабинете, вдали от других офицеров. При чтении он то и дело хмыкает, а иногда произносит вслух особо заинтересовавшие его слова и фразы.

— Сильно развитое чувство сострадания, — бормочет он в какой-то момент. И через несколько секунд: — Беспощаден.

Майор из управления по связям с общественностью оказался высоким и болтливым. На взгляд Шески, он больше похож на гитариста из рок-группы, чем на военного: буйная, густая борода и ленивая поза, более подходящая актеру из модного спектакля «Волосы», чем солдату.

— Зови меня Ник, а не майор Рурк, — говорит он.

Он даже носит не форму, а шорты цвета хаки, открывающие бледные, крупные ноги, и яркую тропическую рубашку с рисунком в виде красных орхидей. На ногах — идиотские белые носочки и кожаные сандалии. Эдакий турист на Гавайях. Раздражающе громогласно болтая, он ведет Шеску к установленному на улице столику в популярном сайгонском кафе.

Улица забита народом. Из репродуктора какого-то бара доносится рок-н-ролл — играет «Грейтфул дэд». Если бы в толпе не мелькали люди в форме, могло бы показаться, что войны нет вообще.

— Подцепил, черт побери, грибок, — говорит майор. — Поэтому нужно все время проветривать пальцы ног. Поэтому я ношу сандалии, а поскольку приходится носить сандалии, то и все остальное должно соответствовать. А журналисты из-за этого думают, что я пацифист. Вот ведь лживые либеральные придурки. Что будешь пить?

Шеска заказывает пиво «Сан-Мигель», хотя предпочел бы уйти. После засады прошла неделя, и он согласился на эту встречу только потому, что получил приказ. Мысленно он все время возвращается к патрулю, к звукам, к тропинке, к воплям обезьян.

«Могли я что-то сделать иначе — и спасти ребят?»

Ему плевать, что позже выяснилось: вьетконговцы поджидали их, как охотники в засаде.

А майор Ник Рурк потягивает добытый на черном рынке «Джонни Уокер ред».

— Они знали, что вы идете. Ты герой. — Он пытается подлизаться к Шеске и явно выполняет какой-то бестолковый запрос управления по связям с общественностью. — Эта русская бредятина, которую ты придумал, спасла твоих людей. Отличный материал, — он подбрасывает наживку, — для журнала «Лайф».

— Нет.

— Дружище, — настаивает майор, будто лихой рекламщик из «Огилви энд мазер» с Мэдисон-авеню, и качает головой, словно Шеска упустил самое главное, — ты разве не знаешь, что бывает с героями? Они отправляются домой! Произносят речи. Это билет на выезд! Разве ты не хочешь увидеть подружку, родных?

— Погибли двенадцать человек.

— Тебе не нужна слава?

— Этим журналюгам плевать, кого выжимать.

Улещивавший Шеску пропагандист выглядит удивленным, сбитым с толку, раздраженным. Наконец он пожимает плечами:

— Что ж, я старался.

Но когда Шеска хочет встать, майор рычит совсем другим голосом:

— Разве я сказал, что мы закончили?

Шеска садится, удивляясь тому, что высокий человек теперь смотрит на него еще пристальнее. Полусонные шуточки перестроились в военную прямоту. Изменение потрясающее.

— Видишь там, внутри, женщину в синем? — спрашивает майор Рурк.

Он кивает на вьетнамку, которая стоит в баре к ним спиной и разговаривает с мужчиной в тропическом костюме.

— Она учит вьетнамскому капитана из разведки, ну и заодно спит с ним. Каждый раз, когда она что-то узнает у него, она приходит сюда и рассказывает человеку в баре.

Шеска чувствует, как откуда-то изнутри поднимается волна гнева.

— Маршрут моего патруля?

— В том числе.

Шеска снова приподнимается, и снова майор рычит:

— Допивай пиво.

Он откидывается на спинку стула, театрально раскидывает руки, снова превращаясь в болвана, и подставляет лицо солнцу.

— В Миннесоте так не позагораешь! Там у нас снег по нескольку месяцев.

«Ладно, я должен чего-то подождать», — думает Шеска и тянет пиво, не чувствуя вкуса, а майор болтает о рыбалке и суперкубке по американскому футболу.

— Кто бы вообразил, что Джо Намат сможет побить «Балтимор колтс», — говорит он.

Наконец женщина проходит мимо их столика. Хорошенькая, не больше двадцати трех лет, с длинными черными волосами. На ней обтягивающее темно-синее шелковое платье с разрезом и белые туфельки на высоких каблуках, отчего длинные ноги кажутся еще длиннее.

Она садится на мотороллер.

— Смотри, — говорит майор.

Внезапно раздаются визг тормозов, крик, и женщина, словно большая кукла, взлетает в воздух. Руки и ноги вертятся, словно сделаны из тряпок, а не из плоти.

— Похоже, с ней произошел несчастный случай, — замечает майор Рурк и тянется за бумажником.

Вокруг тела собирается толпа.

Майор платит по счету. На улице их подбирает армейский «форд».

— Кто вы? — спрашивает Шеска.

Сидя рядом с майором на заднем сиденье, он чувствует запах лосьона после бритья и видит поры на лице — наследие давних прыщей.

— Одно время он был профессором, — отвечает майор Рурк. — Одно время — бизнесменом. Ездил в Гонконг и возил контрабандой оружие из Пекина. Одно время был даже профессиональным флейтистом. Разъезжал по разным странам с концертами. Он занимал очень высокое положение в их разведывательной системе.

— Я слушаю.

— Ты великолепный боец. Говоришь по-вьетнамски. Можешь притворяться, даже под давлением. Понимаешь разницу между обдуманным и безрассудным риском. Психологический профиль у тебя подходящий. Ты вспыльчив, но чувствуешь границы приличий. Это очень важно, чтобы события не вышли из-под контроля. И наконец, у тебя на них зуб. Мы заметили, что в этой области такая мотивация, как месть, может помочь.

— В этой области?

— Несчастные случаи, — говорит майор, — бывают с кем угодно. Боссы этой женщины никогда не узнают, раскрыли мы ее или ее просто сбила машина. А нам надо защитить человека, который рассказал нам о ней. Защитить его, избавиться от нее. Сунь Цзы сказал: «Война — путь обмана. Поэтому если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь».

— Кто такой Сунь Цзы?

— Величайший китайский полководец. Надо учиться у врага. Ты любишь историю?

— Да.

— Я одолжу тебе несколько книг. Сунь Цзы. Макиавелли. Клаузевиц. Наполеон. Сунь Цзы сказал: «Лучшее из лучшего — покорить чужую армию не сражаясь». — Рурк впивается в лейтенанта глазами. — Решай. Сейчас.

Но Шеска говорит только:

— Значит, о том, что нас будут ждать, вы знали еще до того, как мы ушли на задание.

— Проверить это можно было одним способом: послать вас туда. Будь там тяжелые вертолеты, вьетконговцы бы не напали. Мы были готовы прийти, как только вы связались бы с нами. Ты видишь ошибку в логике?

— Я потерял двенадцать человек.

— И в конечном счете спас несколько сотен.

Шеска долго молчит. Потом спрашивает:

— А зачем журнал «Лайф»?

— Если бы ты хотел прославиться, я бы тебе помог. Но на этом бы все и закончилось. Нам не нужен парень, который любит журналистов.

— Вы ищете и других людей… имеющих зуб?

— Например?

— Сержант Манн. — Шеска называет имя человека, который много лет спустя умрет рядом с Мичумом. — И, майор, еще вопрос, если позволите. Вы всегда так одеваетесь?

— Я не врал насчет тропического грибка. Он действительно портит пальцы на ногах.

В Музее современного искусства Воорт кидается к человеку, который следовал за Джилл и уже добрался до нее: его седую голову и ее голое плечо разделяют всего полдюйма.

«Мне не видно, есть ли у него что-то в руке».

Приходится толкнуть кого-то еще в сторону седого. Время замедляется. Женщина, которую Воорт толкнул, падает, сбивая еще кого-то, — эффект домино. Мир разбивается вдребезги. Вечерние платья налетают на смокинги. Бьется стекло. Локоть въезжает в живот незнакомцу. Кусок картины «Эхо крика» исчезает за стеной тел.

Из толпы раздаются крики боли и страха, но рука седого еще не дотронулась до плеча Джилл.

Воорт прорывается вперед, хватает запястье, выворачивает его и вознагражден вскриком боли, но в толпе наконец начинают понимать, что происходит. Мужской голос приказывает:

— Прекратите!

А прочие, похоже, стараются удрать.

— Что происходит?!

— Он бьет того типа.

Воорт укладывает злоумышленника на пол лицом вниз, упирается коленом в спину.

И тут у него за спиной раздается перепуганный голос Джилл:

— Доктор Фейнголд? Это вы?

Черт.

Джилл хватает Воорта за плечо:

— Перестань! Доктор Фейнголд был моим руководителем в Колумбийском университете!

Воорт весь в поту. Доктор Фейнголд, ошеломленный, еще не успевший рассердиться, поднимается. Известный терапевт, шестидесятилетний кумир коллег, сейчас больше похож на восьмилетнего мальчишку, наказанного за проступок, которого не совершал. Морщась, потирает запястье. Он не понимает, что произошло. Он не привык к насилию, к тому, что все происходит так быстро. Вблизи доктор Фейнголд выглядит старше и потрепаннее, чем издали, когда загар, худоба, дорогой костюм и прекрасная осанка делали его моложе. Теперь Воорт видит бледно-розовую кожу под редеющими волосами. Да и мускулов не чувствовалось. Атрофировались от изнеженной жизни.

— Я издали тебя узнал, — говорит Фейнголд Джилл.

Воорт пытается объясниться, и доктор, все еще скорее обрадованный, что не пострадал, чем сердитый, удивляется:

— Полиция? Вы из полиции?

Джилл извиняется, успокаивает старика, ловко уводя его в сторону, к стене. Зеваки теряют интерес к происходящему. Вокруг снова начинаются спокойные разговоры.

Сердце Воорта колотится. «Из меня никогда не выйдет агента секретной службы», — думает он. При каждом выходе президента, даже при каждом взгляде на президента незнакомого человека, ты обязан наблюдать, напрягаться и следить за движениями рук. Обязан вычислить по неуловимому изменению выражения лица, представляет ли этот человек угрозу.

Пока Джилл объясняется с доктором Фейнголдом, Воорт слышит писк пейджера. Звонит Хейзел.

Он ныряет в коридорчик неподалеку, откуда хорошо видно и Джилл, и вход в мужскую уборную. Набирает номер Хейзел.

— Ты развлекаешься, а я работаю, — замечает Хейзел, услышав смех на заднем плане. Мероприятие вернулось к нормальному течению.

— Да уж, в жизни так не веселился. — Воорт вытирает пот с лица.

— Ну, я тут проверяла еще базы данных по Шеске — просто так, вдруг еще что найдется. Абсолютно всё: списки покупок по почте, налоговые ведомости, гражданские иски.

Воорт видит, что кучка людей осторожно наблюдает за ним. Хейзел продолжает:

— Потом я взялась за документы по уходам в отставку. Ты был прав. После демобилизации дела солдат передаются в архив Администрации по делам ветеранов, с автоматической регистрацией для льгот. Лекарства. Доступ в военные магазины. У отставников пожизненная связь с АДВ.

— И?..

— Он там не числится.

Воорт молчит. Джилл исчезла. Потом он видит, что она пробирается к нему — улыбающаяся, с двумя бокалами в руках. Он подавляет гнев, успевший подняться из-за того, что она ушла.

— Что значит «не числится»? — спрашивает он Хейзел.

Та отвечает:

— Военные говорят, что он уволился. Он жив — мы это точно знаем. Так почему его нет в списках?

— Не тяни, — просит нетерпеливо Воорт, вспоминая темный дом Шески в Астории. «Он все время в разъездах».

— Эй! Я всего лишь скромный компьютерный гений, и единственное доступное мне удовольствие — помучить тебя. Мичума я тоже проверила — на всякий случай. Он был уволен с положительной характеристикой, верно? И должен числиться в списках АДВ, верно?

— Но он там не числится, — говорит Воорт.

— Первый приз — твой.

— И это означает, что оба они по-прежнему в армии, — рассуждает Воорт. — Увольнения — ложь. Могла быть путаница с передачей данных на одного человека, но не двоих.

— Это называется переодеть в штатское, — соглашается Хейзел. — Фальсифицированные документы. Черт, хакеры нападают на базы данных Пентагона по тысяче раз в месяц и время от времени добиваются успеха. Не то что в старые времена, когда секреты хранились в спрятанной где-то бумажной папке.

— Но документы не фальсифицируют только из-за хакеров, — замечает Воорт.

— Верно. Их прячут и от таких, как я. — В голосе Хейзел отчетливо звучит немецкий акцент. — Или от своих собственных генералов, у которых есть допуск, но не ко всей информации. Переодевать военных в штатское. Волков — в овечью шкуру. Настоящие документы хранятся где-то под другим названием, доступные только по коду. Всегда обожала, когда в кино герой вызывает какой-нибудь файл, и там открытым текстом написано «Совершенно секретно». Но если секрет настоящий, то это секрет, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Вся скрытность Мичума теперь куда понятнее, думает Воорт.

Джилл подхватывает его под руку.

— Я успокоила Фейнголда, — объявляет она.

«Я не могу оставить ее одну, пока не появится какой-нибудь сменщик. А запрос в Вашингтон лучше отправить от имени человека более влиятельного, чем детектив из отдела сексуальных преступлений».

Подождав, пока Джилл отойдет с кем-то на пару шагов, Воорт набирает личный номер Хью Аддоницио. Если в дело замешана армия, проблема перейдет к комиссару и мэру, думает Воорт. Через несколько секунд в трубке раздается голос помощника Аддоницио, детектива-ветерана по имени Лу Барбьери — дородного обладателя полудюжины медалей за храбрость, некогда постоянного партнера Воорта-старшего в покер: каждый вторник у них разгорались настоящие сражения.

— Давно не виделись.

Барбьери явно рад поговорить, но когда Воорт спрашивает шефа, Барбьери только вздыхает.

— Он сейчас на пятитысячном прощальном обеде — с Хиззонером и жополизом комиссаром. Никаких звонков, если нет ЧП.

— ЧП есть.

— Я должен отсеивать информацию. У тебя что, Мэдисон-сквер-гарден взлетел на воздух? Со всем остальным я пропущу тебя к нему первым завтра в семь пятнадцать.

«Как мне объяснить?»

— Твое молчание означает, что такого ЧП нет? — Барбьери явно доволен, что снова защитил начальство.

— Лу, это звучит по-идиотски, но в Нью-Йорке, возможно, объявилось что-то вроде… группы убийц. Они уже убили трех человек в других городах.

— Так возможно или на самом деле? — спрашивает Лу, который весь день выслушивает приукрашенные истории.

— Возможно.

— Возможно. — Лу не любит этого слова. — На ЧП пока не тянет. Давай подробнее. Кто они?

— Возможно, из армии. — Но Воорту и самому не нравится то, что он говорит. «Здесь что-то не так. Я просто не верю, что армия творит такое». И еще: «Мичум ни за что не стал бы участвовать в таких делах».

— До Хэллоуина еще две недели.

— Послушай, мне надо с ним поговорить. Кому-то надо позвонить в Вашингтон, чтобы прояснить вопрос и получить информацию.

— Давай свой номер. Если он захочет с тобой поговорить, я пошлю сообщение на пейджер. В противном случае приходи завтра утром. Армия? Парень, надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь. Тут все линии звонят. Мне пора.

«Так что же здесь все еще не имеет смысла?»

Рядом появляется развеселившаяся Джилл.

— По-моему, я избежала миллионного иска от Фейнголда. Я сказала ему, что издали он похож на человека, который мне угрожал и от которого ты меня защищаешь. Высокий, мощный мужчина. Фейнголду понравилось быть «мощным». Ему хватит рассказов об этом на несколько недель. Какую кухню предпочитаешь? Мексиканскую или китайскую?

— Сначала нам нужно сделать две остановки.

— Слушаюсь, сэр! Я затащила тебя сюда. Теперь моя очередь. Кстати говоря, эти остановки связаны с твоей работой? Всегда хотела посмотреть, как работает полиция.

Ключи Мичума старший инспектор оставил Воорту после первого посещения квартиры. Воорт открывает дверь, и они с Джилл входят в маленькую, безликую двухкомнатную квартиру, которая, учитывая любовь Мичума к истории, поражает Воорта почти умышленным отсутствием личных мелочей или даже каких-то особенных усилий создать уют. Квартира функциональна, как номер мотеля. Некоторым образом такой она и была.

«Может, найдутся клочок бумаги, адрес, записка, которые я пропустил в прошлый раз?»

— Я могу помочь? — спрашивает Джилл.

— Посиди на диване.

Она откидывается на спинку, вытянув длинные ноги и закинув руки за голову, — в открытой, усталой позе. Даже теперь она излучает женственность, разжигающую влечение.

Ощущение присутствия Мичума настолько сильно, что, кажется, он вот-вот выйдет из спальни или войдет через наружную дверь, хотя Воорт знает, что это невозможно.

Воорт, как и в прошлый раз, начинает с коммунальных счетов Мичума, переходит к письмам, на которые уже никто не ответит, — по большей части, старым и бесполезным. Он роется в кухонных ящиках, во встроенном комоде из «ИКЕА» в коридоре, в туалетном столике в ванной, шкафчике с бельем, обуви, карманах рубашек, дорожной сумке с эмблемой авиатранспортной компании «Трансуорлд эйрлайнз».

«Хейзел может проверить в «ТЭЛ» и узнать, какими их рейсами летал Мичум… то есть если он летал под своим именем».

— Есть хочу! — кричит из гостиной Джилл.

— Скоро, — отвечает из спальни Воорт, вдруг понимая, что в их отношениях что-то изменилось. В ее голосе он услышал человеческую теплоту — не осторожность подозреваемой и определенно не ярость женщины, которая меньше недели назад выставила его из кабинета.

Воорт проводит руками под матрацем. Ничего. Проверяет края покрывающего весь пол ковра — нет ли незакрепленных мест, куда что-то могло бы завалиться. Ничего. Как и прошлый раз, он аккуратно ощупывает брюки, плащ, внутреннюю часть зонта, подкладку туристской куртки. Выворачивает кожаные перчатки. Разворачивает висящее на стене зеркало, говоря себе, что наверняка что-то пропустил. Копу приходится быть особого рода оптимистом, говорил когда-то отец. Как ни малы шансы, надо верить в удачу.

«Что это?»

Какая-то бумажка позади выдвижного ящика на дне комода — он коснулся ее, пытаясь нащупать что-нибудь в темноте.

Чувствуя, как участился пульс, Воорт вытаскивает квитанцию химчистки, расположенной в тридцати кварталах к северу отсюда, в Мидтауне.

«Люди пользуются химчистками рядом с домом или работой. А эта — не возле дома».

На часах девять вечера, значит, химчистка закрыта. Но завтра Воорт принесет туда фотографию Мичума. Вдруг кто-нибудь узнает клиента и сможет что-нибудь о нем рассказать?

На Джилл находка производит впечатление.

— Ты говорил, что остановок будет две. Где вторая?

— У моего кузена, — отвечает он.

— Уже знакомишь с семьей? — снова кокетничает она.

— Да, ты увидишь множество Воортов.

По дороге он рассказывает о Мэтте, и Джилл приходит в ужас от того, что он провел ночь в ее квартире, когда дома лежит больной.

— Поверь мне, у него большая компания. По крайней мере две дюжины родственников каждый вечер.

Дома повторяются сцены в музее. Все Воорты считают их парочкой. Джилл осматривает картины и прочее, а копы Воорты с мужьями или женами оценивают ее.

— Где ты ее подцепил? — спрашивает Мэтт, когда Джилл выходит из комнаты. — Я считал Камиллу красавицей, но твоя новая похожа на кинозвезду. Мне от одного взгляда на нее становится лучше.

— Она связана с делом, которым я занимаюсь, — отвечает Воорт.

— Но надеюсь, она никого не убивала? Скажи мне, что она не убийца.

— Она не убийца.

— Ты ей нравишься. Сразу видно. Если упустишь такую девушку — на тебя самого надо заводить дело. В психушке, — говорит Мэтт.

Вернувшись, Джилл суетится вокруг Мэтта: проверяет температуру, расспрашивает, где болит и как часто, как он спит, что ест. Спрашивает имя лечащего врача Мэтта. Оказывается, она его хорошо знает.

— Я позвоню ему завтра, — обещает Джилл, к удовольствию Мэтта и Марлы.

Воорт восхищается ее отношением к больному, тем, как она держит Мэтта за руку, словно они знакомы много лет, и тем, как она полностью сосредоточена на пациенте.

Между тем Джилл, несомненно, нравится, что Воорт открыл дом родственникам. На нее производит впечатление история, воплощенная в портретах полицейских и уходящая в прошлое на четверть тысячелетия.

Говоря откровенно, Воорт предпочел бы побыть дома с кузеном и в обычной ситуации, наверное, предложил бы Джилл занять свободную комнату, но ему не хочется оставлять ее с семьей, потому что люди, оказавшиеся рядом с ней, тоже могут подвергнуться опасности. Поэтому они уходят, ловят такси и едут к ней. По дороге разговор становится более личным. Джилл рассказывает, как росла в Заире в семье миссионеров.

— Когда я поступила в Гарвард, многие студенты просто не знали, как со мной держаться. Им казалось, что я должна быть фанатичкой с Библией в руках. Они не представляли, что в наше время еще есть миссионеры. Я была для них диковиной.

По всему городу мужчины и женщины, проведя вечер вместе, едут домой. Они отпирают двери и в уединении своих домов снимают пиджаки, брюки, платья. Включают в спальнях свет, музыку или телевизор. Чистят зубы. Надевают пижамы. Наливают бренди, заваривают чай или (если они постарше) вместе принимают лекарства — и вместе разбирают постель.

Воорт расплачивается с таксистом и, заходя в ее дом, неожиданно начинает рассказывать о детстве в Нью-Йорке. Он упоминает, что родители погибли, когда ему было девять, и Джилл сжимает его руку. Они в лифте, ползущем вверх в сердце города, вдвоем.

— Я тоже потеряла родителей в юности.

В квартире она вручает Воорту штопор и бутылку австралийского шираза. Сама готовит макароны пенне с салатом аругула, кедровыми орехами и пармезаном. Еще на столе салат из красного латука, яйца, томатов, киви и яблока.

Воорт отвечает на вопросы об отце, о том, как тот с самого детства приобщал его к жизни полицейского.

Джилл рассказывает, как во время учебы в Гарварде работала в лагерях палестинских беженцев. Делала прививки. Рассказывала о гигиене. Лечила стригущий лишай, туберкулез, корь, полиомиелит.

На десерт она подает шоколадные пирожные с орехами и делает миндальный чай, который они пьют, сидя на диване в гостиной. Окна по-прежнему загорожены шторами. Джилл на время остановила все ремонтные работы в квартире, перекрыла доступ всем чужакам.

— Я от него откажусь, — говорит она.

— От кого?

— От Абу бен Хусейна. Мне страшно. Я не хочу жить вот так. Ненавижу. В музее я сходила с ума каждый раз, когда на меня смотрел кто-то незнакомый. Я, наверное, трусиха. Утром позвоню в ФБР и скажу, что они выиграли.

— Хорошо.

— Ты говоришь так потому, что не считаешь, что я должна быть в первую очередь врачом. Но я сдаюсь не поэтому. В страхе нет ничего хорошего. Надеюсь только, что нужные люди узнают об этом и оставят меня в покое. У меня есть другие пациенты, я им нужна. Как ты думаешь, оставят меня в покое, раз я сдалась?

Рука, держащая чашку чая, дрожит.

— Конечно, — убеждает ее Воорт, хотя не представляет, так ли это.

— Тогда ты сможешь вернуться к обычной жизни и перестать изображать няньку.

Она смотрит ему в глаза, и обоим все ясно, и слова не нужны.

Теперь уже не во сне Воорт наклоняется, не в силах удержаться, и Джилл тоже наклоняется к нему. И поцелуй ему тоже не снится.

Они не отстраняются. Поцелуи становятся все жарче. Язык Джилл проникает ему в рот и скользит между зубами. Воорт сосет его. Он расстегивает крючки на платье, а она — пуговицы на рубашке; их дыхание учащается. Спальня недоступна из-за ремонта, и они соскальзывают с дивана на толстый ковер на полу гостиной.

— Я так давно этого хотела, — говорит она.

Воорт целует ее в шею. Джилл кусает его за плечо. Платье сбивается, шелк собирается складками у него в руках, и вместо гладкой ткани пальцы Воорта ощущают горячую плоть. Ему нравится целовать Джилл, нравится ее тепло, нравится, как соприкасаются их бедра, а ее возбужденные руки гладят его по плечам, груди, паху и скользят к наливающемуся кровью члену.

— Возьми меня, — шепчет она.

Воорт входит в нее. Джилл крепко прижимает его к себе, и он чувствует запахи их смешавшегося пота. Стоящий возле дивана торшер вдруг ушел куда-то вправо. Воорт переворачивает ее, она находит его член, сжимает в руке.

— Кончи в меня, — просит она. — Я хочу чувствовать. Это безопасно. Я предохраняюсь.

«Безопасно», — думает он, продолжая двигаться, желая кончить, желая удержаться от этого, запутавшись в ощущениях. Воорт-животное. Да и вообще, что значит «безопасно»?

Но потом он снова забывается и кончает, содрогаясь всем телом, слыша ее стон, чувствует, как изливается в нее.

Наконец они откатываются друг от друга.

Лежат на ковре, тяжело дыша.

Потом Джилл снова прижимается к Воорту.

— Я ужасно давно этого хотела.

— Я тоже.

— Так давай еще.

Из сна Воорта вырывает звонок. Темно, и сначала ему кажется, будто уже утро, а света нет только потому, что толстые шторы не пропускают солнечных лучей. Потом он замечает красные цифры на часах возле дивана. 2.21 ночи.

— Джилл?

Она не просыпается. Голая нога свешивается с дивана. Правая рука закинута, прикрывая глаза.

Неудивительно, что она может работать в районах боевых действий, с восхищением думает Воорт. Ее ничто не разбудит.

Потом до него доходит, что звонит не будильник, а телефон.

И тут, еще не до конца проснувшись, она нащупывает трубку.

— Доктор Таун.

Голос ласковый, сонный. Джилл — врач, ночные звонки будили ее тысячи раз, и, конечно, она приучила себя не волноваться, пока не услышит причину звонка. Тем временем другая рука — теплая, мягкая, нежная — ласкает его грудь.

Внезапно она садится.

— Да, детектив Воорт здесь, — и передает телефон Воорту.

— Воорт? Это Лу Барбьери, — раздается в трубке хриплый голос курильщика. — Мы позвонили к тебе домой, и нам дали этот номер.

— Где вы, Лу?

— Внизу.

— Аддоницио здесь?

Пораженный Воорт представляет себе главного детектива в мраморном вестибюле дома Джилл. Представляет, как Лу говорит по внутреннему телефону, а Аддоницио стоит рядом или скорее сидит на заднем сиденье «Форда-ЛТД». Представляет, как одетый в форму портье, увидев значок Лу, с удовольствием ждет новое ночное шоу.

Обычно если главный детектив Нью-Йорка хочет видеть кого-то из подчиненных, он вызывает его к себе, а не едет к нему домой (или домой к его любовнице). И, насколько известно Воорту, Аддоницио никогда не появляется у двери подчиненного в третьем часу ночи.

— Объясню, когда спустишься, — говорит Барбьери. Это означает: «Портье слушает. Поторопись».

— Сейчас.

Через несколько минут Воорт выходит из лифта в вестибюль. Старый приятель отца стоит, облокотившись на стойку портье, и треплется о шансах «Джайент уайлд кард» в плей-офф.

Барбьери всегда умел поладить с кем угодно. Он меньше, чем кажется тем, кто слышит грохочущий голос, у него коротко стриженные медные волосы. На нем темно-синий костюм от «Брукс бразерс», выглаженная белая рубашка и галстук в серо-голубую полоску.

Барбьери берет Воорта под локоть и ведет через вестибюль.

— Шеф не спит из-за приближающейся отставки, — шепчет он. — У него нет семьи. Ему ненавистна сама мысль об уходе. Мы колесим каждую ночь: посещаем места, где он производил аресты.

— Я звонил несколько часов назад, — говорит Воорт. — И ты только теперь собрался ему сказать?

— Он до двух пил с комиссаром, и только после этого у меня наконец появилась такая возможность. Воорт, что он будет делать, когда уйдет? Играть на бирже, как Микки? Ему даже не хочется возвращаться домой. Там и нет-то ничего, кроме полицейских наград.

Тут Барбьери замолкает: они выходят на улицу, и задняя дверца стоящего на обочине черного «форда» открывается. Вылезает Аддоницио — толстый, грубоватый, налившийся спиртным, но не показывающий этого. «Скала, — так когда-то описывал Аддоницио отец Воорта. — Может пить дни напролет и при этом оставаться бодрым и работать. Скала».

— Лу только что рассказал мне о твоем звонке, — бурчит Аддоницио.

— Не сваливай на меня, — возражает Лу. Эти двое часто пререкаются как-то совсем по-родственному. Детективы любовно прозвали их Хьюи и Луи — по аналогии с племянниками Скруджа Макдака.

— Да-да, моя вина, доволен? Я велел не тревожить меня, если нет трупов. Ты прямо как верная жена, Лу. Воорт? Говори.

Они шагают по Пятой авеню (Лу держится позади). В этот час на улицах только такси и одинокие, разочарованные, лишившиеся сна люди.

Воорт подробно, по порядку излагает, какие события привели к этому вечеру. Когда он добирается до Вест-Пойнта, Аддоницио качает львиной головой.

— Это было восемь лет назад.

Когда Воорт добирается до армейских документов Мичума и Шески, Аддоницио говорит:

— Ты не знаешь наверняка, что документы фальсифицированы.

— Вот почему надо, чтобы кто-то позвонил в Вашингтон. Тогда мы будем знать.

— Какие у тебя доказательства?

— Если бы я мог что-то доказать, мне не надо было бы задавать вопросы в Вашингтоне, — отвечает Воорт. — Все жертвы числились в каких-то федеральных списках. ФБР. ЦРУ. Фрэнк Грин исчез. Два дня назад кто-то пытался убить Джилл Таун. Хейзел уверена, что Мичум по-прежнему в армии, а если так, то должна быть связь.

— Хейзел, — фыркает Аддоницио, — помешана на заговорах еще со времен нацистской Германии.

— Ну, там-то, как оказалось, заговор был. Я только говорю, что, кроме всего прочего, кто-то должен позвонить в Вашингтон. Хочешь, чтобы это сделал я? Я знаком с Филом Хозером, — Воорт называет конгрессмена от своего округа, с которым вместе рос и учился в средней школе. — Но мне казалось, что на этом этапе, возможно, лучше, если позвонит мэр. Он получит результаты быстрее, чем я. Или, может быть, мне следовало поговорить непосредственно с комиссаром?

— Какие результаты ты имеешь в виду?

— Правду о том, замешана ли здесь армия. Проводит ли Вашингтон какую-то… Хью, я не знаю, как это правильно назвать — операцию, разведку или ликвидацию.

— Ты понимаешь, на кого ты сейчас похож?

— Ага. На людей, которые, когда я был ребенком, говорили, что в ФБР ведут незаконные досье, и никто не воспринимал это всерьез, пока не оказалось, что они правы.

Воорт даже не уверен, что мэр может помочь. Но у него нет опыта работы в Вашингтоне, а у мэра и комиссара есть хотя бы небольшой. По крайней мере он надеется, что мэр может положить начало цепочке вопросов на самом высоком уровне. Мэр, вероятно, обратится к старшему сенатору от Нью-Йорка, который, как Воорту известно из газет, возглавляет комитет сената по делам вооруженных сил и который вполне может страшно разозлиться оттого, что армия проводит какие-то незаконные операции в его штате. Сенатор, возможно, обратится в Белый дом. Белый дом — в министерство обороны, ФБР или ЦРУ… куда-нибудь.

Однако все непросто.

— Он не любит просить об услугах, — ворчит Аддоницио. — Если просишь, придется расплачиваться.

— Еще больше он не любит, когда его держат в неведении.

— Мы не держим его в неведении. Нет никаких доказательств.

— Хью, — Воорт начинает понимать, почему боссу так не хочется действовать, — это может стать последним твоим делом — и самым громким. Хочешь, чтобы все говорили, что ты сомневался, окажется ли оно реальным?

Хью молчит.

— Или ты больше боишься, что станешь посмешищем, если тревога окажется ложной?

— Я не боюсь, Воорт.

— Я прошу тебя только об одном: поговори с мэром. Не хочет звонить в Вашингтон — не будет. А если ты не хочешь говорить с ним, я поговорю сам. До сих пор я не сделал этого из уважения к тебе.

— Не учи меня, — огрызается Аддоницио.

Они одни на Пятой авеню. Один детектив на излете карьеры, у другого впереди еще многие годы работы. Воорт, глядя на старика, на мгновение видит, каким станет сам через десять лет. Кожа вокруг глаз и на шее обвиснет и пожелтеет. Уши станут больше, лицо у́же. Воротнички щегольских рубашек будут казаться слишком большими для шеи. Плечи ссутулятся, словно голова весит слишком много, чтобы держать ее прямо.

Внезапно Воорт вспоминает бейсбольный матч, на который его, еще ребенка, взял дядя. Жаркий летний день на стадионе «Ши» в Куинсе, играли «Нью-Йорк метс» и «Цинциннати редс» из Огайо. Джонни Бенч, великий принимающий «Цинциннати», уже собиравшийся уходить, в тот день играл на третьей базе, потому что травмированные колени не позволяли ему больше сидеть на корточках за домашней базой. Бенч пропустил первый мяч, поданный в его сторону, а потом и второй. Бенч совершил столько ошибок на третьей, потому что уже пережил свой расцвет, что, когда он наконец поймал мяч, смущенные нью-йоркские зрители устроили ему овацию.

И тогда Воорт, сидевший возле линии третьей базы, увидел, как легендарный игрок повернулся к трибунам, и понял, что такое унижение. Увидел страх в глазах Джонни Бенча.

Мальчик вдруг понял, что тот думает. «Я опозорился потому, что не ушел вовремя».

— Хью, — говорит Воорт, — помнишь, что ты сказал мне давным-давно, когда я был мальчишкой? Ты, а не отец? Ты сказал, что в карьере каждого детектива наступает момент, когда интуиция ведет туда, куда идти не хочется. Ты сказал, что, возможно, рано или поздно я столкнусь с ситуацией, когда есть и обоснованная версия, и улик достаточно, а я буду убеждать себя, что ничего у меня нет. А на самом деле я просто буду себя обманывать. Я буду колебаться, сказал ты. Мне было двенадцать. Ты занимался делом Виццини. — Воорт напоминает о коррупционном скандале в полиции, в результате которого Аддоницио отправил в тюрьму двух своих лучших друзей.

Аддоницио останавливается, смотрит Воорту в лицо, и Воорт понимает, что угадал.

— Ты сказал, что детективы — те же солдаты на войне, Хью. И процитировал французского политика. Ты сказал: «На войне любое промедление опасно».

— Какого политика?

— Его цитировал ты. Откуда мне знать?

Аддоницио останавливается, кладет толстую руку на плечо Воорту и крепко его сжимает.

— Из тебя получится неплохой боец, Воорт, — улыбается он. — Когда-нибудь ты станешь начальником. Я в этом не сомневаюсь. Послушай, если я попрошу мэра позвонить в Вашингтон, он позвонит. Если он решит, что в его городе творится такое, то спустит всех собак. Он человек вспыльчивый.

— Хочешь, чтобы я отправил в Вашингтон запрос по закону о свободе информации? — спрашивает Воорт. — Может быть, через месяц-другой, если мы пойдем по официальным каналам, если мы хотя бы сможем использовать официальные каналы, мы даже получим ответы. К тому времени, возможно, убьют кого-то еще. Насколько, по-твоему, вспылит мэр, когда случится это? Но тебе-то какое дело? Ты уже будешь на пенсии.

Аддоницио вздыхает, явно недовольный. Потом выпрямляется. Старик исчез. Перед Воортом снова главный детектив.

— Я позвоню ему утром. Иди спать. А мы с Лу еще покатаемся. Так и так уже поздно, какой смысл ехать домой?

Три часа спустя, когда Воорт и Джилл просыпаются в шесть утра, они снова берутся за свое — пара марафонцев, неспособных оторваться друг от друга. А через час, когда срабатывает будильник, Джилл находит халат и — счастливая, мокрая от пота — объявляет:

— Я приготовлю завтрак.

Задерживается у двери, окидывая его задумчивым, немного игривым взглядом. Потом произносите какой-то деликатностью:

— Кстати говоря, мой прекрасный детектив, ты, часом, не женат, а?

— Не о чем беспокоиться.

Она качает головой, теперь уже открыто улыбаясь.

— Да, это было бы слишком хорошо.

Воорт приподнимается на локте, решив, что, наверное, ослышался.

И тогда Джилл добавляет:

— Потому что я замужем.

Глава 14

Оазис Мания — рай в пустыне шириной в двадцать миль — находится на границе Саудовской Аравии и Ирака, к северу от Эль-Литии и прямо на юго-восток от стратегического города Джудайдат-Арар. Здесь прохладно, тенисто и влажно; есть пальмы и ручьи, чтобы можно было кормить верблюдов, овец, кочевников или солдат. 18 июля 1990 года майор Джон Шеска и полковник Ник Рурк стоят на северном краю тени, под последней пальмой, и внимательно смотрят в бинокли на север.

Жара выше 120 градусов.[95] В обычно неподвижном воздухе разносятся крики людей и рев машин.

Вторжение союзных сил, координируемое президентом Джорджем Бушем, в Ирак Саддама Хусейна должно начаться через двадцать минут.

— Ты знаешь, что, по мнению ученых-библеистов, сад эдемский находился там, в южной Месопотамии? — замечает как всегда невозмутимый Рурк.

— Что я должен сделать? — Шеска оглядывает выжженный серо-коричневый ландшафт, безводные скалы и валуны, такие же враждебные, как противники-люди.

— И каково это, дружище, снова командовать людьми в поле?

Они одеты для войны в пустыне: легкая форма-хаки с сумкой для противогаза, пистолет на боку, рядом рюкзак со спасательным снаряжением, лекарствами или химическими веществами. Орудия войны со времен Вьетнама изменились. Появились компьютеры, умные бомбы и ракеты с лазерным наведением. Но для стратегии по-прежнему верно то, что писал Сунь Цзы во втором веке до нашей эры.

— Мне надо, чтобы ты привез мне кое-что, — говорит Рурк.

— Что?

— Артиллерийские орудия. Химические снаряды, — отвечает Рурк. — Их нельзя взорвать — и нельзя оставить. Бомбы находятся в пещере в тридцати милях к северу.

Позади них — дюжина БМП «Брэдли» и солдаты, переданные под командование Шески. Они проверяют оружие, наполняют бензобаки, кашляют из-за дизельного выхлопа или используют последние минуты перед началом вторжения для сна.

Рурк опускается на колени среди редких стебельков травы, прижимая бурые волокна к песчаной почве. Разворачивает топографическую карту. Ее цветные контуры отражаются в больших стеклах солнцезащитных очков.

— Когда перейдете границу, сначала будешь держаться с основной группой, — говорит он, чертя маршрут по отклоняющейся на север светло-зеленой полосе между двумя бежевыми зубчатыми линиями, подразумевающими горы, и белой, показывающей, где никогда не бывает дождей. — От основной группы отделишься здесь и свернешь в горы. Дорога будет узкой и ровной. Ты не ошибешься, потому что в начале этого перевала будет чертова прорва советских танков, по меньшей мере две дюжины сожженных — там, где по ним долбанули наши самолеты. Дальше — по шоссе 90 через долину четырнадцать миль на север. Все должно быть отлично. Никакого сопротивления, ничто не двигается под авиационным прикрытием, и вот здесь долина разделится надвое. Повернешь налево у придорожных продуктовых киосков. Свалка боеприпасов будет в пещере через триста ярдов. Ты не промахнешься: справа, между пирожковой и пиццерией. Ах да, возможна одна проблема.

— Всего одна?

— По словам человека, который рассказал нам об этом, большинство иракцев сбежало, но ты можешь столкнуться с сопротивлением. Подави их быстро. Сунь Цзы сказал: «Армия любит побеждать и не любит затяжной войны… Если враг открывает дверь, следует ворваться».

После Вьетнама Шеска оказался в Бейруте, где помогал христианским фалангистам устраивать сирийским офицерам «несчастные случаи».

— Во время мирных переговоров, — говорил он фалангистам, — незачем провоцировать другую сторону. Но если с их генералом произойдет несчастный случай во время купания, вас никто не обвинит.

Потом, примерно в то время, когда отец погиб в Сисеро (драка в баре), он работал в Афинах с греческой тайной полицией, разрабатывая «несчастные случаи» для немецких террористов из группы «Бадер-Майнхофф», собирающихся взорвать самолет.

«Террористы взлетели на воздух в собственной мастерской», — гласил заголовок в «Интернэшнл геральд трибюн».

Шеска помогал афганским партизанам устраивать советским офицерам «несчастные случаи» и обучал антикоммунистов-контрас в Никарагуа, работал в Комитете военного планирования НАТО. За время безукоризненной и разнообразной деятельности он разработал стратегию танковой обороны против Советов на военных учениях и координировал действия наземных и военно-морских сил в компьютерной модуляции сражения против китайцев из-за Тайваня.

Армия — его дом и семья. Бабушка умерла много лет назад. Он ни с кем не переписывается в Чикаго. Он ни по кому не скучает. Он никого не любит.

— Каково снова командовать людьми? — повторяет Рурк.

— Спроси еще раз, когда я привезу твои снаряды.

В этот миг зеленые ракеты взлетают вдоль линии длиной в сотню миль, и Шеска резко разворачивается. Через мгновение он уже на БМП «Брэдли» и ведет свою маленькую колонну на соединение с большой — частью огромных клещей, охватывающих север.

Они едут мимо разбитых иракских грузовиков и дымящихся бронетранспортеров. Едут мимо грифов, пирующих на обуглившихся телах и слишком обожравшихся, чтобы улететь. Едут мимо полей, где трава посинела от химикатов. На востоке черный дым поднимается от горящих нефтяных скважин, а с севера доносятся глухие удары артиллерии. Оглядываясь, они видят взбаламученные стены пыли, поднятые приближающимися людьми и машинами.

Кувейтский бедуин-проводник, выбранный Рурком, сидит рядом с Шеской.

— «Кто не обращается к местным проводникам, не сможет воспользоваться выгодами местности», — процитировал полковник любимого Сунь Цзы.

Через два часа, так и не увидев врагов, Шеска со своей группой отделяется от колонны, пробирается по полю с виднеющейся тут и там разбитой советской бронетехникой, совсем недавно бывшей гордостью Ирака, и сворачивает на север, в узкую долину, описанную Рурком.

Небо — узкий лоскут вылинявшей пустынной синевы между скал. С обеих сторон над ними высятся обрывы, делая их уязвимыми для нападения вроде того, результаты которого они видели двадцать минут назад. «Если Рурк ошибся, — думает Шеска, — и иракцы там, наверху, — нам конец».

Пять миль.

Десять.

Ровно четырнадцать миль — и долина расщепляется на правый и левый рукава. Шеска останавливает БМП, ожидая, пока вернется машина головного дозора. Вскоре появляется движущееся в их сторону облако пыли. Возвращаются разведчики — смеющиеся, самоуверенные молодые бычки, уже приписавшие себе честь победы и сочиняющие в уме письма подружкам, счастливые оттого, что здесь нет иракцев и некому стрелять.

— Идем медленно, рассредоточившись, — командует Шеска в микрофон.

Нелишняя предосторожность, потому что через пять минут разверзается ад.

Стреляют с обрывов, из-за скал, из вырубленного в горе гигантского входа в пещеру, который Шеска видит впереди. Крохотные фигурки — бесстрашные или глупые люди — выбегают из пещеры и припадают к земле, лицом к ним, а потом — вспышка, свист, и БМП слева от него исчезает в облаке огня и дыма.

Но у людей наверху в основном малокалиберное стрелковое оружие, и враг оттеснен заградительным огнем. Из БМП Шеска руководит операцией, мастерски сдерживая людей на обрывах тремя из своих машин, пока остальные заезжают прямо в пещеру.

И вот он и его люди в пещере, и пусть снаружи она кажется старше Моисея, но изнутри все очень похоже на бункер в гранитной скале Шайенн-Маунтин (штат Колорадо), где находится Центр объединенной системы противовоздушной и противокосмической обороны Северной Америки. Компьютеры и железнодорожные пути к складам боеприпасов, люминесцентное освещение, койки, столовые, современные туалеты и огромные телевизоры.

В одном из гротов Шеска находит полевые орудия времен Вьетнама, которые явно притащили сюда на хранение. Орудия, которые могли бы послать снаряд на восемь-десять миль.

Очевидно, план Саддама, так и не осуществленный, состоял в том, чтобы держать эти старые орудия близко к фронту и воспользоваться ими в начале вторжения. Сочетать древние орудия с хранящимися здесь более новыми боеприпасами.

Шеска понятия не имеет, почему этот план так и не сработал. Может быть, из-за авиационного прикрытия союзников иракцы не захотели вытаскивать орудия. А может быть, они просто перетрусили и разбежались.

Но скоро он понимает, что это только к лучшему, — когда обнаруживает, чем они могли стрелять.

Между тем бой в долине продолжается: стрелковое оружие иракцев против более крупных орудий БМП. А Шеска, обыскивая пещеру, находит на нижнем уровне двести артиллерийских снарядов. Боеголовки скручены, открывая пустое нутро. А еще в этой же пещере стоят блестящие химические баки-накопители, и у каждого сбоку красный резиновый шланг, на каждом нанесен ярко-красный международный символ, предупреждающий о биохимической опасности.

— Вот черт.

Шеска нагибается и читает, что написано на ближайшем баке. «Сделано в США».

Еще он находит брошюру химической компании из Цинциннати.

«Согласно законам США, эти химикаты нельзя экспортировать для военных целей», — написано в брошюре. Точно.

И в этот миг Шеска слышит звук, похожий на хлопок двигателя автомобиля… но никаких машин в пещере нет… что-то твердое и горячее бьет в левый локоть… его разворачивает, все забрызгано кровью, и кто-то кричит:

— Снайпер!

В конечном счете его люди убивают стрелка и собирают снаряды. Врач перевязывает разбитый вдребезги локоть. Боль адская, и на обратном пути Шеска то приходит в себя, то вновь проваливается в забытье. Когда они пересекают границу, его отправляют в госпиталь.

На следующий день раненого навещает Рурк.

— Ты удивился, когда увидел метки на снарядах? — спрашивает он.

— Как наши химикаты попали в Ирак? Украдены?

— Ну что же, смотри. — Сегодня Рурк хмур и сердит. — Возможно, некий конгрессмен, чтобы помочь некоей компании в своем округе, пробил целевой законопроект, позволяющий сделать вывоз некоего товара законным. Потом какой-то придурок из министерства торговли хлопнул где-то штамп «Утверждаю». Потом какой-нибудь посредник из Чикаго, ни разу в жизни не державший в руках оружия, заработал хорошие комиссионные. В результате у тебя раздроблен локоть, а две дюжины наших парней на небесах. Вот дерьмо.

Война окончена, но Шеска должен провести в госпитале еще месяц.

— Я принес книгу. Почитаешь, когда станет лучше. — Рурк протягивает переплетенный в кожу том. — «Письма «китайца» Гордона[96]». Это был мой кумир.

— Какого китайца?

— Это британский генерал эпохи королевы Виктории. Во время восстания Махди англичане потерпели несколько поражений, и Гордона направили в Хартум для эвакуации живших в Судане европейцев. Но он уперся. Считал, что может победить. И смог бы, если бы подкрепления, о которых он просил, прислали вовремя. Но политики тянули, спорили, а через несколько месяцев, когда войска все-таки пришли, город был в огне, а голова Гордона — на пике. Они опоздали всего на пару дней.

— Они поимели его, как наши политики нас во Вьетнаме, — замечает Шеска.

— Верно, но из-за Гордона британцы остались в Африке еще на сто лет. Остались, вместо того чтобы уйти. Он спас империю по крайней мере на время. Гордон понимал вечные истины.

Рурк выпрямляется во весь рост и усмехается.

— Я скажу своими словами, а не его, поскольку британцы для меня слишком сдержанны. Так вот, — Рурк изображает британский акцент, — в половине случаев тебя дрючат свои же.

Много лет спустя холодным октябрьским утром Воорт сворачивает за угол Мэдисон-авеню и Шестидесятой улицы, покинув клинику Джилл, где оставил ее на попечение дневного телохранителя, и направляется в деловой центр города — в химчистку, квитанцию которой нашел у Мичума. Он надеется, что приемщик вспомнит Мичума и (если они иногда болтали) сможет что-то рассказать о его работе, друзьях или увлечениях.

Но ужасно трудно выбросить из головы слова Джилл и сосредоточиться на работе.

«Мой муж живет в Риме и работает во Всемирной организации здравоохранения. За границей он спит с другими женщинами. А я могу спать с другими мужчинами. Но мне раньше не хотелось».

Ясный, солнечный день. Скоро Хэллоуин — ночь иллюзий, и Воорт идет мимо профилей гоблинов, приклеенных к витрине парикмахерской, и ведьм, закрепленных на дверях магазина игрушек, а похожие на отрубленные головы маски гориллы и космического чудовища свирепо глядят с полок. В пекарне продаются апельсиновые кексы. В магазинах одежды, вечно расходящихся с природным календарем, выставлены манекены в зимних куртках и вязаных шапочках. Манекены-мамаши не сводят глаз с манекенов-детишек. В своем совершенном мире они укрыты от зимних разочарований: лопнувших водопроводных труб, неработающего отопления, грязного от выхлопных газов снега.

«Снег» из конфетти летает в витрине под воздействием электрических вентиляторов.

— Забавно, Воорт. После пяти лет воздержания в его отсутствие мне наконец кто-то понравился, а не одобряешь этого именно ты. В некотором роде обмен ролями. Я думала, мужчины прыгают в постель с любой понравившейся женщиной.

— Существуют разные точки зрения, — ответил он.

— Ты уязвлен? — спросила она.

— Просто удивлен.

— Надо было сказать раньше? Ты ценишь верность. Вот почему ты мне нравишься. Но тебе не нужно думать о человеке, которого ты не знаешь и который не возражает против того, что мы делаем. Хочешь позвонить ему? Пожалуйста. Ты еще сентиментальнее, чем я думала. И наивнее.

— Слово «наивный» употребляют люди, которым все безразлично, по отношению к людям, которым все не безразлично, — сказал Воорт. Тогда ему хотелось уйти, а сейчас он уже снова ее желает. И ничего не может поделать с тем, как его тело реагирует на нее. Не может не вспоминать, как она водила пальцем по его груди. В его мыслях палец скользит по дельтовидной мышце. Ее ноги охватывают его бедра.

У него снова стоит.

— Воорт, раньше я думала о браке так же — пока не выработала реалистическую точку зрения. В Европе разводов меньше, а браки крепче. Супруг в одном месте. Любовник — в другом. Мы в Америке так стремимся к совершенству, что, пытаясь его достичь, разрушаем все вокруг. Поэтому прыгаем от брака к браку, а совершенства в конечном счете как не было, так и нет. Как ты можешь быть детективом, жить в реальном мире — и не понимать этого?

— Ты поворачиваешь так, будто я указываю, как тебе жить, — сказал Воорт, уплетая омлет с ветчиной и сыром. — Но речь идет о том, как хочу жить я. Может быть, именно потому, что я детектив, я хочу, чтобы моя личная жизнь отражала лучшее.

Держа в одной руке чашку с горячим, сладким кофе, Джилл прижала прохладные пальцы другой руки к плечу Ворта.

— Детектив принимает человеческую подверженность ошибкам во врагах, но возлагает нечеловеческие упования на людей, которых любит.

— Не обижайся, но я не влюблен.

— Я просто рассуждаю. К тому же ты выглядишь возбужденным.

— Он не против, — отозвался Воорт, оглядывая себя.

— Или, возможно, он знает, как лучше.

По пути к нужной улице Воорт вспоминает: вот она обходит стол, отодвигает его тарелку, массирует ему плечо, целует в затылок, проводит рукой по внутренней стороне бедра, когда он встает. Почти инстинктивно Джилл касалась мест, прикосновения к которым доставляли ему наивысшее наслаждение. Точка внизу позвоночника. Чувствительное местечко под правым соском. Сердце колотилось, и, хотя Воорт был уже наполовину одет, ее явное желание снова свело его с ума, и они снова занялись любовью, и все было еще лучше, чем раньше.

Воорт прибавляет скорость, хмурится — он не привык чувствовать себя вором в постели. Он повидал достаточно свободных супружеских «договоренностей», чтобы рассматривать их как первый шаг к разводу, что его никак не касается, или к насилию, что касается его напрямую. Он повидал руины, остающиеся после подобных испытаний верности. Мужчины и женщины считают, будто переросли «традиционные» договоренности (как, наверное, выразилась бы Джилл), а потом в отделе сексуальных преступлений раздается звонок — и детективы выезжают на место происшествия.

«Я хочу ее. Прямо сейчас».

Но мысли о Джилл нужно отогнать. В химчистку должен войти спокойный, уверенный детектив. Нельзя показывать эмоции, чтобы не подсказать источнику, какие ответы хочет услышать детектив.

Ровно в десять утра Воорт с другой стороны улицы наблюдает, как невысокая, плотная, кудрявая женщина открывает стальную решетку перед входной дверью химчистки «Лондон», а потом, задержав открытие на час, переворачивает пластмассовую табличку на ручке двери. Было «Закрыто», стало «Открыто». Когда он входит, звенит колокольчик, словно обещая надежду.

Рабочий день только начинается, но женщина, рассевшаяся на вращающемся стальном табурете, уже кажется воплощением скуки. На прилавке разложены дешевые лотерейные билеты, в которых она стирает цифры, вероятно, надеясь выиграть свободу от этой работы.

На календаре — зимняя Москва: церковные купола и снегопад. Огромная электрифицированная вешалка-карусель с выглаженной, упакованной в пластиковые мешки одеждой тянется через все помещение, пропитанное острым запахом чистящих химикатов.

Воорт молча подает женщине квитанцию, словно он и есть Мичум. Она вздыхает, подчиняясь служебным обязанностям, идет, шаркая ногами в махровых шлепанцах, к карусели, нажимает красную кнопку, и вешалка приходит в движение. Мимо скользят старые куртки, брюки и платья.

Внезапно женщина останавливает вешалку и внимательно смотрит на квитанцию.

— Вы не Мичум, — обвиняет она. В ее голосе слышен восточно-европейский акцент.

В сердце Воорта оживает надежда.

Он показывает значок, и ее подозрительность исчезает, словно ее и не было, сменившись полной невозмутимостью на одутловатом лице. Воорт по опыту знает, как тяжело допрашивать русских иммигрантов. Подозрительные по жизни, приученные скрывать чувства, они кажутся американцам либо холодными, либо раболепными — в зависимости от того, видят они в копе угрозу или начальство. В их родной стране середина отсутствует.

— Я никогда не говорила с Мичумом, — произносит она ровно, скрестив руки, словно ожидая возражений. — Я просто знаю имя.

Воорт объясняет, что у Мичума нет проблем с полицией, и женщина вежливо кивает, но, разумеется, не верит ни единому слову. Она снова взбирается на свой табурет и снова придвигает пачку лотерейных билетов. Берет монетку и начинает тереть. Ее движения размеренны, как у автомата.

Воорт, вздохнув, объясняет, подпустив в голос угрозу, что, если он уйдет отсюда, не получив нужных ответов, химчистку может навестить кто-нибудь из городской инспекции.

— Как у вас с электропроводкой? — спрашивает он.

— Вы ду-у-умаете, у меня тут «ловушка» и при пожаре никто не выберется? — Но в ее взгляде появляется страх.

— Возможно, Управление по охране окружающей среды, — продолжает Воорт, уставившись на дальнюю стену, словно заметил там что-то неправильное, — захочет проверить ваши химикаты. За использование ядовитых веществ полагаются большие штрафы.

— Ну, может, я и говорила с ним разок, — признается женщина, словно Воорт в первый раз задал вопрос. Она выдвигает ящик стола и достает пачку «Джуниор минтс». Кидает в рот одну конфетку. Воорту не предлагает. Ей просто надо чем-то занять руки.

— О чем вы говорили? — спрашивает Воорт.

— Он шутил со мной, — отвечает она, напоминая еще об одной стороне характера Мичума, которую Воорт помнит со школы, но которая ни разу не проявилась в тот последний вечер. — И упоминал, что работает в этом квартале.

— Где? — Воорт сдерживает возбуждение.

Пальцы женщины роются в коробочке с драже с тем же автоматизмом, с каким раньше терли лотерейные билеты.

— Он не говорил, но однажды, когда шел дождь, — теперь Воорт знает, что она болтала с Мичумом больше одного раза, — сказал, что рубашка не промокнет, потому что их фирма в этом же квартале.

Воорт окидывает ее полицейским взглядом — специальным испытующим взглядом, предназначенным лишить собеседника присутствия духа, сделать более покладистым. Когда ему было восемь лет, отец учил его этому взгляду перед зеркалом, и оба хохотали.

Но в России эта женщина встречала настоящих специалистов.

— Хотите прислать инспектора? Присылайте. Все вы одинаковы.

Видимо, она говорит о копах со всего света. Американец, особенно ни в чем не виновный, уже забросал бы Воорта вопросами. В духе «Что Мичум натворил?».

Но русская? Ничего не слышу. Ничего не вижу. Ем конфеты.

— Я рассказала все, что знаю. До свидания.

Через несколько минут Воорт уже на улице. В груди, обостряя чувства, растет охотничий азарт. С запада налетает ветерок, и серые тучи мчатся в сторону Манхэттена, неся запах надвигающегося дождя.

«Я работаю в фирме по подбору персонала», — сказал Мичум.

Воорт оглядывает кирпичные, облицованные бурым песчаником многоквартирные дома, построенные после войны. Обувной магазин, турецкий ресторан, мебельный салон. Типография на первом этаже похожего на пакгауз здания напротив.

Возможно, контора Мичума где-то недалеко, но тысячи людей живут и работают на нескольких сотнях футов, образующих этот квартал. Сотни контор, магазинов и квартир заполняют эти здания. Воорт мог бы потратить неделю, таскаясь от двери к двери, катаясь в лифтах, звоня в двери, и при этом даже не выйти за пределы квартала — и никогда не закончить дело. И тут появляется другая идея.

Воорт возвращается в химчистку. Женщина, по-прежнему трущая лотерейные билеты, похоже, совсем не удивлена. Для русской это нормально: полицейские всегда возвращаются. Но и она удивляется, услышав вопрос:

— Где тут в округе лучшая пицца?

— В десять утра?

Но Воорт знает, что разносчики, растекающиеся по этому кварталу во время перерывов на ленч, пиво или обед, обслужат немалую часть местных обитателей. Он вспоминает статью в «Тайме» о том, кто в Вашингтоне (федеральный округ Колумбия) — за стенами Белого дома — обычно первым узнает, что надвигается кризис. И это не журналисты, а хозяин местной «Пиццы «Домино»», который в ночи кризисов получает заказы на доставку огромного количества пицц в дом номер 1600 на Пенсильвания-авеню.

Женщина называет ресторан «Антонио», и Воорт, проверяя догадку, находит на углу крохотный ларек, где под вывеской «Попробуй лучшее» небольшого роста темноволосый энергичный мужчина в белом моет шваброй линолеум, готовясь к налету требующих ленч орд. Здесь есть не только доставка, но и свой зал: полдюжины столиков, где посетители могут перекусить стоя. Пахнет аммиаком, оливковым маслом, орегано и засохшим сыром.

В отличие от русской хозяин рад помочь (а кто не рад?). Он пристально рассматривает фотографию Мичума.

— Я его не знаю, но к одиннадцати соберутся мои разносчики. Тогда и заходите, а пока спросите в греческой забегаловке напротив. У них там трое-четверо малолетних хулиганов разносят сандвичи и кофе по всей округе — программа занятости для незакончивших школу подростков. Вроде бы за это снизят налоги. Если сработает, я тоже попробую.

Воорт благодарит, переходит улицу, и на этот раз, когда он достает фотографию, кассирша — темноволосая женщина, по внешности явно родственница официантки — окликает разносчика, который как раз выходит на улицу, направляясь к пристегнутому цепью велосипеду. В руках у парня бумажный пакет, пахнущий кофе и пончиками; судя по размеру — завтрак для пяти-шести человек. На вид ему лет девятнадцать.

— Мэнни, ты носил что-нибудь этому типу? — спрашивает кассирша.

Парень с сомнением смотрит на фотографию. Он хочет получить чаевые, поэтому стремится угодить. Но он уже достиг возраста, когда понимают, что плохой выбор ведет к плохим результатам. Парень смотрит на кассиршу, надеясь на подсказку.

— Ну, я не уверен…

— Скажи мне, что тебе кажется, — мягко говорит Воорт. — Не бойся сделать ошибку.

— Ну, есть тут неподалеку особняк. Они каждое утро заказывают сандвичи с яйцом и кофе. Расплачиваются обычно двое. От одного чаевых фиг дождешься. Другой дает пару долларов, даже если заказывали только кофе, но я не видел его уже пару недель. На снимке вроде он. В последний раз секретарь назвал его имя. Как же его? — Парень хмурится. — Странное такое.

— Подумай.

— Итан? Бичман? Что-то в этом роде.

— Мичум?

— Ага! Секретарь сказал «Мичум».

— А чем в той конторе занимаются?

— А кто мне что скажет? Человек просто спускается и платит.

Через пять минут Воорт уже стоит возле пекарни напротив четырехэтажного здания, на которое указал парень. Прихлебывает кофе и наблюдает за дверью. Если Мичум работал здесь, думает Воорт, если именно в этом доме у него все пошло наперекосяк, то происходящее там, возможно, привело к гибели по крайней мере четырех человек.

Он звонит в Полис-плаза, один, чтобы и другие детективы знали, что выяснил он, и просит прислать кого-нибудь для страховки.

— Достаньте телефонную книгу и узнайте, кто числится по этому адресу.

Никто не заходит в особняк. Никто не выходит.

«Я не хочу никому навредить», — сказал Мичум.

Поджидая подкрепление и информацию, не в силах справиться с растущим беспокойством, Воорт рассматривает особняк, словно это крепость, словно простой стук в дверь известит засевшего там врага о его присутствии и начале штурма. Дом похож на тысячи других особняков. Стены увиты плющом, окна защищены коваными решетками. Крыша в хорошем состоянии, а поскольку из окон не торчат короба кондиционеров, хозяин скорее всего установил единую систему кондиционирования.

Телефон Воорта звонит.

— Номер у них неразглашаемый,[97] но у провайдера «Веризон» нашлась компания, которая называется «Бэкстер груп».

— Проверьте в рекрутинговых фирмах. Вдруг кто-то слышал о «Бэкстер груп». Да, и когда тут кто-то появится?

— Придется подождать. В клубе здоровья в Гринич-Виллидж была стрельба. Три человека в классе аэробики. Несколько часов никто не освободится.

Воорт захлопывает телефон и переходит улицу. За многие годы он участвовал во множестве полицейских облав, и всегда чем ближе дверь, тем сильнее возбуждение.

«Нельзя идти туда в одиночку».

Воорт поднимается на крыльцо. Возле двери всего один звонок, и это значит, что дом принадлежит одной компании. Возле прорези для почты нет таблички с названием, зато по периметру окон первого этажа натянута серая лента электрической сигнализации. На стеклянной двери — яркая наклейка: рисунок с оскалившимся доберманом и надпись «Шерлок секьюрити. Это здание под наблюдением!».

Камера над дверью наведена на Воорта. Возможно, в доме кто-то наблюдает за ним, наблюдает за человеком, который просто стоит на крыльце и не звонит.

«Начнем», — решает Воорт, снова напоминая себе, что умнее всего сейчас — дождаться подкрепления, свидетелей. «Ты — часть команды», — всегда подчеркивали наставники — отец, капитан.

Но благоразумие отступает перед воспоминанием о теле Мичума в морге: обуглившееся, лишенное жизни.

Воорт не может остановить поднявшуюся в душе волну ярости.

«Если когда-нибудь чересчур рассердишься — прогуляйся, успокойся. Не входи, если не владеешь полностью эмоциями», — говорил отец.

Но Воорт не может оторвать палец от кнопки звонка.

Глава 15

— Что значит: «Похоже, Воорт пошел в тот дом один»? Ты не послал подкрепление? — В аэропорту Хартфорд — Спрингфилд детектив Микки Коннор говорит по телефону-автомату и не верит своим ушам. — Мне наплевать, да пусть в Гринич-Виллидж застрелили тысячу человек. Немедленно отправь туда кого-нибудь! — рявкает он на детектива, дежурящего на телефоне в Нью-Йорке. — И швыряет трубку на рычаг.

«Нам не следовало разделяться».

Микки поднимает подаренную Сил дорожную сумку от Кальвина Кляйна и пробивается через обычную для утреннего часа пик толпу (или то, что считается толпой за пределами Нью-Йорка) к стойке агентства по прокату автомобилей «Хёрц». Позади долгая бессонная ночь. Сначала рейс «Дельты» задержался в Сиэтле из-за сильного ветра. Потом — из-за первой задержки — он опоздал на пересадку в Солт-Лейк-Сити, и пришлось садиться на турбовинтовой самолет до Цинциннати. В Цинциннати оказалось, что рейс в шесть утра на Спрингфилд отменен из-за отказа оборудования.

«Интересно, жив ли еще Фрэнк Грин».

Теперь у стойки проката выясняется, что заказанного Микки заранее «шевроле» нет, поскольку он не явился за машиной вовремя, но взамен клерк-азиат предлагает более престижный новый «авалон». Через двадцать минут Микки уже едет по межштатному шоссе 91 на юг от Спрингфилда, а потом на запад по массачусетсской магистрали 20 — триста лет назад этим путем двигались британские поселенцы. Тогда здесь была простая проселочная дорога вместо двухрядного асфальтобетона. В то время праотцы Воорта патрулировали грязные улицы Нью-Йорка, а голодные предки Микки гнули спины на картофельном поле среди болот Ирландии.

Микки пытается звонить Воорту на сотовый. Нет ответа.

Он ракетой проносится по живописным беркширским деревушкам; столь привлекательные для путешествующих писателей, на него они навевают скуку. Микки ненавидит деревню. Это насекомые, грязь, плохой прием радио, аллергенная пыльца. Здесь нет театров. Рестораны закрываются рано. В деревне нельзя купить галстук от Армани.

— Да чем тут люди занимаются по вечерам? — бормочет он. — Наблюдают за полетами летучих мышей?

Мимо пролетают сосновые леса и закрытые на зиму летние лагеря, а Микки пытается поймать хоть какую-нибудь нью-йоркскую радиостанцию: рок, хип-хоп или хотя бы ток-шоу, но доступна только местная станция, передающая мелодии двадцатилетней давности.

Но раздражение только скрывает беспокойство. Он нарушил незыблемое правило работы полицейского: не оставлять напарника одного.

«Воорт не может судить здраво из-за Мичума, а там, где дело касается Джилл Таун, он вообще думает только членом».

Микки не признается себе в другом: он тоже чувствует себя одиноким в сфере, в которой никогда прежде не работал и где у него нет полномочий. К тому же Воорт напугал его разговорами об убийствах. Кажется, за последнюю неделю изменилась сама природа его работы. Пролетая над бурыми пятнами смога, покрывающими страну, глядя вниз на горы, города и пустыни, он начал понимать масштабы той силы, что убила Мичума. Она огромна и невидима и, вполне возможно, ищет и его тоже.

«Во что ты окажешься втянутым, Фрэнк? Продаешь секреты китайцам? Замышляешь убить президента?»

— Микки, — произносит он, — занимайся сексуальными преступлениями и оставь всю эту дрянь ФБР.

К десяти сорока пяти Микки добирается до деревни Ланкастер-Фоллз, но так и не может достать Воорта по сотовому, а перезвонив на Полис-плаза, узнает, что подкрепление еще не выслано.

— Это все массовое убийство в Виллидже, — объясняет детектив из Нью-Йорка. — Подружка одного парня трахалась с тренером по аэробике. Парень устроил стрельбу. Воорт должен был подождать.

— И он подождал?

— Должен был.

Повторяет, будто заклинание, которое защитит Воорта.

Микки снова пытается дозвониться до напарника. Нет ответа.

Деревня Фрэнка Грина Ланкастер-Фоллз оказывается жалкой кучкой дощатых домиков на перекрестке сельских дорог. В центре деревни — белая церквушка с колокольней, почта (она же магазин) и мэрия, больше похожая на старый гараж. В том же здании разместилась добровольная пожарная команда. Еще в наличии штаб местной организации «Ветераны американских зарубежных войн», перед которым установлена пушка времен Второй мировой; ее длинный ствол, вероятно, забит, как и кишечные тракты людей, которые собираются здесь.

В добровольческом пожарном депо нет никого, кто мог бы подсказать дорогу, а в магазине толстый, в белом переднике, бакалейщик (и по совместительству почтмейстер) выдает Микки телефонную книгу округа и продолжает резать копченую индейку для женщины, пытающейся успокоить вопящего ребенка. У ребенка, похоже, на лице больше шоколада, чем кожи.

Микки бормочет, листая страницы:

— Было бы слишком просить тебя быть здесь, а, Фрэнк?

Но польза от почтмейстера все же есть. Даже не спрашивая удостоверения, он рассказывает Микки, что Грин арендовал здесь почтовый ящик, но неделю назад позвонил и отказался от него.

— Он, похоже, сильно простыл. Даже голос был какой-то не такой. Во всяком случае, он работал в конюшне там, по дороге двадцать три. Вот уж любитель писать письма. Клянусь, он только и делал, что писал — всем, от президента Соединенных Штатов до мэра Нью-Йорка. Большие, толстые письма.

— О чем?

— Знаете, сэр, я задал ему точно такой же вопрос. — Огромный живот почтмейстера уложен на край деревянной кассовой стойки, пухлая рука разворачивает пояс-миостимулятор, речь и движения неспешны, как у амазонского ленивца. — «Мистер Грин, — говорю, — на что же вы жалуетесь всем этим людям?» И знаете, что он ответил? С ума сойти! «На чудовищ». Я и спрашиваю: «Какие же чудовища вас беспокоят?», а он, этот сукин сын, отвечает, да так сердито: «Двуногие такие, в форме».

— Вы имеете в виду военных? — спрашивает Микки.

— Я имею в виду, что он вел себя как псих. До конюшни всего несколько минут. Объяснить дорогу?

Микки набирает сотовый номер Воорта.

По-прежнему нет ответа.

Микки садится в машину и едет через лесистые долины, мимо беркширских сельских трактиров, ферм, яблоневых садов и новых дачных домиков. «Почему ты исчез, Фрэнк? Умер от сердечного приступа, как Лестер Леви? Ударился головой о край ванны? Разбился на машине? Утонул в озере?»

Микки сворачивает на ухабистую грунтовую дорогу и едет мимо пастбища, дубовой рощи, загона с полудюжиной лошадей и в конце концов подъезжает к трехэтажному дому в викторианском стиле — с башенками, фронтонами и деревянным крыльцом, на котором висит пустой гамак. Это напоминает Микки, насколько он устал. Все кости ноют.

Пахнет конским навозом. Выходя из машины, Микки ступает в собачье дерьмо, а виновник — горчичного цвета дворняга — громким лаем гонит его от крыльца. Из дома выходит седая чернокожая женщина с кухонным полотенцем в руках и кричит:

— Замолчи, Клеон!

Ей около пятидесяти, на ней длинное платье из грубой хлопчатобумажной ткани, волосы заплетены в косы, приятное круглое лицо и, на удивление, бруклинский выговор. Она извиняется за пса, но, похоже, разочарована, что Микки не покупатель, а потом, когда он показывает значок, приветливый взгляд становится озабоченным. Узловатые руки крутят полотенце.

— Вы насчет Фрэнка, да?

— Он здесь? — с надеждой спрашивает Микки. Всегда лучше задавать вопросы, чем отвечать на них.

Его уклончивость усиливает беспокойство женщины.

— Говорила я мужу не нанимать его, — качает она головой. — Говорила, что с ним что-то не так. Но Эд сказал, что он хороший работник, и по крайней мере он таким был.

— Был? — переспрашивает Микки. — А где он сейчас?

— Кто знает? Купил старый фордовский фургон, работал на нем месяц — до последней зарплаты — и уехал, не оставив нового адреса.

Облегчение, испытанное Микки при мысли, что с Грином все в порядке, снова сменяется беспокойством.

— Можно задать вопрос? Почему, увидев мой значок, вы сразу решили, что я приехал из-за Фрэнка?

Солнце припекает, пахнет сгоревшими дровами и перегноем осеннего леса. Собака послушно пришла на крыльцо и улеглась рядом с женщиной, словно никогда и не считала Микки врагом.

Женщина искоса смотрит на Микки, вздыхает и заслоняет глаза рукой. Она явно сильно обеспокоена.

— Вы показали мне нью-йоркский значок. Здесь ведь не ваша юрисдикция, верно?

— Верно.

— Хм-м-м. Хотите холодного чая?

Микки пытается понять природу нервозности женщины. Она беспокоится о Фрэнке? О муже? Или о себе?

— Это было бы здорово. А вы, судя по выговору, из Нью-Йорка?

— Из восточного Нью-Йорка, — отвечает она. Это один из самых бандитских районов Бруклина. — Заходите.

Радушные слова, но они едва могут скрыть нервозность. Пытаясь принять решение, женщина хочет задержать его, пока сама думает. Микки заставляет себя расслабиться, по крайней мере внешне, и не давить на нее, напоминая себе, что здесь у него нет юридических полномочий. Болтая о всякой ерунде, хозяйка ведет его в большую, солнечную кухню, открывает новый холодильник и достает холодный малиновый чай. Муж сейчас в Питсфилде, говорит она, у хиропрактика, и не вернется еще час. Они купили конюшню два года назад, решив покинуть Бруклин, где она работала медсестрой, а муж торговал медикаментами.

— Нам тут нравится. Здесь спокойно. И люди очень милые. А в один прекрасный день объявился Фрэнк Грин. — Она наконец возвращается к теме. — Увидел объявление, которое муж повесил в деревне: предложение минимальной оплаты для разнорабочего. Нам нужен был человек, который бы чистил конюшню, кормил лошадей. У мужа больная спина.

— Фрэнк был из Ланкастер-Фоллза?

Они сидят за небольшим деревянным столом у окна с кружевными занавесками, выходящими на огород. Микки видит созревающие на ветках помидоры-«вишенки» — и это в октябре! Тыквы. Кабачки. Грушевые деревья.

— Нет, оказалось, он тоже уехал из города. — Женщина, как и все уроженцы Нью-Йорка, говорит о нем так, словно это единственный город на свете. — У меня было впечатление, что у него там были какие-то нелады с законом, но он никогда об этом не говорил. Фрэнк был каким-то сердитым. Хороший работник, но внутри кипит, — продолжает она, касаясь груди. — Все время писал письма разным людям, засиживался по ночам. Ворчал, когда мы по вечерам смотрели новости. И еще вырезки.

— Газетные вырезки, — подсказывает Микки.

То, что ее тревожило, то, о чем ей не хотелось говорить, понемногу проявляется.

— Они висели на стене в его комнате. После его отъезда я их сохранила. Муж сказал: выброси их, оставь Фрэнка в покое. Но я всегда чувствовала, что у него были нелады с законом. Это так? — спрашивает женщина.

— Вполне возможно, — признается Микки, наслаждаясь терпким вкусом чая. Берет домашнее песочное печенье с тарелки, которую хозяйка поставила перед ним.

«Не торопи ее».

— Хотите посмотреть вырезки? — спрашивает она.

— Обязательно.

Женщина глубоко вздыхает: ей страшно, ее переполняют дурные предчувствия. Она ведет Микки через гостиную на первом этаже — уютную, обставленную массивной мягкой мебелью с яркими ткаными аппалачскими покрывалами и сосновыми шкафчиками (по ее словам, они с мужем сами их очистили и отполировали заново). Окна открыты, снаружи доносятся топот копыт и запах сена, от чего у Микки чешется нос. Занавески раздуваются. Повсюду, где только можно: на пианино, на телевизоре, на столах и полках, — фотографии детей и, судя по сияющей новизне снимков, внуков.

— Фрэнк спал здесь, позади кабинета.

Маленькая комната, выкрашенная в веселый желтый цвет. Окно выходит на загон для лошадей. Микки разглядывает корешки книг на полках. «Путь самосовершенствования». «Дневник Тернера». «Слабеющая власть». «Серпико». На голых стенах видны выцветшие пятнышки от клейкой ленты — очевидно, здесь висели те самые вырезки. Телевизор, односпальная кровать и древний кофр в дальнем углу. Все.

— Он ненавидел людей в форме. — Микки вспоминает слова почтмейстера.

— Так вы о нем знаете, — говорит женщина.

— На самом деле вы могли бы рассказать мне больше.

— Загляните в сундук.

Микки пересекает комнату, ощущая ее беспокойство. Такое чувство, что сейчас произойдет что-то важное. Он поднимает крышку и видит груду газетных вырезок, наваленных поверх аккуратно сложенных пледов и подушек. Достает несколько штук и начинает читать заголовки из «Нью-Йорк пост».

КОПЫ ОБВИНЯЮТСЯ В ЗВЕРСКОМ УБИЙСТВЕ

ПОЛИЦЕЙСКИЕ ИЗБИВАЮТ ГАИТЯНСКОГО ИММИГРАНТА

ФЕДЕРАЛЬНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ВЗЯТОЧНИЧЕСТВА В БРОНКСЕ

Да, верно, все статьи рассказывают о людях в форме, но все эти люди в форме — копы.

— Он ненавидел полицию, — говорит женщина. — Фрэнк никогда не говорил почему, но если по телевизору говорили что-то плохое о копах, он прямо рвал и метал. Читал все нью-йоркские газеты. Это было единственное, на что он тратил деньги, кроме фургона да еще удобрений, которые собирался продавать. Говорил, что копы — зло, что они убивают невинных детей. «Дьяволы» — вот как он их называл. Он ненавидел копов.

Удобрения?

Теперь понятно, почему женщина встревожена. Она боится, что ее бывший работник напал на копа.

— Мистер Коннор, он был очень ласков с лошадьми, уважаем среди наездников, добр с детьми, но если заходила речь о полиции, приходил в бешенство.

Копы убивают детей? Его ребенка?

— Ну, на учете в полиции он не состоит, — говорит Микки, чтобы успокоить женщину, а сам смотрит на заголовок вырезки из журнала «Тайм»:

СНИЖАЮЩЕЕСЯ КАЧЕСТВО РАБОТЫ ПОЛИЦИИ

Женщина явно удивлена:

— Правда? Значит, он ничего не натворил? Но тогда почему же вы здесь?

Микки морщится, замечая иронию ситуации.

— Чтобы защитить его от кое-кого другого.

Но перед ним возникают контуры новой опасности, о какой прежде не думалось. Цель визита начинает меняться.

— Вы не представляете, куда он направился?

— Нет. Он купил фургон. Просверлил дырки между кабиной и кузовом. Я спросила, — она наконец добирается до самого плохого, того, что ее действительно беспокоит — теперь, когда Микки заглушил прежние страхи, — я спросила: «Зачем ты это делаешь?» Он ответил: «Для вентиляции». Вентиляция?

Она подходит к книжным полкам, достает «Дневник Тернера» и начинает листать. Микки понимает, что их обоих — и его, и эту женщину — теперь терзает один и тот же кошмар.

Черт побери, удобрения. Микки вспоминает прошлогодний съезд в Лас-Вегасе и выступление Эйбела Дрейка, копа из Монтаны. Эйбел рассказывал о террористах, а еще упоминал эту книгу и говорил, что там описывается, как сделать из грузовика бомбу.

— И вы так и не позвонили в полицию, — сердито говорит он.

Темное лицо женщины темнеет еще больше.

— Человек приходит в ваш дом. Он добр с вами. Трудно поверить, что он действительно может причинить кому-то вред. Мой муж считал, что пословица «Тот, кто много говорит, мало делает» как раз о Фрэнке, что он просто выпускает пар. Да, Фрэнк купил книгу. Но в этом нет ничего незаконного. Эту книгу покупает масса людей. Да, книга расистская, но Фрэнк не ненавидел чернокожих. Я даже не знаю, читал ли он эту чертову книгу. Здесь нет никаких пометок.

— Понимаю, — говорит Микки, стараясь взять себя в руки, но на самом деле он не понимает. Он никогда не понимает, почему люди не звонят в полицию.

— Знаете, детектив, когда мы жили в Бруклине, у нас была «БМВ». Муж годами копил на эту машину, мечтал купить ее, и в первый же раз, когда он сел за руль, нас остановила полиция. Его обыскали и унизили, и все потому, что полицейские были уверены: такую машину чернокожий может только украсть.

Микки чувствует, что краснеет.

— Полиция все время нас останавливала, но муж не хотел продавать автомобиль. Мы возненавидели самый вид полицейской машины. Уходя из дома, мы никогда не знали, доберемся ли туда, куда едем, или нас снова остановят. Хотите знать правду? Из-за этого мы в конце концов и уехали из Нью-Йорка. Человек может закрывать на что-то глаза по многим причинам. Муж решил, что Фрэнк безобиден. Муж сказал оставить его в покое. У нас нет доказательств. Он сказал, что, возможно, беднягу когда-то отколошматили копы. Когда мы услышали о краже динамита в каменоломне, он сказал: черт, да туда мог вломиться кто угодно. И я до сих пор не знаю, был ли это Фрэнк.

Микки тяжело садится на кровать. «О Господи», — думает он.

В голосе женщины слышится мольба, она пытается защитить себя и мужа.

— Жизнь не похожа на кино. Не играет музыка, когда появляется злодей. Он улыбается. Поет песни. Никто не верит, что человек, которого знаешь лично, может сделать что-то плохое. Это кажется чем-то далеким. Вы понимаете, о чем я?

А он думает: «Почему я не ожидал этого? Всех людей из списка Мичума обвиняли в том, что они представляют общественную угрозу. Мы беспокоились о том, чтобы помочь им, а не о том, что они могут натворить. Почему мы не догадались, что одна из этих угроз может оказаться реальной?»

Микки снова заглядывает в сундук и среди старых журналов, тряпок и мотков шпагата видит что-то еще, привлекающее его внимание.

Рисунки.

— Это рисовал Фрэнк, — говорит женщина.

Рисунки сделаны карандашом на вырванных из альбома для рисования листах.

Черт. Словно холодный палец прикасается к груди, когда Микки рассматривает угольно-черные линии, прямые и точные, прочерченные явно талантливым человеком. На первом рисунке они образуют фасад средних размеров городского здания с диагональной разметкой для парковки вдоль узкой улицы. На втором рисунке — то же самое здание под другим углом.

И наконец, на самом подробном наброске показано другое строение.

Микки смотрит на четырехэтажное здание со спутниковыми антеннами на крыше и бетонным пандусом, ведущим к стеклянным дверям парадного входа. Вот большая площадка перед домом, скамейки и пара деревьев для тени. Вот стальная скульптура в стиле модерн и маленькая церковь. Часть здания заслоняют бетонные защитные ограждения метра два высотой.

— Почему вы сохранили их? — спрашивает Микки.

— Может быть, — медленно говорит женщина, — в глубине души я полагала, что, возможно, когда-нибудь мне придется их кому-то показать. — И с любопытством спрашивает: — Вы знаете эти места? У вас такой вид…

В доме прохладно, но Микки бросает в жар, по спине течет пот. Он переворачивает рисунки. На последнем листе стоит дата… 20 октября.

Через два дня.

— Да-а, знаю. Первое здание — полицейский участок на Манхэттене. А второе… Я там работаю. Это Полис-плаза, один.

В комнате нет адвокатов, но есть нормы доказательственного права. Нет судей, однако выдвигаются обвинения. Нет присяжных, но выносятся приговоры.

— На следующем слайде Конрад Воорт. — Белокурая женщина, которую здесь знают как фотографа, управляет диапроектором, глядя на красивое лицо детектива на экране. — Это его дом на Тринадцатой улице. Это он в каяке на Гудзоне. Вот Воорт в Музее современного искусства — сопровождает доктора Таун.

— Доктор Таун больше нас не интересует, — говорит человек с поврежденной левой рукой. — Она отказалась от деятельности, которая привлекла к ней внимание Вашингтона.

— Полковник, он интересует нас по-прежнему. Это Воорт вчера в Вест-Пойнте. Он расспрашивал о вас.

Они на третьем этаже особняка в том самом квартале, где Мичум отдавал вещи в химчистку. Дом стоит напротив кафе, недалеко от киоска с пиццей. Это двести футов от места, где Конрад Воорт пьет кофе и решает, ждать ли подкрепления или войти так.

— Что будем с ним делать? — спрашивает референт с лицом купидона, третий человек в комнате.

Но Шеска погружен в свои мысли. «Сегодня был бы ее день рождения». Фотограф предлагает:

— Каяк может столкнуться с моторкой. Эти лодки такие медленные.

А Шеска мысленно слышит женский голос: «Я стреляю собак».

В комнате блондинка — капитан разведки морской пехоты — наклоняется к нему и повышает голос, чтобы привлечь его внимание:

— Люди Воорта наводят справки в Пентагоне.

И Шеска вскидывается:

— Они что-нибудь узнали?

— Нет, но, судя по вопросам, подбираются все ближе.

— Насколько хороши наши источники в управлении полиции?

Женщина пожимает плечами:

— Мы созданы не для этого. Мы можем только получить представление о том, что они думают, прослушивая вопросы, которые они задают.

— Черт, — тихо произносит второй мужчина.

— Забудьте о гребле, — медленно говорит Шеска. — Забудьте о несчастных случаях. Воорт расследует несчастные случаи из списка Мичума. Он должен был что-то где-то записывать, должен был с кем-то говорить. С напарником. С начальством. Если с ним произойдет несчастный случай, для полиции это станет красной тряпкой.

Референт — лейтенант военно-морской разведки — явно обеспокоен.

— Так мы бездействуем?

— Месяц-другой, — отвечает Шеска. — Потом посмотрим.

— Что же, мы позволили ему вертеться вокруг месяц? — Референт потрясен.

— Или, — Шеска, нащупав идею, размышляет вслух, — если Воорт погибнет, это должно выглядеть убийством. Не несчастным случаем. Явным, неподдельным убийством. Интересно, над какими еще делами он работает? Или, может быть, найдется человек, которого он когда-то арестовал и который только что вышел из заключения.

Референт оживляется:

— Точно! Кто-то другой, чье дело он расследует, его шлепнул!

— Выбор тут невелик, — говорит Шеска.

— Нью-йоркские копы расследуют десяток дел одновременно, — стоит на своем референт. — Воорт работал над сотнями дел. В городе просто обязаны быть люди, у которых на него зуб.

Шеска продолжает размышлять:

— А дальше остается надеяться, что у человека, который унаследует дело Мичума, не будет к нему личного отношения. Потому что, если мы все сделаем правильно, никто не сможет доказать, что мы связаны с каким-то там списком. В отсутствие личных мотивов вся эта история должна рассосаться. И тогда мы сможем завершить начатое.

— Хорошо, — говорит фотограф.

— Только так — или ничего не делать, — отвечает Шеска.

— Мы не можем сидеть сложа руки, — говорит референт.

— Хотя все это нехорошо, — вздыхает блондинка. — Он просто делает свое дело, как и мы. Такой красивый мужчина.

— Надо узнать, какие дела он расследует, — медленно произносит Шеска. — Кого собирается арестовать. Неплох был бы какой-нибудь подонок из низов. Подозреваемый в сексуальных преступлениях, наркоман. Рецидивист. Упившийся вдрызг бомж, который ничего не может вспомнить. Я сделаю остальное. Смерть, которая привлечет внимание. Громкая смерть. Мы используем то, что Воорт — коп.

Блондинка кивает.

— Никаких несчастных случаев, — повторяет референт.

Шеска пожимает плечами:

— А в Вашингтоне у нас есть защита от расследования. В данный момент нас ищет лично Воорт. Но он добрался до Вест-Пойнта, а?

Остальные ему полностью доверяют. Они все сделали правильно, и если Шеска говорит, что в Вашингтоне им ничего не грозит, то так оно и есть.

— Я выясню, над чем еще он работает, — говорит женщина.

«Лупе, как мне тебя недостает».

В день ее рождения Шеска никогда не может до конца избавиться от кошмаров. В день ее рождения прошлое настигает его. Прошлое — это непреходящая боль в сердце.

Он даже слышит запахи Кито, дождя, который в октябре никогда не прекращается, зелени Андского плато, на котором выстроен город, вонь выхлопов и нечистот одной из столиц третьего мира, освежителя воздуха, перекачиваемого воздушной системой отеля «Конкистадор», где он обедает в ресторане на первом этаже вместе с полковником Рурком — якобы торговым атташе посольства, — дипломатами и бизнесменами из Франции и Германии — и вместе с женщиной, которая очень скоро станет его женой.

В настоящем белокурая женщина окликает:

— Полковник?

Но Шеска едва слышит — в эту долю мгновения. Он снова в Кито в конце президентского срока Джорджа Буша, после службы в Ираке.

«Я стреляю собак».

В памяти Шески — в ресторане отеля — француз насмехается над Америкой:

— В «Макдоналдсах» и «Бургер-кингах» вы едите в машинах.

Сколько раз он слышал похожее за границей! Во всех городах, где он работал, Шеска выслушивал нескончаемую критику военной мощи Америки, ее бизнеса, подростков, телевизионных программ, системы образования или отсутствия всеобщего здравоохранения.

Немец, владелец швейной фабрики, говорит:

— У вас «тяжелый металл» вместо Вагнера. Стивен Кинг вместо Шекспира. Норман Рокуэлл вместо Пикассо.

Полковник Рурк, прекрасный актер, наливает чилийское красное вино и смеется — эдакий хороший парень, всем свой в доску. Но Шеска знает, что внутренне он кипит.

— Последние пятьдесят лет мы спасали задницу Европы. — Так Рурк всегда говорит в посольстве, наедине с Шеской, когда они разрабатывают стратегию помощи эквадорской национальной полиции.

— Американское телевидение! — смеется француз. — Так много каналов! Так мало содержания!

— Американцы ничего не знают о других культурах, однако вы хотите указывать нам, что делать, — говорит немец.

— Вы дети, пытающиеся править миром! — соглашается француз.

Внезапно женщина, сидящая напротив Шески, набрасывается на критиков:

— Вы не правы!

До сих пор Шеска ее в общем-то не замечал. Это племянница человека, принимающего их в Эквадоре, владельца авиакомпании; приехала с Галапагосских островов, где занимается научной работой. Не красотка, квадратные очки, свободное платье, не подчеркивающее, а скрывающее фигуру. Довольно крупная. Черные, вьющиеся от природы и жесткие, как перманент, волосы вокруг угловатого лица. Хорошая кожа, хоть в данный момент и покраснела от негодования. Тонкие, почти бескровные от политического гнева губы.

— Это вы, критики Америки, внушаете мне отвращение!

Именно ее пыл привлекает Шеску, поражает и согревает его — и делает ее прекрасной. Он много лет спал только с проститутками, отказывался от личной жизни, предлагая верность только своей стране.

В прошлом — в ресторане — он вдруг узнает в другой женщине страстность бабушки. Огонь, готовый вспыхнуть в любой миг. Эта женщина даже не американка, однако защищает Америку!

В настоящем белокурая женщина говорит:

— Мы не сумели найти Фрэнка Грина. Он не появился у дома в Бруклине, где раньше жил.

В прошлом Шеска чувствует вокруг себя Кито. Трущобы на склонах гор. Огромные базилики и соборы, воздвигнутые конкистадорами. Богатые посетители за другими столами. Только что закончена операция: на западе, в Амазонии, он помог эквадорским солдатам ликвидировать молодую, но быстро набирающую силы группировку партизан, которая планировала похищать американцев.

Белокурая женщина говорит:

— Он купил фургон «форд» девяносто второго года, голубой, зарегистрирован в Массачусетсе. Он не открывал банковский счет в Нью-Йорке, по крайней мере под своим именем.

Но Шеска слышит голос Лупе: «Америка — величайший социальный эксперимент в истории! В Америку люди приезжают из стольких мест и мирно процветают вместе. Сербы и хорваты! Евреи и мусульмане! Греки и турки! Конечно, они разрушают свои старые культуры, прежде чем создать новую! Дайте им время!»

В особняке на Манхэттене блондинка-фотограф продолжает:

— Мы убедились, что Фрэнк Грин купил в Массачусетсе двести фунтов топлива для гонок. Значит, у него есть удобрения, горючее и динамит. Еще пара дней, и, судя по нашему досье, он пустит все это в ход.

В памяти Шески Лупе говорит: «Вы, французы, продаете все, что угодно и кому угодно! А вы, немцы, каждые сорок лет сходите с ума и вырезаете половину Европы, а остальное время тоскуете и каетесь».

Лупе пристально смотрит на Шеску, прямо в глаза, словно знает о нем что-то особенное. Это невозможно, однако ощущение настолько сильно, что у него мелькает мысль, не рассказал ли ей что-то кто-нибудь из высокопоставленных родственников. Среди высших классов в странах Латинской Америки все между собой в родстве, и мысль не так уж нелепа.

— Вы — Джон Шеска, — говорит она, пожирая его взглядом, когда по окончании обеда они стоят в вестибюле гостиницы и ждут машины.

У нее угловатое лицо, поразительно черные глаза, тонкие брови, маленький нос и лоб, кажется, покрытый морщинами от бьющей энергии. Иссиня-черные волосы и бронзовый загар.

— И чем же вы занимаетесь на Галапагосах? — спрашивает он, чтобы сменить тему.

— Я? Стреляю собак.

А две недели спустя они стали любовниками. Лупе стала первой — после школы — женщиной, которой Джон Шеска не платил за секс. Потом она показывает ему свою работу. Они на Галапагосах, сидят в моторной лодке и собираются пристать к острову, когда она зарядит винтовку.

«Ремингтон» для нее великоват, но Лупе умело с ним управляется. Ясный, солнечный экваториальный день. Остров — три стороны древнего вулкана, торчащие из океана и невидимо для людских глаз уходящие ко дну Тихого океана на добрую милю.

Внутри кратера синяя вода, и красногрудые черные фрегаты летают над гребнем скалы, а в пещерах ревут морские львы.

— Как биолог, — говорит Лупе, — я должна защищать экосистему. У здешних птиц и тюленей нет естественной защиты от хищников, потому что на этих прекрасных островах изначально нет хищников. Но время от времени люди, возможно, владельцы лодок, выпускают на остров домашних собак. Собаки дичают. И убивают невинных животных. Одна-единственная дикая собака может вызвать ужасное опустошение. Поэтому кто-то должен убить их раньше, чем это произойдет.

Будущая жена Джона Шески. 1991 год.

— Кто-то должен отстреливать диких собак раньше, чем они причинят вред.

Джон Шеска стоит на черном песчаном берегу вулканического острова. Лупе заряжает винтовку, оборачивается, бросает на него проницательный взгляд.

— Готова спорить, ты умеешь с ней обращаться, — говорит она.

— Много лет назад, в армии, мне приходилось стрелять.

— Готова спорить, ты тоже стреляешь собак.

— Прошу прощения?

Шеска никогда не говорил ей правду за все три недели их связи, но Лупе знает о нем, и он так и не выяснил откуда. Она без слов дает ему понять, что для нее он герой и что она понимает его. И приглашает ответить на ее любовь, ничего не боясь.

В его памяти винтовка стреляет.

Он помнит, как маленькая черная собака, дворняжка, брошенное невинное существо, хромает на трех здоровых лапах. Четвертая — кровавое месиво, и животное с воем валится с обрыва в синее море.

Лупе кричит.

Но тут в настоящем раздается звонок, привлекая наконец внимание Шески.

Белокурая женщина-фотограф протягивает ему телефонную трубку. Она выглядит встревоженной, а черноволосый Купидон испуганным.

— Полковник Шеска, — говорит блондинка, — тот детектив внизу. Что нам делать?

Глава 16

Восьмилетний Конрад Воорт смотрит, как отец ведет допрос. Мальчик стоит в маленькой комнате на втором этаже 20-го полицейского участка Верхнего Вест-Сайда. По другую сторону зеркального стекла мужчина средних лет в черепаховых очках, «свидетель» убийства женщины на Семидесятой улице, рассказывает свою версию.

— И тогда я выглянул в окно гостиной и увидел, как на спортивной площадке через улицу она отбивается от чернокожего.

По всему городу в этот сентябрьский день мальчики пошли на работу вместе с отцами. Они сидят в кабинетах врачей и телевизионных студиях, в автомастерских. По другую сторону полицейского стекла детектив первого класса Уильям Воорт сидит за маленьким деревянным столом напротив юриста. Оба вежливы и хорошо одеты: на Воорте-старшем — отлично сидящий темно-синий пиджак от «Брукс бразерс», белая рубашка и неяркий галстук в красно-белую полоску. На ногах блестящие темно-красные кожаные туфли под манжетами желтовато-коричневых широких брюк.

Отец спрашивает:

— Вы говорите о высоком парне, не о том, что вел зеленую машину? О парне с золотой цепью на шее?

— Вот именно, о лысом, — отвечает юрист.

Он выглядит утомленным работой в помещении, у него бледная кожа, преждевременно поседевшие волосы, серый костюм; возле ножки стола стоит толстый кожаный портфель. Зашел сюда по дороге на работу. Конрад замечает, что под столом его тонкие руки беспокойно шевелятся на коленях.

— Самому не верится, что я на самом деле видел, как он ее ударил. Это выглядело нереальным. Потом парень просто уходит с площадки к машине, а женщина, как ни в чем не бывало, делает два шага вперед. И останавливается, прижимая руку к груди. — Мужчина сопровождает слова жестами. — Когда она упала, я позвонил в 911. Вы считаете, эти парни — те самые, которые совершили другие нападения в округе?

— Возможно, — отвечает Воорт-отец.

Сегодня пятница, уроки закончены, и мальчик, как всегда, прибежал в участок, где временно расположился папа. Иногда он сидит с дежурным сержантом — эдакий сын полка — и слушает жалобы людей, которые заходят с улицы. Иногда ест пирожные вместе с капитаном участка, своим дядей, одним из постоянных партнеров отца по покеру. В спокойные дни ездит на полицейских машинах или отправляется на места происшествий с детективами, что против правил, но ему все равно позволено. Воорты — полицейский королевский дом. А этот мальчик — принц.

А сейчас отец говорит, что-то записывая большой рукой:

— Итак, сэр, сначала закипел чайник, а потом вы услышали женский крик на улице и подошли к окну.

— Поэтому я знаю, что было одиннадцать. Мы с женой всегда пьем мятный чай как раз перед началом вечерних новостей.

— Не помните, с чего в тот вечер начались новости?

— Откуда? Я побежал к окну.

Уильям Воорт выглядит смущенным, словно забыл об этом факте, хотя Конрад, разумеется, знает, что это не так. Отец проверял свидетеля.

— Ах да, верно, — говорит Воорт.

Для мальчика комната для допросов, потрескавшиеся зеленые стены коридора, автомат с пепси и старые пишущие машинки «смит-корона», запахи кофе и полированной кожи такие же знакомые и родные, как старая колониальная мебель дома.

Папа пожимает юристу руку, вроде бы пораженный его чувством гражданского долга, и просит разрешения задать еще пару вопросов. Он спрашивает, согласится ли юрист поговорить с другим детективом, его напарником в этом месяце, жителем Гарлема по имени Джесс Рей.

— Итак, дружок, — обнимая мальчика, говорит отец через несколько минут, когда они переходят в столовую. — Наблюдения, замечания? Помни, неправильного ответа быть не может. Просто говори, что думаешь.

— Он хорошо одет.

— Следовательно?

Конрад размышляет.

— Следовательно, у него есть деньги, но, мне кажется, это не делает его честнее других людей.

— Что-нибудь еще?

Конрад, понимая, что его проверяют, мысленно возвращается к увиденному.

— Все, что этот человек говорил, имело смысл, — медленно произносит он. — Ну, что он пришел домой, а под фонарным столбом кто-то стоял…

— Что же тебя беспокоит?

— Я ему не верю.

Отец поднимает брови.

— Почему?

— Ну, не знаю, — говорит мальчик. Он в том возрасте, когда дети скорее впитывают знания от взрослых, чем подвергают их сомнению. Он не получил от отца знака, указывающего, прав он или нет. — Папа, я должен ему верить?

— Давай разберемся.

Отец подает ему газировку, выражая любовь, которую он испытывает к сыну, терпеливым голосом, улыбкой. В нем сейчас живут все отцы, которые когда-либо учили сыновей охотиться на медведя, чинить машину, насаживать наживку на крючок, водить грузовик.

— Так почему же ты ему не веришь? Не торопись.

— Он все время крутил руками под столом, — начинает Конрад. — Нервничал.

— Почти все люди нервничают, когда видят труп.

— Он как-то неправильно смотрел на тебя. Ни разу не отвел взгляда от твоего лица. Мне кажется, он очень боялся, что ты ему не поверишь.

— Очень многие люди боятся, когда приходят сюда. Даже невиновные.

— Значит, я ошибся?

Отец Воорта размешивает сахар в кофе.

— Я этого еще не сказал. Что бы ты сделал на моем месте, чтобы проверить свою теорию?

— Я бы выяснил, не был ли этот юрист знаком с той женщиной.

— Как?

— А как ты мне рассказывал. Я бы проверил у него на работе и у соседей, а еще в ее квартире, в ее телефонной книжке, у ее друзей.

— И все?

— Нет! Еще я бы расспросил о том вечере его жену и посмотрел бы, отвечают ли они одинаково. Но, папа, если он лжет, зачем ему вообще приходить сюда и говорить с тобой?

— Хороший вопрос. Означает ли это, что ты не прав?

Конрад молчит.

— Подумай, дружок. Все логично, если правильно подойти к проблеме. Если человек виновен, а я не говорю, что он виновен, но если он виновен, зачем добровольно приходить в полицию и давать показания?

— Может быть, он хочет направить тебя по ложному следу.

— Но зачем приходить? Почему не позвонить по телефону, анонимно? Ты знаешь, что означает «анонимно»?

— Когда человек не хочет, чтобы люди знали, кто он. Может быть, он считает, что ты больше поверишь ему, если он поговорит с тобой лично.

— Или, может быть, — предполагает Уильям Воорт, действуя по принципу «все подвергать сомнению», — он любит риск. Это его возбуждает. Может быть, это самоуверенный человек, считающий, что может убедить кого угодно в чем угодно. Может быть, он думает, что умнее меня, и потому рискнул. Он боится, что если не придет быстро, то мы можем найти доказательства, показывающие, что произошло нечто совсем другое. По-твоему, такое возможно?

Мальчик не соглашается:

— Он не думает, что умнее тебя. Он тебя очень боялся.

— Ага! Значит, возвращаемся к исходному вопросу: что неправильно?

Мальчик серьезно задумывается, стараясь собрать все, что слышал, в разумную конструкцию. Газировка сладкая и вкусная. Он размышляет вслух:

— Если этот человек лжет, то, может быть, это он был с женщиной… или…

— Да?

— Может быть, он видел, что ее ранил кто-то другой, а не чернокожий.

— Тогда зачем же ему лгать, дружок?

У Конрада болит голова. Все так сложно.

— Он выгораживает преступника?

Воорт-отец кивает, но не перестает давить на сына.

— Но если так, зачем рисковать самому? Этот юрист, если лжет, рискует отправиться в тюрьму. Поставь себя на его место. Бог с ним, с убийством, пусть это будет что-то менее важное. Будь ты на его месте, почему ты стал бы кого-то выгораживать?

А вот это уже легкий вопрос — теперь, когда убийство выведено из уравнения, и особенно потому, что Конрад сидите отцом, — ответ кажется очевидным.

— Потому что я люблю этого человека, — отвечает мальчик, и тут его словно ударяет. Он вскакивает, испытывая какую-то уверенность, слияние факта и чувства, трепет предвкушения, какого никогда раньше не ощущал, но каким будет наслаждаться много раз — когда-нибудь, когда поступит в полицию.

— А кого любит этот испуганный юрист? — спрашивает Конрад Воорт отца.

Уильям Воорт потягивается — а это, как знает Конрад, означает, что ему пора возвращаться на допрос. Урок окончен.

— Запомни. Всегда смотри на человека, не только на факты. Когда-нибудь, даже если ты не станешь детективом, если у тебя возникнет ощущение насчет кого-то, доверяй ощущению. Это не означает, что оно правильное. Но отнесись к нему серьезно.

А через некоторое время после того, как девятнадцатилетнего сына того юриста арестовали за убийство, отец приглашает Конрада в пиццерию — маленькая церемония, которая иногда сопровождает мелкие следственные достижения мальчика, его предложения или наблюдения.

— Дружок, всегда уравновешивай факты и ощущения, потому что ощущения — это тоже информация, но обработанная другим способом. Ну что, детектив, еще кусочек пиццы?

И теперь, много лет спустя, Воорт смотрит на звонок, который поднимет по тревоге всех в особняке, где работал Мичум — где предположительно располагалась Мичумова «фирма по подбору высококвалифицированных специалистов». Звучит двухтональный перезвон. Воорт выдал себя. В горле сухо. Он не дождался подкрепления. Воорт поднимает глаза на камеру над тяжелой дубовой дверью. В двери есть квадратное полупрозрачное окошко из толстого цветного, армированного проволокой стекла; слышится щелчок замка, и за ним возникает тень.

— Я могу вам помочь? — произносит мужчина, который открывает дверь, частично загораживая проход, и Воорт опознает в нем по пиджаку, галстуку и неопределенному, профессионально внимательному взгляду сотрудника службы безопасности.

«Передо мной высокий мужчина, темноволосый, спортивного сложения, одетый достаточно хорошо, чтобы быть сотрудником корпорации, но если бы здесь была корпорация, меня, наверное, остановили бы у стола администратора. Зачем фирме по подбору персонала охранник у двери?»

Воорт показывает значок и объясняет, что участвует в расследовании, которое касается расположенных по соседству фирм. И спрашивает о возможности поговорить с «каким-нибудь местным боссом».

— Какое расследование?

«Служба безопасности обычно побаивается полиции. А этот тип не хочет меня впускать».

— Я бы предпочел поговорить с боссом.

— Подождите здесь, — говорит охранник и закрывает дверь.

Через некоторое время дверь открывается.

— Доктор Шеска велел впустить.

Шеска!

Воорт скрывает всплеск эмоций, вспышку охотничьего азарта. «Нашел!»

Тяжелая дверь захлопывается за ним, отрезая от уличных шумов, а значит, здесь даже окна звуконепроницаемые. В холле за скромным деревянным столом, который, кажется, приткнули там, вспомнив о нем в последний момент, и никак не для того, чтобы принимать посетителей, сидит женщина-администратор, и в ее взгляде больше любопытства, чем радушия. Узкий коридор позади нее, типичный для таких особняков, ведет куда-то в помещения первого этажа, а более широкая, покрытая ковром лестница — наверх.

Стены обшиты панелями из темного дерева. Красно-коричневый ковер толстый, но несколько потертый. Нет кофейного столика с журналами, что было бы типично для приемной. Нет ни пальм в горшках, ни гравюр или картин на стенах. Нет и бесплатного телефона для посетителей. Просто функциональное помещение — буферная зона. Похоже на шлюзовую камеру, отделяющую внешний мир от всего, что находится наверху.

«Мичум действительно работал здесь!»

— Чем вы тут вообще занимаетесь? — спрашивает Воорт охранника, пока тот ведет его вверх по лестнице, и светловолосая голова администратора поворачивается, следя за их продвижением.

— Подбираем высококвалифицированных специалистов для корпораций, — отвечает охранник, но такой тон больше подходит для ритуала каннибалов с Новой Гвинеи, чем для найма новых сотрудников.

Сотовый телефон звонит, но Воорт не реагирует: не хочет отвлекаться, не хочет пропустить ни единой мелочи. Его пронизывает усиливающееся ощущение ясности, какое появляется в моменты высочайшего напряжения.

Все здание явно принадлежит какой-то одной конторе. Все отделано в едином стиле. Звонят телефоны, где-то работает ксерокс, слышны голоса — болтающие, спорящие или тихо разговаривающие.

На третьем этаже один узкий коридор с открытыми дверями, отбрасывающими на выцветший ковер прямоугольники света. Здесь слышен стук по клавиатуре компьютера, где-то кричит (наверное, в телефонную трубку) женщина: «Тебя плохо слышно! Как ты сказал, он вошел в канцелярию посла или в его дом? Куда?»

Сейчас!

Воорт останавливается и прижимает руку к животу.

— Простите, — выдыхает он. Охранник оборачивается. — Я прошу прощения, но… У вас тут есть уборная? Приспичило.

Мгновение охранник колеблется, словно ему приказано не выпускать Воорта из виду. Но сопровождать посетителя в туалет было бы уже слишком, поэтому он машет рукой на коридор и неохотно объясняет:

— Вторая дверь справа.

Это дает Воорту возможность заглянуть по крайней мере в одну из комнат. Проходя мимо, он задерживается, словно ему на мгновение полегчало, и мельком видит мужчину и женщину, работающих за серыми стальными столами: она говорит по телефону, он печатает на компьютере. Воорт слишком далеко, чтобы разобрать, снимки или графики прикреплены к доскам над столами, слишком далеко, чтобы разглядеть, что за аэрофотоснимки висят рядом. Но что бы там ни было, ясно, что все здесь слишком функционально, слишком уныло для высококлассных, хорошо оплачиваемых управленцев.

За имеющиеся в его распоряжении две секунды Воорт также замечает, что третий стол в комнате пуст, и теперь надеется встретить кого-нибудь в мужском туалете.

— Я сказал, вторая дверь справа, а не первая, — рычит позади охранник.

Воорт заходит в уборную, направляется к писсуарам и действительно видит там мужчину. Надо надеяться, в отличие от охранника и администратора он не знает, что перед ним детектив, и, если правильно выстроить разговор, не станет звонить начальству и повторять все сказанное.

Воорт расстегивает молнию.

— Я буду рад вечером улететь домой, — говорит он устало, обеспечивая логичное объяснение, почему его видят в первый раз. Воорт пользуется писсуаром. Потом подходит к раковине. — Ненавижу этот проклятый город, — замечает он невзначай.

Мужчина тоже подходит к раковине.

— Откуда вы? — спрашивает он.

— Из Бетесда, — отвечает Воорт, полагая, что название престижного пригорода Вашингтона успокоит собеседника, если здесь правительственное учреждение. Воорт знает, что обычно — в девяти из десяти случаев — сотрудники среднего звена понятия не имеют, чем занимаются боссы.

— Я когда-то служил в Форт-Майере, — отвечает тот.

Воорт сушит руки.

— Бедный Мичум.

Мужчина резко оборачивается.

— А что с ним случилось? Его не видно пару недель. Я думал, его уволили.

Воорт изображает удивление, словно это ему не следовало болтать лишнего.

— Забудьте, — говорит он. Нет ничего лучше превосходящих знаний, чтобы убедить человека, что ты свой. — Доктор Шеска сообщит об этом завтра, — продолжает Воорт. — Сделайте одолжение. Не говорите, что я что-то сказал.

Разумеется, это означает, что мужик расскажет всем, с кем работает, но есть шансы, что Шеска не узнает об этом до разговора с Воортом.

И несколько минут спустя он на верхнем, начальственном, этаже, где охранник отступает, пропуская Воорта в кабинет. Сидящий за столом человек улыбается, встает и протягивает Воорту руку. Это высокий мужчина в шоколадного цвета свитере без воротника, у него круглое, мясистое лицо, на котором выделяются светло-голубые глаза со сверкающими, как обсидиан, зрачками.

— Джон Шеска, — говорит он, крепко пожимая Воорту руку. С левой рукой у него что-то не так.

— Конрад Воорт.

Ореховая стенная секция, неописуемый красно-коричневый ковер и соответствующие ему шторы вряд ли произвели бы впечатление на управленца, рассчитывающего получать миллион долларов в год.

— Мне казалось, я оплатил тот штраф за неправильную парковку, — шутит Шеска, указывая Воорту на диван.

— Я не занимаюсь парковками, — говорит Воорт.

— Это утешает.

— Я занимаюсь убийством, — продолжает Воорт, и светло-голубые глаза собеседника вполне естественно расширяются. Шеска смотрит Воорту в глаза и переводит взгляд на снимок, который Воорт показывает. — Я расследую смерть этого человека.

Он не называет имя, не дает больше никакой информации. Ему надо увидеть, солжет ли Шеска, скажет правду по доброй воле или промедлит, принимая решение.

— Это Мичум Киф! — ахает Шеска. — Умер? Вы это сказали? О Боже мой! Убийство? Господи!

Высокий человек закрывает глаза, крепко зажмуривается, будто надеясь проснуться, а когда он открывает их снова, в них отражается потрясение, какое Воорт много раз видел за время работы в полиции.

— Расскажите, что произошло, — голос Шески дрожит — это либо искренне, либо он — лучший актер, какого Воорт видел в жизни.

Шеска неверной походкой идет к серванту, наливает воды из стеклянного кувшина и залпом выпивает. Он настолько выведен из равновесия, что даже ничего не предлагает посетителю.

«Если он настолько хороший актер и причастен, то у меня только один шанс его обхитрить».

— Умер, — повторяет Шеска тихим, дрожащим голосом, словно до него только начинает доходить. И задает естественный вопрос: — Как?

Полицейский придвигается ближе, чтобы лучше видеть округлое лицо.

— Он и еще один мужчина, — говорит Воорт тихо, начиная с того, что было на самом деле, со слов, к которым Шеска, если он в курсе убийства, будет готов, — застрелены в Центральном парке.

И всего на мгновение на лице седого человека отражается какое-то неправильное удивление. Едва заметное изменение мышц лица, намек на озадаченное расслабление вместо потрясенного сокращения, словно ответ не соответствует тому, что Шеска ожидал услышать. Но Шеска не должен бы ожидать какого-либо особого ответа. Нет, он не вздрогнул. Просто что-то полыхнуло в черных зрачках; вспышка исчезла так же быстро, как появилась, но она была. Определенно была.

Шеска ждал рассказа о пожаре.

— Вы кого-нибудь арестовали? — спрашивает он с надеждой, снова наливая воды.

Воорт старается отогнать воспоминания о похоронах Мичума. Гнев здесь будет только помехой.

— У нас есть зацепки, — говорит он.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Да.

Стол Шески большой, но пустой. Пристенный шкаф из полированного ореха уставлен книгами, среди которых «Жизнь «китайца» Гордона», «Оружие Круппа», «Вторая мировая война», «Наполеон» и Сунь Цзы «Искусство войны».

Но среди книг видны щели, словно с полок что-то забрали. Интуитивно Воорт подходит ближе к шкафу. Действительно, там, где щели, дерево блестит больше, чем в других местах.

— Вы бы очень помогли, — продолжает Воорт, доставая блокнот, — если бы смогли сказать мне, когда в последний раз видели Мичума Кифа.

— Да, конечно. Это было пару недель назад. Он выглядел… как бы это сказать… расстроенным. Какие-то личные проблемы, как я понял из местных сплетен. Пришел и заявил мне, что уходит. Я пытался отговорить его. Он хороший специалист… был. Но Мичум был непреклонен. Говорите, убили двоих? А кто нашел тела?

Снова игра.

— Любитель бега трусцой.

— Он, наверное, был потрясен, — говорит Шеска, качая головой, и каждый новый обман распаляет усиливающийся гнев Воорта.

— Это страшный удар, — соглашается Воорт.

«Танцы с подозреваемым могут тянуться месяцами», — говаривал отец.

— А кто был второй погибший? — спрашивает Шеска.

Воорт показывает ему портрет второго человека, нарисованный по описанию портье. Шеска падает в кресло и стонет.

— Похож на Чарли Манна. Он тоже работал здесь. Мне кажется, они с Мичумом были… здесь ходит такой слух… э-э… геями. Он тоже уволился.

— А чем вы здесь занимаетесь? — спрашивает Воорт. — «Бэкстер груп»?

Шеска машет рукой, словно эта тема не может быть важной для Воорта.

— Предоставляем услуги корпорациям. Ищем высококвалифицированных специалистов. В таком духе.

— А что делал Мичум Киф?

— Это вам поможет?

— Все может пригодиться.

— Мичум был компьютерным асом. Писал программы, которые помогали нам понять, подходит ли определенный человек для определенной работы. Второго такого умельца я не встречал. Психологическое тестирование не только наука, но и искусство. — Шеска говорит все быстрее, словно разговор о профессиональных проблемах отвлекает от мучительных личных проблем. — Разговоры о тестировании часто вызывают смех, но уверяю вас, все далеко не просто. Неправильный человек у руля компании может причинить ущерб в миллиарды долларов. Мичум знал, какие вопросы задавать и, что важнее, как обрабатывать ответы. — Шеска откидывается во вращающемся кресле и говорит:

— Мичум сделал вопросы более объективными. Он придумал систему индексации опрашиваемых, цифровую оценку их профессиональной пригодности.

— И это действительно работает?

— Лучше, чем вы могли бы вообразить.

— Я доверяю человеческой оценке больше, чем компьютерам, — говорит Воорт.

Шеска отвечает сухо, словно защищая честь компании:

— Правления многих корпораций совершают ту же ошибку.

— Не могли бы вы мне дать список людей, с которыми работал Мичум?

Шеска хмурится, словно обдумывая просьбу, и вздыхает с видом искреннего огорчения.

— Мне хотелось бы помочь вам, но это невозможно, — говорит он. — Наши архивы конфиденциальны. Компании много за это платят. Что вам дадут эти фамилии?

— Кто знает? Раздраженный клиент? Разочарованный корпоративный ухажер? Мы еще никого не арестовали.

— Я думал, у вас есть подозреваемый.

— Откуда вы знаете, что подозреваемый — не ваш клиент?

— Один из наших клиентов? — Шеска выглядит потрясенным, хотя Воорт почти уверен, что никаких клиентов не существует. Он также замечает, что Шеске, очевидно, не кажется странным, что Воорт не особенно интересуется вторым погибшим, предположительно Чарли Манном.

— Мне хотелось бы все проверить досконально, — объясняет Воорт. — Если Мичум уволился, то, возможно, перешел работать в одну из этих компаний.

— Сомневаюсь. Он сказал, что тестирование ему надоело.

Теперь даже ложь встраивается в мозаичную картину происшедшего.

— Так или иначе, я был бы признателен за список, — настаивает Воорт.

— Тогда мне придется отказать. Но если вы получите распоряжение суда, я охотно подчинюсь, — отвечает Шеска. — Тогда клиенты будут удовлетворены. Не счастливы, но у них не сложится впечатление, что мы поделились информацией, не будучи к этому вынужденными. О Господи! Мичум и Чарли. Мичум и Чарли. Оба. Вы говорите, их застрелили?

— И ограбили. Я рассчитывал, что вы захотите помочь.

— Я хочу, действительно хочу, но, — говорит Шеска беспомощно, — даже президент компании — всего лишь винтик в большом механизме. Подозреваю, что даже президент великих Соединенных Штатов иногда ощущает себя мелкой сошкой.

— Могу я увидеть программу Мичума? — меняет тему Воорт.

— Вы имеете в виду созданную им систему? — Теперь Шеска потрясен, как был бы потрясен любой генеральный директор, услышавший, что детектив желает заглянуть в секреты его корпорации.

Два актера сошлись лицом к лицу. Оба хороши, оба связаны долгом и идеей, оба теперь убеждены, уверен Воорт, что противник лжет.

— О Боже, нет! — восклицает Шеска. — Это же закрытая информация.

— Вы можете мне доверять, — настаивает Воорт.

— Знаю, — отвечает Шеска, в то время как деревянные маятниковые часы на стене начинают бить. — Позвольте мне подумать. Вам нужно что-нибудь еще?

— Чем именно занимался здесь Чарли Манн?

— Персоналом. Он был хорош в этом.

— Слышали когда-нибудь о человеке по имени Фрэнк Грин?

— Как? — В голосе Шески звучит искреннее любопытство.

— Джилл Таун?

Шеска пьет воду.

— Это подружка Мичума? Он говорил, что у него личные проблемы. Возможно, я поторопился, предположив, что он и Чарли были геями. Хотите что-нибудь выпить?

— Лестер Леви. Слышали о таком?

— Простите. — Теперь, когда Воорт задает обычные вопросы, Шеска выглядит увереннее. Он смотрит на часы. — У меня назначена встреча. Надеюсь, вы меня простите. О Господи, убиты! О Господи! Послушайте, мне бы хотелось помочь вам, но если речь идет о наших архивах, получите судебное постановление. Помогите мне помочь вам. Я отвечаю перед людьми. И хочу сохранить работу.

Воорт встает, собираясь уходить. Неужели пока все действительно закончено?

— Уверен, что хотите, — говорит он.

Но сам Воорт размышляет, не следует ли перед уходом повысить ставки. При нормальном расследовании у него больше времени. Жертва уже мертва, и потому, устанавливая главного подозреваемого, он может долго следить за человеком, то успокаивать, то снова тревожить его, уйти, словно поверив в невиновность подозреваемого, а потом удивить его, появившись на работе, в квартире, доме подруги, индийском ресторане по соседству.

Однако здесь все по-другому. Джилл в опасности, как и Фрэнк Грин, если человек из Массачусетса еще жив.

Тиканье часов на стене кабинета словно подчеркивает отсутствие времени. «Доверяй инстинктам», — говорил отец. Воорт почти физически ощущает, как нарастает гнев Шески — флюиды злобы, скрытой под личиной дружелюбия, но пульсирующей внутри, кипящей и живой.

«Если я просто уйду отсюда, он, чего доброго, предпримет новую попытку в отношении Джилл или Фрэнка. Но если я надавлю еще немного, может быть, он пока отступит».

Воорт решает попытаться защитить потенциальных жертв.

— Полковник Шеска, — он в первый раз использует такое обращение и теперь наблюдает за реакцией, — давайте говорить откровенно.

Кивок. Седой человек с поврежденным локтем снова садится в кресло.

— Конечно, — произносит он спокойно, мгновенно изменяясь. «Веди, а я пойду следом, — говорит его уклончивая улыбка. — Начинай, а я буду реагировать. Делай выпад, а я буду парировать. Разоблачай, а я буду темнить».

Воорту даже кажется, что Шеске удобнее играть в открытую. Возможно, он чувствует, насколько открытость Воорта отражает разочарование. Знание — как патрон: воспользоваться им можно только один раз, второго выстрела уже не будет.

— Это, — говорит Воорт, охватывая кабинет, здание, «бизнес» взмахом левой руки, — на самом деле не фирма по подбору персонала. Так?

— Не-а.

— Вы работаете на армию.

— Снова нет.

Воорт сердито качает головой.

— Погибли пять человек. Мичум Киф убит, а он работал здесь. Как и Чарли Манн. Еще двое, Джилл Таун и Фрэнк Грин, — продолжает он, наблюдая за вежливо слушающим Шеской, — в опасности. И вы хотите сказать, что ваша деятельность никак не связана с правительством?

— Я сказал, что мы не работаем на армию.

— На кого же?

— Простите, — говорит Шеска.

— Я могу получить распоряжение суда.

— Да пожалуйста, сколько угодно.

— И открыть ваши архивы.

— Очень сомневаюсь.

— Кто-то убил двух человек, которые работали здесь.

И высокий лоб на самом деле омрачается, словно седой чувствует боль, настоящую боль.

— Да, — говорит Шеска, — согласен, я любил их. Возможно, я даже могу помочь. Может быть, вы поделитесь с нами тем, что еще знаете об их смерти? Вы говорите, это произошло… э-э… в парке?

— Мне поделиться с вами? Кто же вы, черт побери?

— Я понимаю ваше положение. Вот что я вам скажу. — Шеска медленно поднимается, мгновенно переворачивая все с ног на голову, как-то ухитрившись вдруг накопить силу. Или он накапливал ее с самого начала? Неужели он только теперь намекает на масштабы своих связей? — Дайте мне несколько дней, и я сделаю несколько звонков. Дня два-три, ладно? И тогда было бы возможно поделиться большим. Или я прошу слишком многого? Мне кажется, это вполне приемлемо. Заключим договор. Приводите юристов… Черт! Эта гнусь повсюду. Вы соглашаетесь на базовые меры предосторожности. Поверьте, мы хотим, чтобы убийцу Мичума и Чарли поймали.

— Вы хотите, чтобы я сохранил ваши секреты?

Шеска делает шаг к нему, словно желая успокоить.

— Прежде всего мне надо знать, как вы нашли это место, — говорит он.

Чертовы чинуши, думает Воорт. Сначала они отказывают. А потом требуют помощи.

Шеска уже в пяти футах.

— Полковник, я вернусь, — говорит Воорт и поворачивается, хотя чувствует себя неуютно, показывая этому человеку спину.

«Мне не следовало идти сюда, не дождавшись подкрепления».

Вспоминается услышанное в Вест-Пойнте: Шеска — герой войны. И только теперь до Воорта доходит, что это означает. Шеска — солдат. Крутой, несгибаемый ветеран, лицом к лицу сталкивавшийся с врагами на поле боя. Его не запугать одному-единственному детективу по сексуальным преступлениям, который к тому же на двадцать лет моложе.

Воорт берется за ручку двери.

Она заперта.

Шеска, подошедший уже фута на два (поврежденный локоть начинает двигаться, немного приподнимаясь), говорит:

— Надеюсь, вы меня простите, но я не уверен, что могу позволить вам уйти прямо сейчас. Это ненадолго. Вы подождете, пока я проверю?

Двадцатью минутами раньше Шеска сидит за письменным: столом и смотрит на вошедшего в кабинет Воорта. Детектив выглядит точно как на фото — белокурые волосы, голубые глаза. Ошибиться невозможно.

«Он один?»

В голове звучит сигнал тревоги. Шеска скрывает ярость, от которой лопается сердце, крутит желудок и раскалывается голова. Встреча с детективом станет одним из величайших испытаний его актерских способностей. Он пожимает протянутую руку, указывает посетителю на диван.

«Убить его сейчас или отпустить?»

Но разумеется, ответ на этот вопрос зависит от вопросов Воорта.

Есть ли на улице другие копы? И даже если их нет, сказал ли он кому-нибудь, куда идет?

«Кто еще знает, что он выяснил?»

— Мне казалось, я оплатил тот штраф за неправильную парковку, — шутит Шеска.

— Я не занимаюсь парковками, — отвечает детектив.

Джон Шеска сидит, болтает, отвечает на вопросы. Перед ним один из самых сложных выборов в жизни, и, как всегда, он слушается инстинкта. Но если бы побуждения можно было перевести в слова, это звучало бы так:

«У меня всего несколько дней, чтобы остановить Фрэнка Грина. Но сказать об этом детективу — все равно что признать связь со списком Мичума. Отпустить его — возможно, потерять шанс остановить Грина. Убить его здесь — а как же мои люди, которые видели, как он вошел? Даже в службе безопасности не все знают, чем именно мы занимаемся».

Воорт говорит, что Мичума и еще одного человека застрелили в Центральном парке.

«Что за ловкий ход!»

Шеска десятилетиями имел дело с боями, бомбами, тюрьмами, вражеской полицией. Ускользал от партизан. Убивал русских, кубинцев, вьетнамцев, китайцев.

«Как я могу просто сбежать и дать этой бомбе взорваться? Не говоря уже о Лупе. Милая Лупе. Лупе, которую я любил, которой я дал слово. Я буду стрелять собак, дорогая. Клянусь».

— Полковник Шеска, давайте говорить откровенно.

— Конечно.

И Шеска принимает решение. Он выдает себя. Кажется, время в кабинете остановилось. Рука Шески скользит под стол и нажимает на кнопку, запирающую дверь.

Воорт у двери, хочет выйти. Явно нервничает.

«Внизу нет других копов, иначе он бы об этом сказал. Пригрозил бы их вызвать».

Шеска встает, зная, что сделал правильный выбор. «Я должен убить этого человека — сейчас, тихо, чтобы не услышали те, кому не следует. Ночью с фотографом и референтом заберем тело. Для полиции что-нибудь придумаем. Скажем, что он ушел в семь. Придумаем что-нибудь, выгадаем время. И даже те здесь, кто не знает, чем мы на самом деле занимаемся, хорошо обучены и, если дойдет до допросов в полиции, будут молчать».

Продолжая говорить что-то благоразумное, Шеска мягкими шагами приближается к врагу. Пятидесятилетняя машина для убийства приходит в движение.

— Надеюсь, вы меня простите, но я не уверен, что могу позволить вам уйти прямо сейчас. Это ненадолго. Вы подождете, пока я проверю?

— Проверите?

— У босса в Вашингтоне, — лжет Шеска. — Черт, — ухмыляется он, — у всех есть боссы, даже у меня. Это займет несколько минут. Возьмите себе чего-нибудь в буфете. Шотландское виски. Сельтерскую воду.

«Еще чуть-чуть».

Но Воорт тянется к наплечной кобуре. Достает пистолет — но так и не сказал, что на улице ждут копы.

— Да-да-да, вы вооружены, — рассудительно говорит Шеска останавливаясь. — Выслушайте меня. Мне, как и вам, не нужны неприятности. Но вы продемонстрировали достаточные познания о том, чем мы тут занимаемся, чтобы временно вас задержать — по Закону о национальной безопасности. Если вы знаете, что Мичум работал здесь, вы также должны понимать, что, кто бы ни убил его, этот человек представляет бо́льшую угрозу, чем вы можете вообразить, угрозу, с какими имеют дело мои люди, а не ваши. Поэтому не усложняйте себе жизнь, вытаскивая это.

Воорт качает головой:

— Удерживать человека против его воли — это…

— Похищение? Да ладно вам! Вы все время удерживаете людей против их воли! Таков закон. Здесь то же самое!

Чертов пистолет по-прежнему поднят. У копов великолепные инстинкты.

Но он не выстрелит, решает Шеска и снова начинает двигаться по кабинету, не отрывая взгляда от лица Воорта, продолжая нести что-то успокаивающее. Коп явно в хорошей физической форме. Он моложе, его рефлексы быстрее, мускулы сильнее, а значит, у Шески будет в лучшем случае один по-настоящему хороший шанс, если он правильно выберет время для атаки.

Продолжая двигаться, Шеска качает головой, словно сожалеет о трудностях.

— Подумайте минуту. Не соглашаясь на базовые меры предосторожности, вы сами оказываетесь на зыбкой почве. Вы — коп на федеральной службе. Пара телефонных звонков… мой босс говорит с вашим боссом… и все довольны. А вы идете домой.

— Какие меры предосторожности? — спрашивает Воорт.

— Обычно они включают формальное заявление. Всякая юридическая белиберда насчет секретности. Черт, в наше время эти типы влезают во все. — Шеска усмехается. — Проверка биографии. Подпись на нескольких бумагах. Через это проходят все.

— Пожалуйста, не двигайтесь.

Шеска останавливается.

Воорт на мгновение задумывается.

— Я должен взять на себя письменное обязательство не разглашать полученные сведения?

— А что еще, по-вашему, я имел в виду? Вы, возможно, обладаете информацией более опасной, чем думаете. Это вы перешли границу, а не я. Мне полагается знать такие вещи. Возможно, вы располагаете чем-то ценным и не делитесь знаниями.

Похоже, Воорт начинает колебаться. Потом качает головой:

— Проверка биографии занимает больше часа.

— Ну ладно, немного дольше. Я преувеличиваю. — Шеска медленно двигается вперед. — И что вы собираетесь делать с этой штукой? Стрелять в меня?

Воорт чуть расслабляется и опускает пистолет. Не убирает его, но больше и не целится.

— Я никому не скажу, что вы его вытаскивали, — говорит Шеска. — Вы расстроены. Мы устроим конференц-связь.

Их разделяет фут. Коп почти расслабился. Он в хорошей форме, у него отличные рефлексы, поэтому Шеске надо, чтобы он расслабился.

— Мы хотим узнать, кто убил вашего друга.

Ошибка, потому что Воорт отступает на шаг.

— Откуда вы знаете, что он был моим другом?

— Он проходил проверку. Здесь всех проверяют. Он рассказывал мне о вас, старом друге, детективе Воорте. О вашей семье. Об истории. Мичум любил вас.

Шеска подошел уже достаточно близко. Он слегка поворачивается к копу правым боком.

Воорт, кажется, слабеет от горя и воспоминаний. Шеска знает, как подрывает силы и то и другое.

Он сжимает пальцы правой руки в щепоть. Оружие готово. Прошли годы с тех пор, как Шеска пользовался им в последний раз, но он не сомневается, что все сработает как надо.

Кто-то начинает барабанить в дверь.

Проклятие!

В этой организации так барабанят только при чрезвычайной ситуации.

— Позже! — рычит Шеска.

Но заминка работает на убийцу, потому что Воорт оглядывается на дверь. «Давай». Рука начинает двигаться. Но из коридора доносится голос фотографа:

— Там внизу полиция.

Через несколько мгновений, открыв дверь (по спине течет пот: все висело на волоске), Шеска узнает, что у копов внизу фамилия та же, что и у посетителя.

— Это Воорты, — говорит сбитая с толку блондинка. — Они все Воорты, как и он.

Глава 17

Прокурору округа Манхэттен Уоррену Азизу тридцать семь лет, хотя выглядит он не старше двадцати пяти. Он темноволос, предпочитает готовые темно-коричневые костюмы, белые рубашки и широкие оливковые галстуки. Его официальный кумир — защитник интересов потребителей Ральф Нейдер. Его досье безупречно, политические убеждения либеральны, мягкий подход к конфликтным ситуациям вошел в легенду, а карьера — с тех пор как он окончил юридический факультет Нью-Йоркского университета — несется по тщательно спланированной восходящей траектории, которую он не желает замедлять.

— Я не буду просить судью об ордере на обыск до завтра, — говорит Воорту этот ирано-американец в третьем поколении. Давай дадим мэру шанс заставить Вашингтон сделать первый ход.

Воорт знает, что Азиз начал общественную жизнь, рано продемонстрировав проницательность. Он занимался сбором средств на благотворительность на Манхэттене в частных квартирах, представляясь влиятельным людям и объясняя, что еще не решил, чего именно хочет, но предпочел бы какую-нибудь выборную должность, на которую ныне занимающий этот пост политик от демократической партии добровольно не намерен баллотироваться вновь.

— Я не заинтересован в том, чтобы устраивать неприятности людям, которых уважаю, — говорил он тогда и по-прежнему повторяет это в речах, интервью или на закрытых переговорах, характерных для громких дел, которые он выигрывает, оставляя оппонентов онемевшими, а их клиентов — в тюрьме.

Теперь Азиз говорит Воорту:

— Если хочешь узнать, на что способен Шеска, не надо состязаться с ним в стрельбе, или он отопрется. К тому же если он умен, то начал вывозить из здания материалы в ту же секунду, как ты вышел. Он знает, что тебе нужен ордер. Единственная цель получения ордера, какую я могу увидеть, — это еще больше поддать жару, но мэр и Эйзенштейн — он имеет в виду старшего сенатора от штата — как раз этим и занимаются в округе Колумбия. Только шепни слово «бомба», и они уже у телефона. Давай не увлекаться только потому, что нам очень хочется что-то сделать.

— Но Шеска…

— Запер тебя в кабинете? На пять минут? — Окружной прокурор качает головой. — Если бы полчаса, час — тогда, может быть, мы могли бы заявить о незаконном лишении свободы. Но чего мы хотим на данном этапе: сотрудничать с этим типом или воевать с ним? Не ты ли говорил, что он, возможно, знает, где сейчас Фрэнк Грин?

— Я говорил, что он, возможно, пытается убить Фрэнка Грина. Они оба представляют опасность.

— Это ты так считаешь. — Азиз по-прежнему невозмутим. — И я уважаю тебя, но без доказательств, — он пожимает плечами, — путь первым попробует мэр. Ничего себе! Если Хиззонер не добьется ответа завтра к восьми утра, ты получишь свой ордер. И войдешь в тот особняк за полчаса — с кувалдой, если они не откроют. Но сначала мы попробуем обойтись без Шески.

Микки, вернувшийся из Массачусетса несколько часов назад и привезший рисунки Фрэнка Грина и его портрет, нарисованный в полиции штата, фыркает. Он не расположен медлить.

— До даты, обозначенной на рисунках, осталось два дня, — напоминает он Азизу.

— А вдруг это день его рождения? — отвечает окружной прокурор.

— Это означает, что он может установить бомбу уже сегодня вечером, пока вы смотрите на Бродвее «Гершвин снова жив», — говорит Микки. — Возможно, у нас нет даже двух дней.

Прокурор не попадается на удочку, не повышает голос, не краснеет и не меняет спокойной интонации.

— Я понимаю ваши чувства, но у вас нет доказательств, что он добыл динамит. Закон не запрещает покупать гоночное топливо. Вам нужен обоснованный ордер? Или такой, который опротестуют, потому что мы арестовали человека слишком рано? ФБР утверждает, что никогда не слышало о Фрэнке Грине.

— Но список Мичума…

— Именно! Только из-за этого списка вы и взялись за него. Вы показываете мне рисунки. Говорите, что он купил удобрения. Удобрения покупают тысячи людей. Поскольку мы тут не в Китае, я ничего не могу поделать. А вы, — качает головой Азиз, — хотите показать портрет Грина по телевидению. Я согласен с комиссаром. Мы этого не сделаем, иначе он может подать на нас в суд, как тот тип из Атланты, которого заподозрили в подготовке взрыва, подал в суд на ФБР.

Втроем они образуют треугольник человеческой беспомощности у окна кабинета Азиза на четырнадцатом этаже, в его легендарном «зале борьбы с преступностью», украшенном семейными фотографиями и рисунками детей окружного прокурора, шестилетних близнецов. Мебель скромная, из мореного дуба. Из окна этой аскетичной комнаты они смотрят вниз, на место, возможно, грядущей катастрофы — Полис-плаза, один, городскую крепость, защищенную с трех сторон — на расстоянии — бетонными барьерами, а с четвертой — полицейскими машинами, охраняющими подступы к зданию и разрешающими проезд только машинам с пропусками.

Но, думает Воорт, как же уязвимая пешеходная зона за барьерами, скульптуры, церковь Святого Андрея? Весь день сотни людей проходят между барьерами во всех направлениях: с Чэмберс-стрит, через арку муниципального здания или по широким ступеням.

Воорт и прокурор округа отражаются лицом к лицу в двойном стекле.

— Тогда опубликуем портрет по другой причине, — настаивает Воорт. — Скажем, что нам нужна помощь в расследовании убийства. Возможно, Грин обладает информацией, но мы не можем его найти. Это правда!

Азиз задумывается.

— Я так и предложу.

Хуже всего — и это знают оба — то, что все полицейские здания останутся, как обычно, открытыми для туристов, копов, приехавших из-за границы чиновников. Публика не будет знать о том, что тут может произойти.

«Мы выделим дополнительную охрану для управления и для полицейского участка, который он нарисовал… черт, да для всех участков, — сказал им час назад комиссар полиции на совещании, приказав создать специальную группу для поисков Грина и изучения Шески. — Но никакого тарарама. Никакой паники, пока мы не будем знать больше. На данный момент всё — чистое предположение. Грин даже не пытался угрожать».

Три часа дня. Прошло четыре полных разочарований часа с того времени, как Воорт покинул особняк — после того, как человек десять родственников, дежуривших у постели Мэтта, по звонку Микки примчались и вытащили его.

— Ты решишь, что я брежу, — позже рассказывал Воорт Микки, — но Шеска собирался убить меня у себя в кабинете. Я чувствовал это. Но даже не понимал, пока не раздался стук в дверь. Он на секунду отвел взгляд — и с лица будто маска слетела.

Микки рассказ Воорта совсем не кажется бредом. Для Микки Воорт обычно прав. Губы Микки побелели, взгляд стал жестким. Возможно, так бывший морской пехотинец Микки выглядел десять лет назад, во время стычек в нейтральной зоне на границе Северной и Южной Кореи. Эти столкновения так никогда и не стали достоянием публики, но Воорту Микки о них рассказывал.

— Когда объявились мои кузены, — продолжил Воорт, — Шеска расслабился, даже улыбнулся. Сказал, что передумал и я могу идти. Мне вспомнилась одна телепередача. О кобрах. Как они качаются перед жертвой, прежде чем ужалить.

Теперь, в настоящем, Азиз качает головой.

— Я чувствую запах дыма, — с сожалением говорит он двум детективам. — Но мне нужен огонь. Могу я сделать что-то еще? Я хочу помочь.

— Вижу, — резко отвечает Микки, поворачиваясь к выходу.

Через пять минут, шагая к Полис-плаза, один, Микки фыркает.

— Честолюбивый кретин. Долбаный бюрократ-карьерист.

Но Воорт качает головой:

— Он прав. У нас нет доказательств. И кстати, ты когда-нибудь думал о том, что политики — единственные, кому не полагается быть честолюбивыми?

— О чем это ты?

— Копам, клеркам, всем остальным положено быть честолюбивыми. Если какой-нибудь управленец, подвизающийся в автомобильной промышленности, говорит, что хочет стать президентом «Дженерал моторс», все считают, что это здорово. Но если политик признается, что хочет чего-то большего, на него обрушивается весь мир.

— Не теоретизируй. Если Азиз хочет кого-то достать, он находит способ.

— Нет, Микки, это мы находим способ. Здесь мы его пока не нашли.

— Да пошел этот Азиз! И ты туда же. Все, кого я люблю, работают в этом здании или хотя бы туда заглядывают. Мне почти захотелось самому устроить Шеске несчастный случай. А еще мне хотелось позволить ему прикончить Грина. Ведь именно этим он и занимается, верно? Убирает людей из списка Мичума. Во всяком случае, ты так считаешь. Так дай ему это сделать, а потом хватай.

Воорт представляет себе, как здесь взрывается заминированный грузовик, погубив сотни людей, даже если не доберется до цели. Фрэнк Грин может проехать под аркой муниципального здания, выскочить и сбежать. Взрыв убьет копов, туристов, журналистов, прихожан.

Он останавливается перед церковью Святого Андрея. Сердце колотится в груди.

— Не трогать Шеску? — медленно произносит Воорт. — Он убил Мичума — если он тот, кем мы его считаем. Получается обмен. Мичум за Фрэнка. Но ты же не возражаешь, а?

Микки тоже останавливается. Осенний день свеж и ясен, пешеходы одеты в пальто и куртки. Туристы тянут шеи, разглядывая федеральные здания. У строителей перерыв, и они пьют кофе. Матери катят по площади коляски с младенцами. Из церкви выходит священник с пустой сумкой. На улице, размахивая кулаками, ругаются два таксиста.

Микки говорит уже тише:

— Н-да, обмен. Ты прав, но иногда так трудно сдерживаться.

А Воорт, глядя на Полис-плаза, один, внезапно переносится в комнату Мичума, где десять лет назад два мальчика смотрели на последствия взрыва в Бейруте, унесшего жизнь Ала. Вспоминает обвалившуюся стену казармы, дым и качающиеся балки, слышит сирены медицинских и пожарных машин, видит бегущих с носилками солдат.

Потом он представляет себе, что это разваливается задание управления полиции. Град из кирпичей. В кратерах горит мебель. Среди дымящихся камней слышны крики.

— Я зайду на минутку в церковь, — говорит Воорт. — Пойдешь со мной?

— Я? Да ни в жизнь.

— Я буду минут через десять. Начинай совещание.

В церкви Святого Андрея Воорт бросает сотню в кружку для пожертвований, ставит свечи, опускается на колени у скамьи последнего ряда и крестится. Уютная церковь кажется далекой от лихорадочного темпа города. Неф сияет позолотой, святые спокойно смотрят на него огромными глазами, в которых застыло то ли благоговение, то ли божественное созерцание. Воздушность и покой, как всегда, поднимают дух, помогают сосредоточить мысли.

«Сейчас я не могу допустить ошибку».

— Господи, — беззвучно шевелит губами Воорт, — благодарю Тебя за семью и моего друга Микки, который сегодня спас мне жизнь. Благодарю Тебя за способность чувствовать противоречие и за перспективу. Благодарю за силу сдерживать неправильные чувства. Помоги мне защитить семью, друзей и даже… — Он хочет сказать «Камиллу», но вместо этого произносит: — Всех людей, которые посещают этот дом. И дай мне силу оставить Джилл.

Воорт не вспоминал о ней весь день. Об этом стройном, благоуханном теле. Мягких золотисто-каштановых волосах. При воспоминании о ее зеленых глазах его словно накрывает волной чувственности — даже здесь.

Он прогоняет видение.

— Папа, помоги мне вспомнить все, чему ты меня учил.

Воорт встает. На душе стало спокойнее. В церкви он один, но чувствует себя приобщенным к некоей силе. Да, эта сила не решит его проблем. Только придаст уверенности в том, что он справится сам.

Через десять минут он на двенадцатом этаже Полис-плаза, один, в Оперативном центре. Перед ним сидит дюжина детективов, которых Аддоницио выделил на дело Шески — Грина.

— Половина из вас будет наблюдать за особняком. Следите за всеми, кто оттуда выходит. Пусть они знают о вашем присутствии. Мешайте во всем, что они делают. Давите на них.

Помещение длинное, без окон, освещено ярким белым светом люминесцентных ламп. Детективы — мужчины и женщины — сидят за сосновым столом для совещаний или стоят, прислонившись к обшарпанным стенам, и прихлебывают кофе. Все напряжены: они из разных участков, но у всех на Полис-плаза, один есть друзья.

— Будьте кретинами — но кретинами настырными.

Все смеются.

На установленном справа от стола пюпитре Микки написал маркером:

«1. Кому принадлежит здание? Кто платит по счетам? Документы по недвижимости.

2. Имена из списка Мичума. Соседи. Родственники.

3. Прошлое Шески. Армия? Найти правительственное ведомство.

4. Идентифицировать всех людей в особняке. Номера соцстраха. Лицензии. Проверить всех!

5. Чарли Манн.»

— Все остальные, — продолжает Воорт, переключая внимание на второй пюпитр, — будут искать Фрэнка Грина.

Они смотрят на портрет, сделанный художником полиции штата Массачусетс по описанию хозяина конюшни. Перед ними белый мужчина средних лет, с копной кудрявых черных волос над узким лицом. У него небольшой нос и удлиненные уши. Слегка приоткрытые губы средней толщины. Лицо человека, мимо которого пройдешь по улице и не заметишь.

Микки написал черным маркером:

«1. Голубой фургон «форд». Зарегистрирован в Массачусетсе, номер 442 АЛ.

2. Покупатели удобрений в Нью-Йорке? Проверить фермерские рынки.

3. Прошлое Грина. Номер соцстраха, школа, счета, друзья, старые соседи»

Пожилой детектив из 5-го участка, ветеран, которому остался год до пенсии, спрашивает:

— Если мы его найдем, что делать: предупредить или арестовать?

— Предупредить и доставить для беседы. Предупредить — и попасть в его дом, найти этот фургон.

Женщина-детектив возле дальней стены, небольшого роста проницательная брюнетка из отдела розыска пропавших людей, предлагает:

— А может, нам всем искать Фрэнка Грина и оставить Шеску на потом?

Все взгляды обращаются к Воорту, и во второй раз перед ним встает выбор. Сосредоточиться на непосредственной угрозе для полиции и общества. Рассматривать Шеску — по крайней мере временно — как потенциального союзника, а не врага.

Решать Воорту, и именно Воорт потом окажется виноватым, если растратит людские ресурсы на Шеску, а в распоряжении Фрэнка Грина окажутся бомба и время ее установить.

Воорт пристально смотрит на женщину.

— Ну, я просто, м-м, пошутила, — бормочет та, краснея. — Пожалуйста, забудьте.

Через несколько минут совещание закончено, обеспокоенные детективы поспешно расходятся. Микки будет руководить частью расследования, связанной с Фрэнком Грином. Воорт сосредоточится на Шеске и на всем, что исходит с Пятьдесят третьей улицы.

На мгновение их охватывает надежда, когда звонит Хейзел из компьютерного центра, но на этот раз ее информация бесполезна.

— Фрэнк Грин пока неуловим. Он не живет по адресу, указанному в лицензии. Номера карточки социального страхования нет среди заявок на работу. Кредитной картой не пользуется. Надо хорошо потрудиться, чтобы стать таким невидимкой. Возможно, этот тип знает, что его ищут, и спрятался. А может быть, его уже нет в живых.

Воорт не хочет спать, но поспать необходимо. Все мускулы болят. Глаза закрываются на ходу. Он почти не спал два дня и до позднего вечера бегал по кабинетам или звонил по телефону: канцелярия мэра, штаб армии, ФБР. А еще следил за прогрессом — или, скорее, за отсутствием такового — в городах, где полиция ведет расследование гибели других людей из списка Мичума.

— Иди домой, — говорит Микки. — Или где ты там спишь в последние дни.

Хейзел достигла кое-каких успехов по части Шески, обнаружив, что адвокатская контора под названием «Крэйн энд Маршалл», «также представляет Министерство обороны в гражданских делах (в основном связанных с вопросами собственности), находящихся в производстве в местных судах».

— У тебя такой вид, будто сейчас свалишься, — продолжает Микки. — И разве ты не должен защищать свою подопечную? Или чем ты там занимаешься с этой террористкой по ночам.

У него на столе недоеденная пицца, к которой добавлены еще сыр, маслины и красный перец, и две пустые бутылки из-под минеральной воды «Эвиан». Микки снял пиджак, так что видны красные подтяжки, и массирует шею раздражающе жужжащим электромассажером.

— Джилл прекратила лечить их, — говорит Воорт. — Террористов.

— Это она так сказала? Тогда это должно быть правдой.

— Микки, неужели ты никогда и никому не даешь поблажек?

— Ну-у, было дело однажды. Неделю спустя тот тип перерезал кому-то горло.

Воорт почти физически ощущает тиканье секундной стрелки на часах: она двигается рывками, подобно таймеру на бомбе.

— Прежде чем я уйду, давай еще раз повторим, что пока накопали, — говорит Воорт, — на случай если мы что-то пропустили.

— Прекрасно. — Зевок. — Мы знаем, что Грин учился в средней школе в Бейсайде, — начинает Микки. — Знаем, по словам единственного еще живого старика-соседа, который, может быть, его помнит, что Фрэнк был застенчивым и рисовал лошадей.

— Знаем, что, может быть, у него была сестра.

— В школе никто из учителей его не помнит.

— Родители умерли.

— Никаких сведений об уплате налогов за шесть лет.

— Кредитных карт нет. Друзей нет. Банковского счета нет — по крайней мере под собственным именем и номером карточки соцстраха.

Микки вздыхает и выключает массажер.

— Я вспомнил, где слышал об этом типе. Это человек-невидимка. Будешь еще пиццу?

— Отдам остатки какому-нибудь бездомному в парке.

— По крайней мере одного мы сегодня добились. Вывели из себя Шеску. — Микки говорит о детективах, которые провожали работающих в особняке на ленч и по домам. И о пожарных, которые появились в особняке и обыскали здание на предмет качества проводки, в то время как перед домом припарковалась полицейская машина и копы просто сидели и смотрели, пока из особняка не вышел человек и не поинтересовался вежливо, «все ли в порядке».

— Бьет он, может, и хорошо, но удар держит плохо, — усмехается Микки.

По-видимому, Шеска пожаловался на «преследование» кому-то в Вашингтоне, поскольку некоторое время назад Аддоницио сообщил, что мэру пришел запрос насчет полицейского «вмешательства» в «засекреченную операцию разведки» в городе.

— А как насчет запросов самого мэра? — поинтересовался тогда Воорт.

— Он над этим работает, — ответил Аддоницио. — И сенатор дозванивается до Белого дома.

Но в конечном счете все сегодняшние маленькие победы, все мелкие неприятности, причиненные Шеске, потускнели перед оставшимися без ответа вопросами.

Джилл позвонила Воорту в пять (он не перезвонил), потом в семь. Тогда вместо того, чтобы пойти самому, он отправил присмотреть за ней патрульного в форме.

Теперь Микки говорит:

— Просыпайся. Ты клевал носом. Я посплю на диване.

Воорт надевает пальто и берет холодную пиццу. Картонная коробка изнутри в пятнах жира.

«Я иду туда, просто чтобы защитить ее. Сегодня не будет никакого секса. В любом случае я слишком устал».

Что верно, то верно.

Появились первые намеки на приближение зимы: холодает, воздух чист и прозрачен, на небо высыпают звезды, — но на площади довольно безлюдно. На улице всего несколько человек, они бесцельно слоняются, убивают время в ожидании, когда закончится ночь и ей на смену придут более отвлекающие дневные разочарования. Машин на Бруклинском мосту мало, и они в основном покидают Манхэттен. Магазины заперты. Большинство контор закрыто, огни, согласно новой политике мэра по экономии электроэнергии, погашены.

Но в здании мэрии горит свет. Воорт надеется, что мэр продолжает делать запросы.

«Даже если он не получит ответов, завтра мы первым делом пойдем в тот особняк».

В тусклом свете смутно видны фигуры бездомных, лежащих на скамейках на площади; от ареста их защищают последние либеральные распоряжения суда. Вместо одеял у них старые газеты, вместо уборных — сломанные тележки для покупок, а вместо обеда — разрешенные судом наркотики. От человека, к которому подходит Воорт, пованивает мочой, он глядит на приближающегося копа с подозрением, которое при виде коробки с пиццей превращается в удивление.

— Голоден?

Человек жадно хватает коробку и вскрывает. Рваная кожаная куртка, бывшая некогда гордостью того, кто пожертвовал ее фонду «Одежда для бездомных», нечесаная борода и растрепанные волосы — хоть сейчас на плакат о жизненных разочарованиях.

Человек хмуро переводит взгляд с открытой коробки на Воорта.

— Это с грибами? Ненавижу грибы, — ворчит он.

— Так отдай кому-нибудь другому, — устало говорит Воорт и направляется к подземке; из тени, отбрасываемой зданием Полис-плаза, один, — в темноту под аркой и вниз по широкой лестнице к грохочущему тоннелю.

За спиной раздаются торопливые шаги. Воорт оборачивается, сознавая, что усталость замедлила обычно быструю реакцию.

Перед ним, тяжело дыша, стоит бездомный бородач с коробкой от пиццы в руках.

— Я вел себя как дурак. Надо думать о хорошем. Спасибо вам, — говорит он. — Правда.

— Да ладно. — Но на душе у Воорта становится легче.

На платформе он оказывается в одиночестве. Плохо пропечатанная табличка на балке извещает, что из-за дорожных работ поезд номер шесть ходит еще реже, чем обычно. Но Воорт слишком устал, чтобы снова подниматься на улицу и ловить такси. Он падает на скамью. На станцию врывается поезд и, со скрипом и жалобными стонами, уносит Воорта к замужней любовнице, двигаясь медленнее сломанных часов или починенного сердца.

Портье в доме Джилл узнает Воорта сразу.

— Тот коп в форме ушел где-то час назад, — сообщает он.

«Он не должен был этого делать», — мелькает тревожная мысль.

— Сказал, что у него дома какое-то ЧП, — продолжает портье, считающий себя главным источником новостей в этом доме.

Поднявшись в пустом лифте на уровень пентхаузов, Воорт звонит в дверь и с облегчением слышит приближающиеся шаги с другой стороны. Еще даже не услышав щелчка замка, он представляет ее запах: слабый аромат ванили, от которого у него, несмотря на усталость, пробуждается желание.

Но что-то изменяется, когда открывается дверь. Занавески раздвинуты, хотя Джилл не должна была этого делать. Там мерцает огнями ночной город, а раздвижная дверь на террасу открыта, и в комнату врывается легкий ветерок. В квартире холодно, и лицо Джилл кажется хмурым и усталым, что только добавляет новую грань ее красоте. На ней халат из пурпурной фланели и такие же китайские шлепанцы. Между по-мужски широкими отворотами видна розовая пижама со скачущими барашками и — совсем чуть-чуть — нежная, усыпанная веснушками грудь.

В руке у Джилл телефонная трубка: очевидно, приход Воорта прервал телефонный разговор. Волосы уложены идеально. С такой прической можно сидеть и на работе, и на концерте классической музыки — или лететь первым классом в Рим, навестить мужа.

— Я думала, ты не придешь, — говорит она, и Воорт понимает, что это ее беспокоило.

— Прости, что не позвонил, — отвечает он, задергивая занавески. — Тут с Шеской такое закрутилось.

Разумеется, это далеко не вся правда, а потому — всего лишь увертка.

— Что закрутилось?

Воорт начинает рассказывать, но в воздухе словно разлито напряжение. Занавески? Раздвинула, потому что «все надоело» (в смысле полицейская охрана, ограничения и меры предосторожности, хотя, по-видимому, и это тоже далеко не все причины). Ее состояние больше похоже на юношеский бунт; так подросток искушает судьбу, когда, узнав что-то плохое, несется по скоростной автомагистрали, забыв обо всех запретах.

Всего день назад эти двое были вместе в постели, задыхаясь, целуясь и обнимаясь в темноте.

Теперь же невысказанный вопрос: «Что дальше?» — придает неловкость разговору или молчанию, тому, как они сидят или двигаются. Квартира кажется крохотной. Диван, который на ночь превращается в кровать, кажется опасным. Город за окнами кажется скорее внимательным, чем нейтральным. На балконе раздается воркование серого голубя, и Джилл вздрагивает.

— У тебя усталый вид.

— Угу. — «Как я красноречив».

— Тебе надо поспать.

— Это было бы здорово.

— Или хочешь сначала поесть? Я заказала китайский ужин, но охранявший меня полисмен не стал есть. Могу все разогреть. Брокколи. Клецки.

— Спасибо. Я съел на работе пиццу.

— Я так больше не могу. Я солгала, — говорит Джилл. — Сегодня утром. Солгала.

Наконец с этими словами преграда рушится, хотя и оставив за собой ощутимую неуверенность. Утомление Воорта сменяется любопытством. Джилл сидит на полуразобранном складном диване. С самой их первой встречи она излучала силу и уверенность. Теперь уверенности поубавилось, и все-таки она скажет то, что решила сказать.

— Я познакомилась с мужем в колледже, мне тогда было двадцать. Он был бесподобен, Конрад. Красивый. Умный. Играл в сквош и ходил под парусом. Он был внимательным и щедрым. Настолько хорош, что не верилось.

— И?

Она пожимает плечами:

— И первые два года все шло замечательно. Я скучала, когда он уезжал, но, поверь, когда он возвращался, мы наверстывали. А потом однажды, когда он был дома, зазвонил телефон. Какая-то женщина, тоже врач, из Женевы. Они провели вместе неделю на лыжном курорте. Она не должна была ему звонить. Наверное, надеялась нас рассорить.

— Нехорошо.

— Я чуть с ума не сошла. Орала на него. Наверное, я ждала, что он поведет себя… ну… как в сериалах. — Она и сейчас огорчена. — Будет все отрицать или заплачет и сознается. Будет бояться, что я уйду. Ну, не знаю… встанет на колени.

— Но он ничего такого не сделал.

— Он просто сидел со страдальческим видом и вежливо слушал, как я разоряюсь, а потом задал вопрос: «Если бы та женщина никогда не позвонила, как, по-твоему, ты бы почувствовала во мне какие-то перемены? В чувствах? В поведении?» Да к черту поведение. Я была в ярости. Просто рвала и метала. «Да что это меняет?» — говорю, а он отвечает: «Это меняет все. Я не американец. Там, откуда я родом, все по-другому. Все, что было между нами, правда, а если в других местах я сплю с кем-то еще и при этом осторожен в медицинском плане, а ты ничего об этом не знаешь, — что это меняет?»

Джилл трясет. Воорт понимает, что надо бы к ней подойти. Ей нужно человеческое тепло. Он не двигается с места. Джилл продолжает:

— Я выгнала его. Прошла неделя. И я скучала по нему, так скучала, ну то есть когда не злилась, что еще через пару недель неожиданно для себя начала размышлять о его словах. Он говорил, что романы на стороне заставляют его относиться ко мне лучше. Что каждый раз возможность выбора не давала ему чувствовать себя лишенным свободы. Он спрашивал, есть ли мне на что — ну хоть на что-то! — пожаловаться во всем остальном, и, надо признаться, когда я заставила себя об этом подумать, жаловаться мне было не на что.

— И ты позвала его обратно.

— Он был гораздо умнее и по-своему заботливее. Через некоторое время он объявился сам. Дал мне остыть. Но так и не извинился. Так и не сказал, что больше этого не повторится. Он сосредоточился на хорошем, а не на разочаровании. Само его молчание сказало мне, что все останется по-прежнему. Мы как будто заключили негласный договор. Однажды, год спустя, я заговорила на эту тему, и он ответил совершенно откровенно, никоим образом не оправдываясь: «Когда мы в разлуке, то, чем мы занимаемся — мы, а не он, — наше личное дело». Он сказал, что время, когда мы вместе, — священно. А все остальное время наша связь носит иной характер. Конрад, не знаю, случалось ли с тобой такое: ты любишь человека, а он тебя предает?

— Случалось. — Воорт вспоминает Камиллу.

— Тогда ты знаешь, что какая-то часть тебя всегда стремится простить.

— Не всегда.

— Ну а я простила. Через некоторое время я как-то примирилась с болью. И позволила ему вернуться. Наша совместная жизнь возобновилась, и все было замечательно, а потом он снова уехал. И после этого…

— Да?

— Он вернулся домой, и все пошло прекрасно, но для меня на самом деле, если говорить честно, все не было так прекрасно, как раньше. Все разъедала ржа. Я перестала задавать простые вопросы. Ну, знаешь, вроде как: что ты делал вчера вечером? С кем ходил в ресторан? Я отгородилась от целой части его жизни. А когда он уезжал, погружалась в работу.

— Это очень больно.

— В глубине, но не на поверхности. Поэтому сегодня утром я солгала нам обоим — тебе и себе, — говорит Джилл. — Я сказала себе, что верю его словам. Что когда его нет, все, что происходит, не имеет значения. Он — дитя иной культуры. Мы равны. Но мне не понравилось, когда ты сегодня не пришел.

Воорт наконец садится рядом с ней, обнимает. Джилл застывает, потом расслабляется. Кладет голову ему на плечо. Но ее руки остаются лежать на коленях.

— Я не такая, как он, — вздыхает она. — Если я делаю что-то… такое, это не может ничего не значить.

— Я бы не назвал тебя лгуньей, — говорит Воорт.

— Сегодня вечером ты пришел не потому, что хотел увидеть меня. Ты пришел на работу.

Воорт кивает.

— Да. Но не уверен, что в других обстоятельствах я не пришел бы, — говорит он, — через некоторое время.

— Все так глупо. И запутанно. Не свободна я, а не ты, но именно я спрашиваю, что ты намерен делать.

— В данный момент, — отвечает Воорт, — я намерен спать.

И тут раздается взрыв.

Взрыв происходит где-то далеко, и их слуха достигает лишь грохот. Низкий раскатистый звук, от которого вздрагивают окна и дрожат стеклянные балерины на кофейном столике, поднимает Воорта на ноги.

Он выскакивает на террасу, к ограде.

Не видно ни огня, ни дыма. Не слышно воя сирен.

Покрывшись испариной, Воорт возвращается за телефоном, чтобы позвонить Микки, и слышит голос Джилл:

— Смотри! Еще один взрыв.

На западе вырастает тонкая зеленая дуга и рассыпается сверкающим ливнем над крышами высотных зданий. Теперь все понятно.

Фейерверк.

Господи.

Бабах!

На реке фейерверк.

Какой-нибудь магазин проводит октябрьскую рекламную акцию. Какой-нибудь яхтовладелец устраивает званый вечер. Какой-нибудь богатенький парнишка из Нью-Джерси мается какой-то незаконной дурью на заднем дворе двухквартирного дома в Форт-Ли.

В квартире звонит телефон. Микки.

— Черт побери, Кон, меня прямо-таки сорвало с дивана.

Фейерверк будто освободил все остальные городские шумы: город оживает, наполняясь звуками сирен, гудков машин и далекими завываниями автомобильных сигнализаций.

Воорт, все еще дрожа, закрывает раздвижное окно, задвигает занавески и падает на складной диван.

Они засыпают одетыми, крепко обняв друг друга.

Их будит телефон. На часах четыре утра.

— Хью Аддоницио. Это входит в привычку, — шутит Джилл, подавая Воорту трубку.

Ему что-то снилось, хотя он не может вспомнить, что именно. Что-то неприятное и страшное.

— Воорт, мэр их пробил! — кричит главный детектив.

Сразу становится ясно, что он снова не спал. Но на этот раз он хотя бы не объявился лично.

— Воорт, они пробились-таки к президенту. Все носятся по столице, как куры с отрубленными головами, и все боятся, что за взрыв придется отвечать им. Так что одевайся! — командует Хью. — Сядешь на первый же рейс в Вашингтон. Возьмешь такси до Белого дома…

— Белого дома?

— Пойдешь не в сам Белый дом, а через вход с Пенсильвания-авеню в здание Исполнительного управления. У ворот тебя встретят. Подписывай все, что дадут, клянись ни с кем не говорить, кроме, разумеется, нас. Но тебе все расскажут. Так обещали. Ты получишь все ответы от некоего генерала Рурка.

Глава 18

Последний раз Воорт был в Вашингтоне в двенадцать лет — на школьной экскурсии. Тогда он, Мичум и еще двадцать учеников пятого класса два дня обходили памятники и музеи, а по ночам, в общих спальнях гостиницы, играли в бутылочку и целовали девочек.

— С тех пор все стало только хуже, — жалуется пожилой таксист с сильным южным выговором по дороге в центр из аэропорта имени Рональда Рейгана. — Президент — ничтожество. Конгресс — не лучше. Черт, когда я был молод, можно было заехать на парковку возле сената, не наткнувшись на эти поганые барьеры от бомб, или зайти в Библиотеку Конгресса без того, чтобы пятеро копов ощупали тебя с головы до ног. Вот и приехали, мистер. Белый дом. Построен гигантами. Населен карликами.

Воорт расплачивается, обходит бетонные барьеры, перекрывающие движение с Пенсильвания-авеню, и направляется к западным воротам. В прохладный день под голубым небом барьеры больше похожи на огромные цветочные горшки, праздничные украшения, но их предназначение не вызывает сомнений. Люди по-прежнему могут гулять перед Белым домом, кататься на роликах или носить транспаранты с протестами. Но ездить здесь больше нельзя.

«По крайней мере по радио не было ничего о взрывах в Нью-Йорке».

Возле ворот из железных пик Воорт вспоминает слова учителя, сказанные девятнадцать лет назад: во время инаугурации Эндрю Джексон открыл Белый дом для всех, кто хочет войти. Вскоре после этого застрелили Линкольна.

Воорт нажимает кнопку интеркома на воротах. Столичные полицейские в застекленной будке за оградой внимательно рассматривают его, спрашивают фамилию. Других посетителей заводят на островок ожидания за воротами, но когда Воорт называет себя, из будки выходит невысокая черноволосая женщина в зеленой военной форме.

— Лейтенант Роберта Уайт, сэр, — представляется она, пожимая Воорту руку с профессиональной теплотой, не достигающей миндалевидных глаз. — Работаю с генералом Рурком в НАОУ. Генерал просит извинить за изменение планов. Он был на работе до пяти утра. ЧП. И спрашивает, не согласитесь ли вы подъехать к нему домой.

— ЧП? — переспрашивает Воорт.

— Все улажено. Машина на углу. Сюда, пожалуйста.

— Что такое НАОУ? — спрашивает Воорт, бросая последний взгляд назад. Посетителей как раз пускают за ограду, предлагая записывать свои имена в регистрационном списке, оставив, таким образом, подтверждение своего присутствия.

— Простите, сэр, это сокращение. НАОУ означает Национальное агентство по оценке угроз. — На этот раз ее улыбка чуть более искренняя. — Здесь все так привыкли к аббревиатурам, что разучились говорить нормально. Даже заказывая еду по вечерам, мы говорим: «Хочу ГЛП».

— Гамбургер, лук и пикули? — догадывается Воорт.

— Вы быстро схватываете, сэр.

Черный крайслеровский седан с включенным мотором ждет на углу. При их приближении поднимается серое облачко выхлопа. Воорт хмурится:

— Никогда не слышал о Национальном агентстве по оценке угроз.

— Да почти никто и не слышал. Я могу ответить на все основные вопросы, вы можете найти информацию в Сети, но за разными подробностями — к генералу. НАОУ учреждено, чтобы оценивать угрозы, с которыми сталкивается страна, и реагировать на них, — объясняет лейтенант, словно цитируя заученную наизусть формулировку заявления о целях организации. — Мы определяем и обуздываем их, сэр. По крайней мере таков лозунг. Мы согласовываем разведывательную информацию, полученную от других агентств, и наши эксперты разрабатывают стратегию обращения с этими угрозами.

Воорт обдумывает услышанное.

— Угрозы внутри страны?

— В основном за границей. Военные планы. Ядерный терроризм. Тяжелые снаряды. Но мы можем действовать и здесь.

Воорт садится в машину.

— Я всегда думал, что этим занимается ФБР или ЦРУ. Почему вы?

— В свое время я задавала этот же вопрос, сэр. Полномочия этих агентств более ограниченны, чем наши. ФБР сосредоточивается на внутренних проблемах. ЦРУ остается за границей. А мы не добрались еще до Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях, огнестрельном оружии и взрывчатых веществах. И до секретной службы МО. — Она заливается краской. — Министерство обороны. Мы координируем всех. Как правительство. Немножко дублирования никогда не повредит.

Видимо, это шутка.

Машина, набирая скорость, разворачивается на Коннектикут-авеню и мчится к Потомаку, повторяя в обратном порядке путь такси.

Воорт, вспомнив имена из списка Мичума, спрашивает:

— Значит, если, например, НАОУ беспокоят военизированные экстремистские формирования в Монтане, это будет считаться угрозой?

— Все будет зависеть от того, что они планируют, — отвечает красотка лейтенант. — Знаете, сэр, кое-кто считает, что следующая война будет здесь. Полагаю, наши эксперты анализируют их деятельность. Но это вне моей компетенции.

— А если кто-то продает военные секреты Ираку?

— Генерал будет знать.

Они выезжают по мосту Четырнадцатой улицы в Виргинию, влившись в быстрый поток в южном направлении по шоссе 395 и миновав пробку из машин, пытающихся двигаться на север — в город. Пригороды перетекают один в другой. Окрестности никак не могут решить, кем себя считать: новыми жилыми массивами или сосновым лесом? Кое-где вдоль дорог установлены, вызывая приступы клаустрофобии, бетонные шумозащитные экраны.

— Вам случалось сталкиваться по работе в НАОУ с Мичумом Кифом?

— Это имя мне незнакомо, сэр.

— А с полковником Джоном Шеском?

Лейтенант кивает:

— В военном колледже я читала его статьи, но лично с ним не знакома.

— Статьи?

— Выбор между личными свободами и проблемами безопасности. Ядерный терроризм в двадцать первом веке. И тому подобное.

После двадцати минут, не принесших новой информации, они сворачивают с межштатного шоссе в Квонтико. Полоса торговых центров сменяется пригородами. Они добираются до более богатого района больших городских домов. Стили перемешаны, царят безвкусица и пестрота. Викторианский особняк — рядом с домом в колониальном стиле. Кирпичный коттедж соседствует с домом в стиле шекспировской эпохи. «Крайслер» замедляет ход у белой, посыпанной гравием подъездной дорожки перед одноэтажным кирпичным домиком с дорическими колоннами, поддерживающими маленький портик, и двумя крыльями, дугами уходящими назад, на участок с возвышающимися соснами. Извилистая дорожка обсажена живой изгородью. На подъездной дорожке стоит красный джип «Чероки». Кружевные занавески скрывают все, что таится за стеклянными дверями. В доме нет ничего запоминающегося.

— Генерал надеялся, что сможет поспать пару часов до вашего прибытия, сэр.

— А что за ЧП не давало ему спать? — спрашивает Воорт, размышляя, не был ли это Шеска.

— Генерал Рурк сообщит вам. — Она не добавляет: «Если захочет».

Человек, который открывает дверь на стук лейтенанта, выглядит вполне выспавшимся. Румяный здоровяк лет шестидесяти. Светлые с проседью волосы коротко подстрижены на висках и завиваются сзади, над воротом черного вязаного свитера и белой рубашки. Крупная квадратная голова и массивное тело бывшего спортсмена. Лицо лоснится, словно после бритья. Непроницаемые синие глаза того же оттенка, что и жесткие новые джинсы. На ногах, как ни странно, сандалии.

— Лейтенант, подождите в машине.

— Есть, сэр.

Лейтенант без дальних слов разворачивается и уходит к «крайслеру». Воорт остается наедине с генералом.

— Хорошо долетели? — безразлично спрашивает Рурк.

— Прекрасно.

— Вы ели?

— Бублик.

— Я как раз жарю бифштекс и яичницу. Люблю завтракать по-настоящему. Присоединитесь?

— Никогда не отказываюсь от бифштекса, особенно хорошо приготовленного. Насколько я понимаю, ночью было какое-то ЧП.

Хмыканье. Генерал поворачивается, бросив Воорту через плечо:

— Тут каждую ночь ЧП. Люди не представляют себе, что творится, пока они спят.

За годы работы Воорт узнал, что обычно бывает полезно принять приглашение информатора на еду или выпивку, даже если не хочешь ни есть, ни пить. Совместный обед снижает напряжение, а судя по прохладно-вежливому приему, попытаться снять напряжение не помешает.

Рурк ведет его через гостиную, такую же ничем не примечательную, как и дом снаружи. Диван и кресла травянисто-зеленого цвета, как и ковер с грубым ворсом. Мебель из мореной сосны, стеклянный кофейный столик. Убранством комната напоминает картинку из туристического каталога.

Украшения на стенах азиатские, по большей части вставленные в рамочки зарисовки цветными карандашами. Хижины и рыбаки на реках. Баркасы, дрейфующие под пальмами. Крестьяне, бредущие по рисовым полям. На встроенных стеклянных полках Воорт видит миниатюрные махагониевые сундучки из Южной Америки и керамику, похоже, ближневосточную. Деревянные маски родом из Африки. На книжных полках — те же корешки, что и в кабинете Шески. Сунь Цзы. Наполеон. Генерал Гордон в Судане.

— Вот черт. Снова взрыв, — говорит Рурк, когда они заходят на кухню. Он останавливается и внимательно смотрит на маленький телевизор на кухонном столе возле открытой упаковки яиц. Картинка есть, звук выключен.

Сердце Воорта переворачивается.

На экране, под изображением спасателей появляется титр: «Сараево».

— Идемте во двор. Я уже начал готовить мясо. Детектив, мне очень не нравится то, чем мы намерены заняться. Чует мое сердце, это будет один из худших разговоров в моей жизни.

— Почему?

Рурк и Воорт выходят на покрытый травой задний двор, где, к удивлению Конрада, обнаруживается застекленный неглубокий бассейн на одну дорожку, которым можно пользоваться круглый год.

— Потому что у меня, как у Иуды, такое ощущение, что я предам друга.

Здесь тенисто, стоит садовая мебель из красного дерева и дымящийся гриль. Бифштексы, вероятно, лежат на тарелке — другая тарелка их скрывает. В стену дома вделан электрический кофейник. Взгляд Воорта привлекает картонная папка на садовом столике рядом с бутылкой томатного соуса для бифштексов «А-1» и порезанными помидорами на фольге.

— Подпишите те бумаги, — твердо говорит Рурк, снимая накрывающую бифштексы тарелку. — Здесь говорится, что вы сохраните в секрете все, что узнаете сегодня. Можете рассказать начальству, но не Си-эн-эн. Иначе окажетесь в Левенуэрте, а это, сынок, военная тюрьма. Совсем не то, к чему вы привыкли. Там не будет кино по четвергам, как на курортах, куда отправляют уголовников в вашем родном городе.

Бифштексы шипят на решетке. В огонь капает кровь, и пламя вскидывается, ища новую поживу.

Воорт подписывает документы. Жесткость Рурка напоминает об офицерах, которые когда-то, когда он был ребенком, приходили в дом Мичума.

— Теперь давайте перейдем к делу, — говорит генерал. — На войне всякое промедление опасно. — Рурк смотрит на Воорта, словно проверяя его знания, и добавляет: — Это сказал Драйден.

Он встряхивает кистями, разбивая яйца в миску.

— Я тоже по дороге вспомнил цитату.

— Какую?

— Выучил в колледже. Из Сисеро. «Во время войны законы молчат».

Рурк хмыкает и ставит смазанную жиром сковородку на огонь. Выливает на нее яйца.

— Понятно.

Но его, похоже, удивляет, что Воорт знает афоризмы. Яйца шипят. Воорт чувствует запах жарящегося мяса.

— Мне следует ответить на ваши вопросы, — говорит Рурк. — Что вы хотите знать?

Как всегда, главная проблема — правильно выбрать вопросы. На генерала надавили, говорить ему не хочется, и Воорт может только догадываться, как была организована эта встреча. Он воображает, как, наверное, вечером в кабинете Рурка раздался звонок. Ночные звонки пугают всех, и вечером наступила очередь Рурка. Был ли это какой-нибудь сердитый генерал? Приказал ли ему кто-то из Белого дома предать друга?

Воорт решает сначала надавить совсем немножко, чтобы собеседник не перешел в глухую оборону. Начать надо с чего-то простого.

— Расскажите мне о Национальном агентстве по оценке угроз, — просит он, не упоминая Шеску.

Рурк переворачивает бифштексы. Обуглившиеся мясные волокна напоминают полосы на рубахе заключенного.

— Вы учили историю? Наверное, раз слышали о Сисеро.

— Немного.

— Если вы учили историю, то знаете, что одной из важных причин начала Первой мировой войны стало то, что европейские власти не получили достаточно информации, чтобы не дать ситуации выйти из-под контроля. Сегодня наша проблема заключается в том, что на разведку навалено слишком многое: доклады, составление карт, исследования. Мы все согласовываем, сводим к ключевым проблемам и разрабатываем планы, как справиться с угрозами. Разве лейтенант вам этого не рассказала?

— Можете привести пример — внутри страны?

— Не из дел, над которыми мы работаем. Но могу рассказать о деле, над которым мы могли бы работать, если бы существовали в то время. Помните Олдрича Эймса, агента ЦРУ, который работал в штаб-квартире и продавал секреты России? В Управлении знали, что он тратит деньги, как сумасшедший. Знали, что у него новый дом, новая машина… однако так и не поймали его, пока не стало слишком поздно. Почему? Они не дураки, что бы ни болтали по телевизору.

На самом деле у них одновременно было, наверное, тысячи две других сотрудников, тоже превысивших кредит в банках. Информация об Эймсе оказалась похоронена в куче данных. А вот если бы архивы ЦРУ просматривало какое-нибудь иное агентство, например, наше, возможно, мы бы выделили Эймса раньше. Информация уже была. Иногда человек со стороны может заметить то, что свой проглядит.

— И ваша работа — замечать угрозы?

— Моя работа — подбирать определенных людей для определенной работы. Слава Богу, через несколько недель я все-таки выхожу на пенсию.

Рурк снимает бифштексы с решетки, раскладывает по тарелкам и добавляет ломтики кроваво-красных помидоров. Лопаткой сдвигает яйца со сковородки и кладет поверх дымящегося мяса. Ставит на стол тарелки: одну перед Воортом, другую напротив. Садится.

— Жена называет меня мясорианцем, — замечает он. — Ненавижу овощи.

— Давайте перейдем к полковнику Шеске. Вы взяли его на работу?

Рурк режет бифштекс.

— Да.

— Этим он и занимается в Нью-Йорке? Просматривает архивы других агентств?

Вилка Рурка останавливается на полпути ко рту.

— Этот проект предполагалось закрыть.

— Какой проект? — спрашивает Воорт, чувствуя, как колотится сердце.

— И насколько мне известно, — продолжает Рурк, — проект закрыт. По моим сведениям, Шеска не сделал ничего дурного. Но мне приказано рассказать вам о проекте, если Шеска…

— Продолжил над ним работать вместо того, чтобы остановить, — подсказывает Воорт.

Рурк выглядит растерянным. Воорт цепляет вилкой кусок яичницы. Жует, не чувствуя вкуса. Поддерживает иллюзию трапезы. Генерал, уставившись на тарелку, продолжает:

— Был такой лейтенант по имени Мичум Киф.

Сердце Воорта пропускает удар.

— Киф познакомился с Шеской в Вест-Пойнте.

Воорт заставляет себя резать бифштекс.

— Нет, начинать надо не с этого. Лучше по-другому. Я начну с Шески — до того, как они познакомились, — говорит генерал, и Воорт вспоминает слова отца, сказанные давным-давно: «Личности — они как химикалии, дружок. Некоторые хорошо смешиваются. Некоторые вызывают взрыв. При расследовании дела смотри на смесь».

А Рурк прослеживает тропу, которая привела Мичума к Шеске. Рурк рассказывает о Шеске во Вьетнаме — молодом герое. Шеске в Ираке — раненом воине. Путь Шески через горячие точки, через годы, пока он не оказался в Эквадоре.

— Джон вернулся из джунглей. Была операция против ЭАО. Это одна из этих «армий освобождения», которые мы останавливали раньше, чем они причинят вред. Он был счастлив. Ждал встречи с женой. И мне пришлось рассказать ему, что ЭАО устроила взрыв в автобусе и что в этом автобусе была Лупе.

Слушая о том, что было дальше — похороны, горе, клятва, данная Шеской на кладбище, — Воорт представляет себе человека из особняка на Пятьдесят третьей улице, только в видении этот человек моложе и потрясен потерей; с такими Воорт не раз сталкивался на работе. В видении Шеску терзает та же ярость, что охватила семью Мичума, когда погиб Ал. Теперь Воорт на знакомой почве. Список, смерти, связь с Вашингтоном — все, что казалось масштабным и таинственным, теперь сжимается до понятных ему размеров.

— Я вытащил его из Эквадора, — продолжает Рурк. — Джон превратился в развалину. С боевыми операциями было покончено. Он перешел на более легкую работу, читал лекции в Квонтико и Вест-Пойнте. С годами оправился. И вот тогда он встретил Мичума Кифа.

При звуках этого имени в душе Воорта поднимается его собственное горе. Тут ничего не поделаешь. В Вест-Пойнте, говорит Рурк, Мичум был «одержим» гибелью брата. С головой ушел в антитеррористические исследования, занятия, теории. На лекциях Шески Мичум понял, как полковник боится угрозы, с которой страна может столкнуться в грядущие годы. Эти двое нашли общий язык. Они оба потеряли близких.

— Мичум был компьютерным гением и одиночкой. Индивидуалистом. — Теперь, когда они обсуждают искусство, а не недостатки, в голосе Рурка звучит восхищение. — Если уж он вбивал что-то в голову, то никогда не отступался. И говорил: «Можем мы поступить по-моему?»

— Мы дружили.

— Знаю. Однажды, уже после окончания Вест-Пойнта, Мичум пришел к Шеске. «Я, — говорит, — тут подумал». Он считал, что можно лучше — если по-его — использовать компьютер для распознания угроз. Сказал, что разработал программу, более хитроумную, чем психологическое тестирование. И верит, что эта программа сможет распознать злоумышленников до того, как они совершат преступление.

— То есть компьютер скажет, что некие люди могут устроить взрыв до того, как они это сделают?

— Так утверждал Мичум. Террорист. Шпион. Революционер. Знаете, — Рурк отгоняет от тарелки муху, — парень был непоколебим. «Дайте мне, — говорит, — досье на подозреваемых, и я запущу программу». Для меня, для Шески это было какое-то шаманство. Но Мичум просто поселился у меня в кабинете. Я всего лишь посредник. Между армией и НАОУ. Слуга двух господ. А он все твердил: «Что плохого, если вы дадите мне шанс? Всего одна проверка».

— И вы согласились. — Сердце Воорта замирает.

— А почему бы нет, — отвечает Рурк. — У него был допуск высшего уровня. Проверенный специалист, признанный компьютерный гений. А в армии носились с идеей совершенствования программного обеспечения, которое дополняет человеческие возможности. И мы решили попробовать. Дали ему материалы, связанные с потенциальными угрозами одной из наших баз в Германии.

Воорт спрашивает, о какой базе идет речь.

— Не имеет значения. Мичум получил всю информацию, какой мы располагали. Собеседования, письма с угрозами, отчеты, аналитические данные. Он не должен был ехать в Германию. Только использовать свою программу. Нам это не стоило ничего, кроме его зарплаты. Мы свалили на него весь этот хлам и со смехом сказали: ладно, малыш, уходи со своим колдовством на месяц, а потом возвращайся и покажи нам, как будет по-твоему.

Воорт увлеченно слушает. Внезапно Рурка прерывает пронзительный крик, и оба мужчины оборачиваются к соснам. В воздухе сцепились два ворона.

— Мичум вышел из кабинета, — продолжает Рурк, — и, откровенно говоря, я о нем забыл. Прошел месяц, и он вернулся. Он расклассифицировал угрозы.

Возбуждение нарастает. Воорт представляет себе здание Исполнительного управления, где он должен был встретиться с Рурком сегодня утром. Вот Мичум — в военной форме — записывается в регистрационной книге. Мичум, добившись своего, уверенно шагает по лужайке Белого дома.

— У меня в кабинете, — рассказывает Рурк, — Мичум объяснил свою систему. Компьютерный ликбез для «чайника» вроде меня. Он сказал, что компьютер присваивает числа свойствам личности. Например, — числа я просто придумываю, — подозреваемый получает десятку, если был единственным ребенком. Шестерку, если имеет братьев или сестер. Десятку, если отец бил его, если у него не было друзей, если, скажем, он любил фруктовое мороженое, и все такое, что Мичум туда напихал. Я сейчас упрощаю, но вы понимаете, что я имею в виду.

— Продолжайте.

— А у нашей базы в Германии, поверьте, не было недостатка в потенциальных угрозах. Первое. — Рурк поднимает указательный палец, считая. — Недалеко от базы жили ливийцы — легальные иммигранты, хозяева магазина.

Еще один палец.

— Второе. Еще были уроды из Партии зеленых, защитники окружающей среды. Знаете, из тех, кто устраивает демонстрации против проклятых американцев, которые загрязняют природу и убивают деревья.

Третий палец.

— И типы из «Бадер-Майнхофф», освобожденные из тюрьмы. Программа Мичума проверила их всех, присвоила им числа, все подсчитала, присвоила результатам цветовые коды.

Зная Мичума, Воорт считает совершенно логичным, что старый друг был так уверен в своих возможностях. В том, что «по-его» будет лучше.

Воорт представляет, как Мичум в кабинете Рурка размахивает папками, настаивая на том, что нашел ответы.

— Нашел он ответы? — спрашивает Воорт Рурка.

У генерала пересохло горло, и он тянется за остывшим кофе. Кадык подпрыгивает, когда он пьет. Потом Рурк отвечает:

— Мичум сказал, что программа вычислила одну большую угрозу, а потом показал какую. Готовы? Это был городской пекарь.

— Пекарь?

— Я не мог поверить! Я представил себе, какой хохот поднимется на совещании, когда он объявит о своем великом открытии. «Вы уверены, что правы? — спрашиваю. — А как же ливийцы?» Мичум побагровел. «Нет, я прав! Ливийцы заняты своим магазином. Люди из «Бадер-Майнхофф» уже побывали в тюрьме». Мичум настаивал, что главная угроза — пекарь: одноногий, никогда не сидевший в тюрьме, не замешанный в насилии, хороший брак, дочь. Он написал одно-единственное раздраженное письмо начальнику базы: жаловался на солдат, которые не платят по счетам. Провели беседу, офицер разведки заглянул в пекарню под видом покупателя. Я не нашел ничего тревожного. Но Мичум был непреклонен.

— И вы это дело прикрыли.

— Прикрыл? Две недели спустя пекарь свихнулся и застрелил двенадцать солдат.

Воорт поражен.

— Вы хотите сказать, что это сработало? Как мог компьютер такое вычислить?

— Откуда мне знать? Может, просто повезло! Но корпорации платят миллионы в год за психологические профили управленцев, а ЦРУ много лет молится на тестирование, хотя у них нет ничего подобного. Однако что-то в этом явно есть. Мичум сказал, что это новая наука, что все становится лучше. Мичум был очень талантлив или удачлив, — продолжает вспоминать Рурк. — А как только в армии узнали, что произошло, его снова вызвали, только на этот раз слушателей было больше. Подключилась не только армия. НАОУ всегда ищет пути дополнить оценку угрозы. На этот раз Мичума спросили, не может ли он разработать экспериментальную программу…

— По-своему.

— Угу. Черт бы его побрал…

— …чтобы проверить материалы множества бюро, — договаривает за генерала Воорт.

Рурк допивает кофе и морщится.

— ФБР. ЦРУ. Бюро по алкоголю, табаку и огнестрельному оружию. А в НАОУ подумали: чем черт не шутит? Один раз сработало. Попробуем еще.

— И Мичум получил доступ к материалам всех контор, — делает вывод Воорт, а про себя думает: «Вот почему все имена в его списке представляли интерес для различных агентств. Вот почему не было общей нити».

— Верно, — говорит Рурк, вытирая лоб. — Совершенно секретно. Международная разведка — дело само по себе сложное. Внутренняя — настоящее минное поле. Американцы сходят с ума, когда им кажется, будто правительство их проверяет. Мы переодели всех участников в штатское, внесли изменения в досье, чтобы казалось, будто они покинули армию, — на случай если все рухнет, если они провалятся.

А пока все подозрения, подозреваемых и тревоги всех бюро ввели в одну центральную программу — программу Мичума по оценке угрозы. Шеска захотел руководить операцией. Напомнил, что это он привел ко мне Мичума. Сказал, что успокоился после Эквадора. Что тут важное дело, а ему надоело преподавать. Я люблю Джона. Мичум не хотел административной ответственности. Он хотел сосредоточиться на программе. Поэтому мы поселили Шеску в особняк и дали ему лучшие кадры.

— Безумие, — говорит Воорт.

— Почему? Это был эксперимент. — Рурк встает. — Вот так мы работаем. Вот как наша страна остается впереди всех остальных. Какие-то эксперименты удаются. Например, водородная бомба. Какие-то эксперименты проваливаются. Контроль за мыслями. Галлюциногенные препараты. Гребаная космическая программа начиналась как эксперимент. Вначале все эксперименты кажутся надуманными. Звездные войны или Мичум. Это был его проект.

— Вы все время говорите «был». Означает ли это, что программа не сработала?

Рурк, немного успокоившись, качает головой:

— Не так, как предполагалось. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой: компьютерная программа, которая может все. Но тогда мы этого не знали. Сначала было огромное возбуждение. Компьютерщики, разумеется, верили свято. Наука для них — бог. Шеска получил лучших из лучших. ЦРУ всегда серьезно занималось компьютерным профилированием, поэтому в дело вошли их передовые эксперты. Лучшие компьютерщики из САК — Стратегического командования ВВС. От армии — специалисты по психологической войне. От ФБР — эксперты по модификации поведения.

— И все работали в том особняке в Нью-Йорке?

— Да. Здание так и так использовалось разведкой. Его персонал следит за дипломатами ООН… Ну, теми, кто на самом деле не дипломаты. А мы следили за безопасностью военных подрядов на северо-востоке. Люди Шески получили верхний этаж. Мы не трогали их несколько месяцев. Потом было большое совещание в Квонтико, в военном колледже. Мичум обработал часть материалов от участвовавших бюро. И составил прогнозы.

— И?

— Он представил список из пяти или шести имен, относящихся к так называемым пурпурным. Особо срочные угрозы.

Голова Воорта идет кругом.

— Попробую угадать. Джилл Таун. Фрэнк Грин.

— Нет.

Воорт сбит с толку.

— Кто же?

— Вообще-то эти имена в вашем расследовании не встречались, и от меня вы их не узнаете. Закрытая информация. Но всех этих людей позже арестовали и благополучно отдали под суд. Точнее, всех, кроме одного.

— Не понимаю. Вы сказали, что программа не сработала, но из вашего рассказа этого не следует.

Рурк качает головой:

— Это сработало в Германии, потому что Мичум, начиная, обладал нужной информацией о пекаре. Но, как оказалось, чтобы получить больше информации о новых людях, группа Шески нарушила все действующие в нашей стране законы о наблюдении. Прослушивание телефонных разговоров. Взлом и проникновение. Подставы и провокации. Чтобы дополнить уже имеющиеся сведения. И не только против виновных. Пострадали сотни невинных людей. Делалось то, чем в коммунистических странах занималась тайная полиция. Переусердствовали в добывании информации, чтобы программа Мичума могла работать. Более того. Оказалось, что для работы Шеска набрал людей озлобленных. Людей, которые потеряли друзей или родных в результате терактов. Все они, как Мичум, были, скажем так, ходячими больными. И все жаждали крови.

Воорт вспоминает вчерашнее совещание на Полис-плаза, один. Его же собственные детективы, тоже жаждущие крови, предлагали пока не трогать Шеску, чтобы тот смог ликвидировать возможного террориста Фрэнка Грина.

— Понимаю.

— На совещании в Квонтико участвующие бюро пришли в ужас, когда поняли, что Шеска натворил. Всем стало не до программы. За последние несколько лет каждому из бюро случалось погореть на нарушении законов о наблюдении. ФБР вспомнило гуверовские досье. ЦРУ — взломы и прослушивание телефонов. Секретная служба вышла из дела. САК — тоже. Каждый смотрел на остальных и думал: «Даже захоти я использовать эту информацию, ничего не выйдет, раз остальные тоже в курсе; стоит лишь попробовать — и окажусь в тюрьме».

Вот так и получилось, что по-Мичумову не сработало. О, программа была полезной, она может вычислить имена, ее элементы ввели во многие программы по оценке угрозы — но без дополнительных усилий и прочей нелегальщины… Это великолепный инструмент, но не чудо.

Воорт озадачен.

— Не понимаю. Если проект остановили, как вы говорите, почему же четверо из указанных Мичумом людей были арестованы?

— Независимо друг от друга бюро, немного остыв, через пару месяцев начали следить за ними. Благодаря Мичуму они знали, на ком сосредоточиться, а о проекте на суде не упоминалось, потому что работа по каждому началась с нуля. Но бюро знали, куда смотреть. Знали, на кого смотреть. Я говорил, что программа — лишь инструмент, и, согласитесь, как они могли игнорировать потенциальную опасность, зная о ней? Легко вести расследование, когда с самого начала знаешь, что найдешь доказательства.

— Еще вы сказали, что один из указанных Мичумом людей не был арестован.

Теперь уже Рурк тяжело вздыхает. Он выглядит больным.

— Это тяжело, ох как тяжело. Самое худшее во всем этом деле.

Генерал вытаскивает из заднего кармана джинсов фотографию и подает Воорту. На снимке бородатый мужчина, которого Воорт никогда прежде не видел: круглолицый белый мужчина в остроконечной шапке сидит за столом, вокруг которого установлены ружья. На нем джинсы и такая же рубашка. Сидит, повернувшись направо, и с кем-то разговаривает, но собеседника на фотографии нет.

— Снято на выставке оружия в Техасе, — говорит Рурк. — Перед вами Ролло Фрэнсис Мотт-третий. Уверен, вы о нем никогда не слышали.

Воорт молчит. Рурк подает ему еще одну фотографию:

— Вот человек, с которым он разговаривает. Который отрезан на первом снимке.

Воорт узнает второго человека, и его бросает в жар.

— Это Тимоти Маквей.

Человек, осужденный за взрыв административного центра в Оклахома-Сити.

Губы Рурка побелели и крепко сжаты — то ли от сожаления, то ли от гнева.

— Программа Мичума присвоила ему пурпурный цвет. Ролло увлекался взрывами. Согласно программе, Ролло должен был участвовать во взрыве какого-нибудь федерального здания. Возможно, где-то на юго-западе.

— Подождите минуту. Мичум предсказал это до Оклахома-Сити?

— За месяц. Программа не вычислила Маквея, он так и не привлек внимания Мичума, но… и вспомните бумагу, которую вы сегодня подписали… это тайна, мистер Воорт… ФБР считает, что Ролло — второй виновный во взрыве в Оклахома-Сити. Но они этого не доказали. У них ничего нет на Ролло. Когда произошел теракт в Оклахоме, Шеска чуть с ума не сошел. Звонил всем подряд, кричал. Он говорил, что если бы мы послушали Мичума, то смогли бы предотвратить взрыв. Что даже если Ролло и не участвовал в теракте, то, наблюдая за ним, мы узнали бы о Маквее.

— Это правда?

Рурк беспомощным жестом кладет руки на стол.

— Смогли бы мы? Да, смогли бы. Они друзья. Ролло посещал его в тюрьме. Если бы программу ввели в действие, а не прикрыли, Ролло оказался бы под интенсивным наблюдением, и если он был вовлечен, думаю, мы бы узнали о бомбе и остановили их.

Воорт вскакивает. В животе кисло. Голова раскалывается. Он точно знает, что испытал в тот день Мичум, когда, включив телевизор, снова увидел, как из-под камней вытаскивают жертв, безымянных жертв, обреченных просто из-за того, куда решили пойти в тот день. Как его брат. Мужчины, женщины, дети.

— Шеска просто взбесился, — говорит Рурк.

— И снова запустил проект.

— Я понятия не имел. Это вы позвонили нам. Ваш треклятый мэр разбудил всех влиятельных сенаторов в городе. После того как проект закрыли, Шеска попросил меня не выкидывать и его. Он сказал: «Позволь мне руководить конторой в Нью-Йорке». Сказал, что не хочет возвращаться на преподавательскую работу. Что может все изменить, и я знал, что он прав. Поэтому я потянул за кое-какие ниточки, и он остался в Нью-Йорке — в армии, но в другом качестве. Он должен был руководить работой, ее легальной частью — следить за военными подрядчиками. Но вчера мне позвонили… Да, ваши подозрения подтвердились, он использовал контору, чтобы возобновить проект Мичума.

— Если это компьютерная программа, все будет в его компьютерах.

— Нет. Мы целую ночь рылись в его системе, прочесали вдоль и поперек. Там ничего нет. Мы не смогли найти имен, которые вы нам дали, людей, погибших в результате «несчастных случаев». Но если бы Шеска активировал проект, он хранил бы файлы где-нибудь в другом месте. Он мог даже солгать своим людям и сказать, что так приказали в Вашингтоне. Однако нужные люди где-то на местах. Помните, мы по-прежнему говорим «если». Доказательств нет. — Голос Рурка дрожит.

— Он убил их. — Теперь Воорт абсолютно в этом уверен.

— Что ж, арестовать их он не мог. Мы отобрали у него такое право.

— Мичум не стал бы в этом участвовать, — говорит Воорт. — Что бы ни сказал Шеска, Мичум не согласился бы убивать людей. Найти их — да. Но не убивать.

— Вероятно, Мичум не знал, чем занимается Шеска. Послушайте, Джон — мой друг. Знаете, каково мне даже предполагать такое? Но знать, что в Нью-Йорке сегодня произошел взрыв, а ты мог его предотвратить… Не хотел бы иметь это дело на своей совести.

— Мичум подозревал, — шепчет Воорт. И на этот раз все встает на свои места.

— Возможно, он собирался рассказать, — говорит Рурк.

Воорт кивает, вспоминая слова Мичума в «Белой лошади»: «Не хочу, чтобы из-за меня у людей были неприятности. Хочу сначала удостовериться».

— Мне было велено сказать вам, — Рурк снова берет себя в руки, — что мы окажем вам любую помощь. Наши архивы для вас открыты. Можете увидеть протоколы совещаний. Вы должны сохранить все в тайне, но если это поможет остановить теракт, вы получите все, что хотите. Если у Шески есть досье на Грина, исходный доклад должен был быть составлен в другом бюро. Все соответствующие бюро сейчас разбирают свои архивы в поисках упоминаний о нем. Если мы что-то найдем, вы об этом узнаете.

— Но вы не считаете, что от этого будет какой-то толк.

— Если Шеска виновен, исходные доклады будут дополнены новыми исследованиями. Составленные им досье будут гораздо более подробными и абсолютно незаконными. Шеска читал Сунь Цзы, а Сунь Цзы сказал: «В соответствии с расположением врага мы устанавливаем для войска цели, что принесут победу, но войско не в состоянии их постичь».

— Где сейчас Шеска? — спрашивает Воорт, понимая, что дело идет к завершению, к кульминации.

У Рурка несчастный вид.

— Вы не знаете? Я думал, ваши люди вам рассказали. Шеска исчез.

Глава 19

Охваченный отчаянием, Джон Шеска сидит один в темной квартире. До приезда Воорта в Виргинию еще восемь часов. Тепловентилятор включен на максимум. Обнаженный Шеска медленно цедит виски со льдом и смотрит через развевающиеся занавески на огни Манхэттена за Ист-Ривер — сверкающие шары, которые могут погаснуть, если Фрэнк Грин своего добьется.

«Я подвел тебя, Лупе».

Пот собирается на могучих плечах и стекает по спине, несмотря на вентилятор. Шеска думает о том, что сегодня Воорт его выследил. Полиция едва не арестовала его. Ворвись родичи детектива на пять минут позже, Воорт лежал бы на полу.

«Уничтожь улики, пока за тобой не пришли».

Вместо этого Шеска наливает еще виски, наблюдая за детективами Воорта в неприметном «форде», стоящем под дубом в конусе туманного света. Их присутствие — намеренное оскорбление. Воорт будет давить все сильнее. В ту последнюю долю секунды перед появлением его родственников, когда Шеска готовился убить, во взгляде Воорта вспыхнуло знание того, что сейчас должно произойти.

«Сожги дискеты. Немедленно».

Безопасность, говорит себе Шеска, такое странное слово. Но как же все просто: протянуть руку и поломать пластмассовые дискеты на кусочки. Или включить духовку, сунуть в нее три черных дискеты и смотреть, как они плавятся, идут пузырями, растекаются лужицей. Других доказательств их существования нет.

«Но безопасность никогда не была целью».

По крайней мере он успел предупредить фотографа и референта. К утру оба будут за границей — «по делам службы». Они приведут в действие заранее продуманные планы спасения — планы, о которых Шеска намеренно ничего не знает. И они не вернутся, если не получат от него шифрованный приказ.

«Теперь есть только я, Фрэнк Грин, коп и дискеты».

И дело с копом стало личным.

Шеска ощущает, как тикают великие часы неизбежности. Все нити скручиваются в одну. Фрэнк Грин завершает последние приготовления. Воорт звонит по телефону, приказывая открыть досье, испрашивая ордера на обыск, преследуя Шеску с неумолимой яростью собаки, набрасывающейся на человека, убившего хозяина.

Звонит телефон.

Шеска даже не смотрит в ту сторону. В такой час это может значить только одно: кто-то ошибся номером. Его люди сюда больше не позвонят. Взгляд не отрывается от дискет, тяжелых, словно сделанных из железа, а не из пластмассы.

На верхней — наклейка «Фрэнк Грин». Непревзойденный успех в сборе информации. Здесь все места работы, привычки в сексе и отдыхе, имена и фотографии знакомых, цифровые образцы их голосов, копии писем, которые Грин посылал президенту, ФБР и Бюро по алкоголю, табаку и огнестрельному оружию, писем с напыщенными и злобными тирадами насчет полиции Нью-Йорка — писем, которые и привлекли к нему внимание участников проекта.

Со щелчком включается автоответчик телефона, но звонивший вешает трубку.

Вторая дискета содержит информацию о других угрозах, обнаруженных Мичумом. Некий фермер из Северной Дакоты, используя распространяемые в Интернете планы, собирает в амбаре кустарное ядерное устройство. Декан колледжа в Южной Каролине, неправильно понимающий содействие международному сотрудничеству, принимает к себе суданских террористов — в заявлениях на выплату стипендий он называет их студентами. Чиновник из министерства торговли, родители которого живут в Шанхае, разрешает легальную отправку в Пекин деталей оружия, просто ставя на них печать «Невоенное. Одобрено».

Они уже были бы мертвы, если бы не Воорт.

Проклятый телефон снова звонит!

Шеска берет трубку, чтобы прекратить шум, и слышит детский голос:

— Эй! Это Роберт Шеска?

Судя по говору, звонит чернокожий уличный мальчишка.

Кодовое имя вырывает Шеску из транса. «Роберт» может означать только, что Воорт в охоте за головой Шески ухитрился добраться до Вашингтона. И что кто-то в высших сферах Вашингтона добрался до Рурка.

— Меня зовут Джон Шеска, — поправляет он сонным голосом, словно его разбудили. — Здесь нет никакого Роберта.

— Не засирай мне мозги, Роберт. Я узнал твой голос.

— Уже поздно и…

— «Нью-Йорк джетс» продули, и ты должен мне тридцатку. Все заберу в магазине.

Мальчишка вешает трубку телефона-автомата. Шеска уже двигается.

«Джетс» означает «неприятности».

«Тридцатка» означает «У тебя тридцать минут на то, чтобы убраться из дома».

«Магазин» — место назначения, оазис безопасности, куда ему советуют бежать.

И Шеска сворачивает в колею побега, которую он подготовил, когда переехал сюда, и ежемесячно проверяет, так что все остается свежим. Он всегда знал, что враги могут на него напасть. Но до сих пор не допускал, что врагами могут стать свои же.

«Как там говорил «Китаец» Гордон? В конце концов тебя дрючат свои же».

Ему нужно всего несколько минут, чтобы переодеться в темную одежду и достать из тайника в шкафу в спальне заранее собранную дорожную сумку. В ней лежат автоматический «Глок» с глушителем, ключи от машины, восемнадцать тысяч долларов наличными, фальшивый паспорт, водительская лицензия, карточка социального страхования и кредитные карты. Еще есть полдюжины бриллиантов, восемьдесят тысяч долларов в дорожных чеках, два парика, косметический набор, эластичная локтевая шина и авиабилеты с открытой датой — в Монтевидео и Кито.

Шеска кладет дискеты в сумку.

У него приготовлены еще два таких «спасательных набора» на Манхэттене. Но, поскольку предупреждение получено дома, он использует ближайший тайник.

Шесть минут спустя. Из окна Шеска видит на тихой улице силуэты людей Воорта. На пассажирском сиденье светится огонек сигареты. Из трубы поднимается выхлоп. Копы, которым велено не бросаться в глаза, включили обогрев.

То, что полицейские за час не двинулись с места, что они не держат под прицелом двери, говорит ему, что они не знают о готовящейся атаке. Значит, брать его будут не местные, а федералы. ФБР или министерство обороны. Министерство юстиции. Бюро по алкоголю, табаку и огнестрельному оружию.

Люди Рурка.

Но упущение — не подключенная к делу полиция — дает Шеске дополнительное время. Теперь он должен воспользоваться результатами «ремонта», который делал сам, — доработками, добавившими к стоимости дома возможность бегства.

Дверь квартиры открывается в коридор, покрытый глушащим шаги покрытием, так что никто внизу не услышит, как он выходит. Шеска спускается в подвал и отключает систему сигнализации, которую сам же установил. Смазанный маслом замок на окне бойлерной легко открывается. Ледяной ветер набрасывается на Шеску, когда тот выбирается на полоску земли шириной два фута возле дома, прячущуюся за стеной высаженной им зеленой изгороди. Он крадется к концу участка, где начинается дощатый забор соседа — высокий, внушительный, за которым с улицы ничего не видно.

Шеска помогал его устанавливать.

— Джон так нам помог, — сказал в тот день сосед кузине его жены.

— Он любит работать руками, — ответила кузина.

Прошло тринадцать минут. Похоже, зима уже настала: в воздухе пахнет снегом. Дыхание замерзает, пальцы горят. Через двадцать четыре минуты Шеска уже в автобусе нового маршрута Q-19, с которого сходит в паре кварталов от долговременной парковки возле аэропорта Ла-Гуардиа. «Бьюик лесабр», который он держал там, заводится сразу же. Система обогрева работает замечательно.

В половине четвертого, представляя, как федеральные агенты ломают столы, диван, шкафы и бытовую технику, Шеска едет по мосту Гоуталса в сторону Нью-Джерси. Дорога по ночному времени почти пустая. О местных аэропортах не может быть и речи. Остается железная дорога или автобус.

«Этот чертов Воорт даже не представляет, что губит».

Шеска сворачивает на юг по шоссе 1-95, бросив последний взгляд на черные башни за рекой. Однако облегчение сменяется ужасом, когда перед мысленным взором над городом встает оранжевое облако. Он слышит пронзительные крики жертв, заглушающие сирены машин «скорой помощи».

«Эти люди погибнут из-за Воорта».

Шеска включает радио, чтобы заглушить крики. Но он не может перестать думать. Что сейчас делает Фрэнк Грин? Грузит в фургон бочки с топливом? Изучает карту города?

Шеска переходит на среднюю полосу, держа скорость на три мили выше разрешенной, как любой нормальный водитель — в отличие от контрабандистов, перевозящих наркотики или сигареты, которые стараются не привлекать внимания полиции.

«Лупе, что мне остается, кроме побега? Что я могу еще сделать?»

Дурные новости по радио добавляют ощущение, что все выходит из-под контроля. Из-за забастовок закрылись автозаводы в Детройте и Теннесси. Самая крупная организация медицинского обеспечения в Калифорнии прекращает работу, и более миллиона человек потеряют возможность пользоваться медицинскими услугами. Ураганы на Среднем Западе оставили без жилья тысячи человек в пяти штатах и опустошили казну федеральной программы помощи жертвам стихийных бедствий.

«Когда становится хуже, появляется еще больше фрэнков гринов».

Шеска платит сбор на границе Делавэра, миновав внешнее кольцо первичной опасной зоны, и скользит через холодный туман реки Делавэр к виднеющимся вдали башням-близнецам мемориального моста.

Память возвращает его к утру, когда был закрыт проект. Вот он гордо входит в комнату совещаний в Квонтико со списком, который составил Мичум. Он ждал триумфа, но триумф обернулся катастрофой. Вместо того чтобы поздравить его, бюрократы пришли в ужас. Начали отрекаться от проекта, как только поняли методы работы. Осуждающий хор становился все громче, участники старались превзойти друг друга, словно каждый боялся, что другие запомнят, будто он санкционировал то, что сделал Шеска.

У самого Шески все плыло перед глазами от ярости. Его выставили из комнаты, как нашкодившего мальчишку. Не в силах поверить в происходящее, он сидел в коридоре, слушая доносящиеся из-за двери приглушенные звуки вашингтонских баталий. Он чувствовал себя спокойнее на войне, вдали от этих одетых с иголочки мужчин и женщин, которые никогда не боролись за жизнь на поле боя.

Через некоторое время вышел Рурк.

— Как насчет перекусить, Большой Парень?

Вот так программа умерла в кабине «Спагетти-хауса», среди запаха чеснока и заранее приготовленного салатного соуса, под журчание дешевого домашнего вина.

Под вопль официантки: «Я заказала номер два!» — Рурк сказал, продолжая жевать итальянский хлеб:

— Я с ними не согласен. Но все закрывается.

— Программа же работает!

— Уничтожь материалы и жесткие диски. Машины выбросят, чтобы никто не придумал, как восстановить информацию. Бюро отзывают своих людей. Они разъедутся к тому времени, как ты доберешься домой. Ты отлично поработал, Джон. Лучше, чем я считал возможным. Они не правы, но они — боссы.

Спорить было бесполезно. Из всех бессмысленных, самоубийственных решений, обрушенных на военных за последние годы, — слишком быстрый уход из Ирака, продажа оружия врагам, неспособность раньше вступиться за Боснию, — это, по мнению Шески, было худшим.

Он прилетел в Нью-Йорк, где из персонала остались только люди, которых Шеска привел сам: Чарли, Лора, Мичум и Пит — такие же расстроенные, оцепеневшие и разъяренные, как он. Июльский день, жаркий и дождливый, наполняла та избыточная влажность, какую может породить только центр города. Грязная сырость, казалось, сочилась из стен кирпичных домов. Она пачкала кожу и расплавляла самообладание.

Едва не получив удар от гнева, Джон Шеска в сумерках сидел у себя в кабинете. Свет выключен, занавески задвинуты, дождь стучит в полуоткрытое окно.

В голове крутилось: «Теперь никто не будет стрелять собак».

С улицы доносился обычный шум: автомобильные гудки, визг тормозов и хип-хоп сливались в непрекращающуюся какофонию разочарования и настойчивый протест.

Шеска почти не слышал, как открылась дверь, однако не слишком удивился, увидев посетителей: Чарли, верного Чарли, верившего всему, что исходило от Шески; фотографа Лору, потерявшую мужа, когда в 1985 году террористы захватили итальянский круизный лайнер «Акилле Лауро»; референта Пита, жена и шестимесячный сын которого погибли при взрыве самолета компании «Пан-Америкэн» над шотландским городком Локерби в 1988 году.

— Просто невероятно, — пробормотал Чарли.

— Такое впечатление, что они больше боятся нас. — Это Лора.

И так без конца. Похороны прежде самой смерти. Пока наконец после нескольких часов негодования Чарли не уставился на Шеску преданным собачьим взглядом и не произнес то, о чем думали все:

— Мы действительно прекратим работу?

В тот миг Шеска осознал, что его люди по-прежнему с ним. Сердце его наполнилось любовью и стремлением их защитить. Понимал он и другое: в их готовности нет ничего удивительного. Они убивали в Сайгоне, так почему не делать того же самого — и по той же самой причине — в Сакраменто? В Бейруте было можно, так почему нельзя в Бостоне? Тегеран ничем не хуже Таллахасси. Кито ничем не отличается от Куинса.

Все четверо так долго прожили за границей, что родная страна была для них скорее понятием, чем физическими границами.

— Мы действительно прекратим работу, — твердо ответил Шеска, сохраняя самообладание, хотя в горле стоял привкус желчи. — Мы сделаем, как они говорят.

А потом, месяц спустя, Шеска брился у себя в кабинете, когда вбежала секретарь.

— Взорвано федеральное здание в Оклахома-Сити!

«Это не несчастный случай», — подумал он.

В голове крутилось только, что, если бы проект не закрыли, можно было бы предотвратить трагедию. Он часами сидел перед телевизором и в Интернете, запрашивал доклады, беседовал с Вашингтоном…

А когда арестовали Тимоти Маквея — американца, который убил своих же соотечественников, — Чарли, Лора и Пит пришли к нему домой и снова попросили возобновить проект.

Никто не сказал: «Эти люди погибли по нашей вине». Но все знали, что имел в виду Чарли.

— Нет, — повторил Шеска.

Телевизор работал, показывая еще один экстренный выпуск о терроризме в Америке, показывая людей, пострадавших потому, что, с точки зрения Шески, Америка перестала защищать своих граждан.

— Теперь в Вашингтоне поймут важность того, что мы делали, — предсказал он. — И проект возобновят.

Этого не произошло.

Произошло другое. Через несколько дней Чарли принес фотографию Тимоти Маквея с Ролло Фрэнсисом Моттом, человеком, которого программа Мичума считала опасным.

— Прежде чем уничтожить материалы, мы сделали копии, — сказал Чарли.

Вошли Лора и Пит. И Шеска понял, что три его парки больше его горят желанием делать то, что хотела Лупе. Он увидел больше. «Если я откажусь, они начнут работать без меня. И не сумеют работать хорошо».

И Шеска, мозг которого иногда работал быстрее всякого компьютера, просто озвучил первую проблему нового предприятия.

— А как же Мичум? — спросил он.

И теперь он ведет машину, а ФБР ищет его, и туман за окнами машины словно сгущается и становится неестественным, не только заслоняя вид, но и скрывая пропорции, направление. Дорога сжимается до узенькой серой полоски бетона. Голос диктора доносится как будто со всех сторон. Внезапно впереди вырисовываются красные фары, в тумане вспыхивают голубые полицейские огни.

«Меня нашли!»

Но это оказывается просто мелкое ДТП. В шесть, когда за окном начинает светлеть, Шеска проезжает затор, образовавшийся из-за столкновения двух грузовиков. В половине седьмого он застревает в утренней пробке в туннеле Балтиморской гавани.

— Срочные новости из Нью-Йорка, — говорит диктор, и Шеску захлестывает волна страха: «Грин взорвал бомбу». — «Боинг 737» приземлился за посадочной полосой в аэропорту имени Кеннеди. Никто из пассажиров не пострадал…

Он выключает радио.

К семи туман рассеивается, открывая плотный поток машин в сторону столицы, на юг.

В восемь двадцать Шеска оставляет машину в торговом центре близ Рестона в штате Виргиния. С сумкой на плече он проходит милю — до пригородного поселка.

— Ты ездишь медленнее, чем моя тетушка Марта, — раздраженно произносит Рурк, открывая дверь.

Воорт, думает Шеска, был бы шокирован, если бы узнал о том звонке, но в жизни Джона Шески Ник Рурк больше всех приблизился к тому, что описывается понятиями «друг» или «семья». То, что генерал — его старый наставник — постарался предупредить бывшего подчиненного, одновременно посылая к его дому людей, что он рискнул собственным положением, чтобы поговорить с Шеской, прежде чем его схватить, — выдающееся проявление верности, учитывая, что Шеска все время ему лгал. Рурк понятия не имел, что проект продолжает работать.

— По дороге больше стоял, чем ехал, — отвечает Шеска.

— Ты сохранил проект после того, как мы закрыли его? Скажи правду.

«Правда заключается в том, что я мог бы пренебречь твоим предупреждением и отправиться прямо в аэропорт. Мог бы уже исчезнуть. Но тогда у Грина будет время взорвать бомбу. Лучшее решение было и самым рискованным: подчиниться твоему вызову, солгать о проекте, выяснить, что тебе известно, и решить, можно ли тут чем-то помочь».

Шеска-артист таращится на генерала, разинув рот. К такому разговору он готовился.

— Сохранил проект? — повторяет он. И смеется. — Так вот откуда этот звонок? Я-то думал, что-то серьезное! Мог бы дать мне поспать.

Но Рурк спрашивает:

— Если проект не действует, почему ты так быстро уехал из Нью-Йорка?

— Потому что ты позвонил мне — и только поэтому! Я думал, кому-то стало известно, что такой проект существовал. У тебя есть кофе? Я всю ночь провел за рулем.

Двое мужчин смотрят друг на друга. Каждый из них сильно рисковал. Дружба жива до сих пор, и у Рурка огромные возможности. Но если он решит, что Шеска лжет, того арестуют прямо здесь. Насколько известно Шеске, в подвале дома сидят люди.

Но сейчас Рурк, знаток человеческой природы, говорит только:

— Я хотел поговорить с тобой до того, как приедет детектив, но он будет здесь через несколько минут, потому что ты опоздал.

— Какой детектив?

Рурк улыбается, признавая, что Шеска избежал ловушки.

— Вы знакомы. Поднимайся в портик. Там есть наушники. На заднем дворе установлена прослушка. Ты услышишь все.

— Прослушка?

Замешательство Шески, своего брата-профессионала, Рурк воспринимает как похвалу.

— Часть нашей работы, Большой Парень. Правило округа Колумбия: если не можешь подслушивать врага — подслушивай хотя бы своих. НАОУ устраивает здесь вечеринки. Ты не поверишь, о чем болтают конгрессмены и лоббисты после третьего коктейля, когда считают, что я в доме. Если они хотят урезать нам бюджет, им лучше вспомнить старую цитату из Джона Колдуэлла Калхуна: «Защита и патриотизм взаимосвязаны».

— «А знание — сила». Что бы ты ни услышал обо мне, это неправда.

Рурк холодно улыбается:

— Тогда мы отпразднуем. Но ты чертовски хороший актер, друг мой. Лучше, чем я. Поэтому, когда этот детектив уедет, ты подробно расскажешь мне обо всем, о чем я не обязан беспокоиться. Потом мы вскроем упаковку пива. После втыка, который я получил вчера вечером от министра обороны, можно бы и посмеяться.

И теперь во дворе Рурка Воорт заканчивает рассказ о Мичуме Фрэнке Грине. Он уже рассказал о рисунках, списке, «несчастных случаях», вероятном взрыве.

Разъяренный Шеска думает: «Эти безмозглые копы все на свете перепутали. Они неправильно истолковали улики».

— Собираетесь вернуться в Нью-Йорк? — спрашивает голос Рурка в миниатюрном приемнике в ухе Шески. — Или предпочтете работать в Вашингтоне, с нами?

В комнате складная койка, овальный коврик и письменный стол, а еще мягкое кресло у окна и настольная лампа (в данный момент выключенная). Самая настоящая келья.

Воорт говорит:

— Если вы уже связаны с нашими компьютерщиками, я вернусь домой.

Шеска думает: «Чертов любитель. Неужели не видишь правды, когда она у тебя под носом? Ты даешь Фрэнку Грину «зеленую улицу»».

— Поверьте, как только мы получим доклад, вы тоже его получите. Мы будем рады вашей помощи, — произносит Рурк.

Шеска смотрит вниз из окна портика. Утреннее солнце сияет в белокурых волосах Воорта — эдакий святой в кожаной куртке.

— Вопреки всеобщему убеждению мы не собираем досье на всех граждан, — смеется Рурк.

— Ага, только на половину, а вторая половина работает на вас.

Они уходят за дом, к машине. Затихающий голос Рурка говорит:

— Пока не поговорю с Джоном, мне трудно поверить, что он натворил такое.

И Воорт едва слышно отвечает:

— Когда мы его поймаем, спросите.

Через несколько минут из дома доносится:

— Джон! Спускайся!

«Мы живем во лжи, — сказал Рурк во Вьетнаме. — Ложь помогает людям, но люди не хотят знать, что мы существуем. Они хотят, чтобы мы работали, но при этом им нужно, чтобы мы отрицали сделанное. Они не хотят ответственности — только результатов.»

Теперь ложь привела его сюда, и Шеска опускает из портика складную лестницу. Рурк стоит внизу, как домовладелец, ожидающий, когда специалист закончит обработку дома от насекомых: руки уперты в бока, голова задрана, на лице требовательное выражение. Но что-то изменилось. Чуть-чуть мягче стал взгляд. За вопросом прячется страх. Все так неуловимо, что человек, плохо знающий Рурка, ничего не заметил бы, и это дает Шеске шанс. Еще Шеска понимает, что генерал отстранился. Как и многие другие за прошедшие годы, он хочет, чтобы все как-нибудь рассосалось. И хочет защитить Шеску.

И это желание — лучший шанс для Шески выбраться отсюда.

Самая большая удача может заключаться в мельчайшем изменении. Рурк слишком долго прожил в Вашингтоне. Приходится становиться мягче, когда занят только разговорами.

— Слышно было идеально, — говорит Шеска.

Лестница автоматически поднимается обратно в портик.

— Ну? — спрашивает Рурк.

— Никогда не слышал этих имен.

— Ни одного? И Фрэнка Грина?

— Если хочешь, чтобы мои люди помогли разыскать его, мы охотно подключимся.

Рурк подходит так близко, что их разделяет всего несколько дюймов. Он старается говорить жестко, но Шеска видит внутреннюю уязвимость.

— Я могу быть свидетелем защиты. Могу объяснить обстоятельства.

— Если ты считал, что материалы у меня, почему было не подождать, пока кто-нибудь не обыщет мой дом и не найдет их?

— Потому что они бы ничего не нашли, если бы ты не захотел. И потому что я обязан дать тебе возможность поговорить до нашествия варваров. Устраивайся в гостиной. Я сделаю кофе.

Это означает: «Еще раз обдумай, что говорить».

Но Шеске не надо ничего обдумывать заново. Рурк возвращается, неся две кружки с надписью «Вооруженные силы», в которые налит горячий, пахнущий орехами кофе. В кружку Шески отправятся три ложечки сахара. И чуть-чуть свежих сливок. Рурк знает Шеску, и никакого досье ему не требуется.

— Что случилось с Мичумом? — спрашивает Рурк, усаживаясь.

— Они с Чарли были… это самое. Ты видел рапорт. Они пошли в отель. И погибли при пожаре. Чарли курил и, наверное, уснул.

— Чарли был геем? Неправда.

Шеска пьет кофе, он абсолютно спокоен. Надо только выйти из этого дома — и он будет свободен. Пора перемешать шепотку правды со щепоткой лжи. Сначала ложь.

— Последние месяцы Чарли много экспериментировал.

Теперь правда.

— Он умирал от рака.

Рурк ставит кружку на стол. Шеска кивает.

— Проверь его медицинскую карту. Ему оставалось несколько недель. Наркотики могли убить боль, но она возвращалась. Поэтому он экспериментировал. Хотел все испытать. Съездил в казино в Атлантик-Сити. Попробовал кокаин. Я в это не лез. Мичум был одним из вариантов.

Когда-то — давным-давно — было время, когда он ни за что не смог бы обмануть Рурка.

— А что касается семьи Чарли, то я все устроил. Полностью оплаченные колледжи для детей. Двойная пенсия для жены. Я сделал все, что мог. Между нами говоря, я иногда сомневаюсь, был ли проклятый пожар случайностью. Настоящим гомиком был Мичум, а не Чарли. Может быть, Чарли почувствовал себя униженным. Может быть, у него начались боли. Не хочу знать. Самоубийство означает уменьшение льгот.

Их столько связывает. Но Шеска слышит, как тикают часы.

— Я не могу решить, говоришь ли ты мне правду или просто то, что я хочу услышать, — вздыхает Рурк. — Буду откровенен. Если материалы у тебя, оставь их мне. Я все им передам. И уходи. Иди куда хочешь. Отправляйся туда, куда у тебя заготовлены билеты. Они никогда не узнают, что ты был здесь.

«Нет, они сочтут тебя соучастником. Я не могу этого допустить».

Шеска произносит:

— Я тебе сказал. У меня нет никаких материалов.

Рурк поднимает руки.

— Еще я хотел сказать, что, если ты сохранил тот проект, я тебя не виню. И ты прав, что бежишь.

Рурк встает, и над его плечом Шеска видит сделанный цветным карандашом рисунок с вьетнамской рекой. Он узнает заросшую лесом излучину. Это недалеко от деревни, где когда-то, давным-давно, его отряд попал в засаду. Недалеко от тропинки, которая — со временем — привела его к Рурку.

А генерал говорит:

— Тридцать лет жизни ты отдал своей стране. В тебя стреляли. Ты потерял жену. Ты достаточно сделал для неблагодарных людей. Не твоя вина, если Вашингтон игнорирует твои предупреждения.

— Думаешь, так ты заставишь меня отдать тебе материалы, которых у меня нет?

За все эти годы Шеска ни разу не видел у Рурка таких эмоций, реальных или наигранных.

— Я хотел сказать тебе в глаза, что ты сдержал клятву, о которой рассказал мне на кладбище. И что через десять лет, когда наша страна лучше узнает, с какими угрозами сталкивается, люди, подобные тебе, станут героями. Я хотел, чтобы ты знал: ты никогда не подводил меня. Твоя страна в долгу перед тобой, а не наоборот. — Рурк остывает. — Но теперь я успокоился. У тебя нет этих материалов. Пусть и на несколько минут, но Воорт меня почти убедил.

— Ты́ успокоился? Представь, каково мне. Я сейчас же вернусь в Нью-Йорк и все улажу.

Рурк так и не коснулся своего кофе.

— Но помни. Если через тридцать минут после твоего ухода я найду в почтовом ящике дискету, подброшенную неизвестным, будет легко представить, будто мы нашли ее в Нью-Йорке.

— Генерал, ты просто так не сдаешься.

Разговор окончен. Они пожимают друг другу руки, словно скоро увидятся, хотя этого не будет. Шеска берет сумку, чувствуя устремленный на нее взгляд Рурка. Но Рурк не останавливает его. Шеска сам не знает, что это — верность или уловка, но собирается уходить.

Выйдя из дома, он проходит милю до машины.

«Рурк был прав. Я ничего им не должен».

Так далеко на юге листья в октябре только начинают желтеть. В Нью-Йорке они облетели несколько недель назад. Мелькает мысль, что все, что он видит, — эти пригороды, такие знакомые здешним жителям, — для него чужие. Большую часть жизни он провел в местах, где листья не меняют цвета. И в местах, где листьев нет вообще.

«Воорт разрушил все. А теперь он заваливает поиски Фрэнка Грина».

В машине Шеска меняет внешность. Кудрявый парик, карие контактные линзы. Превозмогая боль, натягивает локтевую шину. В результате инъекции кортизона в левую сторону лица раздуваются щеки и все лицо кажется как-то тяжелее. Солнцезащитные очки беглецам не рекомендуются. Когда полиция кого-то ищет, солнцезащитные очки только привлекают внимание.

Шеска едет на запад по шоссе 66, убивая время, потом сворачивает на дорогу к аэропорту имени Даллеса и выходит на долгосрочной парковке столичного аэропорта.

«Да, оставлю машину на долгий срок. Будет стоять, пока ее не отбуксируют».

По расписанию рейс 44 авиакомпании «Экваториана» вылетает в одиннадцать тридцать ночи. Шесть часов полета. Самолет «Макдоннелл-Дуглас-11» унесет пассажиров на юг над восточным побережьем и Мексиканским заливом и дальше — на запад Южной Америки, в Гуаякиль, эквадорский город на экваторе. И наконец завтра, в шесть утра, он приземлится в ее городе в Андах, достигнет места ее вечного покоя и своего будущего.

Шеска, или скорее, как обозначено в новом паспорте, мистер Винсент Пейн, показывает билет и говорит клерку, что у него с собой только ручная кладь. Винсент Пейн проходит через металлоискатель — пистолет остался в машине. Пьет фруктовые соки и крепкие напитки в новом зале для пассажиров первого класса. В «Нью-Йорк таймс» нет ничего ни о Фрэнке Грине, ни об угрозе взрыва. В «Дейли ньюс» — тоже ничего. В пятичасовых новостях — тоже.

Через некоторое время зал заполняется пассажирами. За большими стеклянным окнами появляются звезды; они горят ярко, но кажутся меньше, чем огни прибывающих самолетов.

В десять, когда по системе двусторонней связи объявляют, что сегодня рейс отправится вовремя, Винсент Пейн хмуро смотрит на заметку на восьмой странице вечерней «Нью-Йорк пост».

— И вообще, кого я обманываю? — бормочет он себе под нос.

Берет сумку, встает и выходит из зала.

Машина стоит там, где была оставлена, и полчаса спустя она снова на шоссе 95 — направляется на север. На этот раз едет без помех, словно сама судьба одобряет его решение. К часу ночи Шеска достигает туннеля Холланд. Через двадцать минут он останавливается на углу Пятой и Шестьдесят первой улиц, на месте, где стоянка разрешена до восьми.

Шеска снимает грим. Для того, что он планирует сделать дальше, нужна нормальная внешность.

Ночной портье в доме Джилл Таун, вежливый, массивный испанец с тонкими усиками, сразу же берется за телефон, когда Шеска объясняет, что пришел по срочному полицейскому делу.

— Пожалуйста, позвоните детективу Конраду Воорту в пентхаусе мисс Таун. Скажите ему, что полковник Шеска оставил для него этот конверт.

Шеска выходит, пока портье набирает номер. Быстро возвращается к машине и через десять минут останавливается возле телефона-автомата на углу Второй авеню и Тридцать седьмой улицы.

Джилл Таун отвечает сразу же. Шеска просит позвать детектива.

— Где вы? — спрашивает Воорт.

— Хочу сразу прояснить один момент, — говорит Шеска. — Всю информацию на этой дискете я собирал сам. Никто не помогал. Никто не знал, что я фотографирую. Я сам ставил жучки. И я отвечаю за все. Поймайте этого типа раньше, чем он взорвет людей.

— Расскажите мне о Мичуме.

— Он погиб при пожаре. Вы тратите время.

— А несчастные случаи?

— Какие несчастные случаи?

— Давайте встретимся. Я приду один.

Шеска сухо смеется. Мимо проезжает полицейская машина, и сидящие в ней даже не смотрят в его направлении.

— Бывали когда-нибудь в левенуэртской тюрьме, Воорт? То, в чем я только что признался, может отправить меня туда на многие годы.

— А Джилл? — спрашивает Воорт, с трудом подавляя гнев. Вероятно, детектив спрашивает, будет ли она в безопасности.

Придется что-то ему отдать.

— Разве она не решила прекратить сомнительную работу? Тогда все счастливы.

— Откуда вы знаете, что она решила?

— Вы мне сказали. И, если бы не я, вы абсолютно ничего не знали бы о Грине. А теперь слушайте, — говорит Шеска. — Вы ошибаетесь. Он не собирается взрывать ни Полис-плаза, ни участок.

Пауза.

— Но рисунки…

Шеска прерывает детектива, желая завершить разговор и уйти от этого телефона. Он усиливает нажим, используя властный «полковничий» голос:

— Подумайте. Грин забрал из Массачусетса все, что ему нужно. Ему были нужны фургон, динамит, удобрения. Не думаете же вы, что ему не нужны рисунки объектов?

Воорт дышит медленнее и глубже.

— Разве не было бы логично, — продолжает Шеска, — оставить рисунки, которые не нужны, и взять нужные? Другого места?

И чертов коп еще спорит!

— Может быть, у него есть еще рисунки Полис-плаза, один, — говорит Воорт, привыкший играть на другом поле. Городской коп, спец по сексуальным преступлениям, местный парень, не представляющий общей картины, нуждающийся в помощи человека, которого хочет арестовать, и даже не понимающий, что они должны быть союзниками. — Вы хоть представляете себе, сколько людей оказались в тюрьме из-за отсутствия логики? — спрашивает Воорт. — На месте преступления оставляли ручки из отеля. Оставляли телефонные счета, кредитные карточки, отпечатки пальцев. Логично?

— Вы злитесь на меня и поэтому не думаете. Вы действительно готовы рискнуть жизнью ваших друзей только потому, что не хотите, чтобы я оказался прав? Не хотите верить мне — поверьте заключениям Мичума. Воспользуйтесь дискетой. Воорт, поставьте себя на место Фрэнка Грина. Вы умны. Ненавидите полицию. Хотите убить как можно больше людей — в том числе и начальников — в доступном месте. Вы знаете, что никогда не сможете провести фургон через барьеры. Вы не самоубийца. И хотите выбраться. Так что думайте, Воорт. Если верить досье, у вас светлая голова. Думайте о месте, куда полицейские обычно не ходят, где нет защитных приготовлений, месте, о котором писали в газетах и где, как знает половина города, в определенный час — и довольно скоро — Фрэнк Грин может найти сотни ничего не подозревающих полицейских.

Шеска почти слышит, как детектив выдыхает:

— О Боже.

Воорт понимает, куда ведет Шеска, и, пусть не желая соглашаться, оценивает трагические возможности.

— Бог его не остановит. Только вы.

— Вы хотите, чтобы я игнорировал единственную имеющуюся у нас улику?

— Дискета тоже улика, а жизнь иногда — одна большая гипотеза. В Нормандии Гитлер сделал неправильный выбор и проиграл войну. До свидания, Воорт. Вы сами создали себе проблему. Все эти копы, ваши друзья и родственники, зависят от вас. Я мог бы остановить Грина, но вы за мной погнались. Так что ответственность теперь на вас. Меня тут нет. Я далеко отсюда. Вы больше меня не услышите. Пусть вам помогают друзья.

Но коп по-прежнему нападает.

— Уезжаете? — В голосе звучит неистовая ненависть. — Что ж, мне плевать куда. Вы убили этих людей. Я развешаю ваши портреты на почтах. Организую передачу о вашем проекте по телевидению.

Разумеется, Шеска знает, что в Вашингтоне Воорт подписал договор о неразглашении, но очевидно, что копа не остановит клочок бумаги. Воорт устроит «утечку» так, чтобы казалось, будто она исходит не от него.

— Я вас всех посажу, — обещает Воорт.

Шеска чувствует в копе яростное ожесточение вместо признательности. Воорт распространит портрет и описание Шески — и синтезированные компьютером варианты — по всей стране. Ему это по силам. Любая телевизионная сеть ухватится за такую историю.

— Знаете, каково иметь возможность остановить человека вроде Грина, предотвратить нечто ужасное — и потерпеть неудачу? — шипит Шеска. — Вы никогда не забудете. Вы никогда себя не простите. Вам до самой смерти будут сниться крики жертв. И кстати говоря, — он заставляет себя вернуться к актуальной проблеме, то есть Фрэнку Грину, — на случай если мы что-то упустили, проверьте в сегодняшней «Пост». Страница восемь, колонка два.

— Вы просто гадаете, — огрызается Воорт, но Шеска вешает трубку.

Невероятно. После того как Шеска пошел на такой риск, неужели коп действительно отмахнется от предложенной помощи из-за личной вендетты? Шеска рисковал жизнью, отдавая материалы в руки Воорта, и теперь в такой ярости, что на мгновение лишается зрения.

Шеска прислоняется к будке, чтобы удержаться на ногах.

Невидимый город. Невидимый Шеска.

Он обращается к детективу, словно повешенная трубка еще может передавать голоса:

— Воспользуйся тем, что я тебе дал. А потом я приду за тобой. Когда бушуют эмоции, может случиться всякое. Например, несчастный случай.

Глава 20

Воорт неподвижно сидит на краю складного дивана, уставившись на черную компьютерную дискету. В комнате тихо. Опираясь на подушку, Джилл обеими руками массирует ему плечи. Возле дивана горит маленькая настольная лампа, и металлическая часть дискеты бросает на ближайшую стену продолговатый блик.

Он по-прежнему одет так, как спускался за дискетой Шески: брюки без ремня, футболка, туфли на босу ногу.

— Будешь читать? — спрашивает она.

Дискета тяжелее, чем должна быть, но Воорт говорит себе, что ему это только кажется. Еще ему кажется, будто поверхность излучает жар, словно дискета вобрала не только факты о людях, но и их страсти и страхи — и кровь, гонимую сквозь сердце.

Он слышит слова отца, произнесенные много лет назад, когда ему было девять: «Когда ты станешь полицейским, то в один прекрасный день почувствуешь искушение самому нарушить закон, чтобы избавиться от преступника. Ты скажешь себе, что это ради большего добра. Скажешь себе, что другого пути нет и что так ты спасешь людей. Но если сделать это один раз, во второй будет легче. А потом будет и третий».

Воорт оборачивается и смотрит в глаза женщины, которую такая же дискета поместила в список жертв. Если он не использует эту информацию, может погибнуть еще больше людей.

— Джилл, у тебя есть компьютер?

Он чувствует себя грязным. Она достает маленький ноутбук «Тошиба», ставит на кухонный стол и нажимает кнопку. Еще есть время передумать. Но пальцы Воорта, кажется, двигаются сами по себе, вставляя дискету в дисковод.

— Я тоже хочу посмотреть. — Джилл устраивается рядом. Ее лицо горит предвкушением, и у Воорта мелькает мысль, не выглядит ли он так же.

— Нет. Сядь там. — Воорт чувствует себя лицемером, защищая личную жизнь Фрэнка Грина.

— Конрад, меня это тоже касается.

— Обещаю, если здесь будет что-то о тебе, сможешь посмотреть.

На этот раз она не спорит, и Воорт благодарен хотя бы за это.

На дискете оказывается всего одно досье, озаглавленное «Грин, Фрэнк». Воорт смотрит на фотографии и подзаголовки: «График», «История», «Привычки», «Планы».

В памяти звучит голос отца: «Сложнее всего выбирать между добром и добром, дружок».

— Ну? — спрашивает с дивана умирающая от любопытства Джилл.

Воорт нажимает «Планы» и начинает читать.

Он ничего не говорит ей о прочитанном. Но через некоторое время чуть слышно шепчет:

— О Господи.

Глава 21

И вот настает день. Дата с рисунков Фрэнка Грина.

Часы в комнате для брифингов бьют шесть утра. Солнце еще не взошло, но более сотни копов, агентов ФБР и экспертов из антитеррористического отдела подаются вперед, не сводя взглядов с Воорта.

— Фрэнк Аллан Грин, — говорит Воорт с кафедры, — родился в Бейсайде в семье, принадлежащей к среднему классу. В школе ни в какие клубы не вступал. Ни братьев, ни сестер не имел. Отец работал продавцом в универмаге «Мейси». Мать — медсестрой.

Шеска был так чертовски уверен, что сегодня ничего не произойдет, думает Воорт.

Два экрана по бокам от Воорта демонстрируют фотографии, документы и письма, добытые Шеской и записанные на дискету.

— Школу закончил без проблем. Часто менял работу.

Грин, прежде бывший для управления невидимкой, обретает тело, лицо, голос, историю. Шеска — через Воорта — обеспечивает полицию материалами на случай, если с Грином придется говорить. Никогда не знаешь, какой подход может успокоить человека.

— Грин работал на ксероксе в юридической фирме, был мальчиком на побегушках в телекомпании, охранником на Девятнадцатой улице. С семи вечера до двух часов ночи. Минимальная зарплата. Никаких льгот. В любую погоду. Патрулировал квартал.

На экранах Грин, в синей форме, обнимает золотистого ретривера возле припаркованной машины. Прижимается щекой к голове собаки. Кто держит поводок, на снимке не видно.

— Фюрер любил животных, — ворчит из первого ряда Микки.

Очень качественный снимок. Грину на вид около тридцати, бледный, лицо рябоватое после юношеских прыщей, если верить украденной Шеской медицинской карте. Кудрявые черные волосы на макушке редеют. Длинные баки, тонкий нос, круглые уши. На этой фотографии в отличие от сделанного полицией Массачусетса наброска он носит очки в тонкой оправе, формой и размером напоминающие яйца дрозда.

Мэр, в пять часов утра узнавший, как Воорт получил эту информацию, сказал:

— Используйте все, что есть. Мне плевать, откуда это взялось. Остановите его. А об Американском союзе защиты гражданских свобод побеспокоитесь потом. Всем руководить будет Джек Лопес из антитеррористического отдела.

— Фрэнк Грин был хорошим охранником. В том квартале его до сих пор вспоминают. Вежливый. Помогал носить тяжелые сумки. Гонял наркоманов с улицы. Звонил в полицию, если видел что-то подозрительное.

Теперь переход к самой мерзкой части. Воорт готов был провалиться сквозь землю, читая об этом в досье Шески.

— Потом подал заявление в Полицейскую академию и получил отказ.

Зал оглашает дружный стон.

— Он хотел быть копом.

Сколько раз стрелки, бомбисты, телефонные террористы оказывались обиженными служащими.

— Мне в голову не приходило просматривать заявления в академию. Я проверял только регистрацию арестов, жалобы на жестокость.

Воорт, перебарывая тошноту, рассказывает слушателям о проваленном психологическом тестировании и отказе, из-за которого бывший охранник возненавидел отвергшее его управление.

С полуночи, еще до того как Шеска появился у дома Джилл Таун, Джек Лопес приказал тщательно патрулировать районы мэрии и участка, изображенного на рисунке Грина. Полицейские в штатском расхаживали по площади и соседним кварталам, ожидая открытия сотен магазинов и ресторанов, а также наплыва покупателей, туристов и работающих по субботам жителей окраин. С точки зрения Грина, для взрыва суббота ничем не хуже рабочего дня. Все знают, что комиссар любит работать в выходные дни и требует того же и от других начальников управлений.

Все копы на улицах получили описание фургона Грина, фотографии разыскиваемого и спрогнозированные компьютером варианты его внешности: Грин в других очках, без очков, в солнцезащитных очках, с другими волосами.

Люди из групп наблюдения ФБР расставлены у окон первых этажей. На крышах засели снайперы. Вертолеты патрулируют за въездом и выездом с федеральной магистрали и Бруклинского моста.

Воорт говорит:

— Возможно, фургон перекрашен. Как видно на снимке, справа задний бампер помят во время аварии. На левом переднем стекле наклеен знак «Гринписа», еще один — Всемирного фонда дикой природы — на заднем стекле, справа внизу.

Шеска сказал: «Если ошибетесь, вы никогда себе не простите».

Мысленно Воорт отвечает полковнику: «Ошибкой было бы не готовиться уже сейчас. В материалах нет никаких доказательств, что Грин не проявится. В сущности, увидев твои треклятые улики, я бы сказал, что он вполне может объявиться».

— Даже если краска новая, он вряд ли починил бампер. Черт побери, он же собирается взорвать фургон. Поэтому обращайте внимание на нужную модель, пусть и другого цвета. Проверяйте бамперы. Смотрите на наклейки.

Шеска сказал: «Я мог бы остановить Грина, но вы за мной погнались».

Мысленно Воорт отвечает: «Если бы не ты, Мичум был бы жив». Он обращается к слушателям:

— Сейчас вы услышите запись звонка Фрэнка Грина на ток-шоу в Массачусетсе. Запомните голос.

Раздается низкий, злой голос:

— Джон Локк сказал: «Тот, кто пожелал бы отнять мою свободу, отнял бы у меня и все остальное. И вследствие этого для меня законно убить его». Я говорю о бесчеловечной полиции Нью-Йорка.

Воорт говорит:

— Слышите «р»? Он картавит. Следующий звонок сделан торговцу оружием.

«Вот, что мне хотелось бы знать, Мичум: давал ли ты Шеске имена других людей, кроме тех, о которых мне рассказал? Они тоже в опасности».

Звучит запись:

— Собираетесь в октябре в Нью-Йорк? Держитесь подальше от Полис-плаза, один! Я слыхал, там будет большой тарарам!

По залу проходит движение. Каждый думает: «Я сейчас в Полис-плаза, один».

— Слайд, пожалуйста. Перед вами образец его почерка. Это письмо, которое Грин послал президенту. Видите длинную петельку на «р»? Возможно, вы решите, что нашли его, но он выглядит по-другому. Посмотрите на список покупок, письмо — на что-нибудь, написанное его рукой.

Микки передает по залу пузырек лосьона после бритья «Олд спайс», чтобы все узнали, какие запахи предпочитает Грин.

— Вопросы?

Поднимается несколько рук. Один детектив спрашивает:

— Как долго мы будем сохранять этот уровень готовности, если он не появится?

— Вам сообщат.

Вопрос агента ФБР:

— Раз о нем столько информации, почему его не арестовали раньше?

— Информация получена недавно.

Еще один вопрос:

— Разве не противозаконно писать президенту такие письма?

— Грин не угрожал ему лично.

Потом все расходятся, а к Воорту подходит Микки. В руках у него вчерашняя «Пост», открытая на восьмой полосе — на заметке о банкете в честь ухода на пенсию Хью Аддоницио.

«СОТНИ КОПОВ СОБЕРУТСЯ В КУИНСЕ!»

— Так, значит, Шеска уверен, что мишень там?

— Черт побери, мишенью может оказаться любой участок в городе, и везде сейчас усилена охрана. Микки, Шеска — не Господь Бог. Для него гадает компьютер. Но нам следовало проверить заявления в академию.

— Никто даже не подумал бы об этом. Шеска узнал только потому, что нарушил все хреновы законы, чтобы получить информацию. Надо было тебе пустить по рукам еще и его портреты.

— У нас хлопот полон рот из-за Грина. О Шеске побеспокоюсь я.

— Ну, в военном планировании ты, с моей точки зрения, ему не уступаешь.

— Придется превзойти.

«Потому что он здесь. Я чувствую».

Они направляются к выходу, чтобы еще раз проверить все.

К полудню Фрэнк Грин не объявился.

И к трем, когда люди отправились за покупками.

И к девяти, когда немногочисленные в этом районе бары и джаз-клубы наполнились до отказа. Но в окрестностях мэрии относительно тихо.

В одиннадцать Воорт начинает отсчитывать время до полуночи, топая ногами, чтобы не замерзнуть. Через пятьдесят минут день, указанный на рисунках Фрэнка Грина, закончится. «И окажется, что Шеска был прав». Все тихо, кроме рации. Детективы и патрульные постоянно на связи. Люди раздражены.

Наверху, на «капитанском мостике», ждут комиссар, Джек Лопес, Аддоницио, начальники взрывотехнического и антитеррористического отделов и шишки из ФБР.

Все сидят в четырех стенах.

«Они там готовы переубивать друг друга. Не привыкли чувствовать себя уязвимыми на месте работы».

Для октября очень холодно. Облака с острыми как бритва краями скользят над городом, мимо заледеневшей луны. Свет в пустых кабинетах горит с неистовой яркостью, усиленной холодом. Со стороны Ист-Ривер доносится стрекот полицейского вертолета над федеральной магистралью.

Микки ушел за кофе. Джилл дома.

Воорт ходит по площади. День был заполнен ложными тревогами и сотнями голубых фургонов, замеченных неподалеку от мэрии. Каждый раз накатывала волна адреналина. И каждый раз оказывалось, что никакой опасности нет. И каждый раз степень настороженности падала еще на одно деление, а степень усталости возрастала.

«Если он придет, мне лучше быть на площади».

Воорт патрулирует, как когда-то в молодости, внимательно присматриваясь и прислушиваясь к любым изменениям. Спускается по широким бетонным ступеням позади здания, проходит между барьерами от бомб, установленными на тротуарах, и другими барьерами, защищающими погрузочные платформы на северной стороне.

Он проверяет будку охранника возле эстакады на подземную парковку, где сидят патрульные, которые управляют стальным барьером, перекрывающим въезд. Чтобы пробиться, нападающему понадобился бы грузовик или скорость большая, чем возможно развить после крутого поворота на эстакаду.

Все тихо.

Но, вернувшись на площадь, Воорт ощущает странный зуд между лопатками.

Кто-то на него смотрит?

Он поворачивается и вглядывается в игру света и тени. Ощущение не пропадает.

Потом его отвлекает голос с другой стороны:

— Похоже, Мичум добился, чтобы было по-его.

Микки — темный приближающийся силуэт — держит два пластиковых стаканчика. Плечи кажутся необычно широкими под югославским пальто из верблюжьей шерсти. На руках перчатки из натуральной кожи, стальные набойки туфель стучат по бетону. Уши ярко-красные.

— Для наружной работы тоже надо одеваться хорошо, — всегда говорит он. — Нет закона, по которому ты обязан выглядеть, как черт знает что.

По крайней мере днем они вздремнули прямо в кабинете. Воорт берет кофе.

— А если по-его сработает, он спасет массу людей, — замечает Микки.

— В свое время он многого достиг.

Воорт снимает пластиковую крышечку, когда Микки мрачно добавляет:

— Но Фрэнки может выбрать сотни других мишеней.

«Фрэнки», — думает Воорт.

Микки дал Грину прозвище, как эстрадному певцу или гангстеру. Кличку, которая делает его обыкновенным, помехой, подонком. Не угрозой.

Фрэнки Авалон. Фрэнки Грин.

Одиннадцать семнадцать.

И снова зуд в спине. Но вокруг никого.

Микки говорит:

— Во всяком случае, Шеска, наверное, уже в Коста-Рике и называет себя Джо Смит.

— Он еще в городе.

— Здесь ему нечего ловить.

Воорт качает головой.

— Ты бы слышал его, Микки. «Вы никогда не забудете, — сказал он. — Вас всю жизнь будут мучить кошмары». Он выполняет миссию. Не думаю, что он может остановиться.

— Кон, на него охотятся даже свои.

— Помнишь израильтянина в том году?

— Дипломата, которого мы отправили домой? Какое отношение он имеет к Шеске?

— Его звали Ицик Хейфиц. — Воорт вспоминает того человека — красивого, умного, богатого, высокомерного. Атташе при ООН, степень доктора философии в Колумбийском университете, квартира на Пятой авеню, жена, в свое время участвовавшая в конкурсе «Мисс Вселенная», и родственные связи с одним из самых знаменитых израильских генералов. Три официантки из Мидтауна опознали в нем человека, который изводил их по телефону на работе и дома.

— Помню ли? — повторяет Микки, дуя на кофе. — Мы предупредили его, и в ту же ночь он звонит в дверь одной из официанток, насилует ее и спокойно уходит домой, считая, что она никому не расскажет.

— Он рассказал мне одну притчу, пока мы ждали самолета. Якобы она родом с Ближнего Востока. О скорпионе и лягушке.

— Вот псих. Смотрел чемпионат мира по телевизору, когда мы пришли.

— Скорпион хочет переплыть реку, но плавать не умеет и потому просит лягушку перевезти его. Лягушка говорит: «Ты рехнулся? Если я посажу тебя на спину, ты ужалишь меня и я умру». Скорпион отвечает: «Какая глупость. Если я тебя ужалю, мы оба погибнем». Так что лягушка согласилась. А когда они были на середине реки, скорпион ужалил лягушку. Они тонут. А скорпион говорит: «Я не виноват. Это моя натура».

К ним приближается стройная женщина. У Воорта перехватывает дыхание.

— Джилл?

Голова гудит.

«Так вот кто смотрел с другой стороны площади!»

Она оделась в черное, вероятно, поэтому ее трудно было разглядеть: короткая куртка из мягкой кожи, джинсы от Кальвина Кляйна, черные перчатки, черные сапоги, а между лацканами куртки виднеется черный кашемировый свитер с высоким воротом. При искусственном освещении даже волосы кажутся менее золотистыми. В присутствии Микки она теряется, не зная, можно ли поцеловать Воорта.

Воорт не рассказывал об угрозе взрыва никому за пределами узкого круга посвященных. Ему в голову не приходило, что опасность может грозить и ей.

— Я снова свободна! — Она чуть ли не поет. — Могу идти, куда хочу. Удивлен, что я пришла?

— Это твоя натура, — ворчит Микки.

— Меня уже тошнило от квартиры, а обычно я ее люблю!

Стараясь не выдавать озабоченности, Воорт спрашивает:

— Но почему ты здесь?

— Праздную! Сегодня суббота! Я позвонила, чтобы пригласить тебя выпить, но мне сказали, что ты работаешь, поэтому я рискнула и спустилась вниз. — Улыбка становится шире, словно она поймала их на безделье. — Значит, работаешь? Так вот как работают копы.

— Скоро увидимся, Кон, — говорит Микки и вежливо кивает Джилл.

Могучая фигура уходит к муниципальному зданию. Его уход — предупреждение Воорту побыстрее заканчивать.

— Он, конечно, скрывает свои чувства, — говорит Джилл.

— Н-да, он носит маску.

Воорт ощущает возбуждение Джилл из-за вновь обретенной возможности просто ходить по улицам.

— Я была везде! — радуется она. — Виллидж. Сохо. Я была в тюрьме, а теперь свободна. Ну так как? Выпьем?

— После того как закончу, если ты к тому времени не заснешь.

— Я могу не спать столько же, сколько и вы, мистер, — говорит она с уверенностью женщины, которая знает, что всегда будет пользоваться успехом у мужчин. — И не отказалась бы от кофе по-ирландски. — Джилл сладостно содрогается. — Обожаю взбитые сливки.

Одиннадцать тридцать восемь.

Воорт резко оборачивается, встревоженный ревом двигателя со стороны мэрии. Но это просто один из трех патрульных каров объезжает заграждения по внешнему периметру.

Когда он снова поворачивается к Джилл, она хмурится.

— Что-то случилось?

— Нет.

Она понятия не имеет, что его присутствие здесь как-то связано с дискетой, полученной вчера ночью. Взяв Джилл за руку, Воорт мягко разворачивает ее от глаза бури — Полис-плаза, один. Они идут на другую сторону площади. Это самый короткий путь к безопасности.

— Я освобожусь около половины первого, — говорит Воорт. — Решай, где встречаемся.

В пятидесяти ярдах от здания, за барьером из мусорных контейнеров, проносятся по Сентер-стрит машины. Но вот пара фар сворачивает с дороги в их сторону. Огни становятся выше, а значит, машина забралась на тротуар.

Это разрешено только полицейским машинам.

— Как насчет «Вероники» на Гринич-стрит? — предлагает Джилл. — Хозяйка — моя приятельница. Я могу послушать рассказ о ее личной жизни, пока буду ждать тебя.

— Отлично. — Воорт пытается разглядеть машину. Явно не трехколесный кар.

Фары бросают конусы слепящего света на площадь.

— У них замечательные овощные клецки, — говорит Джилл.

«Это фургон».

Джилл добавляет:

— А еще у них прекрасный кофе по-ирландски.

— Значит, там, — быстро говорит Воорт. Водительская дверца открывается. — Джилл, будь добра, иди. Сейчас же. Встретимся в «Веронике».

— Что-то случилось, да?

«Меня должны были предупредить по рации о появлении фургона».

— Иди, — резко говорит Воорт.

Джил возмущена его тоном. На лице написано: «Никто не смеет указывать мне, что делать». Но времени на спор нет.

— Ну же!

Мгновение ему кажется, что Джилл начнет спорить, но она просто отворачивается. Стук каблучков затихает, а Воорт, сосредоточившись, направляется к фургону. Вытаскивает рацию.

— У меня фургон на площади, со стороны Сентер-стрит. Забрался на тротуар.

Помехи.

Рация сломалась?

Ослепленный кругами света, он стучит по рации. На командном пункте можно было бы отслеживать всю связь. Но здесь, на площади, он ограничен одной частотой: разговор либо с подчиненными, либо с начальством. Оперативники связываются с руководством, руководство координирует их действия. По словам Джека Лопеса, они похожи на армию, предотвращающую нападение.

«Он видит, что я иду. К черту рацию. Доставай пистолет».

Дверца фургона хлопает, закрываясь, и машина срывается с места.

Воорт пускается бегом.

Раздается визг покрышек. Воорту остается еще двадцать ярдов, когда фургон ускоряет ход, направляясь на север. Добежав до Сентер-стрит, Воорт успевает заметить, что фургон сворачивает налево, на Рид. Темного цвета, но слишком далеко, чтобы разобрать оттенок или номерной знак. Рация Воорта наконец оживает. Он быстро отчитывается: фургон пытался попасть на площадь, теперь направляется на запад.

«Но Грин знает, что на площадь въехать нельзя. Так как же это может быть он?»

Со всех сторон к нему бегут детективы и агенты.

А за спиной раздается голос Джилл:

— Кто был в том фургоне?

Кровь отливает от лица Воорта. Он приходит в ужас оттого, что она пошла за ним. Как она посмела ослушаться?!

При виде Джилл, стоящей там, где она погибла бы, если бы фургон взорвался, где она все еще может погибнуть, если фургон перевернется, Воорта охватывает сильнейшее волнение. Все нити разочарования переплетаются. Смерть Мичума. Насмешки и исчезновение Шески.

«Из-за близости со мной она снова в опасности».

— Я же велел тебе уходить!

В это мгновение Воорту кажется, что ему никогда не остановить Фрэнка Грина. Даже все собравшиеся на площади полицейские — довольно внушительное воинство — кажутся слабыми и неумелыми: что-то кричат в рации, такие же беспомощные, как стада туристов, пытающихся, уткнувшись в карту, отыскать дорогу в незнакомом месте.

— Ты что, смерти ищешь? — накидывается Воорт на Джилл. — Раздвинутые шторы. А теперь не смогла просто уйти. Я же сказал тебе уходить!

Теперь и от ее лица отливает кровь, морозное дыхание становится прерывистым. Но тут Джилл осознает, что их окружают только полицейские, и гнев сменяется удивлением.

— Я… я думала, это просто оттого, что тут Микки.

При виде ее растерянности Воорт вспоминает слова, услышанные год назад на лекции о терроризме: «Террорист восстанавливает вас против тех, кого вы любите. Ему надо запугать вас. Запугать настолько, чтобы вы перевернули жизнь вверх дном».

Он заставляет себя успокоиться и слышит мягкий голос Джилл:

— Ты боялся, что я могу пострадать.

И все же от нее надо избавиться. На этот раз Воорт все делает правильно. Отводит ее в сторону, чтобы их никто не услышал. Надо убедить ее уйти, используя чувства, а не факты, искренность, а не информацию.

— Встретимся в половине первого. В «Веронике».

— Ты ведь не хотел кричать на меня, правда?

— Дело совсем не в тебе. Давай договоримся: ты сейчас уйдешь, а я не буду врываться к тебе во время операции с вопросом, как идут дела.

— Я не оперирую больных, — фыркает Джилл. — Применяю антибиотики. Но я подумаю, что ты должен будешь сделать.

Эта идея долга, который еще надо заплатить, похоже, нравится ей. Есть в этом какое-то кокетство.

Джилл целует его в щеку. Губы пересохли от холода, и она дрожит, несмотря на браваду.

— У тебя сильные руки, — говорит она, потирая плечо.

Уходит. Воорт, на этот раз наблюдающий за одинокой фигуркой вместо того, чтобы принять ее уход на веру, чувствует в душе трепет, похожий на любовь. Красавица, покидающая возлюбленного, может выглядеть грозной, трогательной или недостижимо прекрасной и далекой. Она может сделать так, что краткое прощание покажется долгим. Но Джилл выглядит уязвимой, несмотря на крутой черный прикид; одинокая женщина, растворяющаяся в узких каньонах улиц. Желанная добыча для хищников. Кровь среди камней.

Воорт замечает одинокую фигуру в окне административного здания — залитый светом силуэт. Человек у окна смотрит на идущую внизу Джилл.

«Это кто-то из наших детективов?»

Воорт просит патрульную машину проехать по Дуэйн-стрит, где должна идти Джилл. До «Вероники» десять минут пешком в сторону Гудзона.

Выясняется, что человек в окне — из ФБР.

Через десять минут появляется информация: в фургоне оказался подвыпивший турист из штата Мэн. На тротуар он залез, чтобы полюбоваться ярко освещенным муниципальным зданием.

— Дома мы паркуемся на газонах. Я решил, что не стрясется ничего страшного, если заехать на площадь. А потом ко мне кинулся какой-то тип с пистолетом, — рассказывает он остановившим его полицейским.

В одиннадцать пятьдесят Воорт находится на командном пункте, когда рации взрываются шквалом сообщений. Еще один фургон был замечен возле Хьюстон-стрит; двигается на юг.

Но после примерно двухсот таких обнаружений с момента начала наблюдения подобные сообщения уже не вызывают тревоги — только умеренный интерес, с которым присутствующие слушают доклады копов, приказывающих фургону остановиться на перекрестке Принс-стрит и Бродвея, и второй команды, остановившейся в пятидесяти футах от фургона.

— Полицейские у окон. Качают головами. Это не он.

В одиннадцать пятьдесят пять с вертолета докладывают о фургоне, двигающемся на юг по федеральной магистрали со стороны въезда на Хьюстон-стрит по направлению к мэрии. Еще один фургон едет по федеральной магистрали на север, им навстречу.

Оба фургона едут по мосту в Бруклин.

К этому времени командный пункт завален мусором: бутылками из-под «коки» на столе, коробками из-под пиццы в мусорных корзинах, контейнером с блюдами китайской кухни возле компьютеров, обертками шоколадных батончиков возле микрофонов. Пахнет духами, одеколоном и потной одеждой.

— Был такой коп по фамилии Мерфи, — говорит Аддоницио. Последний час он не встает со складного стального стула. — Если Мерфи приказывали искать красный «фольксваген», он в тот день видел только красные «фольксвагены». Если ему говорили про зеленый «студебекер», пурпурный «метрополитен» или двухцветный «шевроле» с каким-нибудь зеленым чудовищем за рулем, ему именно они и попадались. Знаете, чем этот Мерфи прославился? В честь него назвали закон Мерфи.

Одиннадцать пятьдесят девять.

— Ну, сегодня он определенно не появится, — предсказывает детектив по фамилии Пэрди, бойкая брюнетка из Стейтен-Айленда, всю ночь расчесывавшая шелковистые волосы.

— Может, он уехал в Гонолулу, — хмыкает Микки. — Я бы и сам не прочь.

— Ну что же, мальчики и девочки, полночь. Похоже, полковник Шеска был прав насчет…

И тут оживает рация. Голос агента ФБР с мягким алабамским выговором:

— У меня голубой фургон «форд» с красно-белым… массачусетский номер… выезжает на Манхэттен из туннеля Бруклин-Бэттери.

Воорт вспоминает агента, которого запомнил по вопросам на вчерашнем инструктаже: высокую большеглазую брюнетку, выпускницу Йельского университета, заявившуюся на совещание с ракеткой для сквоша и портфелем. Ее наблюдательный пункт в шестиэтажном здании юридической фирмы на Гринвич-стрит, откуда открывается великолепный вид на вестсайдское шоссе.

Она спокойна, как пилот истребителя «фантом», наблюдающий за приближением вражеских МиГов.

— Вижу погнутый задний бампер. Наклейки на бампере есть, но разобрать их не могу. Он поддает газу! Поворачивает на восток, на Парк…

Детектив Пэрди откладывает расческу.

— К нам.

Джек Лопес делает два шага к радисту, хмурится. Воорт и Микки бегут к двери.

Нет никакого резона оставаться здесь. На часах полночь, и если это тот фургон, рисунок Фрэнка Грина лишь так может обрести смысл.

За спиной они слышат крики из рации:

— Он проскакивает красный! Увеличивает скорость.

Они перепрыгивают через две ступеньки, из раций доносится треск, куртки остались на командном пункте. Если фургон будет так и дальше мчаться, он окажется на площади раньше их.

На Парк-стрит фургон не останавливается по приказу преследующей полицейской машины.

— Так Шеска сказал, что Грин не появится до завтра, да? — выдыхает Микки.

Воорт представляет себе, как кризисные команды лезут в «сломанные» грузовики за оружием, целятся с крыш, не стреляя пока на случай, если водитель окажется невезучим лихачом или пьяницей — просто человеком, оказавшимся в неподходящем месте в неподходящее время, нарушившим неподходящие законы.

На командном пункте рации будут стрекотать, как автоматы.

— Водитель в машине один! Белый мужчина.

Воорт вынимает пистолет. В лицо бьет ветер.

Завывают сирены.

Запыхавшийся Микки хрипит:

— Тебе не кажется странным бежать к бомбе?

Впереди копы и агенты выстроились в стрелковую цепь под аркой муниципального здания. Воорт присоединяется к ним в том месте, где они прячутся за полицейскими машинами, приготовившись к атаке.

— Вот он!

А фургон, когда Воорт видит его за квартал, взлетает в воздух, попав на ухаб. С грохотом обрушивается на дорогу. Потом, словно при оптической иллюзии, кажется, заваливается вперед, выправляется, и у Воорта мелькает мысль: «Он начинает взрываться», но вместо огня он видит дым из-под колес, и фургон сносит куда-то вбок.

Взрыва нет. Водитель заметил вооруженных людей. И ударил по тормозам, одновременно пытаясь повернуть, сманеврировать. Машину словно тянет в разные стороны: вбок от нажатого тормоза, вперед по инерции, вверх из-за тормозного усилия.

«Сдавайся! — мысленно кричит ему Воорт. — Сдавайся! Подними руки! Ты же увидел нас. Сдавайся!»

Повсюду сирены.

Фургон, остановившись, изрыгает черный дым выхлопа. В свете фонарей он кажется живым. Приподнимается и опускается, переводит дыхание, решает, что делать.

Воорт и Микки могут только следовать за первым броском людей в кевларовых жилетах и шлемах из взрывотехнического отдела.

Воорт знает, что не должен приближаться, но не может ничего с собой поделать. Кроме того, дверца фургона открывается.

Вылезающий человек пронзительно вопит, так что ужас в его голосе не заглушить даже сиренам:

— Не стреляйте в меня! Не стреляйте!

К тому времени, как Воорт оказывается возле машины, полицейские уже уложили водителя лицом вниз и надели наручники. Взрывотехники уже в фургоне. Воорт слышит крик:

— Нет бомбы! Нет бомбы! Здесь картины!

Теперь Воорт видит лицо водителя. Застегнув наручники, копы перевернули его на спину.

Мальчишка. Не Грин. Лет двадцати, в вязаной шапочке и заляпанной краской толстовке. Черт.

Обезумевший от страха коп орет на водителя:

— Ты чего творил?

Агент ФБР, молодой парень в темном пальто, согнулся пополам — его рвет прямо на мостовую.

Водитель оказывается художником. По его словам, час назад жена позвонила ему в ателье в Бруклине и объявила, что уходит. Он был готов на все, лишь бы добраться домой до того, как она уйдет, думал только о том, как убедить ее остаться.

— Разве брак ничего не значит? — плачет художник, когда его уводят. — Она замужем, а спит с каким-то типом.

Воорт осматривает фургон. И правда, к борту прислонены картины. Сквозь защитную пленку на верхней видны голубое небо и озеро. Солнечный день, блестящая, как стекло, вода, мужчина и женщина плывут на каноэ.

У Воорта подкашиваются ноги. Он опускается на землю рядом с фургоном, не чувствуя холодного асфальта.

Микки тяжело садится рядом.

— Меня тошнит от этой дряни, — говорит он. — Я еду домой. Где ты встречаешься с мисс Бен Хусейн?

— Микки, в Ку-клукс-клане есть вакансии.

— Я не расист, а ККК — убийцы. Но если бы кто-то из них заболел, бьюсь об заклад, она бы его лечила.

Пятнадцать минут спустя, в кабинете мэра, Аддоницио и комиссар орут друг на друга во весь голос, нос к носу; их ярость подпитана долгим ожиданием и ложными тревогами.

— Я отменяю завтрашний банкет! — вопит Аддоницио.

— Я не склоняюсь перед террористами! — кричит комиссар. С точки зрения Воорта, это звучит просто глупо, учитывая обстоятельства.

Мэр, созвавший совещание сразу после сообщения о фургоне, сидит за огромным столом и ждет, пока они выкричатся. Если Тедди Рузвельт советовал президентам ходить тихо и носить большую дубинку, то успешные мэры Нью-Йорка ходят, как слоны, и обладают длинными языками. Но сегодня Хиззонер спокойно взвешивает последствия, риск, альтернативы. Куда ни кинь — всюду клин.

— Ты не хочешь склоняться перед террористом? — рычит Аддоницио. — А я не хочу нести ответственность за гибель тысячи копов.

Комната больше Овального кабинета в Белом доме, ее размеры вполне соответствуют теории «слонов». В краю хвастунов чем больше кабинет, тем круче. Окна распахнуты. Хиззонер славится любовью к бодрящим бризам, скульптурам Фредерика Ремингтона и живописи Джорджии О'Кифф ее нью-йоркского периода. Полотна вздымающимися черными башнями 1920-х, когда она жила в городе — очертания строений славят «эпоху джаза», — висят над камином и на стенах.

Голос комиссара, низкий и энергичный, прямо-таки создан для споров. Он единственный из присутствующих не снял пальто. Для бостонца чувствителен к холоду. Мэр привел его в управление в прошлом году — чтобы «влить свежую кровь».

— Должен ли я заодно запереть все участки, пока мы не поймаем Грина? — рычит комиссар.

— Да нет же! По-моему, ты должен повесить большие плакаты «Вообще никакой защиты».

И вот тут Воорт говорит:

— У меня идея.

Он обрисовывает свой сценарий, свой «план боевых действий», и видит, как утвердительно кивает напарник. И Джек Лопес. Аддоницио не прерывает. В данном случае это значит, что он обдумывает услышанное. Хиззонер уныло таращится в окно, на Полис-плаза, один. Комиссар затихает и садится. Советник мэра по связям с общественностью проводит руками по волосам; такие манерные жесты у него бывают на самых сложных пресс-конференциях. Посредник из ФБР сует в рот незажженную трубку.

— Ну? — спрашивает мэр комиссара, когда Воорт заканчивает. — Против такого ты не возражаешь?

Комиссар резко кивает, словно выиграл спор.

— Так мы не склоняемся перед террористом.

Теперь Аддоницио.

— Я хочу, чтобы все копы не возражали, не только он. — Это о комиссаре. — Хорошая идея, Конрад.

Запах табака от незажженной трубки фэбээровца распространяется по всей комнате.

— В сущности, я собирался предложить что-то в этом духе, — говорит он. — Если мы не возьмем его завтра, придется окружать телегами все полицейские здания в городе.

— Так и сделаем, — заключает Хиззонер, — но сначала выспитесь. Ночью я добуду все разрешения. Утром вы мне нужны свежими.

— Жуткое дело, — вздыхает Аддоницио несколько минут спустя, когда они выходят из мэрии в холодную ночь. — Фургон, груженный полутонной динамита, у меня на банкете!

Микки пытается шутить, но шутка выходит плоской:

— Ну что же, Хью. Видимо, он хочет проводить тебя с шумом и грохотом.

Воорт слишком устал, чтобы просто пойти домой и уснуть, а состояние утомления миновал уже несколько часов назад. Он позвонил Джилл на сотовый; она все еще его ждет.

Через вращающуюся дверь Воорт входит в «Веронику» — новое чешское бистро в районе Трайбека. Сверкают огни, гремит чешская музыка. Большие фотографии на стенах: Прага в день ухода Советов. Бурно радующиеся чехи втыкают букеты цветов в орудия русских танков. Чехи пьют вино и поют, празднуя свободу. Чехи целуются и танцуют на главной площади Праги.

Он не видит Джилл.

Белокурая официантка в черной мини-юбке и обтягивающем белом пуловере без рукавов разносит напитки. В центре над баром висит фотография Александра Дубчека, рядом — фотография Вероники, модной модели из Праги и хозяйки бистро. Сама она сидит за дальним столиком рядом с кулинарным обозревателем из журнала «Нью-Йорк». Десять лет назад Трайбека был районом складов. Теперь это мечта градостроителя: новые дома с плоскими крышами, новыми ресторанами, новыми магазинами деликатесов, новыми детскими садами.

Воорт хмурится. «Куда подевалась Джилл?»

Заполняют бистро горластые обитатели Уолл-стрит, празднующие финансовые достижения, несмотря на общий экономический спад, давние жители района, модники, следующие указаниям ресторанных обзоров, и, наконец, соскучившиеся по родной кухне чехи.

На долю секунды Воорт ощущает знакомый зуд между лопаток. Он оборачивается.

Стена людей. Никто на него не смотрит.

— Ты в безопасности, — в голосе Джилл, сидящей на высоком табурете у стойки, звучит облегчение. — Я беспокоилась. Хотя и понятия не имею, в безопасности от чего.

В глазах ее соседа, интересного парня в костюме, узнавание. Очевидно, пытался познакомиться с ней. Красив, как актер, прилизанные черные волосы с пробором посередине. Костюм от Армани, туфли от Армани, галстук от Армани.

— Вас показывали по телевизору! — Похоже, он больше обрадован случаем поговорить со знаменитостью, чем расстроен неудачей с Джилл. — Вы — тот богатый коп, который раскрыл дело серийного убийцы в прошлом году!

Парень даже пересаживается на другой табурет, чтобы Воорт мог занять его место. В полном соответствии с «кодексом честной игры нью-йоркского парня», в новейшем стиле субботнего вечера. В ее долгом поцелуе — радость, сексуальность и прощение. Воорту сразу становится лучше. Сердце начинает биться быстрее. Он чувствует растущее желание.

— Почему мне кажется, что тебе надо выпить? — спрашивает Джилл.

— Потому что ты читаешь мои мысли.

Мягкое прикосновение ее руки рассеивает разочарование. Отрываясь от ее губ, Воорт вспоминает прочитанную в каком-то журнале статью. По мнению автора, определить, счастливы жители города или нет, можно по тому, как они проявляют любовь на людях.

В журнале приводились примеры. В Париже — да. В Москве — нет.

— Ловишь плохого парня? — весело спрашивает она, пока Воорт делает заказ: водка. Неразбавленная.

— Сегодня мы его упустили.

— Зато ты поймал девчонку.

— Тогда, может быть, я буду упускать его каждый вечер.

— Тогда, может быть, ты всегда будешь ловить девчонку.

Водка проникает в кровь, растекается по телу, помогает расслабиться, придает легкомыслия. Они держатся за руки, болтают об оформлении бистро, заказывают маленькие овощные клецки, и по крайней мере на мгновение Воорт может забыть о Грине и Шеске. Они сидят так близко, что бедра соприкасаются, и, как всегда, когда она рядом, его охватывает жар.

Джилл ложечкой собирает взбитые сливки с кофе по-ирландски, слизывает остатки с уголка губ и говорит с большей деликатностью:

— Ты так и не сказал мне, что ты думаешь о нашем разговоре в тот вечер.

Имеется в виду признание, что она замужем. Воорт на мгновение вспоминает водителя фургона. Женатого художника, которому изменяет жена.

— Я не думал об этом. Не было времени.

— Он сегодня звонил.

Воорт понимает, что она говорит о муже. Еще один кусок реальности вторгается в романтику.

— Сказал, что у меня изменился голос, — продолжает Джилл.

— Так обычно бывает.

— Мне казалось, ты сказал, что такого с тобой не бывало.

— Я знаю массу людей, с кем бывало.

— Это неодобрение? Что ж, ты здесь. Он сказал, что не сможет скоро приехать. — Джилл внимательно смотрит на Воорта. — Сказал, что в Африке, в Руанде, начались бои и начальство посылает его руководить помощью. По-моему он чувствует, что здесь что-то не так. Сказал, что скучает по мне. Спросил, не могла бы я с ним поехать.

— Что ты ответила?

— Что у меня слишком много работы здесь.

— Это так?

— Нет.

Воорт допивает водку и делает бармену знак принести еще.

— Я не собираюсь указывать тебе, ехать или нет.

— А я разве тебя об этом просила? Нет, и не имею права просить. — Теперь она кажется взволнованной. — Ведь это я замужем, а веду себя как влюбленная школьница. Ничего не понимаю. Все должно быть легко, так он мне всегда говорил. Но это не так. Я чувствую себя такой… — Она хмурится, подбирая подходящее слово. Наконец оно находится: — Невинной.

— Все невинны, когда происходит что-то странное, — отвечает Воорт. И добавляет: — А возможно, и виновны.

— Пойдем в постель, — говорит она. — Нам ничего не надо решать. Даже не надо говорить.

Воорт отстраняется. Джилл так красива и страдает по-настоящему. Трудно быть логичным или высоконравственным и помнить о принципах, когда чувствуешь ее запах. Музыка словно звучит громче, а за зеркальным окном, которое кажется далеким, мимо проносится красный вращающийся маячок на крыше полицейской машины — копы торопятся туда, где преступление.

В зеркале за спиной какое-то движение, словно кто-то шел к ним, но внезапно отвернулся.

— Думаю, я навещу сегодня Мэтта, — говорит Воорт. — Я совсем забросил его, а у тебя теперь все будет хорошо и бояться больше нечего. Кроме того…

Он вовремя останавливается: чуть не сказал, что через несколько часов надо будет вернуться на работу. И переводит все в шутку:

— Кроме того, если я пойду домой, а не к тебе, никто не будет знать, где меня найти, и я смогу наконец поспать. Хочешь, пообедаем в понедельник? — «Если ты не уедешь».

— Я думала, мы завтра вечером пойдем на банкет Аддоницио.

Воорт лжет:

— Я не пойду на банкет. — И говорит правду: — Буду работать.

— При таком режиме работы вам могли бы и побольше платить! Родной мой, — нежно добавляет она, словно они свободны в своей любви, — у тебя измотанный вид. Давай-ка отправим тебя спать.

На улице, делая знак такси, Воорт вдруг понимает, что смотрит на дверь бистро.

«Таким же параноиком казался Мичум в тот вечер, когда его убили».

По дороге домой в такси он время от времени начинает высматривать Шеску или следующую за ними машину. Напрягается всякий раз, когда видит фургон.

— В понедельник вечером, — повторяет, как обещание, Джилл, выходя из машины и потягиваясь. Эффектное зрелище. — Ты уверен, что не хочешь остаться?

— Уверен. К понедельнику я отдохну.

Джилл целует его в губы.

— Может, к началу понедельника ты и отдохнешь, но к концу отдохнувшим уже не будешь.

Она исчезает в подъезде. Шофер поворачивается и качает головой. Молодой парень в летней рубашке, потому что в такси по-настоящему жарко.

— Всю жизнь мечтал, чтобы меня позвала такая женщина, — говорит он с завистью. — А вас позвала — и вы не пошли. Надо же!

Воорт называет ему адрес своего дома.

— По дороге, — говорит он, — держись боковых улиц. И побольше поворотов.

На Тринадцатой улице все тихо, но когда такси останавливается, от дома сразу же отъезжает зеленый фургон. Воорт, нахмурившись, смотрит на номера. Он совершенно уверен, что в ту ночь Шеска не провожал Мичума до бара «Колльерс». А значит, Мичума скорее всего ждали в гостинице.

С колотящимся сердцем он вставляет ключ в замок.

Но в доме все спокойно. Судя по количеству курток на вешалке в передней, у него гостит сейчас восемь или девять родственников. Воорт на цыпочках заглядывает в пару спален и в третьей находит нужного человека — кузена по имени Пол Воорт, детектива из отдела по борьбе с наркотиками. Ему двадцать шесть лет, и он из речных Воортов. Уже дважды награжден за храбрость, холост, а подружка живет у реки Кротон. А еще он был среди Воортов, которые два дня назад заявились в контору Шески.

Воорт объясняет, что ему бы хотелось, чтобы по крайней мере следующие несколько дней кто-нибудь из семьи приглядывал за кварталами вокруг городского дома.

Пол хмурится:

— Считаешь, он полезет за тобой сюда?

— Он устраивает пожары. Организует несчастные случаи. Либо кто-то торчит на улице, либо вы все уезжаете. Иначе мне будет неуютно оттого, что здесь находятся родственники.

— Договорились. — Пол вылезает из-под одеяла, зевает и тянется за сложенными брюками. — Завтра меня не будет. Сейчас сделаю пару звонков. Думаю, Питер подъедет через час. И Тайни. Завтра мы должны были красить магазинчик Марлы, но, черт побери, это может подождать до следующей недели.

— Арестуй Шеску, если увидишь, — говорит Воорт. — Теперь имеется федеральный ордер.

— За Мичума?

— За незаконное прослушивание телефонных разговоров.

— Как сказал тот тип из Внутренней налоговой службы, который взял Капоне: «Это для начала».

На площадке третьего этажа Воорт слышит, что в комнате Мэтта работает телевизор. Свет выключен. Больной сидит в постели и смотрит «Нью-Йорк-один», местный новостной канал.

— Я придумал себе новое дело, — ухмыляется Мэтт.

— Какое?

— Отправиться завтра на гулянку — с тысячей детективов, выпивкой, красотками и музыкой. Ты не в курсе, ничего подобного не намечается? У меня не будет процедур до четверга.

— Конечно, я тебя возьму. — Завтра он придумает предлог.

— Правда?

— Мы скажем всем, что ты работаешь под прикрытием в Институте исследований раковых заболеваний.

— Под прикрытием или под одеялом? Смотри! Это запись интервью с твоим боссом!

Упав в кресло возле кровати, Воорт смотрит, как журналист в студии болтает с Хью Аддоницио. Поскольку Аддоницио весь день провел в Полис-плаза, один, запись, вероятно, сделана пару дней назад.

— Он рассказывал о своих старых делах, — поясняет Мэтт. — Готти. Галло. Но истории твоих ребят интереснее.

— Это потому, что мы врем.

На экране Аддоницио выглядит расслабленным, излучающим силу. Совсем не похож на обеспокоенного человека, которого Воорт видел сегодня. Журналист жадно слушает.

— Будет просто небольшая вечеринка, — говорит Аддоницио.

— Небольшая? Когда уходил на пенсию предыдущий главный детектив Нью-Йорка, пришли две тысячи человек. Насколько я понимаю, могут заглянуть кое-какие знаменитости. Все, кому вы помогли за эти годы.

Репортер называет популярную кинозвезду и бывшего мэра, который теперь ведет ток-шоу на Пятом канале.

— Мне неудобно об этом говорить. Я понятия не имею, придут ли они, а они дорожат неприкосновенностью частной жизни.

Запись заканчивается, и камера показывает студию в прямом эфире.

— Завтра вечером полицейские нашего города провожают на заслуженный отдых с одного из лучших, самых любимых руководителей в истории города. Нам будет не хватать вас, Хью Аддоницио. Оставайтесь с нами на…

Мэтт выключает телевизор.

— Ты безобразно выглядишь, — говорит он.

— Это все освещение.

— Надеюсь, то, чем ты занимался, было забавным. Хочешь лечь? А я сяду в кресло и буду тебя развлекать. Знаешь анекдот о двух пациентах?

— Хочешь, на неделе поплаваем на каяке?

Мэтт светлеет.

— Еще бы, и меня больше не укачает. Да, да, в тот раз меня просто укачало, и химия тут ни при чем. Обычная морская болезнь. Кстати, о болезнях, почему ты пришел не с доктором?

— Решил отпустить ее на ночь и навестить тебя.

— Очаровательная женщина. Ты это серьезно — что возьмешь меня на банкет к Аддоницио?

На улице раздается негромкий хлопок, возможно, стрельнул двигатель машины. Воорт прислушивается. Потом решает подождать на улице, чтобы не уснуть до приезда родственников.

«В какой-то мере я надеюсь, что Шеска появится прямо сейчас».

— Если я пойду, то и ты пойдешь, — отвечает он Мэтту.

Глава 22

Южный Крест тускнеет. Восходящее солнце озаряет купол небес. Свет тянется к востоку, окрашивает облака розовым цветом, освещает вздымающийся из океана массивный черный конус застывшей лавы. В прозрачной воде резвятся дельфины. Рассвет настолько же прохладен, насколько жарким будет день.

На Лупе, поднявшейся на палубу прогулочного катера, надеты шорты хаки и такая же рубашка. Солнцезащитные очки висят на черном шнурке. Кепка защищает от экваториального солнца. Она загорелая, а в руках — ружье.

— Милый, пора стрелять собак.

Шеска прижимается к подушке. Руки мнут простыню.

— Знаешь, что в этом деле самое худшее? — спрашивает она, когда они залезают в лодку у кормы катера и он разворачивает нос к острову. — Я люблю собак, но с ними иначе не сладить. Они не доверяют нам, не дают увезти себя с острова. Когда сотрудничать не получается, остается один выход — пуля.

Они заметили животное вчера, когда бросили якорь в гавани. Ирландский сеттер, бывший когда-то домашним, а теперь одичавший, яростно лаял, мечась по черному песку. Он хотел дружить. Но сбежал, когда люди высадились.

Поэтому они вернулись на катер, занимались любовью, а когда стемнело, сидели на верхней палубе и смотрели на звезды. Геркулес, собачья звезда Сириус, Южный Крест. Дома они не видны.

Джон Шеска вздрагивает во сне, словно услышал два быстрых выстрела.

Он смотрит вниз. У умирающего пса лицо Мичума. Ноги дергаются, словно животное пытается бежать, но связки порваны. Оно не может двигаться.

Мичум говорит:

— Я спрятал копии материалов.

— Ты лжешь.

— Воорт найдет тебя. Твои фотографии будут во всех газетах.

Шеска трясет животное. Мичум кричит от боли.

— Куда ты дел материалы? — спрашивает Шеска.

Мичум только улыбается:

— Теперь собаки будут стрелять тебя.

Шеска просыпается весь в поту.

Звонит будильник. На мгновение он сбит с толку: экваториальная жара сменяется плинтусным радиатором в мотеле, запах эвкалиптов — ароматизатором «Пайн сол», а облака превращаются в разводы на потолке.

«Я в мотеле «Полинезия»».

Генерал Грант говорил, что удача приходит к тем, кто к ней готов. Шеска приготовился еще две ночи назад. Закончив разговор с Воортом, он наведался в схрон на Манхэттене, забрал оружие, средства связи, деньги, одежду и грим, потом отправился в Куинс и нашел мотель с видом на мишень Фрэнка Грина.

«Принимают случайные пары, гостей банкетного зала, а возможно, и проституток».

Постель неплоха, номер чистый. На полу дешевый оранжевый палас. На стенах цветные фотографии: пирамиды и Эйфелева башня. Приезжайте в Куинс посмотреть мир! Шеска босиком подходит к окну и смотрит на улицу. Все спокойно, но к вечеру окрестности могут превратиться в поле боя.

«Если полиция не появится, я по крайней мере попытаюсь его остановить».

С третьего этажа открывается вид на пересечение недавно названного бульвара Мойнэхен и Восемьдесят девятой улицы — торговой полосы, выходящей на жилой район. На шестиполосном бульваре там и сям расположены заросшие травой «островки безопасности» с парковыми скамейками и деревьями. Прямо напротив мотеля — бензоколонка «Шелл», граничащая с обнесенной оградой парковкой банкетного зала «Парфенон», где в двенадцать должен начаться банкет в честь ухода Аддоницио на пенсию.

«Если только Воорт не добился отмены».

Банкетный зал — двухэтажное здание в средиземноморском стиле, оштукатуренное, выкрашенное в розовый, как фламинго, цвет, с дорическими колоннами по фасаду. Ки-Уэст и Дельфы. По ночам фонтан на подъездной дороге в форме подковы подсвечен голубым, зеленым и красным. По бокам от главного входа установлены гипсовые статуи Аполлона и Дианы. По всей длине второго этажа идет балкон, ограда из кованого железа увита «виноградными лозами».

Если заминированный грузовик взорвется в пятидесяти футах от входа, стеклянная стена танцевального зала разлетится, как шрапнель из мины направленного действия. Мелкие кусочки цемента будут сечь человеческие тела, а черепичная крыша рухнет на уцелевших.

«Почему нигде не видно полицейских наблюдателей?»

Шеска в бинокль осматривает квартал. Магазин открыток, гастроном, кондитерская, круглосуточный супермаркет. Пара медицинских кабинетов.

«Возможно ли, чтобы Воорту настолько застила глаза ненависть ко мне? Настолько, чтобы не воспользоваться материалами? Вчера на стоянке была пара неприметных «шеви», но это нормально, когда детективы устраивают вечеринку».

В квартале слева от логова Шески — тоже напротив банкетного зала — есть маленький городской парк.

В восемь тридцать, беспокоясь все больше, он придвигает к окну кресло, разворачивает первый из купленных вчера сандвичей, открывает термос с водой и разделяет вид из окна на секции. Внимательно разглядывает их одну за другой.

На улице сеет редкий дождик, туманно, холодно, немного попахивает горелым. Немногочисленные жители окраин, работающие по воскресеньям, — манхэттенские рабочие, продавцы, канцелярские трудоголики или телевизионщики, — держат зонтики и сутулятся, защищаясь от ветра, раздувающего полы плащей. Они бегут к крытым автобусным остановкам или станциям подземки. Все на редкость обыденно; даже Шеска не сразу соображает, что видит некоего «трудягу» во второй раз. Несколько минут назад этот человек спустился в подземку и, наверное, вышел, пока Шеска изучал другую секцию. Теперь он выходит из кондитерской и идет к подземке — снова.

Шеска направляет бинокль на вход в метро. Через несколько минут человек выходит из подземки и все тем же твердым шагом идет по кварталу в другую сторону. Шеска расслабляется. Копы.

И тут он замечает женщину в коричневом плаще. Несколько минут назад она вошла в метро. Теперь она снова на улице.

Еще и ФБР?

Вполне возможно.

Шеска уже готов поверить, что торжество отменено, но замечает, как пурпурный грузовик с надписью «Манчинис кейтеринг» на кузове сворачивает на парковку «Парфенона» и, кренясь на выбоине в асфальте, подъезжает задом к крытому грузовому входу на северной стороне здания.

Шеска хмурится.

«Неужто они все равно устроили праздник?»

Через пятнадцать минут грузовик уезжает, но, проезжая выбоину, качается меньше. Значит, сейчас он тяжелее, чем когда приехал, а не легче.

Из зала вывозят ценное оборудование.

Шеска улыбается.

— Отлично, Воорт, — произносит он вслух, понимая план.

Дождь усиливается.

Шеска отпирает небольшой алюминиевый ящик, который забрал на Манхэттене, и начинает собирать снайперскую винтовку с глушителем вроде той, какую привозил в Массачусетс, когда пытался убить Фрэнка Грина. Если сегодня Грин появится, а полиция его проглядит, Шеска их подстрахует. Он постоянно тренировался в стрельбе и знает, что сделает по крайней мере два выстрела из окна и успеет сбежать прежде, чем кто-либо поймет, откуда стреляли.

«А еще, если будет неразбериха и беспорядочная стрельба, мне, может, и повезет.

И я уберу Воорта».

На Манхэттене, куда погода с запада приходит раньше, чем в Куинс, дождь слабый, но ворвавшийся в город после бури холодный фронт повредил систему электроснабжения в Нью-Джерси. Воорт стоит в центре гигантской полицейской стоянки на пирсе номер 42, который некогда обслуживал большие круизные лайнеры, а теперь подставляет потрескавшиеся бока седому, холодному Гудзону. Обычно Воорт приходит на реку ради каяка. Сегодня он изучает машины. Они всех марок и моделей, конфискованные у владельцев, нелегально перевозивших на них наркотики или просто не оплачивавших штрафы.

Машины предназначены для аукциона.

— Мне нужна старая, — говорит Воорт стоящему рядом полицейскому — охраннику стоянки. — Но чтобы на ходу.

Дрожащий полицейский, объемистое брюшко которого не скрывает даже накидка, явно возмущен, что его вытащили из теплого кабинета.

— Как вы ухитрились получить машину? У меня дома сломанная «тойота». Неужто копам начали давать машины? Как мне получить?

— Мне наплевать на кузов. Но она должна бегать.

— Откуда мне, черт побери, знать, которая из них бегает? Их привозят и увозят на буксире.

Воорт останавливается на хэтчбеке «аккорд» 1989 года с пробегом сто пятьдесят тысяч миль. На правой пассажирской дверце вмятина от аварии. Внутри все пропахло табаком, обивка прожжена. Но мотор запускается сразу же, и радио работает, поэтому по дороге в Куинс можно послушать новости по Си-би-эс.

Охранник наклоняется к открытому окну:

— Вы могли взять любую машину и даже не посмотрели на спортивные? У меня на южной стороне есть красный «порше», совсем новенький.

Воорт видит, как в пятидесяти футах от него Микки выезжает на потрепанной зеленой «хёндэ». Джек Лопес, руководитель сегодняшней операции, выбрал «камаро» 1994 года, которая с трудом завелась.

— Люди будут приходить за машинами весь день, — говорит Воорт охраннику. — У всех будут бланки заявок. Дайте им то, что они хотят.

Он подписывает бумагу, но охранник упорствует:

— Да бросьте. Чё вы с ними сделаете-то?

— Завтра вернем обратно, — отвечает Воорт.

Но думает при этом: «Если их не взорвут нынче вечером».

К десяти утра воскресные трудяги с Мойнихен-авеню исчезли. Самые отважные домохозяйки, не боящиеся дождя, бегут в супермаркет. Две дюжины подростков с книгами — возможно, с подготовительных курсов в какой-нибудь колледж — врываются в метро. Люди выгуливают собак. Тем временем «аварийная бригада электриков» начинает огораживать часть тротуара напротив «Парфенона». Хорошо, думает Шеска. Вечером там не будет пешеходов.

Замеченный им раньше человек теперь — в каске и униформе — работает вместе с аварийщиками.

Пара городских «озеленителей» подъехали на грузовике цвета хаки, принадлежащем Управлению мест отдыха. Они то ли правда бездельничают, то ли под видом лодырей высматривают на улице Фрэнка Грина.

Шеска понятия не имеет, работают ли настоящие озеленители по воскресеньям.

«Ну же, Фрэнк, посети квартал еще разок, разведай обстановку. Влипни сейчас».

Внезапно Шеска застывает. В дверь стучат.

Из коридора доносится женский голос:

— Сеньор, можно у вас убраться?

«Это действительно горничная?»

Шеска берет со столика у окна «глок» 38-го калибра.

— Нет, спасибо!

Еле слышная музыка, вероятно, из установленного на тележке горничной транзистора, затихает вместе со скрипом тележки.

«Или это просто уловка, чтобы я расслабился, и они сломают дверь?»

Но никто не пытается войти, и Шеска возвращается к окну. Уличное наблюдение на удовлетворительном уровне, пора переходить к следующей задаче: понять, безопасно ли ему выйти.

«Есть ли у копов описание не только Грина, но и мое? Велел ли им Воорт искать меня тоже?»

Шеска в общем-то считает, что обманул Воорта, заявив, что покидает Нью-Йорк, но проверить не помешает.

Он сосредоточивается на бригаде электриков и, следя за их взглядами, старается определить, на кого из прохожих они обращают особенное внимание.

Но электриков, похоже, интересуют люди ростом ниже Шески, черноволосые, с более тонкими чертами и легким сложением. Вроде Фрэнка Грина.

Шеска переносит внимание на пешеходов, выбирая такого, кто похож на него. Широкие плечи, короткие волосы, широкий лоб, круглое лицо.

Электрики даже не смотрят на этого человека. Он идет мимо паркового грузовика, и людям в кабине, похоже, нет до него дела.

«Я могу выйти».

Впрочем, есть только один способ убедиться наверняка. Способ опасный, и прибегнуть к нему надо сейчас. Если агенты ФБР или люди Рурка его ищут и у них есть составленные на компьютере варианты внешности, рано или поздно они вполне могут заявиться сюда. Тогда бежать уже будет поздно.

Сначала Шеска запирает винтовку. Прошло десять лет с тех пор, как он сталкивался с обученными врагами, но инстинкты остры, а гнев сосредоточен. Он даже возбужден, чувствуя, как быстрее бежит по жилам кровь.

Шеска отвергает обличие бизнесмена: темный костюм и кудрявый парик. В этой части Куинса по воскресеньям канцелярские крысы, отправляющиеся на Манхэттен, одеваются небрежнее: дорогие джинсы, куртки, новенькие трикотажные рубашки. Отказывается он и от полицейской формы. Она может пригодиться позже.

Одежда рабочего, однако, именно то, что надо.

Надеваются причиняющая боль локтевая шина и запачканная светло-коричневая форма с нашивкой «Винни» на рубашке. Такая же куртка на молнии и каштановый парик, который он носил, когда селился в мотель. Образ довершают ботинки на резиновой подошве и непромокаемая накидка такого же тускло-коричневого оттенка. «Глок» отправляется в нагрудную кобуру.

Когда Шеска выходит в коридор, из номера через две двери от него высовывается горничная.

— А теперь, сеньор, убрать ваш номер?

— Пожалуйста, не трогайте.

Шеска вешает на ручку двери табличку «Не беспокоить» и уходит под дождь. Лучше бы не покидать мотель, но, надо признаться, ему нравится, как усиливаются чувства, как ускоряется сердце, когда он уходит из-под защиты мотеля, когда оказывается на театре военных действий.

Спокойным шагом скучающего воскресного рабочего Шеска идет прямо мимо копа-«мамочки», которая, похоже, не замечает его, даже, судя по отражению в залитом дождем окне химчистки, не поворачивается, чтобы посмотреть ему вслед.

В супермаркете, где делает покупки еще одна «мамочка», Шеска-покупатель выбирает яблоки «грэнни Смит» (женщина-коп рядом осматривает сливы и груши). Еще он покупает в дешевой аптеке стабилизатор напряжения — вещь действительно нужную на случай перебоев с электричеством. В номере остался миниатюрный сверхсовременный радиосканер «Зенит QH-76», разработанный специально для НАОУ, чтобы пробиваться через глушители в частные цифровые радиочастоты, какими пользуются искушенные террористы. И антитеррористические подразделения ФБР. Референт Пит принес оборудование в самом начале, когда Вашингтон еще финансировал проект и они получали все, что считали необходимым. Когда проект закрывали, Шеска доложил, что прибор утерян.

Они его так и не отдали.

Теперь, нагрузившись покупками, он подходит к кассе как раз перед чернокожим копом в гражданской ветровке, чувствуя его взгляд на спине.

Кассир — мальчишка с торчащими волосами и маленькой сережкой в правом ухе — одобрительно кивает, укладывая стабилизатор в сумку.

— Умно купить такую штуку, приятель, когда надвигается такой ураган, — говорит он. — Слыхали, пол-Пенсильвании осталось без электричества?

— Из-за парникового эффекта погода сходит с ума. — С этими словами Шеска поворачивается к стоящему позади копу, дерзко глядя ему прямо в лицо. — Ведь это люди вроде нас, вас и меня, и наша неэкономная энергетическая политика порождают такие бури, вы не думаете?

Коп закатывает глаза.

— Эль-Ниньо, — отвечает он.

«Его не ищут!»

Но когда Шеска возвращается в мотель, ему не нравится, что администратор как-то нервно выскакивает из кабинета ему навстречу. А пистолет под накидкой, и вытащить его будет трудно.

— Мистер Пейн?

Она молодая, хорошенькая — и оглядывается на кабинет. Шеске не видно, кто там сидит, но кто-то там есть.

— Меня зовут Шейла?

— Я спешу.

— Один наш постоялец? — У нее все фразы звучат как вопросы. — Он спрашивает, не согласитесь ли вы поменяться с ним номерами? Он говорит, что провел в этом номере первую брачную ночь? Говорит, у него романтические воспоминания?

Дождь захлестывает навес, где они стоят.

— Я обещала ему спросить? — вздыхает Шейла.

Все чувства Шески напряжены. Что это? Уловка, чтобы попасть в номер? Или номер необходим копам для наблюдения?

— Мне нужен этот номер. — В голосе раздражение человека, который не любит, когда его беспокоят по пустякам.

— Как долго вы останетесь у нас? — спрашивает горничная, явно предпочитая, чтобы он поскорее съехал. Надо думать, ей предложили большие чаевые, если он согласится на обмен.

Шеска направляется к лестнице. Дождь усиливается.

— Пока жена не пустит меня домой, — отрезает он.

В час дня, пока спецы из антитеррористического отдела разогревают на кухне банкетного зала консервы, Воорт в главном танцзале, превращенном в командный пункт, инструктирует полдюжины агентов ФБР, только что приехавших в «грузовике с продуктами». Все участвующие правоохранительные органы согласились, что по политическим и пропагандистским причинам официально сегодня главную роль будет играть полиция, а Джек Лопес из антитеррористического отдела уладит все проблемы с ФБР.

— Сегодня рано утром, — говорит Воорт, без колебаний уступивший руководство операцией более опытному Лопесу — во все участки по электронной почте разосланы сообщения, что банкет отменяется из-за аварии на водопроводе. Поэтому детективы сегодня не появятся.

Один из агентов, женщина из Алабамы, которая вчера заметила фургон в туннеле Бруклин-Бэттери, спрашивает:

— А если о сообщениях узнают журналисты? И опубликуют?

— Отмененный банкет и сломанный водопровод в банкетном зале вряд ли привлекут внимание.

Слышно, как внизу сотрудники антитеррористического отдела таскают в «грузовик с продуктами» лучший фарфор «Парфенона», финансовую документацию, скульптуры и картины, мебель. Все вывозится до завтра.

— Все здание в нашем распоряжении, — говорит Воорт агентам, указывая на прикрепленные к пробковой доске чертежи и подробные наброски квартала и ближайших улиц. — Внизу бар, атриум, гардероб, зал для небольших банкетов. Наверху главный зал. Кухня и контора в цокольном этаже. Раздевалка для персонала тоже.

Включается аудиосистема, латиномериканская музыка так гремит, что пара агентов морщатся. Обычно работающая в «Парфеноне» панамская группа играет громко, объяснил совладелец зала, поэтому и полиция включила звук на максимум.

Когда откроют окна, соседи подумают, что внутри все нормально.

— Благодаря коллегам из ФБР мы получили картонные силуэты из вашего тира, и вечером их установят за окнами. Будет казаться, что здесь много людей. Городские автобусы направили в объезд бульвара Мойнэхен. Поезда метро будут следовать без остановки, как и экспрессная линия, в результате, м-м, затопления из-за дождя. Сотрудники антитеррористического отдела, переодетые в сотрудников службы газа, закроют все магазины, которые еще будут работать, в шесть, сославшись на утечку газа. Бензозаправку тоже закроют, но свет оставим. Дождь и ограждение поперек улицы отпугнут пешеходов. Мы организуем поток пар, «гостей», коллег, которые будут заходить в банкетный зал и снова выходить, кружа по кварталу. В припаркованных на улице машинах будут сидеть агенты ФБР и копы. Большую проблему создадут штатские на машинах, поэтому мы хотим, чтобы они проезжали не задерживаясь. Если Грина заметят, как только он заедет в огражденный сектор, движение позади него будет остановлено.

— А как же машины, проехавшие перед ним? — спрашивает агент из Алабамы. — Не окажутся ли они в ловушке, если дело примет нежелательный оборот?

— В половине машин будут сидеть полицейские в штатском. Мы стараемся свести риск для гражданских к минимуму, — вздыхает Воорт, — но тут как с любой полицейской операцией. К сожалению, когда полиция пытается устроить ловушку для преступника, невозможно совершенно исключить риск. В конечном счете мы блокируем два квартала. Когда Грин появится, мы захлопнем ловушку. Те, кто будет на улице: если заметите фургон, доложите, но сделайте вид, что не обратили внимания. Оставайтесь на месте, пока не получите приказ. Мы хотим дать штатским время уйти. Пусть транспортный поток задержит Грина естественным образом. Светофоры будут действовать синхронно. Когда получите «добро», приближайтесь с обеих сторон. Любое его внезапное движение может означать, что он тянется к кнопке. Любое быстрое движение — и стреляйте.

— А что делать тем, кто будет в здании? — спрашивает женщина.

— Ждать инструкций. И никому не выходить без пуленепробиваемого жилета. Не хотелось бы, чтобы кого-нибудь случайно подстрелили.

После инструктажа Воорт берет свою порцию сосисок с бобами на бумажной тарелке и банку апельсиновой газировки и направляется к складному стулу в углу, откуда открывается вид на залитую дождем улицу.

Подходит Микки, забавно смотрящийся в накрахмаленной белой форме официанта. Волосы в идеальном состоянии. Он снял драгоценности: часы и кольцо Благотворительного общества детективов.

— Чем больше я обо всем этом думаю, тем больше жалею, что ты не раздал заодно и портреты Шески, — говорит он.

— Я уже говорил. Сначала Грин.

— Но если Шеска действительно здесь, он может…

— Я не хочу отвлекать людей, — прерывает Воорт. — Ты знаешь, как трудно найти даже одного человека. Не хочу сбивать их с толку двумя.

Еда безвкусная, но он заставляет себя есть, чтобы поддержать силы. После двух банок газировки в горле по-прежнему сухо.

«Если вы ошибетесь, вас всю жизнь будут мучить кошмары», — сказал Шеска.

Микки, прикончив сосиску, спрашивает:

— Что за книги ты отправил в кабинет?

— Те, которые читает Шеска. Которые все время цитирует Рурк. Я открыл Черчилля на части, которая называется «Война на два фронта».

— Это когда страна воюет с двумя врагами одновременно?

— Во Второй мировой войне немцы сражались с Англией на западе и с Россией на востоке.

— Вот и у тебя то же самое, Кон. Два врага одновременно.

Воорт отправляет в рот последний кусок сосиски. Музыка все громче. Кроме труб, звенят тамбурины. Мелодию переполняет латинское веселье.

— Н-да, — мрачно соглашается Воорт. — Шеска и Грин. Моя война на два фронта.

В три Шеска видит из окна, как школьники возвращаются со своих подготовительных курсов. Видимость становится все хуже, а дождь все сильнее. В четыре исчезают смутные силуэты мамаш, заканчивающих с воскресными покупками. В пять, когда «электрики» начинают перекрывать квартал, снова появляются папаши-рабочие, а из подземки начинают выбираться туристы, днем посещавшие музеи и театры Манхэттена.

— Проклятый дождь! Теперь еще и улица обледенела, — неразборчиво из-за усиливающихся помех произносит голос из сканера. — Скользко, ходить невозможно.

Движение на улице прекращается, и слуха Шески достигают автомобильные гудки. Из-за гололеда на бульваре Мойнэхен произошла авария.

В семь парковку начинают заполнять конфискованные машины: прибывают «гости». Банкетный зал сверкает огнями, но дождь все усиливается, и разглядеть что-либо становится почти невозможно. Шеска различает людей за прозрачными занавесками, потом, заметив, что они не двигаются, понимает, что это вовсе не люди.

Время от времени в «Парфенон» забегают спасающиеся от дождя пары. Через несколько минут они снова появляются на улице. Очень умно.

Из банкетного зала доносится рок-н-ролл. Музыка смешивается с неразборчивыми из-за помех сообщениями по радио. Копы и фэбээровцы используют четыре канала: один для наблюдателей, один для снайперов, один для взрывотехнического отдела и штурмовой группы антитеррористического отдела, которой было поручено захватить фургон. Последний канал — для медиков.

Время банкета!

Шеска, обученный часами лежать неподвижно и наблюдать, может следить за рацией и вернуться в тот день, когда у него с Мичумом все разладилось. Был погожий, солнечный день, когда Мичум с мрачным видом вошел к нему в кабинет.

— Полковник, можно задать вопрос? Какое бюро в Вашингтоне получает нашу информацию?

В голове Шески срабатывает сигнал тревоги. Он выпрямляется в кресле, переплетает пальцы, потом берет из банки леденец и аккуратно разворачивает.

— Ты знаешь, что все засекречено. Зачем спрашивать?

— Потому что в новостях ни разу ничего не было об арестах этих людей. Я говорю о самой первой группе. Была масса времени, чтобы их прихватить.

— Хочешь конфетку?

— Спасибо, нет.

— Вашингтон не объявляет о своих делах. Все засекречено.

Шеска помнит, как мысленно уговаривал Мичума: «Уходи. Не хочу, чтобы пришлось причинить тебе вред». И как Мичум упрямо качал головой.

— Но когда кого-либо арестовывают за штуки, которые мы расследуем, это всегда сенсация.

— Может быть, это была местная сенсация.

— Нет, я изучил отчеты. Об этих людях ничего нет.

Голос из сканера отвлекает Шеску от воспоминаний:

— Южный угол? Как видимость?

— Ужасно, — отвечает голос Воорта, — это… — Остальное тонет в помехах.

«Южный угол внизу».

Шеска смотрит вниз. Видна фигура под зонтом. Воорт.

«Он здесь».

Шеска пользуется оптическим прицелом винтовки, чтобы лучше разглядеть Воорта. Через перекрестье прицела кажется, будто до копа всего несколько дюймов. Шеска борется с желанием выстрелить. Снова погружается в воспоминания: вот у себя в кабинете он указывает Мичуму на мягкое кресло. Морщится, словно ему неловко, что Мичум упустил что-то очевидное.

— Мичум, подумай, — говорит он бывшему ученику. — Выявленных не трогают. Выясняют их контакты. Это азы. Ты меня удивляешь. И с какой это стати ты проверяешь старые объекты? У тебя достаточно работы с новыми.

На улице Воорт куда-то уходит.

Шеска переключает каналы на сканере и слышит голоса снайперов:

— Кто-нибудь прихватил лишние перчатки? У меня руки мерзнут.

— Шутишь? Ты не взял перчатки?

В ноздри Шеске ударяет сырой, холодный запах дождя. Когда он подходит к окну, бахрома шторы тянется к его колену от статического электричества. Память снова возвращает его в кабинет. Мичум выходит, потом входят остальные. Он до сих пор слышит вспыхнувший тогда спор.

Пит:

— Пока он проверяет только первую группу, но что, если он доберется до людей, в отношении которых мы приняли меры?

Лора:

— Нам не следовало говорить ему, что Вашингтон возобновил проект. Надо было посвятить его во все с самого начала. Полковник, давайте дадим ему шанс.

С улицы доносится грохот — столкновение на бульваре Мойнэхен: грузовик службы доставки въехал в зад пикапа. Крики. Автомобильный гудок — и снова грохот. На этот раз автобус из Атлантик-Сити — с рекламой казино — врезался в грузовик. Движение останавливается.

В воспоминаниях Шески Чарли отвечает Питу и Лоре:

— Надо было либо солгать ему, либо вообще не браться за дело. Он бы никогда не согласился.

Стук в дверь возвращает Шеску в настоящее. Горничная:

— Можно разобрать постель?

— Нет! И не приходите больше!

В коридоре ворчат, что-то вроде «не дает работать». А в воспоминаниях Чарли говорит:

— Полковник, я прослушивал его телефон, как вы хотели. И послежу за ним, когда он уйдет.

Неожиданно из сканера раздается не заглушаемый помехами голос полицейского:

— Это он! Он! Фрэнк Грин! Северная сторона!

Шеска отворачивается от окна. Мичум забыт. Все чувства напряжены. Он весь в настоящем.

Разум, как обычно в бою, действует на уровне инстинктов, сокращая мыслительный процесс до долей секунды. Шеска откладывает винтовку, потому что при такой видимости она бесполезна. Первоначальный план не годится. Надо взять «глок» — полицейское оружие. Если он выстрелит, если произойдет «несчастный случай» и следователи обнаружат пули, они скорее всего решат, что пули выпущены из личного оружия какого-нибудь копа. Никто не удивится, когда этот коп не захочет признаться.

Он уже давно не был в таком ладу с собой. Все прекрасно, просто замечательно. Внезапно Шеска понимает, что прилив возбуждения никак не связан ни с Воортом, ни с Мичумом, ни даже с Лупе. Это существовало в нем задолго до того, как все они вошли в его жизнь. Шеска уже собирается уходить, когда сканер засекает местоположение первой из сегодняшних мишеней. Он чувствует себя чудесно, совершенно живым, в своей стихии — в бою с неравными шансами.

Хватая водонепроницаемую куртку, Шеска понимает на каком-то подсознательном уровне, ощущая это скорее как вспышку удовлетворения, чем настоящую мысль, последний элемент, который удержал его здесь и который в конечном счете обусловил решение не отказываться от проекта: «Мне это нравится».

Все дело в том, понимает он, ощущая животную непосредственность, которая приходит к нему только в бою, что для человека с правильной психологической установкой (его установкой) война — единственное в жизни, что никогда не разочарует, никогда не исчезнет и не измельчает.

Так ли плохо любить свою работу?

«Используй погоду с выгодой для себя».

Хороший оперативник импровизирует.

«Сам создавай свою удачу».

Глава 23

Воорт все равно что слеп.

Можно строить планы, тщательно проработанные планы, но потом, во время неистовой электрической бури, они оказываются не такими уж проработанными. В плане не было аварии. Не было внезапного появления множества гражданских в автобусе из Атлантик-Сити. Не было дождя, такого сильного, что наблюдатели почти ничего не видят.

Через наушники он слушает подробности.

— Фургон теперь белый, с нью-йоркскими номерами. Но бампер погнут. Наклейка «Гринписа» есть. На Грине красная куртка и…

Продолжение тонет в помехах, хотя цифровые рации антитеррористического отдела должны по идее быть самыми лучшими. Воорт кричит в передатчик:

— Что еще на нем надето?

Помехи.

Небо раскалывается от грохота, по всему городу словно разбегаются ударные волны. Град барабанит по автозаправке, где Воорт задержался во время обхода полицейских постов. Он один. Сегодня его задача — по приказу Джека Лопеса — быть Вездеходом.

— Похоже на собачью кличку, — сказал Воорт.

— Угу, ты и есть ищейка, — ответил энергичный и миниатюрный капитан. — У тебя нет нашей выучки, зато великолепный инстинкт. Если бы не ты, нас бы здесь не было. Поэтому будешь моим наблюдателем. Ходи, где хочешь. Оставайся на тактическом канале и сообщай мне, если что-то будет неблагополучно.

Но неблагополучна сама природа. Гроза посмеялась над всей их логикой, даже над подробнейшими схемами, которые Воорт подготовил для инструктажа, где отмечены магазины, прорисованы тротуары и припаркованные машины, а легко опознаваемый фургон Грина обозначен большим крестом.

Помехи снова превращаются в английскую речь.

— …тормозит на светофоре. Коллинс и Голдберг приближаются с восточной стороны…

«Они не должны были появляться, пока не уберутся гражданские».

Наушники взрываются короткими очередями выстрелов. Так они кажутся более далекими, чем настоящие выстрелы, раздающиеся двумя кварталами севернее.

Проклятие!

Воорт стонет, и тут же в наушниках раздается рев:

— Полицейские, сюда!

Штурм начался на дальнем конце оцепления. Воорт дергает вниз закрепленные липучками отвороты водонепроницаемой куртки, показывая огромные желтые буквы НЙУП на синем фоне всем, кто подойдет ближе, чем на десять футов.

Он спешит на север, борясь с подступающей тошнотой, — мимо копов и агентов ФБР, выскакивающих из припаркованных на улице машин. Теперь все они прячутся за машинами, получив приказ оставаться на месте.

За годы службы Воорт побывал на множестве инструктажей и понимает, что планы — это в конечном счете только расчеты, только надежды. Теперь надо сосредоточиться на деле. Он старается отогнать образ истекающих кровью детективов на земле под дождем.

«По рации не говорили, что стрелял Фрэнк Грин».

С северной стороны оцепления снова доносятся выстрелы.

Земля содрогается, и Воорт всматривается в темноту. «Взорвался фургон», — крутится в голове. Но это только гром, растворяющийся в пронзительном вопле, доносящемся со средней полосы. Начинает сигналить грузовик: водитель либо ранен, либо выражает злость обычным для нью-йоркских водителей способом. По любому поводу. Дорожные пробки. Футбольный счет. Перестрелка.

Голос в наушниках произносит:

— Его нет в фургоне… Здесь везде люди! Мы его больше не видим!

Помехи.

Воорт переключает каналы. Лопес повторяет инструкции, которые оперативники и так должны знать:

— Не стрелять, если не уверены в мишени и нет возможности прицелиться. Сотрудникам в штатском надеть бронежилеты…

Помехи.

«Может быть, если подойти ближе, рация заработает».

Он тяжело бежит к банкетному залу, мимо гипсовых греческих богов, стоящих вдоль стоянки «Парфенона». Вакх, пьющий вино. Зевс с гипсовой молнией в руках. Гера на гипсовом троне.

Пахнет озоном, химикатами. Сверкает молния, и внезапно Воорт летит, размахивая руками. Тротуар обледенел.

Он с грохотом врезается в припаркованную машину, ударяется бедром о раму, а локтем о капот и скользит по бетону.

Встает, и боль раскалывает правую лодыжку.

Впереди — снова вопли следом за быстрым лаем выстрелов и более глухим и частым стуком автомата.

«Это кто-то из наших снайперов? Или он?»

На бульваре Мойнэхен кричат люди, и Воорт видит сквозь потоки дождя смутные силуэты. Это гражданские, побросав машины, разбегаются во все стороны. Любой из них может быть Фрэнком Грином. Впереди — кошмарная панорама смятения: бегущие фигуры, остановившиеся машины, качающиеся светофоры, гнущиеся от ветра деревья. Перепуганные гражданские группами по несколько человек прорываются сквозь полицейское оцепление. У Воорта мелькает мысль, что террорист уже успел сбежать.

«Если это так, мы стреляем друг в друга».

Пригнув голову, держась периметра, Воорт хромает по тротуару: через каждые несколько футов видит сжавшихся позади припаркованных машин сотрудников антитеррористического отдела.

План, логичный план, состоял в том, чтобы окружить фургон. Вывести гражданских. Изолировать Грина.

Замечательный план.

Откуда-то с той стороны, где стреляют, низкий, уверенный, размеренный голос переговорщика антитеррористического отдела вещает в мегафон:

— Оставайтесь в машинах. Заприте двери. Оставайтесь…

Воорт старается не обращать внимания на стреляющую боль в лодыжке. Весь город пропах озоном, кажется, стоит только зажечь спичку, атмосфера взорвется.

— Еще двое, — говорит лейтенант в низко надвинутом капюшоне, когда Воорт, морщась, останавливается позади грузовика «исудзу».

— Где Грин?

— Кабы знать, мать его. Кабы знать хотя бы, он ли стрелял. Я ни черта не вижу, а из-за треклятой грозы по рации почти ни черта не слышно.

Дождь, коснувшись улицы, машин, рации, почти сразу же превращается в лед. Мегафон меняет текст: теперь оставшимся в машинах людям советуют «залечь».

И вдруг из-за пелены дождя прямо на Воорта кидается какой-то человек… в красной куртке.

Воорт шарит в кобуре, нащупывая пистолет.

Но человек оказывается бегущим в панике подростком.

«Я мог бы его застрелить. — Воорта сотрясает дрожь. — Если бы пистолет был в руке, неужели я бы выстрелил?»

Тут он осознает, что стрельба прекратилась.

В наступившей тишине продолжается природное светопреставление. Заградительный огонь из града бьет по машинам и блокирует сигналы. Глухие раскаты становятся громче. Рация умолкла, словно гроза выкачала из нее энергию.

«Мы его взяли? Тогда почему об этом не объявляют? Он сбежал? Или прячется в машине или на разделительной полосе? Там, наверное, дюжины две незапертых машин».

— Я словно вернулся в чертово Косово! — кричит лейтенант.

На медицинском канале люди из неотложки обсуждают пациента — женщину, которая, шатаясь, появилась откуда-то из дождя и свалилась между припаркованными машинами. Она истекает кровью.

На канале взрывотехнического отдела штурмовая группа докладывает, что они окружили фургон.

— Мы начинаем.

Когда произошел взрыв в Оклахома-Сити, осколки разлетелись на сотни футов. В домах вылетели окна. Кирпичи и раствор оторвались друг от друга. Взрыв выбил фасад административного здания, и образовался вакуум, в который затянуло крышу.

Воорт снова сосредоточивается. Позади медленно гаснет свет в банкетном зале. В памяти звучит голос Шески: «Вы сами создали себе эту проблему».

Внезапно откуда-то справа доносятся очереди. Это около мотеля, на противоположном конце ограждения от места, где ранее раздавались выстрелы. Воорт переключает каналы рации и слышит крик:

— Прекратите огонь! Вы стреляете по ФБР!

Потом на канале взрывотехнического отдела раздается:

— Отбой! Мы обезвредили бомбу!

У Воорта кружится голова. Он не может поверить! Остановили! Ему надо своими глазами увидеть, что по крайней мере часть его плана, его идеи, усовершенствованной другими, но исходившей от него, сработала. С пистолетом в руке, пригнувшись, он бежит к фургону мимо запертых, покинутых или еще занятых машин.

Грин может быть где угодно.

За стеной дождя возникает фургон. Он стоит между брошенным грузовиком и такси. Дверцы открыты, мотор работает вхолостую. Два копа в куртках группы захвата вылезают сзади. Первый замечает Воорта и ликующе вскидывает кулак. По крайней мере хоть что-то идет, как надо.

Этот ликующий жест поднимает Воорту настроение. Худшее в истории полицейского управления бедствие только что было предотвращено.

Но торжество меркнет через долю секунды, когда Воорт спотыкается о лежащее на спине тело. Глаза мертвеца открыты, на мокрой белой рубашке красные пятна. Судя по наплечной кобуре, это коп, только куртки и наушников нет, и Воорт — уже по своей собственной рации — кричит Джеку Лопесу что Грин больше не носит красную куртку:

— Он снял одежду с копа! У него наша куртка и рация! Он одет как коп!

Воорт не уверен, услышали ли его.

На всем бульваре Мойнэхен копы из группы захвата идут от машины к машине, выискивая Грина и выводя гражданских. Впереди ребята из взрывотехнического отдела потихоньку отводят фургон Грина из зоны боевых действий в сторону «Парфенона».

Причудливая вспышка молнии озаряет встречную полосу и гражданских, попытавшихся укрыться на земле. В наушниках раздается приказ Лопеса:

— Всем выйти за оцепление, сейчас же! На нем куртка группы захвата! Всем выходить и показывать значки!

Вместе со стеной копов Воорт отступает к тротуару. Нельзя оставлять гражданских на разделительной полосе. Оттуда доносятся крики о помощи: из машин, с травы, из автобуса.

«Все летит к черту».

Переговорщик объявляет в мегафон:

— Фрэнк Грин, это полиция. Пожалуйста, поймите, у нас есть ордер на ваш арест…

Агенты ФБР у мотеля «Полинезия» сообщают, что не досчитались сотрудницы. Возможно, она ранена или захвачена.

Промокших, замерзших полицейских охватывает беспомощный гнев. Отчаяние кажется осязаемым. Грин мог сбежать, может быть где-то среди них или в одной из машин — с заложниками. У входа на парковку «Парфенона» Воорт видит мужчину и женщину: пара в истерике умоляет лейтенанта послать кого-нибудь на помощь их дочери. Девочка не успела вместе с ними выскочить из машины.

Но лейтенант ничего не может сделать.

— Мистер Грин, — надрывается мегафон, — прошу вас медленно подойти к банкетному залу — без оружия и с поднятыми руками.

Гроза заливает, взрывает, раскачивает город.

«Почему Лопес бездействует?»

Вой сирен. Наверное, местный полицейский участок, на который обрушился шквал звонков о выстрелах, выслал полицейские машины. А поскольку полицейские станции прослушиваются в отделах новостей по всему городу, скоро пожалуют и журналисты.

Воорт, прихрамывая, бежит к командному пункту в «Парфеноне». Наверху Лопес и старший из агентов ФБР, виргинец по имени Майк Каллен, сцепились в споре рядом с пультом полевой связи.

— Мы должны атаковать, — настаивает Лопес, бывший капитан отряда «Дельта». — Там раненые гражданские. Мы можем использовать приборы ночного видения. Осторожно подползем туда и вытащим всех!

Каллен успокаивающим жестом выставляет ладони.

— Я тоже терпеть не могу ждать, — утешает поджарый бывший юрист в полевой куртке ФБР. — Но дай переговорщику возможность поработать. Если Грин еще здесь, ему не выбраться. Он упустил шанс. Если начнется стрельба, мы можем потерять еще больше гражданских. Черт побери, они последовали твоим инструкциям и спрятались в машинах.

— Он мог захватить заложников. Надо проверить все машины, — настаивает Лопес.

Воорт вспоминает, что в составленном Мичумом психологическом портрете Грина сказано: если того загнать в угол и будет хоть какой-то шанс спастись, даже минимальный, — он без боя не сдастся.

Фэбээровец качает головой.

— Джек, послушай меня. Вы, дельтовцы, торопитесь действовать, но если пострадает хоть один человек, то кто угодно: родственник, очевидец — может возбудить гражданский иск против кого угодно: от нас с тобой до начальства в Вашингтоне.

— Так вот что тебя беспокоит? Иск? — Лопес ошеломлен.

В составленном Мичумом профиле говорится: «Грин считает, что, если его арестуют, его убьют, поэтому, по моему мнению, он предпочтет умереть раньше».

— Меня беспокоит сотня вещей, которые могут пойти наперекосяк, и иск — только одна из них. Пусть попробует переговорщик, ладно?

Воорт, отряхиваясь, вмешивается в разговор:

— Откуда вы знаете, что этих раненых не подстрелил — случайно — кто-то из наших?

Майк Каллен разглядывает Воорта, словно перед ним бездельник, забредший на его вечеринку. На инструктаже его не было.

— Это еще кто такой? — спрашивает он Лопеса.

Воорт продолжает:

— Откуда вы знаете, что пострадавших подстрелили не ваши люди и что ваше промедление не приведет к иску?

Лопес ухмыляется.

Каллен задумывается.

— Мне надо позвонить в Вашингтон.

— А пока ты звонишь, — говорит Лопес, — мы начнем атаку. — И добавляет, обращаясь к Воорту: — Если когда-нибудь решишь уйти из этого педерастического отдела сексуальных преступлений, переходи ко мне.

— Я хочу сейчас пойти с твоими ребятами.

Лопес уже повернулся к разложенной на столе карте и водит пальцем по южной части периметра, словно представляя движущуюся стрелковую цепь.

— Похоже на личные счеты, — замечает он, не поднимая головы.

— Так и есть.

— Во время атаки пригибайся. Люблю неравнодушных людей.

Воорт надевает черный обтягивающий комбинезон, черные ботинки, черный шлем и монокулярный прибор ночного видения. Прибор почувствует излучаемое тепло впереди и покажет в красных и зеленых тонах. Еще на Воорте кевларовый жилет и наушники, благодаря которым все сообщения звучат прямо в ухо, и микрофон, чтобы переговариваться с командным центром. На поясе висят две световые гранаты — только для отвлечения внимания. В отличие от копов из антитеррористического отдела, готовящихся ползти по-пластунски в сырость и холод, Воорт берет свой «браунинг» тридцать восьмого калибра — он не учился пользоваться легкими полуавтоматами, состоящими у них на вооружении.

Где-то в темноте кричит женщина:

— Помогите кто-нибудь!

Наверное, до этого она была без сознания. Теперь очнулась, охваченная страхом и болью.

— Помоги-и-и-и-и-те!

Крик врезается, впивается в него, но Воорт ничего не может для нее сделать — только сохранять позицию в цепи. Он должен сохранять позицию в цепи. Группа захвата, словно армия вторжения, выстроилась поперек Восемьдесят седьмой улицы, южной границы кордона. Их расставили с промежутком пять футов, так, чтобы, если придется стрелять, огонь велся вдоль дороги и пострадало как можно меньше посторонних.

В наушниках раздается голос Лопеса (по крайней мере четкий):

— Не терять из виду соседей справа и слева. Если найдете раненных — медики пойдут сразу позади вас. Если найдете невредимых гражданских — отправляйте в тыл. Идущим впереди проверять каждую машину, каждый грузовик. Тем, кто сзади, — сохранять строй. И чтобы не было разрывов в цепи, через которые он сможет проскочить.

Воорт снимает пистолет с предохранителя.

Снова голос в наушниках:

— И ради Христа, не стреляйте, если не уверены, в кого стреляете. Если начнется стрельба на другом конце оцепления, падайте на землю или прячьтесь в укрытие. И цельтесь ниже.

Они ползут.

Мостовая скользкая и обледеневшая. Все равно что ползти по-пластунски по катку. Полицейские машины, наверное, уже подъехали. Местные полицейские будут сдерживать толпу в нескольких кварталах отсюда, подальше от шальных пуль.

Женщина на дороге кричит:

— Господи!

Разумеется, они с Микки обучались штурмам на учениях. Во время занимавших целый день занятий они врывались в покинутые дома: впереди головной дозорный, помощники прикрывают углы и двери.

Учения проходили в особняках, лифтах, конторах, аэропортах. Во время прошлогодней, совместной с ФБР, городской антитеррористической недели они провели несколько ночей во Всемирном торговом центре, в Музее естественной истории, на стадионе «Ши» и на фондовой бирже. Спускались из окон на веревках. С крыш наблюдали за «террористами» в бинокли.

Но ни разу на учениях Воорт не участвовал в операциях, подобных этой. Ему еще не приходилось ползать по лужам и покрытой ледяной коркой траве через дорогу и разделительную полосу, по собачьим экскрементам, веткам, щебенке, жестянкам из-под газировки.

«Наверное, подобные учения бывали у Мичума в Вест-Пойнте».

Дождь заливает рот и уши, стучит по шлему, волосы липнут к коже. Одежда промокла насквозь. Пистолет обмерзает, превращается в ледяную скульптуру. Десны болят от холода, лодыжка пульсирует. Ноги промокли.

И вот цепь останавливается возле первого брошенного автомобиля — белого «шеви». Дверца со стороны водителя открыта. В машину забирается коп.

— Никого!

Дальше стоят «тойота-королла» и автобус из Атлантик-Сити. Грин мог бы быть там. Но находят они только трех старух, прячущихся в автобусе.

Воорт снимает руку с пистолета, разминает пальцы.

Пока он двигается, переговорщик, чтобы заглушить возможный шум, снова берется за мегафон, уговаривая Грина выйти и, надо надеяться, хотя бы отвлекая его.

Левую руку Воорта пронзает резкая боль, и он понимает, что порезался о разбитое стекло. Он слышит свое дыхание — влажный, холодный, хлюпающий звук.

В наушниках раздается спокойный голос:

— У меня тут мужчина и женщина, невредимые, в фургоне-«додж». Отсылаю их в тыл. Мужчина и женщина.

На дальнем конце цепи — Воорту даже не видно — копы добрались до кричащей женщины.

— Здесь нужны носилки!

«Кажется, будто прошло уже несколько часов. Как далеко мы продвинулись? Это что, выстрелы? Нет, просто автомобильный выхлоп. Где коп, который был слева? Секунду назад был там. Куда он делся?»

Через наушники — единственную связь с внешним, за пределами пяти квадратных футов, миром — приходит известие, что в одной машине нашли целую семью: отец, мать и две дочери. Целые и невредимые.

«Куда провалился коп, который был слева?

Ага, вернулся, только теперь это кто-то другой. Тот, наверное, остался в последней машине».

Они снова двигаются, и Воорт замечает в монокуляр темно-зеленую вспышку впереди. Отвлекшись от полицейского слева, он присматривается к человеку на земле; судя по размерам, это взрослый мужчина в зеленой куртке. Заметив спасителей, приподнимается без усилий — видимо, залег, повинуясь приказу громкоговорителя, и теперь понимает, что в безопасности. Он поднимается на одно колено, протягивая что-то своему спасителю.

— У меня контакт, — докладывает Воорт в микрофон.

Сверкает молния, и Воорт различает лицо, знакомое по досье Шески. Волосы в грязи. Бледная кожа. Очки — маленькие яйцевидные линзы в проволочной оправе. Стекла залиты водой. На Воорта смотрит Фрэнк Грин.

«Он отделался от полицейской куртки!»

Вероятно, Грин отступил к разделительной полосе, сбитый с толку, как и все остальные. Вероятно, не стал прятаться в машине, опасаясь оказаться в ловушке.

«У него что-то в руке!»

Воорт кричит, поднимая пистолет:

— Положи!

Грин. В конце жизни такой же одинокий и непонятный, каким был всегда.

Из протянутой руки вырывается желтая вспышка.

Воорт стреляет, когда что-то горячее со свистом проносится мимо лица. Грин кажется застывшим, парализованным. Но рука поднимается снова, и Воорт опустошает магазин; справа и слева от него тоже гремят выстрелы. Грин дергается от многочисленных толчков и медленно оседает на колени. Во время следующей вспышки молнии его тело начинает крениться, потом падает.

Воорт оказывается рядом первым. Грин лежит на боку, град бьет его по лицу. Из носа льется кровь. Воорт выдергивает из руки Грина пистолет и наклоняется к нему. Тот судорожно хватает ртом воздух, слепо щурится. Очки свалились.

Он поднимает на Воорта полные ужаса глаза. Шевелятся губы.

— Я хотел быть полицейским, — шепчет Грин. Губы застывают, так и не закрывшись.

Воорт опускается на землю. Дождя он не ощущает. Вокруг толпятся люди — копы или агенты, — спрашивают, не ранен ли он, не нужен ли ему врач.

Воорт не может говорить.

Воорт ничего не слышит.

Потом, словно издали, доносятся приглушенные сирены. В мир возвращаются звуки. Перед ним стоят на коленях Лопес и Микки, а над ними появляется вертолет, заливая все желтым светом. Свет идет ниоткуда. Возможно, это вертолет ФБР «ночной охотник», слишком поздно прибывший из Вашингтона.

— Кон, ты в порядке?

С помощью Микки Воорт ухитряется встать. У столпившихся вокруг копов — профессиональной элиты — еще полно работы: собрать улики, найти пистолет Грина, — но все обращенные на Воорта взгляды полны эмоций. Признательность. Облегчение. Он спас их друзей и родственников, которые могли бы сегодня погибнуть. Каждый из собравшихся здесь полицейских, даже если не был приглашен на банкет Аддоницио сам, потерял бы дядю, брата, напарника, соседа. Почти все детективы, пришедшие в банкетный зал потанцевать и выпить, погибли бы при взрыве.

«Благодарю тебя, Господи».

Отказавшись от помощи, Воорт ковыляет под крышу. Ощущение такое, будто дождь идет вечно, а объекта, именуемого солнцем, вообще никогда не было. В банкетном зале сухо, а в цокольном этаже есть горячий кофе, горячий душ и свежая одежда, приготовленная организаторами операции. Когда Воорт выходит, его ждет еще больше народу.

— Молодчина!

— Отлично сработано.

— Поздравляю!

Воорт, дрожа, берет еще чашку кофе — никакого эффекта! Холод словно проник в атомы костей.

— Воорт?

Это Лопес. Спрашивает, хочет ли он заняться оформлением бумаг сегодня или сделает это завтра. Хочет ли вернуться на Полис-плаза, один.

— Завтра.

Лопес говорит: «Прекрасно», но в таком случае отсюда сейчас лучше убраться, пока не нагрянули репортеры и большие начальники. Тогда здесь начнется настоящий цирк. Может быть, Лопес такой заботливый. А может быть, хочет выслушать похвалы сам.

— Здесь начнется настоящий цирк, — повторяет Воорт.

Лопес просит утром первым делом обязательно явиться на Полис-плаза, один.

— А теперь отправляйся, иначе просидишь здесь всю ночь. И я не шутил. Если когда-нибудь прискучат постельные разборки — переходи ко мне.

Воорт и Микки выскальзывают через боковой выход. После стрельбы прошло полчаса, на улицах только копы, мэр уже едет, как и комиссар Аддоницио и, наверное, около тысячи репортеров.

Дождь наконец перестает — словно в насмешку. Ночь холодная, и в прозрачном ледяном воздухе видно, как следственные бригады прочесывают разделительную полосу и улицы в поисках пуль, обрывков одежды, пятен крови, осколков костей — чего-нибудь, оставленного Грином или жертвами. Движение по бульвару Мойнэхен по-прежнему перекрыто. Брошенные машины на некоторое время останутся на местах.

— Шотландский или ирландский виски? — спрашивает Микки.

— Ирландский, — отвечает Воорт. — И целую бутылку «Джеймсона».

— Паб «Патрик», — Микки кивает и хлопает Воорта по спине, — старый ирландский торговый центр с удовольствием возьмет мои денежки. И туда всего несколько кварталов.

— Я хочу пройтись пешком.

— Твоя лодыжка выглядит отвратительно.

— Микки, он выстрелил первым. Мне повезло.

Этот факт был замечен и Джоном Шеской, который тоже предпочитает пройтись пешком и теперь следует за ними, держась на полквартала позади.

Глава 24

— Пабы, — провозглашает Микки, театрально грозя пальцем, как пьяный профессор из кино, — являют собой величайший уравнитель. Возьмем ночь — такую холодную, что даже эскимос не выйдет из дому. Но стоит посетить паб — и разве не станет это самым теплым воспоминанием? Еще два сюда!

В «Патрике» светло и людно; толстые деревянные стены цвета торфа; ряды подсвеченных бутылок под длинным зеркалом в полированной раме словно излучают тепло. В камине потрескивает, обгладывая полено, настоящий огонь.

— Я забыл, о чем говорил, — смеется Микки.

В пабе пахнет сосновым дымом и опилками. В полночь они сидели на тех же табуретах, слушали ту же кельтскую музыку из музыкального автомата, просили того же бармена с двойным подбородком наполнить те же бокалы из той же янтарной бутылки. И так два часа.

— Да ты философ, Микки. Ты говорил о холоде.

— А что есть суть твоей философии?

Воорт потирает пульсирующий лоб.

— Разочарование.

Вокруг гам, и ветер врывается всякий раз, когда входят посетители. В дальнем углу бара, над секцией с водкой, над прозрачными, подсвеченными сзади бутылками — «Столичной» и «Грей Гуз», «Финляндии» и «Исландской» — работает телевизор. В который раз на экране — пересечение бульвара Мойнэхен и Восемьдесят седьмой улицы.

В шумном пабе голоса диктора почти не слышно.

— По неподтвержденным сведениям, полиция обнаружила в фургоне три тысячи фунтов взрывчатки.

— Мичум, — обессиленно, печально, нежно объясняет Воорт, навалившись на барную стойку, — был максималистом. Для него все было либо черным, либо белым. Если бы я не нашел абсолютно непробиваемых доказательств, он бы остался верен Шеске.

— Максималист, значит? Ты это о Мичуме? Или о себе?

— Это интересный вопрос. Возможно, мы говорим о копах, о нас самих, неспособных увидеть моральные различия. Десятилетние мозги в тридцатилетних телах. Мы видим дерьмо у себя перед носом, но у нас в головах мир чист, как детский утренник.

— За копов, — поднимает бокал Микки.

— За Мичума.

Они чокаются.

— Мичум, — напоминает Микки. — Продолжай.

Позади них открывается входная дверь, и входит полицейский — патрульный в форме, высокий и седой. В окрестности были направлены пешие патрули. Коп в дождевике проходит мимо них то ли в уборную, то ли к телефону, не глядя по сторонам.

— Мичум, — Воорт протягивает пустой бокал дружелюбному бармену, — отдавал всего себя тому, что любил, но рвал все связи, если оно переставало быть совершенным. Брат был совершенством, но мертвому это легко. Армия была совершенством. Проект был совершенством. Шеска был совершенством. А если они не совершенны, он не мог иметь с ними дела.

— Останови меня, если я не прав, Кон, но разве мы переходим к твоей замужней подружке?

Воорт выпрямляется:

— Ты хочешь свести великий философский вопрос к моей сексуальной жизни?

— Ты говоришь о разочаровании. Но ведь все так, и когда доходит до половой жизни. Любовь, лучший мой друг, — это способность чувствовать, как тарахтит в груди старый мотор даже после того, как ты разочаруешься в женщине. Так сказал великий человек.

— Какой человек?

— Я.

Воорт пристально смотрит на напарника:

— Когда это ты решил конкурировать с профессиональными афористами?

— Да как же мне не знать? Я всю жизнь женат. И мы оба болтаем от химической перегрузки.

— Только не говори мне, что голова болит из-за алкоголя!

Микки бросает на стойку деньги.

— Кон, ты в состоянии сесть за руль?

— Если я сяду за руль, — объявляет Воорт, — и получу штраф, полиция конфискует мою уже конфискованную машину. Лучше подземкой.

Микки подмигивает.

— Для меня — нет. Меня не смущает несовершенство, особенно мое собственное. Не говоря уже о том, что ближайшая станция лонг-айлендской железной дороги… где же она, кстати говоря? Но, мамочка, — он наклоняется к Воорту, — обещаю ехать медленно.

Воорт резко машет в сторону, куда исчез патрульный.

— Что за ночь для прогулок!

Когда они выходят, снова начинает моросить дождь. Мостовая скользкая. Магазины заперты, в квартале тихо. Окна квартир над магазинами темные, их обитатели спят.

Они делают несколько шагов к банкетному залу.

— Воорт, к подземке в другую сторону.

Воорт поворачивается и направляется к линии «Ф», до которой, как ему кажется, два квартала.

Слегка покачиваясь, но воспринимая все острее, чем в баре, он вдыхает холодный воздух, который снова кажется свежим и благотворным.

— У меня нет никаких проблем с разочарованием, — раздраженно бормочет он. — И Джилл тут абсолютно ни при чем.

Джон Шеска выходит из тени бензоколонки «Мобил» через улицу от паба «Патрик». Микки, идущий быстрее Воорта, исчезает за углом.

Шеска пересекает улицу, приближаясь к покачивающейся фигуре. На нем грязные джинсы, грязная куртка на молнии и вязаная шапочка, темный цвет которой вполне соответствует жирным пятнам на лице. Грязные руки. Грязные рабочие ботинки на резиновой подошве. Он похож на тысячу ремонтников в подземке, электриков из аварийных служб, механиков из ночных автосервисов или работников коммунальных служб, которые в Нью-Йорке работают круглые сутки.

Детектив натыкается на тонкий, голый клен, такой же одинокий в городе, как он сам. Сгибается пополам — тошнит, наверное, — но ничего не получается.

«У меня не было возможности добраться до него раньше».

Воорт снова идет.

Шеска увеличивает скорость.

«Пустить в ход нож. Взять бумажник. Был пьян и его ограбили. Вот что будет сказано в полицейском рапорте. Мое лицо не попадет на телеэкран».

Девяносто футов.

Семьдесят.

На улице появляется машина. «Гольф». Автомобиль иностранный, и значит, за рулем не полицейский в штатском. Машина тормозит напротив Воорта, водитель ищет место для парковки. Пока он маневрирует, пассажиры разглядывают Шеску.

Шеска поворачивает голову, замедляет шаг, и Воорт уходит вперед.

Миновав «гольф», Шеска ускоряет шаг, но, когда дистанция сокращается до сорока футов, копу снова улыбается удача. Конус света падает на тротуар из открывающейся двери, расположенной на первом этаже квартиры. На улицу вываливается мужчина в банном халате и шлепанцах.

— Ну и иди к своей матери. Мне на тебя плевать! — орет он в сторону двери.

Женщина в квартире что-то кричит в ответ на чужом языке. Хриплый, разъяренный голос.

Ругаясь себе под нос, Шеска, чтобы избежать возможных свидетелей, переходит на другую сторону улицы. Через некоторое время возвращается.

И вот впереди появляются светящиеся зеленые шары, обозначающие вход на нью-йоркскую станцию метро. Архитектура с 1920 года не изменилась. Фонари, стилизованные под газовые, — шары, взгроможденные на столбы из кованого железа.

Воорт добирается до входа, прислоняется к столбу, снова наклоняется.

Невероятно! Еще одна машина едет по улице, и к тому времени, как она проезжает, Воорт уже ковыляет вниз по лестнице.

Но, добравшись до входа и увидев надписи, Шеска с радостью понимает, что эта лестница ведет не прямо к посту контроля, где кто-то обязательно будет, а в туннель, который соединяется с платформой. Это один из подземных переходов, которые проектировщики — в блаженном высокогражданском неведении — создали, чтобы защитить людей от неприятных проявлений стихии или дать им возможность спокойно проходить под оживленными улицами. В действительности эти тоннели стали приютом для крыс, бездомных и грабителей и обеспечивают прекрасные условия для нападения.

С ножом в руке Шеска торопливо сбегает по ступеням. Поворот.

Все сработано идеально, так идеально… идеально, как…

Ловушка?

Воорт стоит за углом. С пистолетом в руке. Он не напился. Нет запаха алкоголя. Взгляд трезвый. В душе Шеска кричит: «Обманули!»

— Ты вправду думал, — говорит Воорт, — что я позволю себе напиться, когда ты рядом?

Шеска не успевает толком подумать. В голове просто вспыхивает: «Когда Грин в него стрелял, он среагировал медленно. Я могу убить его, если буду двигаться быстро».

Импульс достигает руки…

На лестнице, за спиной у Шески, раздается другой голос — голос ненавистного напарника:

— И неужто ты думал, что друзья оставят его одного?

Глава 25

Две недели спустя холодным ноябрьским утром — тоже в воскресенье — Воорт просыпается в шесть часов. В спальне он один. Принимает душ, одевается, ест легкий завтрак. Полдюжины Воортов еще спят в гостевых комнатах дома.

За последние две недели Мэтту стало лучше.

Взяв собранный с вечера небольшой портфель из мягкой кожи, Воорт спускается в гараж к «ягуару».

На улице ясно и страшно холодно. Движение еще небольшое, и Воорт быстро добирается до квартиры Джилл. Она уже ждет в вестибюле. С чемоданом.

— Во сколько рейс? — спрашивает он.

— В восемь тридцать. А твой?

— Куча времени после того, как отправлю тебя.

В машине, пока они едут по федеральной магистрали, она кладет руку ему на колено. Солнце ослепительно сверкает на Ист-Ривер. Гарлем в этот час тих. Многоквартирные дома, выстроившиеся вдоль дороги, кажутся такими мирными, но Воорт знает, что внешность в данном случае обманчива.

Он едет по мосту Трайборо в Куинс и дальше, в аэропорт имени Кеннеди.

— Ты не сердишься, что я еду? — говорит Джилл.

— Я рад.

— Мы будем друзьями?

— Мы уже друзья.

Джилл немного волнуется. Пройдет не меньше двух месяцев, прежде чем она вернется в Нью-Йорк. Все это время она будет работать вместе с мужем, который, насколько знает Воорт, сейчас в Руанде.

— Там лейшманиоз. Малярия. Бильгарция. Ришта, гвинейский подкожный червь, — перечисляет она, поправляя волосы перед зеркалом пассажирского сиденья — просто, чтобы занять руки. — И спасибо за пожертвования.

— На них можно купить кучу лекарств по африканским ценам.

— Больше, чем кучу.

За прошедшую пару недель они часто виделись. И каждый раз, думает Воорт, секс был замечательным, но то, что тянуло его к ней, как-то уменьшилось, отдалилось. Разговоры стали более вымученными, секс более бесстрастным. Муж снова звонил из Женевы.

— Не знаю, что будет, когда я его увижу, — говорит Джилл. — За все эти годы многое было разрушено.

— Если бы ты знала, незачем было бы ехать.

Прикосновение к его бедру — такое легкое, словно его и нет. В этом нет чувственности, только благодарность и симпатия независимо от того, что будет потом.

Воорт оставляет машину на краткосрочной стоянке и несет ее чемодан к стойке «Суисс эйр». Авиакомпания предоставила бесплатные места для сотрудников гуманитарных миссий, направляющихся в Женеву — перевалочный пункт для рейсов Красного Креста в Африку.

Он ждет, пока Джилл сдаст багаж, потом идет с ней до ворот, отделяющих пассажиров от провожающих. Долгий, незабываемый поцелуй.

— Держись подальше от нехороших людей, — говорит Воорт.

— От каких? От Абу? Если он объявится, я буду его лечить, — отвечает она. — Мне стыдно, что я тогда так напугалась.

Через сорок минут Воорт ставит «ягуар» на суточную стоянку возле другого аэропорта Куинса — Ла-Гуардиа. Рейсы «дельты» в Вашингтон отправляются каждый час. В воскресное утро народу еще мало, хотя к полудню все заполнят вашингтонские трудоголики: конгрессмены, референты, журналисты, уезжавшие на выходные в Нью-Йорк, спешат вернуться к законопроектам, расследованиям или обычному для воскресного вечера изучению газет.

Во время спокойного перелета Воорт пьет кофе, потом открывает портфель, достает книги и внимательно изучает подчеркнутые места.

На газеты, положенные стюардессой на соседнее сиденье, он не обращает внимания. «Жизненный путь террориста» — гласит заголовок, обещающий полную историю Фрэнка Грина.

Самолет приземляется, и Воорт берет в прокате «тойоту». В Вашингтоне солнечно и прохладно, хоть и теплее, чем в Нью-Йорке.

Маршрут он помнит очень хорошо.

В одиннадцать пятьдесят Воорт сворачивает на подъездную дорожку дома генерала Рурка возле Квонтико в штате Виргиния. Красный «чероки» стоит на прежнем месте. Он нажимает кнопку звонка.

— Кто там? — раздается в интеркоме женский голос.

— Конрад Воорт. Я надеялся поговорить с генералом Рурком. Он дома?

Через несколько секунд дверь открывается. Гостя встречает Рурк — в теннисной майке, белых тренировочных брюках и кедах. В голубых глазах любопытство. Волосы аккуратно причесаны.

— Похоже, мистер Воорт, вам по-настоящему понравились мои завтраки.

— Есть вещи, — отвечает Воорт, стоя на крыльце, — которые не получается игнорировать.

Рурк слегка наклоняет голову. Воорт показывает на портфель:

— Например, книги. Сунь Цзы. «Китаец» Гордон. Вы мне говорили, что давали их читать Шеске.

Рурк открывает дверь шире и окликает оставшуюся в глубине дома женщину:

— Лапочка, у меня встреча, о которой я совсем забыл. Встретимся на корте. Скажи Луи, что мы надерем ему задницу.

— Ник, корт зарезервирован на час. — Она не скрывает раздражения.

Рурк подмигивает Воорту:

— Ее бесит, если мне приходится работать по воскресеньям. Играете в теннис?

— Предпочитаю греблю на каяке.

— Никогда не пробовал. В половине мест, куда меня направляли, подходить к воде нежелательно. Вывалившись из каяка, можно подхватить брюшной тиф. Идемте-ка во двор.

— Я уже поел.

— Я тоже. Поэтому поплаваем.

Не ожидая ответа, Рурк идет вперед. В бассейне жарко и влажно, свет льется через застекленную крышу и отражается в хлорированной воде. Воорт начинает потеть.

Рурк расшнуровывает кеды и стаскивает футболку.

— Я приехал для разговора, а не для купания, — говорит Воорт.

— Если хотите просто поболтать, — отвечает Рурк, стаскивая брюки, — можете не лезть в бассейн. Если вам нужен серьезный разговор, мне надо видеть каждый дюйм вашего тела.

Воорт колеблется, и Рурк добавляет:

— Сынок, вы просто не представляете, какими крохотными могут быть приемники. Но в воде, даже если вы что-то засунули в щель задницы, ничего работать не будет.

Воорт раздевается до белья. Рурк качает головой:

— Догола.

Воорт подчиняется и спускается в неглубокую часть бассейна. Все залито голубоватым светом, который преломляется между поверхностью и стеклянным потолком.

Без одежды Рурк выглядит великолепно, с хорошо развитыми мускулами брюшного пресса и бицепсами. Густые черные волосы на груди начинают седеть.

Рурк энергично проплывает круг и возвращается; подготовиться, успокоиться и управлять. Потом кивает на более глубокую воду:

— По грудь, мистер Воорт.

Они идут на середину бассейна.

— Ну хорошо, — говорит наконец Рурк. — Что там с книгами?

— Меня все время беспокоят две вещи, — начинает Воорт. Над водой раскатывается эхо.

— Первая!

— Якобы увольнение. По вашим словам, в начале работы над проектом вы фальсифицировали досье. Вы хотели избежать затруднений, если ваши люди нарушат закон. По вашим словам, из-за поддельных документов прессе было бы труднее что-либо подтвердить.

Рурк обдумывает:

— Более или менее верно.

— Тогда почему же, — спрашивает Воорт, — когда проект закрыли, вы не восстановили досье в прежнем виде?

Он ждет ответа, хотя подозревает, что Рурк слишком искушен, чтобы ответить.

— Недосмотр.

Рурк отвечает без промедления, но Воорт не знает, говорит ли генерал правду или он просто опытный лжец.

— Предполагалось, что досье будут восстановлены, но никто этого не сделал. Шеска и Мичум по-прежнему получали жалованье, так что торопиться было некуда. Работа с бумагами. Сержант Смит думал, что этим занимается сержант Джонс. Да вы знаете, как такое бывает. — Рурк показывает два пальца. — А второе?

— Книги, — отвечает Воорт, — у вас на полках и у него в кабинете. Я их прочитал.

Брови Рурка ползут вверх.

— Меня особенно заинтересовал тот британский генерал, «Китаец» Гордон, — продолжает Воорт. — Его биография.

Рурк кивает:

— Понимаю, почему она вам понравилась. Интереснейший был человек. Хотя кончил, как ни жаль, плохо. Голова на пике и пришедшее слишком поздно подкрепление.

— Генерал Гордон, — говорит Воорт, — был направлен в Судан британским министерством иностранных дел, чтобы эвакуировать жителей Хартума перед приходом мусульманской армии. У него была масса времени, чтобы выполнить задачу.

— Да-да, вы все точно запомнили.

— Но, прибыв туда, он отказался от эвакуации. И решил сражаться. А поскольку он остался и не подчинился приказам, британцам пришлось послать подкрепление. Они планировали уйти из Африки. Но в результате остались. Неповиновение Гордона перевернуло всю внешнюю политику.

— По истории у вас «отлично», детектив, но все это было сто лет назад. При чем тут полковник Шеска?

— Что ж, Стрэчи, автор книги, размышляет о том, почему МИД выбрало для такой миссии человека с известной склонностью к неповиновению. Он предполагает, что в МИДе хотели, чтобы Гордон нарушил приказ. Поймите, я не ученый. И вряд ли смогу точно передать детали. У меня не было возможности изучить книгу…

— Вы точны, — сухо замечает Рурк.

— В книге говорится, что в МИДе были не согласны с идеей ухода из Африки. Поэтому они выбрали Гордона и надеялись, что он не послушается.

— Вы полагаете, что я проделал то же самое с Шеской? Для меня подобная логика чересчур изощренна. — Рурк улыбается. — Я парень простой.

Теплая вода плещет Воорту в грудь.

— Как вы сказали, мы здесь одни. Микрофонов нет. Просто догадки невежественного копа из отдела сексуальных преступлений, который ничего не знает о национальной политике. — Воорт хлопает себя по лбу, словно подчеркивая, что не слишком умен. — И тупой коп полагает, что вы поддержали проект. Вы велели Шеске прекратить работу, но устроили так, чтобы ему было легко продолжать работать. Вы не внесли изменения в досье. Позволили остаться в Нью-Йорке, вдали от Вашингтона, где все могло вскрыться. Проследили, чтобы он сам подобрал себе людей. Никакого недосмотра. Вы лучше всех знали его подноготную. Вы сами мне так сказали. Это ваши слова: «Моя работа — подбирать определенных людей для определенной работы».

— На этот раз выбор оказался неудачным.

— Потому что он сохранил проект? Или потому что попался?

— Через две недели я выхожу на пенсию, — замечает Рурк. — Уйду из армии. Немножко гольфа. Немножко тенниса. Поездки к детям в Миннесоту.

Влажность кажется чрезмерной. Теплая вода лижет тело Воорта.

— Может быть, — говорит он, — кому-нибудь следовало бы оценить угрозу, которую представляете вы.

— Я скажу одно, — медленно произносит генерал. Он тщательно подбирает слова, словно даже здесь, в безопасности, собираясь в отставку, хочет дать Воорту представление о своей точке зрения. — Джон Шеска был для меня героем, точно как люди в этих книгах. Он знал, что хорошо, — и так и поступал. Все рушится. Опасность уже внутри страны. Скоро люди поймут, насколько они уязвимы перед опасностями, которые распознал проект. Мичум опередил всех. Как и Джон. А когда люди увидят это, поймут, все, что сделали Мичум и Джон, станет законным. Италия приняла особые меры против Красных бригад. Германия против «Бадер-Майнхофф». Они остались демократиями. И мы здесь сделаем то же самое, когда люди достаточно разочаруются, когда закончатся деньги и страна начнет разваливаться.

— Я уже читал что-то подобное, — замечает Воорт.

— И кто это говорил?

— Адольф Гитлер.

В голосе Рурка звучит отвращение:

— Перестаньте. Вы, что называется, «сердобольный политик», друг мой. Вы ничего не понимаете. Джон Шеска спас от взрыва несколько сотен человек, копов, в том числе, возможно, и вас, а сейчас он в Левенуэрте.

Воорт вылезает из бассейна.

— Я пришел, чтобы сказать вам, что, если он когда-нибудь — когда-нибудь — выйдет оттуда, я расскажу все, что знаю. И мне плевать, подписывал я что-то или нет.

Рурк молчит.

— Так что, если кому-то придет в голову освободить его через пару лет или выдумать какие-нибудь оправдания — нет доказательств или какие еще формальности придумаете, — помните, что я сказал. Не говоря уже о том, что я все записал. Вы все время говорите, что вот-вот начнется кризис, что конец света близится, но наша страна уже знавала тяжелые времена, и мы прошли их, не убивая друг друга.

Рурк пристально смотрит на Воорта, и свет в его глазах гаснет.

— Мне пора собираться на корт.

Воорт одевается. Генерал его словно не замечает. Воорт направляется к выходу.

Он проходит через дом и едет в аэропорт. Похолодало. Кажется, солнце съежилось, поблекло и уже догорает. Небо выцвело до линялой зимней голубизны. Скорлупка луны висит над памятником Вашингтону, хотя всего два часа пополудни. Власть иллюзии в этом городе простирается до самого неба.

Когда Воорт приземляется в Ла-Гуардии, Нью-Йорк по крайней мере выглядит прежним. В этом есть что-то успокаивающее, как в неизменности чуда природы — гор, каньонов. Воорт ведет машину к далеким башням. Но, достигнув федеральной магистрали, проезжает свой поворот и направляется в центр. Останавливается позади Полис-плаза, один, опускает козырек с надписью «Полиция».

Он вспоминает Мичума. Мичум в детстве. Мичум — выпускник Вест-Пойнта — подбрасывает в воздух шапку. Мичум в таверне «Белая лошадь», его слова: «Все оказалось не так, как ты представлял».

По воскресеньям эта часть города обычно безлюдна, лишившись рабочих, которые в будни составляют основную массу населения. Воорт поднимается к площади, проходит мимо входа в управление и еще через пятьдесят ярдов сворачивает в церковь Святого Андрея. Утренняя месса закончилась несколько часов назад.

Опустившись на колени на задней скамье, он шепчет:

— Благодарю Тебя за жизнь, за дружбу, за Микки и Мичума. Благодарю за то, что помог нам остановить Фрэнка Грина. Благодарю за способность делать различия и переживать эмоции, включая разочарование. Но, Господи, как бы было хорошо, если бы Ты дал мне способность перерасти разочарование.

Уже вставая, он говорит:

— Папа, твои советы очень помогли. Но мне пришлось воспользоваться дискетой.

Поднявшись, Воорт опускает три стодолларовые банкноты в кружку для сбора милостыни, выходит и идет на запад по Чэмберсу — магистральному бульвару, связывающему мэрию с полицейским начальством. Внезапно он сам удивляется, осознав, куда несут его ноги. Минует «Веронику» — кафе, где они с Джилл пили кофе две недели назад. Доходит до Гудзона, сворачивает на север по Гринвич и останавливается перед кирпичным кооперативным домом с зеленым навесом над входом. Бывший склад, который, как еще полдюжины реконструированных домов на этой улице, возродил округу к новой жизни.

В холле — блестящий кирпич и терракотовая плитка, на сверкающей чистотой стене по ту сторону запертой внутренней двери — тоже стеклянной — висят британские эстампы с жокеями на чистокровных лошадях.

В последний раз, когда он был здесь, холл был залит кровью. Мысленно он до сих пор чувствует запах и слышит вой сирен. Тут умирал человек.

Воорт смотрит на звонки, на список жильцов. Палец в перчатке нажимает кнопку, соответствующую квартире на пятом этаже.

Сначала никто не отвечает.

Потом голос Камиллы — снова радостный и оживленный голос его прежней подруги, не захотевшей рожать его ребенка, — произносит:

— Кто там?

Воорт не отвечает, и через некоторое время Камилла спрашивает:

— Есть там кто-нибудь?

Книга II. МЕРТВЫЙ СРЕДИ ЖИВЫХ

Загадочный убийца делает опытному детективу Конраду Воорту жуткий «подарок ко дню рождения» — труп. Единственная зацепка — прикрепленная к телу записка, из которой следует, что до полуночи произойдут еще три убийства!..

У Воорта — всего двенадцать часов, чтобы спасти три жизни и поймать преступника. Но кто он? По какому принципу выбирает жертвы? И главное — за что ненавидит Конрада?

Ответы на эти вопросы надо найти как можно быстрее, ведь времени до полуночи остается все меньше…

Глава 1

«Ты думал, я свихнусь, обдумывая, что запланировал на сегодня. А у меня все нормально. Ночью переживал, что не смогу все это осуществить, но, как говорится, пока все идет как надо»

Погожим утром, в шесть часов, Уэнделл Най — потерпевший неудачу в огромном городе отец, муж и служащий — быстро шагает по булыжному тротуару, огибающему бруклинский Проспект-парк, дорогие ему места отдыха, беспечно помахивает потрепанным кожаным дипломатом, как любой состоявшийся гражданин, и что-то бормочет в микрофон на шее. Издалека он похож на одного из тружеников, добирающихся ранним утром на работу из пригорода, — на одного из тех, кто говорит по сотовому телефону, напоминает жене, чтобы та отнесла рубашки в прачечную, отдает распоряжения секретарю или замотанному брокеру, скупающему его акции.

Уэнделл Най подходит к метро, где сливается с толпой первоклассных трудоголиков, спешащих в центр Манхэттена до начала часа пик. Он выглядит человеком, не теряющим зря ни секунды времени, которое можно посвятить потенциально выгодной торговой сделке или сулящим прибыль планам.

«Настоящие работяги из пригорода устроили бы истерику, узнай они, что у меня в дипломате. И дали бы деру»

Он наговаривает на магнитофон, спрятанный в кармане рубашки, обращаясь только к себе и к тому человеку, который, если все получится, прослушает эту запись.

«Закон различает преступление, совершенное в порыве страсти, и преступление преднамеренное. А что такое преднамеренное, как не сама холодная страсть? Разве не она долбит тебя месяцами, доводит до бессонницы, превращает сны в кровавые кошмары, заставляет идти следом за незнакомыми людьми на улице, запоминать все входы и выходы, звонить по телефону и представляться вымышленным именем?»

Уэнделл замолкает, так как его нагоняет самый настоящий, простой житель пригорода. Он громко обсуждает по сотовому индекс акций Гонконгской биржи, который, видимо, падает. Энергично шагая, человек проходит мимо, быстро удаляется. Уэнделл продолжает: «Страсть — это связь, и когда сегодня доведу все до конца, ты прослушаешь запись — ты, который никогда не терпел неудач в своей убогой привилегированной жизни, — и запомнишь это. Ночью я стоял у окна, глядя на Манхэттен… на множество холодных огней… и боялся, что утром откажусь от задуманного. Меня переполняло отчаяние. Но потом благодаря тебе я почувствовал, как во мне вздымается страсть, словно я всасывал всю жизненную мощь острова… и знал, что непременно пущу в ход один предмет из дипломата. Надеюсь, ты запомнишь этот день на всю жизнь».

Электроника — чудесная штука. Одно маленькое изобретение полностью меняет способ общения тысяч людей на улице. Ведь было время — и не так давно, — когда вид говорящего с самим собой и размахивающего руками человека вызывал у прохожих столбняк или заставлял побыстрее отойти в сторону.

А теперь лишь немногие из пригородного люда обращали хоть какое-то внимание на Уэнделла, восхищаясь тем, как удобен микрофон на шее — он освобождает руки, во время разговора можно держать газету или пакетик с поджаристыми кремовыми пончиками, а еще можно, держась за поручень в переполненном вагоне подземки, лениво болтать с ребятами, женой, любовницей, водопроводчиком. Уэнделл похож на любого из современных городских жителей, которые рассеянно налетают друг на друга, как машинки с амортизаторами на аттракционе в луна-парке, и громко говорят о каких-то глупостях в коконах своих сотовых телефонов.

«Чем ты занят сейчас, именинник? Трахаешься со своей белокурой подружкой? Разворачиваешь дорогущие подарки? Спишь в своем долбаном старом особняке?»

Он останавливается и выключает магнитофон, чтобы отдышаться. Нерационально выпускать такую бешеную ярость слишком быстро.

Напротив парка, поодиночке и парами, идут мужчины и женщины, которые совсем не думают о том, что в красивых перестроенных особняках или в жилых высотках вдоль Уэст-Проспект-парк может произойти убийство. Эти люди — зримое воплощение успеха — получили все, что может предложить город: сезонные абонементы на матчи баскетболистов «Никса», загородные дома близ Стокбриджа, внедорожник «рейнджровер», их маленькие Джонни и Лолиты учатся в самых элитарных частных школах.

В новеньких костюмах, пахнущие дорогим мускусом, они являют собой парад самоуверенных хирургов, юристов, издателей и выдающихся журналистов, которые совершают ежедневное паломничество к башням торгового сервиса как источнику своего земного успеха.

«Ты же боишься провала, — шепчет Уэнделл. — Твоя добродушная внешность меня не обманет. Страх поддерживает городскую жизнь. Ты боишься, что потеряешь свои пенсионные сбережения, потому что купил акции концерна Ай-би-эм вместо муниципальных облигаций. Боишься, что твой подросток однажды возненавидит тебя за то, что ты его порол, или за то, что никогда не наказывал как следует, чтобы он понял последствия дурных поступков. Боишься, что босс непременно понизит тебя в должности за промах или упущение, за медлительность вместо напора или за то, что попался ему на глаза, когда он был не в духе».

Город усиливает ощущение неудач. Он как увеличительное стекло несбывшихся ожиданий. Незримые миллионы жителей всегда идут по жизни, бормоча: «Я должен быть лучше. Я мог быть значительнее. Я уже почти знаменит. Почему же я не стал кем-то еще?»

«Но к тебе это не относится, — добавляет Уэнделл, вызывая в мыслях образ ненавистного ему блондина. — Дерьмо собачье, ублюдок, тварь. Легко тебе все досталось».

Сегодня Уэнделл надел новехонькую черную твидовую куртку с кожаными заплатками на локтях, накрахмаленную белую рубашку и галстук Всемирного фонда защиты дикой природы, с симпатичной пандой — эмблемой на позолоченном зажиме. Брюки со стрелками и туфли-мокасины. Густые каштановые волосы с прядями ранней седины расчесаны на пробор и по-бойскаутски наполовину прикрывают уши.

Однако от волнения кажется, что куртка тесна. Глаза — нежная зелень почек на деревьях в парке — олицетворяют вынужденную метаморфозу во что-то неостановимое. Легкие морщины мыслителя на массивном лбу усиливают ложное впечатление о наивности Уэнделла. Но при тщательном изучении, особенно профиля справа, понимаешь, что его бьющий на жалость вид портят небольшие вмятины размером со шляпку гвоздя. Буквально дырочки в костях черепа, скрывающиеся под кожей. Между нижней губой и округлым подбородком розоватый рубец и следы от швов, стягивавших искромсанную кожу.

«За последние недели я много прочел о серийных убийцах, просмотрел хронику, изучил специальную литературу. Когда начинаешь заниматься этими людьми, в глаза бросается одна вещь — они попадаются только потому, что их действия растянуты во времени. Черт, дай тупому полицейскому или любому агенту-идиоту несколько месяцев на поиски, годы на слежку, и он обязательно найдется. Вполне естественно. Я не допущу такой ошибки»

В непринужденной широкой улыбке Уэнделл демонстрирует упругие блестящие щеки, отливающие бумажной белизной, которая остается даже после самого искусного пластического хирурга. Уэнделл не выделялся из общей массы после полученной им страшной травмы лица именно благодаря пластическому хирургу.

Он задерживается на Гранд-Арми-плаза, где поток машин огибает триумфальную арку, установленную в память о Гражданской войне. Во всех пособиях по саморегуляции подчеркивается, что, когда задумываешь грандиозный проект, очень важно уделять внимание повседневным радостям. В последней новинке «Маленькие поступки приносят большие деньги» — бестселлере издательства «Саймон и Шустер» — сказано: «Намечая крупное дело, не давайте логике подчинить себя полностью и не забывайте о ежедневных удовольствиях. Вы удивитесь, как это поможет вам сохранить работоспособность».

Именно поэтому Уэнделл останавливается и заставляет себя оглядеться и запечатлеть в памяти вид этой красивой площади, прежде чем покинуть ее навсегда. Если план сегодня сработает, он не вернется назад.

«Избежать другой ошибки… не оставить следов»

Майский воздух чудесен, а небо такое голубое. Он подозревает, что через несколько часов эти простые радости будут восприниматься совсем иначе. Он говорит себе: «Как прекрасны эти огромные дубы! Как мирно и приятно их соседство!»

Действует! Поразительно, насколько послушное изменение взгляда на вещи может ободрить. Поблескивающие желтые такси, курсирующие по Уэст-Проспект-парк, внезапно становятся олицетворением лучшего из отлаженной суеты города — он ощущает изумительный аромат духов проходящей мимо молодой женщины. Каблучки звонко стучат по тротуару, безукоризненные бедра плавно перемещаются в такт шагам, лопатки чисто по-женски слегка подрагивают под просторным шелковым платьем цвета лайма.

«Ну я пошел, — говорит Уэнделл в микрофон, словно прощаясь с супругой, хотя на самом деле слова предназначены блондину. — Позже я отчитаюсь полностью. Узнаешь все подробности. Пока».

Сердце забилось быстрее, и он сливается с толпой, которая пересекает черное как смоль пространство Гранд-Арми-плаза и стекает ко входам на станцию подземки, через турникеты, к переполненным платформам. Возможно, вход в ад выглядит именно так.

Когда поезд въезжает на станцию, Уэнделл сосредоточенно вспоминает, все ли положил в дипломат. Однако он ни за что не раскроет его, когда вокруг столько народу. Окруженный нетерпеливой толпой, он входит в раскрытые двери, думая о том, что надо будет надиктовать потом на ленту: «Если бы копы вздумали проверять сумки в подземке, как это делается в аэропортах, то закатали бы меня в тюрьму „Рикерс-Айленд“, а там мне и конец».

Но полиция никогда не проверяет сумки у пассажиров в метро. При такой скрупулезности город не смог бы функционировать. Простейшая поездка стала бы кошмаром для службы безопасности. Рухнула бы вся система перевозок.

Автоматические двери закрываются, поезд трогается, мигая огнями и унося Уэнделла под Бруклином к Ист-Ривер… возможность пойти на попятный тает с каждой минутой… мимо пролетают названия знакомых станций: «Невинс-стрит»… «Хойт-стрит»… «Боро-Холл»; теперь Уэнделл едет в туннеле под большой черной Ист-Ривер к «Чэмберс-стрит» на Манхэттене, где пересаживается на другую ветку.

Его решимость растет вместе с учащающимся сердцебиением. Уэнделл выходит на станции «Шеридан-сквер» и поднимается на Седьмую авеню, где, щурясь от яркого солнечного света — бесчисленные окна, блестящие остроконечные крыши и машины усиливают его яркость, — он начинает вести себя как разведчик на вражеской территории и старается как можно незаметнее пройти через район Гринвич-Виллидж. Уэнделл смотрит на часы — в положенное время укладывается. «Каждый прохожий — потенциальный свидетель; надо немедленно переодеться в первый костюм».

Он переодевается в туалетной комнате работающего круглосуточно ресторанчика «Парфенон». Пока играет музыкальный центр и официанты, перебрасываясь шутками по-гречески, моют руки, Уэнделл в закрытой кабинке надевает темный парик и очки в черепаховой оправе. Затем проверяет оружие — пистолет девятого калибра целехонек и лежит в дипломате сверху. Он вынимает оттуда пакетик с хлебными крошками и перекладывает в карман. В главное помещение он входит прихрамывая.

Ресторанчик забит студентами Нью-Йоркского университета, местными жителями и безработными актерами. Сидя на табуретах за виниловой стойкой, посетители говорят о делах — любимая тема в Нью-Йорке — или ждут своей очереди, чтобы сесть за столик. Голоса перекрывают неумолкающее радио. Люди рассказывают друг другу: «Я написал новый киносценарий… Мне позвонили по поводу нового предложения акций. Есть квартира с двумя спальнями, ее скоро можно будет снять за небольшое вознаграждение наличными прямо мне, и тогда я дам номер телефона старушки, освобождающей жилье…»

Никто не замечает, как Уэнделл Най проходит через зал и выходит на улицу.

Сердце грохочет так, что не слышно шума уличного движения на Четвертой Западной улице. Через три коротких квартала он уже на Шестой авеню, где работает Габриэль Вьера. Там, подходя к городскому скверику — асфальтированной баскетбольной площадке, обнесенной сеткой, — расположенному между Бликер-стрит и Четвертой Западной, он замедляет шаг. «Сядь на скамейку и жди, когда Габриэль придет на работу. Сделай вид, что ты чем-то занят».

7.10.

Сзади — баскетбольная площадка, напротив, через улицу, — аптека, кинотеатр, пиццерия, кафе. Из кармана торчит пакетик с крошками. Опустив голову и отвернувшись, Уэнделл Най кормит голубей, поглядывая на одно из окон второго этажа дома напротив. В книгах о серийных убийствах его поразила одна деталь — свидетели замечают на улицах незнакомых людей, когда те слоняются без дела. Может быть, какой-то первобытный инстинкт, рудиментарная способность чувствовать хищника. Уэнделл вспоминает историю некоего чикагского убийцы Джерома Винсента Бека, который зарезал шесть женщин на городских автостоянках. В конце концов его арестовали, но лишь благодаря тому, как он вел себя до совершения преступлений. В поисках жертвы Бек болтался вокруг стоянок. Было очевидно, что он ничем не занят, но явно что-то высматривает. Потому-то его и заметили, опознали и в итоге повесили.

Вот почему Уэнделл Най бросает крошки на нагретый солнцем тротуар. Голуби, воркуя, собираются у его ног, клюют крошки и разглядывают его розоватыми глазками, выпрашивая добавки. Глупые, как жертвы убийцы.

Уэнделл начинает нервничать.

В это время Габриэль должна уже быть на работе.

Проходит пять минут. Расчетное время поджимает. «Неужели заболела? — терзается он. — Изменила привычный распорядок дня? Авария в подземке?» Он продолжает смотреть через улицу на темное окно второго этажа, на вывеску: «Узнайте о наших патагонских экотурах!».

Мысленный крик: «Где она?»

Уэнделла бросает в пот.

По плану Уэнделла, она должна прийти на работу рано — он убедился в этой ее привычке. Обычно, цокая высокими каблучками, она входит в эту дверь между кинотеатром и кафе, а спустя три-четыре минуты наверху, в бюро путешествий «Вьера», зажигается свет. Но сейчас там видно лишь скверное отражение оранжевого солнца.

Уэнделл высыпает остатки крошек и, не желая оставлять мусор, кладет скомканный пакетик в дипломат. Он нервничает. Похоже, чувства у него обострились. Все вокруг — от разговоров прохожих до заголовков газет у них в руках — является отражением сегодняшней версии повседневной жизни города. Какой новый фильм оправдает ожидания кассовых сборов? Какой второй бейсмен «Янкиз» выторгует у «Кливлендских индейцев» левого хиттера? Какое объявление об «удачливом» партнере в разделе «Лица» «Нью-Йорк джорнал» привлечет самого богатого читателя?

Она не идет! Даже после вчерашнего звонка и договоренности о встрече!

Но в это мгновение в бюро путешествий зажигается свет, а потом, к огромному облегчению Уэнделла, окно открывается и он видит весьма симпатичную женщину, поливающую маргаритки. Цветы растут в деревянных ящиках, стоящих на пожарной лестнице.

Лицо женщины прикрывают длинные иссиня-черные волосы. Тонкая белая шея. Красный свитер весьма соблазнительно выдается вперед.

«Наверное, она вошла, когда я смотрел в другую сторону».

Уэнделл взмок. Он встает со скамейки, переходит Шестую авеню и останавливается у входа в бюро путешествий.

Последняя возможность передумать.

Нажимает на кнопку домофона 2-В.

— Бюро путешествий «Вьера».

— Это Роберт Рот, — врет он. — Я звонил вчера насчет предложения по Аргентине. Вы посоветовали заглянуть с утра, потому что мне надо на работу.

— Входите! — живо ответила латиноамериканка лет тридцати невероятно сексуальным голосом.

Уэнделл толкает дверь с замками и поднимается на второй этаж, где, сияя улыбкой, в дверях стоит Габриэль Вьера, оказавшаяся вблизи еще более привлекательной. Черные глаза, блестящие губы, длинное облегающее платье, черные итальянские туфли. Тонкий золотой браслет оттеняет загорелую кожу. Длинные волосы колышутся при каждом движении, а сами движения очень грациозны.

Габриэль закрывает за Уэнделлом дверь и говорит:

— Это ничего, что вы пришли так рано. В туристическом бизнесе полно конкурентов, — добавляет она, словно оправдываясь, — поэтому надо быть расторопным. Если вы хотите преуспеть, то должны приходить на работу рано и оставаться допоздна, — заключает Габриэль, пожимая Уэнделлу руку и позволяя ему ощутить ее гладкую кожу цвета миндаля.

Не ведая, что за несколько недель он изучил каждое ее движение, она рассказывает, что часто приходит на работу раньше положенного времени, чтобы проверить электронную почту от партнеров из других стран и ознакомиться с изменениями цен на авиабилеты, что иногда происходит, пока город спит.

— Меня интересуют экотуры, — произносит Уэнделл, осматривая офис с перегородками. Он обращает внимание, что в комнате три стола, и это означает: в любую минуту могут появиться еще двое сотрудников. Он отмечает, что в комнате много комнатных растений, особенно папоротников, и еще лиственница и везде развешаны заманчивые плакаты Эгейского моря, курортов Коста-Рики и Рио.

«Сделай это сейчас».

Габриэль подходит к своему столу, а Уэнделл теряет уверенность. Он ничего не может с собой поделать — никого раньше не убивал. Уверенность — еще час назад такая твердая — исчезла, когда он вошел сюда.

— Лучшего времени для путешествия в Патагонию вам и не найти, — говорит Габриэль, протягивая ему глянцевый буклет. — Особенно если вы каякер, — добавила она ложь, сказанную ей вчера по телефону. — Патагония — это земной рай. Сама только что оттуда. Можно узнать, какой уровень сложности вы предпочитаете?

— Средний, — отвечает он, хотя ни разу в жизни не плавал на каяке, избрал этот специфический обман потому, что ненавистный ему блондин — заядлый каякер. Такая ирония позабавила Уэнделла Ная.

Лицо Габриэль лучилось обещанием.

— К тому же вам посчастливится проплыть по многим рекам в акватории Барилочи.

«Вынимай пушку».

Уэнделл не двигается, его раздирают противоречивые чувства. Он только тупо кивает. Все совсем не так, когда перед тобой стоит живой человек, а не картинка, нарисованная в записной книжке. Монотонный голос Габриэль звучит все тише и тише:

— Сейчас аргентинская экономика испытывает трудности, а потому даже самый комфортный отдых и лучшие проводники обойдутся вам дешевле. Мне вот попался ужасный проводник по имени Диего Эфрон.

— Снимки выглядят впечатляюще. — Уэнделлу наконец удалось справиться с собой.

Подойдя ближе, она кивает:

— Обычно путевые фотографии лучше вида на местности, но в Патагонии все наоборот. Видите? — Она показывает несколько красивых снимков заснеженных горных вершин, напоминающих баварские. «Неудивительно, что нацисты скрывались здесь после уничтожения евреев», — думает Уэнделл. А вот и фото самой Габриэль в желтой каске и спасательном жилете — она машет рукой с надувного плота, заполненного кричащими туристами. Вокруг плота пенятся воды Анд.

— Может, включить кондиционер? У вас выступил пот, — предлагает она. — Жарко для мая.

Пока Габриэль возится с термостатом, он, щелкнув замком, открывает дипломат, стараясь, чтобы она не увидела содержимое: пистолет девятого калибра, два глушителя, обоймы и нож спецназа полиции, еще не побывавший в деле. Там лежит кусок заполненной внутри бетоном трубы, синяя бархатная коробочка с двумя шприцами формалина, маленький термос с кофе «Фолджер» и сандвич — хлеб из семи злаков со швейцарским сыром и итальянской сырокопченой салями, приправленный деликатесной горчицей.

«Хорошая диета сохраняет ясность мысли» — совет из книжки в мягкой обложке под названием «Что надо есть, чтобы достичь успеха».

Медля и одновременно мысленно заставляя себя двигаться, Уэнделл спрашивает:

— А в Патагонии питьевая вода безвредна? Моя жена придирчива к питанию.

— Совершенно безвредна! А бифштексы! Аргентинских коров кормят одной травой! Мясо изумительное! В целом мире не найдете такого!

— Авиабилеты вроде дорогие.

Внезапно из коридора слышится звук открывающейся двери. Один из сотрудников бюро пришел на работу!

Но потом дверь захлопывается. Очевидно, кто-то пришел в один из других офисов на этаже.

«Что за чертовщина творится со мной? Трус! Тупица! Стреляй!»

— Цены можно и снизить, если вы сможете вылететь в среду, — отвечает она.

Рука не слушается. Такое впечатление, что она никак не связана с мозгом и висит как мертвое животное.

— Кажется, у вас небольшие сомнения, — замечает Габриэль, отступив назад и сбрасывая обороты, из-за чего голос становится тише. Она садится и кладет ногу на ногу. У нее очень красивые ноги, и Уэнделл понимает, что они помогли ей заключить множество сделок.

7.28.

— Моя семья уже несколько лет никуда не ездила отдыхать. Именно из-за стоимости авиабилетов. Мне нужен полноценный отдых, — произнес он, а сам подумал, что Габриэль ни в жизнь не поверит этому трогательному вранью.

Она кивает:

— Переоценка ценностей в порядке вещей. Если не возражаете, скажу, что вчера я уловила большое желание в вашем голосе и поняла, что в жизни есть черта, которая разделяет людей дела и болтунов. Когда доходишь до этой черты, то, чтобы идти дальше, необходимо сказать себе: «Я обязательно сделаю это!» Так я купила это бюро. Я приняла решение, и оно изменило всю мою жизнь.

— Это, вероятно, было непросто, — замечает Уэнделл с искренним интересом.

— Трудности делают решение дороже, — рассмеявшись, говорит Габриэль и добавляет: — Но сейчас речь идет всего лишь об отдыхе. Знаете, я выросла в Буэнос-Айресе. Родители возили нас на каникулы в Барилочи. Потом я переехала в Нью-Йорк и довольно долго меняла места работы, прежде чем купила это бюро, а теперь посылаю людей на свою родину. Забавная штука жизнь.

— И полна сюрпризов, это уж точно.

— Что еще вам сказать? Готовы к путешествию своей жизни?

Уэнделл Най, крупный и сильный мужчина, кулаки сжаты, мускулы напряжены, с грустью думает: «Я никогда не смогу пройти через это».

Он слышит свой голос:

— Думаю… считаю, что еще не совсем готов к поездке.

Смущенно просит у нее визитную карточку, кладет ее в бумажник. Дотрагиваясь до замочка на дипломате, Уэнделл слышит, как она продолжает его убеждать:

— Жена и сын, вы сказали? У меня тоже мальчик.

«Детей у тебя нет, и живешь одна», — думает он.

— В Патагонии для мальчика столько занятий. Переходы, горный спорт. Такой отдых он на всю жизнь запомнит. Приятные воспоминания ребенка должны много значить для отца, — говорит она.

— Я сказал, что подумаю об этом, — желая спрятать краснеющее от стыда лицо, отвечает Уэнделл.

Габриэль, пытаясь его успокоить, касается его руки:

— У вас фото с собой?

— Семьи?

— Тех, кого хотите поразить. Их снимок. Можно взглянуть?

— Снимок, — медленно повторяет Уэнделл, ясно представляя запечатленный на фотографии автомобиль защитного цвета, напоминающий старый «форд-фэрлейн», который едет по Бруклин-стрит; и стоило ему представить это, как ярость вернулась с прежней силой.

— Что-то не так? У вас нет фото любимой жены и сына? — спрашивает Габриэль.

Рука скользит в дипломат, стискивает пистолет и вынимает его. Габриэль, вероятно, думала, что Уэнделл полез за фотографией. На красивом лице появляется выражение озабоченности, но не испуга. Она, должно быть, пытается понять, что же у него в руке.

— Но это же пистолет, а не фото.

Когда Уэнделл спускает курок, выстрел, несмотря на глушитель, отдается громом у него в ушах. Габриэль так больше ничего и не произносит, лишь непонимающе смотрит, и свет гаснет в ее глазах. Хлынувшая из головы кровь темнее цвета свитера. Уэнделл чувствует смесь запаха аммиака, шерсти, мочи, овчины и уксуса. Запахи, напоминающие рождение и смерть одновременно.

«Я сделал это», — думает он, уставившись на пистолет.

Уэнделл ждет угрызений совести, но их нет. Теперь комната выглядит меньше и видится ему как бы с большого расстояния, будто превратилась в некую диораму, где Уэнделл — кукольная звезда, наблюдающая за собой в длинный перевернутый телескоп. Вот женщина, лежащая во вращающемся кресле, руки безвольно висят, как у тряпичной куклы. Вот ее тщательно расставленная мебель в дурацком бюро путешествий — кое-где забрызгана красным. Крошки пурпурного цвета и блестящие красные капельки расцвечивают тонкую бумагу на столе, стекают с монитора и расползаются неровной дугой по глянцевому плакату с туристами, кричащими от радости, что переплывают пенящуюся горную реку, а текст над ними гласит: «Аргентина ждет вас!»

Уэнделл ощущает себя победителем.

Где-то звонит телефон. Уэнделл знает, что надо поторопиться, скорее смыться. Пряча пистолет в дипломат, он вдруг осознает, что в последние минуты жизни Габриэль Вьера была права насчет стремления к новизне. Он пересек границу и вступил в новый мир. Уэнделл вынимает из дипломата заранее приготовленный конверт и кладет его рядом с трупом.

8.01.

— Теперь из выходов подземки текут потоки жителей пригорода. Они толкаются и мешают друг другу, спеша на работу. Они повсюду — как мыши, с открытыми незрячими глазами.

Когда Уэнделл вливается в их поток, он уже спокоен, решителен и совершенно уверен, что никто не видел, как он ушел, а если даже и видел, то парик уже выброшен в канализационный люк около Нью-Йоркского университета. Очки на нем уже другие — вторая пара, предназначенная на сегодня, — в проволочной оправе; в них его лицо кажется уже.

Отсчет времени продолжается. «Час за часом, — думает Уэнделл Най, — я научу этого ублюдка кое-чему». Сомнения в прошлом — сейчас он чувствует себя очень уверенно.

12.30.

Мысленно Уэнделл представляет одного из служащих бюро путешествий — возможно, это будет толстый коротышка, который обычно приходит в 8.15, — представляет, как он лениво входит, застывает в шоке, нащупывает рукой телефонную трубку и кричит что-то в страхе диспетчеру Службы спасения. Уэнделл вспоминает об оставленном им послании блондину, которое полицейские увидят, вероятно, через несколько минут и непременно передадут шефу.

Первое, личное — мистеру Воорту.

Содержание второго через час будет знать весь город.

Глава 2

Воорт чувствует, как кто-то гладит его по плечу, и даже с закрытыми глазами знает, что женщина, которая будит его, не та, с которой он провел ночь: запах духов тоньше, а ногти острее. Нежное царапанье руки возбуждает, и в животе невольно разливается тепло.

— С днем рождения, блондинчик, — произносит вдова двоюродного брата.

Что самое худшее ты сделал себе? Каков наихудший твой выбор? И был ли он столь велик, что ты мигом понял: жизнь уже никогда не будет прежней?

Или выбор этот был настолько обманчив, что ты убедил себя в его незначительности? Может быть, улыбнулся не тому человеку. На несколько минут задержался в баре. Заключил мелкое пари. Колебание в любви, которое казалось столь невинным, мелким и личным, что только потом пришло осознание гнусности распутства, к которому оно тебя привело, и это же любовное сомнение приведет к несчастью и в конце концов подведет тебя к твоему последнему часу.

Теперь это стало проблемой. Как поступить? Выгнать ее из дома? По приглушенному звуку льющейся воды он понимает, что его подружка Камилла принимает душ. Выключает душ. Воорту слышно мурлыканье Камиллы. Вытираясь, она любит напевать мелодии рока.

— Проснись, соня, — упорствует Джулия.

Воорт открывает глаза, лежа в кровати под балдахином, которой больше ста лет. Сидящая рядом вдова — маленькая пепельная блондинка, волосы в стиле феи, яркие, как Карибское море, голубые глаза, по-скандинавски белая кожа, а ноги и бедра под голубой детской ночнушкой такие стройные, изящные и соблазнительные, как и все ошибки, которые делают мужчины.

«Боже упаси: она вдова, а я тверд как камень. Может, потому, что только проснулся».

Ладно.

Вдовам следует быть постарше, а не двадцати семи лет. В детстве Воорт обычно думал, что вдовам полагается быть печальными и изможденными. А губы Джулии блестели и имели форму бантика, как у ангелочка, — об этом Воорт слышал не раз за те месяцы, что она гостит в доме: обрывки разговоров в супермаркетах и ресторанах, когда мужчины обращали внимание на губы Джулии.

— Кажется, внизу начинают собираться гости, старик, — улыбается она.

— Мне всего тридцать три.

— Ты выглядишь как ископаемое.

— Какие гости? — спрашивает он, думая, что флиртует с ней.

Она посылает ему убийственную улыбку. Улыбку, за которую всего восемь лет назад школьные мальчишки дрались, устраивали гонки на машинах, лишь бы произвести на нее впечатление. Улыбку, заставившую жениться Дона Воорта, его двоюродного брата. Воорт слышит, как хлопает дверь внизу. Стереосистема играет что-то классическое. Гендель. Воорт чувствует запах бекона, слышит детский смех внизу.

— Камилла сказала, что у тебя нет особых планов на утро, и потому я сделала несколько звонков. Надеюсь, все будет как надо.

«Действительно, Камилла собиралась позвать меня к завтраку, а потом мы хотели заняться в сарае постройкой каяков. Это мой первый выходной после двух недель сплошной переработки — пришлось допрашивать полицейских, арестованных в Бронксе. Мы с Камиллой рассчитывали на тихий день. Собирались поесть, заняться любовью и поучаствовать в традиционном именинном бейсболе сегодня вечером».

Несмотря на присутствие Джулии, мысль о Камилле наполняет Воорта теплом иного рода — он ощущает прочное счастье, отметившее его жизнь с тех пор, как шесть месяцев назад они вернулись домой вместе, соединившись вновь после почти годовой разлуки. Сначала они снова стали друзьями. Затем опять больше чем друзьями. Неровная история их отношений растворялась в любовной последовательности, которая доставляла Воорту удовольствие. Растворялась в некоем волнении, возникающем от понимания женщины и противоположном опасному, терпкому возбуждению, приходящему от недостаточного знания женщины.

— Я все думала, — говорит Джулия, сидя на кровати и все еще касаясь его плеча. Ее рубашка приоткрыта ровно настолько, чтобы он видел округлые груди размером с яблоко. — Почему день рождения празднуют всегда вечером? Почему не сделать весь этот день особенным? Мы все хотели праздновать. — И по этому «мы» он понимает, что она подразумевает все большое семейство — Воортов из Куинса, Воортов из Тагбоута.

— Глубокая мысль, — произносит он и отодвигается, рука Джулии соскальзывает с его плеча.

— Ты разрешил Донни-младшему и мне остаться здесь и этим спас нас. Я скоро найду квартиру, обещаю; я очень стараюсь.

Детектив Воорт живет в своем двухвековом доме. Этот дом всегда служил кровом для членов семьи, которые потеряли фермы, или остались без работы, или нуждались в том, чтобы снова стать на ноги после участия в военных действиях за морем, которые вела страна, а также для тех, кому просто нужна была хорошая постель, потому что они боялись грязных нью-йоркских больниц прежних времен.

В тяжелые дни подчиненные Воорта, измотанные сверхурочной работой, получали запасной ключ и в два часа ночи, валясь с ног от усталости, засыпали в одной из спален второго этажа. Это было проще, чем добираться в пригородные Нассау и Суффолк, — ведь на работу надо было вернуться уже через несколько часов.

«Какой смысл иметь три пустых этажа, если ими не пользоваться? — говорил Воорт. — Важнее любить то место, где встретишь свой конец».

Дом и участок, на котором он был построен, были дарованы с правом передачи по наследству континентальным конгрессом его предку, адмиралу Конраду Воорту, в качестве награды за то, что тот во время Американской революции помешал англичанам высадиться в Нью-Джерси. Оригинал дарственной висел в рамке на кирпичной стене в гостиной. Там было написано: «За действия, совершенные помимо зова долга, и взамен платы адмирал Воорт и его потомки настоящим награждаются земельным участком № 28 на острове Манхэттен в городе Нью-Йорке. Земля или строения на ней никогда не будут облагаться налогами со стороны властей — федеральной, штата и города. Дом и земля могут передаваться по наследству. Сей указ остается действителен до тех пор, пока последний из рода Воортов не умрет или не продаст собственность, и в этом случае все деньги от таковой сделки останутся в руках семьи и не будут облагаться налогом любой государственной властью — федеральной, штата или местной. Благодарим вас, адмирал Воорт. Подписано и засвидетельствовано».

Сейчас Воорт — самый богатый полицейский Нью-Йорка благодаря значительным двухвековым вложениям, включая и его собственные.

Позади Джулии открывается дверь ванной, и оттуда в клубах пара по дощатому полированному полу выходит Камилла, энергично растираясь полотенцем. Она выше Джулии, волосы длиннее и доходят до миленькой попки, живот плоский от бега и гребли на каяке, а синие глаза северной ирландки начинают яростно сверкать при виде женщины, сидящей на постели Воорта.

— Я поздравляла именинника, — весело сообщает Джулия.

— Он такой милый, — произносит Камилла, не глядя и словно размышляя, насколько мил Воорт.

Окно открыто, и майский ветерок овевает живопись трехвековой давности, старинный ночной столик, мраморного херувима и фарфоровый таз, захваченные адмиралом Воортом на британских фрегатах, когда он курсировал вдоль побережья. Но взгляд Воорта останавливается на противоположной стене. В данный момент беспокоящую его проблему лучше всего выражает картина, недавно написанная по его заказу. На ней были изображены современные нью-йоркские полицейские и пожарные, разбирающие после теракта руины Всемирного торгового центра.

На картине мужчины и женщины в дыму и пыли, под накренившимся обломком здания-гиганта, напоминающим остов веера расплавленной стали и вздымающимся как трубки органа, тщательно исследуют завалы. Спасатели — так назвали их газеты. Но спасать было почти некого. Некого отправлять в больницы в многочисленных машинах «скорой помощи», стоящих поблизости.

Воорт и его партнер по работе Мики тоже были среди спасателей, мучительно выискивая уцелевших из трех тысяч пропавших — ни в чем не повинных служащих и посетителей, которые в тот момент были в офисах. И из тех, кто видел, как обрушились на них потолки в следующее мгновение.

Воорт мельком вспоминает, как работал бок о бок со своими дядьями, кузенами и сотнями коллег — полицейских офицеров и детективов. Под завалами среди мертвых было трое полицейских Воорта, включая молодого мужа Джулии, пешего патрульного, который бежал к башне, чтобы помочь эвакуировать людей, когда здание рухнуло.

«Донни, Донни…» — шепчет Джулия, машинально крутя на пальце обручальное кольцо.

Воорт смотрит в упор на Камиллу, словно спрашивая ее: «Что мне делать?» — и негромко произносит:

— Спасибо, что устроила мне праздник. Мы с Камиллой скоро спустимся.

Воорт подумывает о том, чтобы повесить картину внизу — ведь ей явно не место там, где просыпаешься. Но, по крайней мере на сегодня, картина висит здесь, чтобы каждое утро перед работой напоминать о последствиях нехватки воображения и подготовки. Он хотел, чтобы это всегда было на виду и стало напоминанием для него — а впоследствии и для любого из детей, которые унаследуют дом, — о том, что нужно задавать дополнительные вопросы, ставить добавочные телефоны и, даже если устал до предела, писать докладные, наплевав на свои сомнения насчет их пользы.

Джулия снова привлекает его внимание к себе, протянув ему сверточек в синей глянцевой бумаге.

— С днем рождения! Хотела подарить тебе это сама, не при всех.

— Разверни, разверни, милый, — настаивает Камилла, устраиваясь на постель, где только что сидела Джулия.

— Это его значок, — вздыхает Воорт, воскрешая в памяти образ двоюродного брата — неуклюжего сообразительного кадета полицейской академии, которого, по правде говоря, знал очень мало. У него была репутация патрульного, корпевшего над составлением достойной сводки об арестах.

Полицейский значок Дональда Воорта, или, скорее, то, что от него осталось, лежит на темно-красном бархате, который подчеркивает блестящее и делает тусклое еще тусклее. Воорт провел большим пальцем по выпуклому оплавившемуся металлу, напоминающему о скрученных в узел прутах и расплавленных балках, которые Воорт разбирал. Значок вызывает ощущение тошноты и укрепляет решимость Воорта помочь всем, чем сможет, Джулии и ее пятилетнему сынишке, Донни-младшему.

— Я не могу хранить это у себя.

— Значок должен хорошо смотреться вместе с семейными реликвиями. Положи его внизу — рядом со старыми пистолетами, дубинками и наградами. — Джулия бережно накрывает руку Воорта. — Тебе не нужны другие подарки. У тебя есть дом, потрясающая дама сердца и все необходимое.

Жар тела Джулии соперничает с холодом значка.

— Прости, что вмешиваюсь, но я думала, что ты хочешь знать, собрались ли внизу гости, — произносит она, отступая назад, но оставляя ощущение тепла своей руки.

— Нет проблем.

— Мы мигом спустимся, — добавляет Камилла.

— Да, вот еще что, — улыбаясь, как фея, обращается Джулия к женщине повыше ростом — такими улыбками обмениваются женщины, и, кажется, улыбка эта имеет иной смысл, нежели та, которая предназначалась Воорту. — А ты знаешь, Кам, — хихикая, произносит Джулия ненавистное Камилле уменьшительное имя, — как другие Воорты называют нас? Сестрами. Забавно, правда? По-моему, из-за светлых волос. Думаю, они считают, что мы похожи.

— Как тебе это нравится? — спрашивает Камилла.

— Ты вроде старшая сестра, а я — младшая. Как тебе это? Старшая сестра, — повторяет Джулия, а затем говорит нараспев: — По-ка, с днем рождения тебя-я-я.

Если бы Джулия не появилась, Воорт с Камиллой занялись бы любовью. Они все еще могли лежать в постели, наслаждаясь друг другом — а это, будьте уверены, немало, — а не скучно смотреть друг на друга поверх стеганого одеяла и слушать гул транспорта, гудки машин, собачий лай — шум, доносящийся с улицы и сглаживающий неловкость.

— Я просто не могу попросить ее уйти.

— Конечно, не можешь. Ты даже не можешь попросить ее отойти на пару шагов.

Они живут вместе два месяца — конечно, меньше, чем Джулия с сыном на втором этаже, — но вполне достаточно, чтобы Воорт стал получать удовольствие от повседневных привычек Камиллы. Скажем, когда они не ссорятся, ему нравится ее манера играть на воображаемой гитаре, думая, что он не видит. Или привычка приносить на ночь чашечку кофе без кофеина, перед тем как ложиться с ним.

Или теперь, когда она потеряла экспериментальную работу телепродюсера из-за договора с отказом возобновления контракта — так его называют в компании Эн-би-си, — привычка заниматься каждое утро любовью и нежиться в постели, читая «Нью-Йорк таймс», прежде чем натянуть комбинезон из грубой бумажной ткани и пойти в сарай, где он строит каяк.

Крутой телепродюсер Камилла превратилась в строителя лодок. Ежедневная работа со смолой и деревом вместо видеокамер. Она всегда любила каяки, греблю, участие в гонках и победу. Воорту новая Камилла нравится даже больше прежней — она мягче.

— Ночная рубашка была распахнута — знает, что делает, — произносит Камилла.

— В этом доме всегда будут жить члены семьи, — упрямо заявил Воорт.

И оба начинают одеваться, вместо того чтобы заняться любовью. Прикрывают свои тела, вместо того чтобы прикоснуться друг к другу. «С днем рождения, приятель».

— Не притворяйся, что дело в семье, — продолжает она.

«С днем рождения тебя-я-я».

— Они были на грани развода еще до теракта, — напоминает Камилла, наклонившись над туалетным столиком, затем достает сложенные джинсы и натягивает на длинные красивые ноги.

— Слухи, Камилла. Даже если это и правда, они могли снова сойтись. У нас же с тобой так было. Не говоря уже о Донни-младшем и о том, что Джулию не на шутку подкосило.

— Я всегда терпеть не могла это выражение. Кто-нибудь сначала произносит «не говоря уже о том…», а затем именно о том и говорит.

Камилла держит в руках детский голубой пуловер с высоким воротом. Выше пояса она все еще обнажена. «Полуодетые женщины чаруют своей наготой, — думает Воорт, удивляясь, насколько сильно связывает их с Камиллой природа, даже когда они цапаются. — А полуодетые мужчины выглядят клоунами в расстегнутых рубашках и носках на резинках».

Смягчившимся тоном Камилла продолжает:

— Я превращаюсь здесь в этакую киношную злодейку. Что я должна сказать, чтобы не показаться бесчувственной? Произошло страшное. Я делала репортаж о центре, видела останки тел. Моего соседа сверху так и не нашли. Я знаю, что для тебя значит семья, — ее голос немного окреп, — но Джулия получила свыше миллиона долларов от фонда Красного Креста, города и федеральной системы компенсаций; и это как минимум. Вероятно, миллион триста и без налогов, я уж не говорю, что компенсации только начались, но…

— Она проиграла их на бирже — ей дали плохой совет.

— Она оступилась, и ты не можешь за это отвечать. И сейчас делает еще одну ошибку, волочась за тобой. Что прикажешь делать? Притворяться, что этого нет?

— А может, ты выдумываешь?

— С таким же успехом выдумываешь и ты.

— Дело не в том, чего хочет она, а в том, чего хочу я и…

— Нет, я не дам ей испортить тебе день рождения, — перебивает Камилла. — Но теперь мы оба вляпались в историю. Я сделала ошибку, о которой жалею, и мы оба наказаны. Мы вернулись сюда вдвоем, и это означает, что нас что-то связывает прочно и сильно; так послушай, что я скажу. До свадьбы мой бывший бегал за мной как сумасшедший, просто помешался на мне. Звонил, писал записки, таскал цветы — посвящал мне все свое время. А после в какой-то момент я почувствовала, что мне изменяют. Может быть, так поступают все мужики, — с едва заметной горечью произнесла она. — Может быть, вам все надоедает. И если в этом вся штука, никто больше со мной не затоскует. Даже ты. Я не собираюсь так жить. Одного раза хватит за глаза.

— Камилла?

— Что?

— Я тебя люблю.

— Да ладно.

— Камилла?

— Что?

— Гости подождут.

Она молчит какое-то время, и Воорт знает: этим она показывает ему, что имеет в виду именно то, что сказала. А затем лицо ее медленно расплывается в улыбке.

— Конечно, пусть лучше подождут.

Снизу доносится запах кофе и корицы. Воорты рассядутся за длинными столами. Бригада полицейских из Гудзон-Вэлли займется солеными окороками, фруктовыми пирогами и домашними сидрами разной крепости. Воорты из Тагбоута прикатят из Стейтен-Айленда со спиртным в картонных подарочных коробках, купленных со скидкой в одном из магазинов «Кузина Марла». Праздник, Воорт знал по удачному опыту, будет продолжаться весь день. Воорты заполонят весь дом — и все равно, дома ли хозяин. Дежурные полицейские ввалятся после окончания смены. Эти ребята будут играть в цокольном этаже в футбол и хоккей без клюшки. Полицейские в отставке возьмут с собой виски в оранжерею или на крышу, будут смотреть на горизонт и трепаться до полуночи. А женщины превратят голландскую кухню во вкусно пахнущую лабораторию по испытанию рецептов, хранящихся в семье с тех пор, когда Джордж Вашингтон сидел в палатке и выслушивал советы лазутчиков Воортов, одетых в штаны из оленьей кожи, и когда первые Воорты, высадившиеся в Новом Свете, стали ночными караульными в Новом Амстердаме.

Сегодня вечером соберется больше двухсот человек. Опоздавшие Воорты принесут с собой еду со всех концов города: хумус из Бруклина, канноли из маленькой Италии, кисло-сладкую свинину, мусаку, тайские подушечки, жареную окру и множество сладких пирогов.

Взгляд Воорта снова привлекает картина с Торговым центром, и он чувствует в груди волнение, оттого что после теракта его дом приобрел для всех еще большее значение. Вудс считает, что каждое поколение пережило собственное страшное горе и что для минувших поколений полицейских этот дом был местом сбора после убийства Джона Кеннеди, нападения на Перл-Харбор или эпидемии гриппа в стране. Дом — семейный пробный камень, и Воорт, его хранитель, был в семье невольным принцем.

А теперь Воорт, принц-полицейский, празднует день рождения, а день рождения принца — это всегда национальный праздник. Под день рождения принца жители страны празднуют все, что угодно. В трудные времена день рождения принца позволяет его подданным поддержать лучшего из лучших.

— Ты так прекрасна, — начинает Воорт, и в этот момент раздается телефонный звонок, но он не обращает на него внимания.

Теперь одежда сброшена, что гораздо, гораздо лучше, чем наоборот. Голубой пуловер стянут через голову. Воорт прижимает Камиллу к себе, ее соски становятся упругими, а тонкие руки расстегивают джинсы. Выпуклости, кажется, усиливают его желание. Изящные ключицы, плечи с веснушками, длинные стройные ноги и округлый изгиб бедер.

Телефон замолкает — кто-то снял трубку внизу или разъединили.

Камилла на четвереньках, как зверек, приближается к Воорту по стеганому одеялу. Он прижимает ее, и ее язык скользит у него во рту, касаясь зубов. Длинные пальцы ласкают его тело. Ощущая тело Камиллы на себе, Воорт наслаждается твердостью мышц ее брюшного пресса и крепкими бедрами.

— О, Воорт! — стонет Камилла, когда он нежно ласкает ее заветное место, а потом привстает, чтобы войти в нее. — Воорт, — шепчет она, и тут раздается стук в дверь.

— Джулия, уходи, — говорит он, но из-за двери слышится голос его напарника Мики:

— Эй, именинник! Потом доснимешь свой порнофильм. Нам надо идти!..

Воорт отстраняет Камиллу, и она показывает ему язык, совсем как маленькая девочка. Оба запыхавшиеся и потные. Воорт чувствует, что плоть его тверда, как мрамор статуи херувима, досаждает боль из-за отсутствия удовлетворения.

— Джулия тебе тоже звонила? — спросил Воорт, справляясь с собой.

— В день рождения что за гулянка без подарка от лучшего друга, Везунчик. Но я не мешаю по личным причинам, потому что хочу еще жить.

— Вали отсюда.

— Натягивай трусы. Внизу ждет дежурная машина — ее послала генералиссимус Ева, — объявляет Мики, называя имя нового шефа детективов Нью-Йорка. — Хочет видеть нас немедленно.

— Две недели без отдыха. Я не в состоянии снова взяться за работу.

— Может, мы нужны для допроса очередной порции подонков, арестованных Мстителем из мэрии.

В животе у Воорта возникает страх, и тошнота поднимается к горлу. «Если бы мы были нужны для допросов, нас вызвала бы не Ева».

— Тогда, наверное, она хочет преподнести тебе подарок как имениннику. Может, она купила галстук старику Везунчику.

Глава 3

Спустя девять минут Воорт уже трясется на заднем сиденье дежурной машины, которая мчится к западу, вниз по Тринадцатой улице. Вой сирены будоражит пешеходов, которые тревожно провожают взглядами автомобиль, стремительно пролетающий светофоры. Гонка на работу — знакомая ситуация, по крайней мере внешне. Полицейские так часто сталкиваются с бедой, что ритм гонки кажется нормальным. Телефонные звонки в три часа ночи, убийства, вклинивающиеся в праздничные даты, грабежи, обрывающие вечеринки с пиццей, ночной футбол по понедельникам, французские фильмы, свадьбы.

«Но в этом спецвызове чувствуется что-то дурное», — думает Воорт, когда они в очередной раз пролетают на красный свет.

— Не поделишься, в чем дело? — почти кричит Мики шоферу. Пальцы с перстнями впились в проволочную сетку, отделяющую заднее сиденье. В машине пахнет бронежилетами, карри, псиной, персиковым освежителем воздуха и морковным пирогом, который, небрежно завернутый в фольгу, лежит на переднем сиденье.

— Велели вас срочно доставить, — отвечает полицейский, не отрывая взгляда от дороги.

«Меня беспокоит его поведение», — думает Воорт.

Мики откинулся назад; его безмятежность диссонирует с безумной скоростью, с которой машина летит по Манхэттену. Мики — крепко сбитый бывший моряк, который подбирает себе одежду по престижному журналу мод. Поскольку нынешней весной в ходу стиль кантри, под повседневной замшевой курткой у Мики легкая и дорогая бежевая рубашка. Летние твидовые брюки отутюжены, туфли-мокасины фирмы «Бэсс» начищены до блеска. Однако его мягкий взгляд не сочетается с черными глазами, густыми темными волосами и сварливым характером их обладателя, впрочем, надо отдать должное Мики, он редко выходит из себя, но всегда в ущерб собеседнику.

На Воорте легкие джинсы, белая рубашка и черная куртка. Два самых богатых копа города обычно не ездят на заднем сиденье полицейского автомобиля. Если их вызывают по делам, они добираются на своих машинах. И как правило, в выходной Мики отправляется в Рослин, в свой дом на берегу реки, делает через Интернет ставки на бирже или в новенькой спортивной лодке фирмы «Грэди» отправляется ловить морского окуня, а может, и акул.

— Эй, шофер, кого возил до нас? В машине воняет.

Молчание.

— Вот тебе совет, Везунчик, убери Джулию из дома, — говорит Мики, и тут машина попадает в рытвину, ударяется о борт грузовика с мусором и уносится, а три мусорщика машут вслед кулаками и что-то орут. «Если шофер и дальше намерен хранить молчание, — прикидывает Мики, — то можно подумать о чем-нибудь другом. К чему заранее волноваться?»

— Советуешь как обожатель Камиллы? — интересуется Воорт.

— Эта валькирия понравилась мне еще больше, когда связалась с тобой. Но дело в том, что ни одна из них не собирается уходить, старик. Может, пора выбрать, кому остаться? А то они сделают это за тебя.

— Никогда не выгонял никого из Воортов.

Мики насмешливо и протяжно зевает.

— Ну просто «Унесенные ветром»! У тебя дома всегда будет филиал поместья Тара? Слушай, я женат так давно, что даже и не припомню, когда был холост. Если хочешь спать с нашей маленькой Бритни Спирс — дело твое, но оцени все трезво. Если нет, то ты вряд ли сможешь устроить ее жизнь.

— Веди осторожней, — бросает Воорт шоферу.

— Послушай, Везунчик, — говорит Мики, — у меня большое желание заполучить минут на пять сволочей, разгромивших Торговый центр. С радостью провел бы век в аду за пять минут наедине с ними. Но жертвы ведь не становятся святыми только потому, что они жертвы.

— Может быть, нам следует проходить тестирование личности, прежде чем спешить на выручку.

Машина проносится мимо дешевых магазинов, ларьков с хот-догами, баров. С визгом притормозив, они поворачивают на Седьмую авеню, и это становится мимолетным развлечением для велосипедистов, жмущих на педали стационарных велосипедов в окне второго этажа Клуба деревенского здоровья, владельца книжного магазина на Двенадцатой улице, распаковывающего пачку «Нью-Йорк пост», и владельца кафе «Голубая устрица», поливающего из шланга тротуар перед своим заведением. Водители такси пропускают полицейскую машину и рады-радешеньки тому, что, какая бы трагедия ни стала причиной вызова полиции — убийство, пожар в подземке, авария на дороге или утечка газа, — она едет не по их душу.

Воорт ловит в зеркале заднего вида взгляд шофера и хмурится. Мики кивает: мол, я тоже уловил. Тому и другому известно, что полицейские шоферы чрезвычайно чувствительны в отношении своих пассажиров. Любой полицейский при исполнении, которому приказано немедленно доставить двух детективов, имеющих собственные машины, а значит, способных добраться самостоятельно, знает, что его пассажиров либо наградят за выполнение сложного задания, либо проявила себя какая-то крупная мразь.

Соответственно водители, сопровождающие отличившихся, стремятся продемонстрировать уважение, которое им передалось вместе с приказом. Они делают свое дело спокойно и внимательно, по-дружески разговаривают с пассажиром, задавая вопросы, рассказывая всякое-разное, греясь в лучах славы, льющихся с соседнего сиденья.

В отношении шофера-полицейского к опозорившимся проявляется желание позабавиться, что зависит от степени осведомленности шофера. Если они чересчур дружелюбны, то это воспринимается с облегчением, как знак того, что гнев департамента полиции пал на кого-то другого.

То, что Воорт сейчас видит в зеркале, походит на некую оценку, которую полицейские редко дают своим. Этот взгляд можно встретить в комнате для допросов, — взгляд полицейского на подозреваемого, но не коллеги.

— Машина комиссара, — добавляет тревоги своим замечанием Мики, когда они сворачивают с Бликер-стрит на Шестую авеню.

Их автомобиль останавливается между Бликер-стрит и Четвертой Западной, рядом с обычными полицейскими машинами, «фордами» полицейских чинов и телефургонами, и это означает — здесь произошло нечто очень серьезное. Автомобили стоят перед кафе и закрытой пиццерией веером, как скот у кормушек.

— Машины капитана, инспектора и мэрии. Что за чертовщина? — задумчиво произносит Воорт.

Толпа зевак теснится около ленты, огораживающей дверь между магазинами, которая явно вела к верхним этажам здания. Вход охраняют полицейские. Движение по Шестой авеню заблокировано, и действуют всего две полосы, да и те забиты загорающими водителями. Вот почему шофер Воорта ехал в объезд.

Когда Воорт вылезает из машины, к нему устремляются репортеры.

— Воорт! Меня зовут Ричи Олс, «Нью-Йорк-один»!

— Только один вопрос!

— Откуда они здесь взялись? — ворчит Мики, ненавидевший журналистов. — С неба, что ли, упали?

Шофер проводит своих пассажиров за желтую ленту, огораживающую место преступления, и они, не обращая внимания на репортеров, поднимаются по узкой лестнице, покрытой линолеумом.

Вот они входят в раскрытую дверь бюро путешествий «Вьера», как сообщает табличка, и в нос ударяет невыносимый, отвратительный запах. В комнате, залитой ярким солнечным светом, Воорт видит знакомую картину — техники в белых халатах, детективы, снимающие отпечатки пальцев, фотографы, снующие по офису с перегородками. Мужчины и женщины открывают ящики столов, просматривают документы, придерживая их пинцетами, вытирают пыль со стеклянных планшетов, в которых висят плакаты, зовущие в путешествие, заглядывают за столы, в мусорные корзины, всматриваются в экраны работающих компьютеров.

Какой-то инспектор разговаривает в углу со знакомым Воорта, капитаном из Шестого округа.

Воорт смотрит в сторону ближайшего к окну стола — за ним на стуле обмякло тело жертвы, чьи обнаженные ноги видны из-под края халата медэксперта, заслонившего собой труп. Воорт рассматривает кромку красной одежды и педикюр, замечает мелкие красные брызги на окне с двойной рамой, словно маляр стряхнул здесь кисть.

Несмотря на беспокойство, Воорт отмечает, что следов взлома не видно. Компьютеры на месте, ящики не тронуты, и, вероятнее всего, кража со взломом исключена. Органайзер раскрыт, виден бумажник, поэтому и о грабеже нет речи. Изнасилование? Вряд ли, женщина одета. И судя по запаху, убийство произошло совсем недавно.

Солнечный свет, льющийся через большие окна, нагрел комнату, плечи медэксперта скользят в лучах солнца. Солнце отражается в многочисленных плакатах и подрагивает маленькой трехцветной радугой на стенах и комнатных растениях.

Мики начинает тихо мурлыкать какой-то мотив. Это предупреждение. Нехитрая мелодия звучит как сигнал тревоги.

Воорт улавливает послание и замечает, что бригада криминалистов задумчиво посматривает в их сторону. Сердце начинает биться учащенно. Обычно сотрудники-криминалисты, выезжающие на место преступления, заняты своей работой, а не изучением вошедших.

— Шеф распорядился только насчет детектива Воорта. Детектива Коннора это не касается, — ворчит сопровождающий их шофер. Он указывает в сторону небольшого застекленного конференц-зала, где новый полицейский комиссар, новый шеф полиции и молодой заместитель мэра Томми Лаймонд Динс сидят вокруг стола, над чем-то сосредоточенно размышляя, пока комиссар что-то говорит. Шеф любезно кивает Воорту, не обращая внимания на комиссара. Томми Динс значительно, но неодобрительно покачивает большой головой.

Когда Воорт входит, собравшиеся замолкают. Шеф полиции прикрывает рукой лежащий на столе листок бумаги. Три невыразительных лица поворачиваются в сторону Воорта. «Будь дело в работе, — думает Воорт, — они объяснили бы свои действия. Похоже, у меня проблемы. Но почему?»

Он всматривается в лица. Ева Рамирес, первая женщина — шеф детективов, стройная и суровая, лет сорока, пришла из департамента полиции, где семнадцать лет собирала награды. Она была облачена в серый деловой костюм старомодного покроя, а медного оттенка волосы до плеч скреплены сзади большой заколкой в форме черепахового панциря. Зеленые глаза выражают прямоту. Макияж ей не нужен, и она им не пользуется. Еву Рамирес глубоко уважают за борьбу против сокращения штатов, и у нее репутация человека, поддерживающего своих подчиненных, попавших в переплет.

Даже Мики, относившийся к начальству с большой прохладцей, ей симпатизирует.

Ближе всех к Воорту сидит комиссар Уоррен Азиз, в прошлом окружной прокурор, холостой трудоголик с амбициями — если верить недавней редакционной статье в «Нью-Йорк таймс» — стать когда-нибудь мэром, сенатором или губернатором, чья бы должность ни освободилась первой и чья бы предвыборная гонка ни получила благословение лидеров Демократической партии. Газета одобрила поддерживаемый Азизом сбалансированный подход к проблеме гражданских свобод и регистрации расследования преступлений. Сын беженцев из Ирана, новый комиссар живет в четырехэтажном доме без лифта в Верхнем Ист-Сайде. Он носит готовые костюмы, которые покупал на распродажах. У него нет автомобиля, и в свободное от работы время он ездит в общественном транспорте, а там, как говорят, доступен любому желающему с ним пообщаться. Азиз — единственный из присутствующих, с которым Воорт работал достаточно тесно и которого считает умным, беспристрастным и прозорливым человеком, поколебать мнение которого может только подозрение в потенциальном покушении на гражданские свободы.

Заместитель мэра Томас Лаймонд Динс — из всех троих Воорт знал его меньше всего, — возможно, он обладает наибольшей властью. Юрист, сын четы из Гарлема — владельцев табачной лавки, которых застрелил полицейский-налетчик. Будучи федеральным обвинителем, Динс, по слухам, регулярно обедал с мэром. Стойкий борец с преступностью, он возглавлял городскую группу по расследованию антикоррупционной деятельности в полиции, деятельность которой привела к волне перестрелок в Южном Бронксе. Сейчас эта группа была поглощена одним из обычных скандалов в департаменте полиции и настроена неумолимо. За последний месяц было предъявлено обвинение во взяточничестве около пятнадцати служащим, и мэр пообещал «выбросить куда подальше оставшиеся гнилые яблоки».

— Выглядишь как на своем фото в «Нью-Йорк джорнал», — замечает Динс, намекая на очерк в популярном биографическом разделе, в котором подробно рассказывалось, как в прошлом году Воорт арестовал убийцу Джона Зешку. «Герой Большого Яблока» — так назвал его тогда журнал. Кажется, Динс не считает сегодня, что это так.

Ева указывает Воорту на кресло, Азиз нехотя кивает, а Динс скрещивает на груди сильные руки.

— У нас проблема, — сообщает Ева.

— Может быть, я помогу? — предлагает Воорт.

— Габриэль Вьера, — говорит Ева, остальные впиваются в Воорта глазами, а тот пытается хоть что-нибудь припомнить.

— Кто это? — спрашивает он, и с каждой секундой взгляды Динса и Евы нравятся ему все меньше.

— Вы никогда не слышали этого имени? — Ева задает этот вопрос так, словно пытается уличить Воорта во лжи.

— «Вьера» написано на дверной табличке. Ей принадлежит бюро путешествий, насколько я понимаю.

— Подумайте, — спокойно говорит Азиз. — Вьера.

— В-ь-е-р-а, — по буквам произносит Динс, словно произнесенное таким образом слово может заставить его изменить свое мнение.

Воорт пожимает плечами:

— Я же сказал, что не знаю такой.

— Когда-нибудь имели дело с этим бюро? — интересуется Ева.

— У меня есть собственный турагент.

— Но вы же много путешествуете, да? — задает вопрос Динс таким тоном, как будто в этой фразе заложен особый смысл.

— И что с того?

Ева кладет на стол фото сексуальной латиноамериканки в рамке. Она сидит в бикини с завязочками на корме моторки и улыбается. В руках у нее охлажденный коктейль с соломинкой и бумажным зонтиком-украшением. По всей видимости, это та самая убитая женщина в кресле.

— Может быть, вы знаете ее внешне, а не по имени? — предполагает Азиз.

— Даже если и встречал когда-то, то не помню.

— Давайте двигаться дальше. У нас нет времени, — обращается Динс к остальным.

Ева кивает, не сводя глаз с Воорта, и говорит ему:

— Я хочу у вас кое-что спросить, и мне нужен прямой ответ. — Она поднимает руку, предупреждая протест с его стороны и утверждение, что он никогда не лжет. — Скажите сейчас правду, и даже если вы что-то и совершили, я буду к вам справедлива. И комиссар тоже. Верно, Уоррен?

— Вы мне всегда нравились, — согласился Азиз; от него сейчас исходило сочувствие, почти теплота — ведь в прошлом году он вместе с Воортом работал над делом Зешки. — Люди совершают ошибки. Всем доводится. Суть в том, причастны ли вы к случившемуся.

— Ошибки? — переспрашивает Воорт, почувствовав в этот момент, как сводит горло и покалывает в подушечках пальцев.

— Сейчас самое время рассказать нам все. Если мы услышим вашу версию, дело пойдет лучше, — говорит Ева, как будто он один из подозреваемых, кем, как понимает потрясенный Воорт, он в общем-то и является.

«Задавайте прямые вопросы. Пусть допрашиваемый извивается, лжет, протестует, бушует».

— Думаю, вы знаете, что нам надо, — доносится голос Динса.

— Неужели вы думаете, что я сотворил такое? — удивленно произносит Воорт.

Динс со скрежетом отталкивает кресло. Заместитель мэра встает — большой человек, энергия не дает ему долго оставаться на одном месте.

— Покажите ему, — обращается он к Еве и бросает взгляд на бумагу, которую прикрывала рука шефа полиции.

Воорт понимает: что бы ни было в этом листке, именно то, что там написано, и является причиной его присутствия здесь.

В комнате жарко, и Воорт начинает потеть, но, к счастью, кажется, пот течет только по спине. Сколько раз он присутствовал при допросах, наблюдал за тем, как на лбу подозреваемого выступают первые капельки пота, поворачивался к Мики и шептал с улыбкой: «Парень, кажется, поплыл».

— Взгляните, — говорит Ева и пододвигает листок так, что слова, написанные черным маркером, прямо наскакивают на Воорта. Почерк рваный и похож на детский. Либо записка написана психическим неуравновешенным человеком, либо некий хитроумный автор послания пытается ввести в заблуждение полицию. Оба сценария уже не раз встречались в полицейской практике.

Читая, Воорт чувствует, что истекает потом. Первая половина записки гласит:

«Что подумают начальники, Воорт, узнав, как ты облажался?»

И вторая половина:

«Это твой провал, Конрад. С годовщиной, именинник. Жди еще три трупа к полуночи»

— Сегодня у вас день рождения? — спрашивает Динс, словно это может подтвердить правдивость текста записки.

— Да.

— О какой ошибке здесь говорится? — тихо интересуется Ева. Это дело может стать самым громким на ее новой работе, и независимо от ее доверия к Воорту ей не хочется опростоволоситься.

— Понятия не имею.

— И даже не догадываетесь? — задает вопрос Азиз. — Годовщина указывает на нечто имевшее место. Годовщина чего?

— Почерк грубый, но слово «начальники» говорит о том, что автор может быть военным, — отвечает Воорт, зная, что Азиз не это имеет в виду.

В молчании все четверо пристально смотрят на записку, словно благодаря объединенной воле может снизойти некое откровение. Воорт не может решить, какая из половин послания самая зловещая: угроза или утверждение, что он виновен.

Не стоит и гадать.

Шепотом Воорт повторяет:

— «Жди еще три трупа к полуночи».

9.21.

— Электронные часы на подоконнике тихо гудят, ритмично отмечая внезапное возникновение критического времени.

— Ясно, — снова подает голос Ева, — автор записки убежден, что, когда мы узнаем о неких ваших деяниях, это объяснит произошедшее. Думайте же, Воорт. Почему послание адресовано вам?

— Откуда мне знать? Кто бы его ни написал — он псих.

— Мы не говорили, что это он, — произносит Динс.

— Он, она — какая разница? — резко отзывается Воорт, несмотря на то что знает: на месте заместителя мэра он действовал бы так же. В прошлом месяце Динс только и делал, что слушал вранье коррумпированных полицейских.

Воорту кажется, что буквы становятся крупнее и чернее, уплывают со страницы и проплывают у него перед глазами. Бумага гладкая и такая же белая, как, вероятно, сам Воорт. То, что записка не в пакете для улик, говорит Воорту об отсутствии на ней отпечатков пальцев.

Динс, друг мэра, советник и охранник, говорит:

— Ну что ж, исходным моментом угрозы на первый взгляд, кажется, являетесь вы.

— Какой-то преступник мстит мне за арест.

— Но почему Габриэль Вьера и почему сегодня? — спрашивает Динс.

— Давайте, Воорт, — вступает Азиз. — Вы герой, всем нравитесь. Члены вашей семьи были полицейскими задолго до появления департамента полиции. Может быть, в ваших действиях и нет ошибки. Может быть, все совершенно объяснимо. Стрелок считает это промахом, но он может ошибаться. Поведайте нам. Не заставляйте нас выяснять.

— Мы все равно все узнаем, — повторяет Динс. — И замучаем до смерти.

— Понятно.

— Кто-нибудь угрожал вам в последнее время? Телефонные звонки? Письма?

— Нет.

— Любые дела передаются в суд; значит, кто-то хочет вас дискредитировать, — предполагает Ева.

Воорт задумывается.

— Нет.

— Может быть, это Мики сделал промах. Ваш напарник. Вы-то сами ничего не сделали, но выручили его.

— А я верю Воорту, — говорит Азиз Еве и Динсу.

— Проверьте меня на детекторе лжи, — предлагает Воорт.

Азиз и Ева удивлены. Полицейские профсоюзы всегда усиленно боролись за то, чтобы полицейских никогда не проверяли на детекторе лжи. По сути дела, профсоюзы запрещают своим членам идти на подобное. Гражданские? Подключайте к аппарату как можно быстрее. Полицейские? Забудьте об этом. Только не их. Никогда в жизни.

— Вы уверены? — медленно задает вопрос Азиз. В глубине души он склонен к проверке. — Подтвердите, что это была ваша идея?

— Я откажусь от адвоката. Вы напрасно тратите на меня время.

— Мы сами решаем, на что тратить время, — отвечает Динс. — Кроме того, детекторы лжи не всегда точны. Потренировавшись, можно научиться контролировать биение сердца. Что скажете, если мы пошлем к вам домой людей для небольшой проверки?

Воорт мысленно представляет детективов, прибывающих на день рождения. Открытые шкафы, вопросы к Камилле и Джулии, пустые ящики, изучение содержимого письменных столов.

Возникшее болезненное чувство превращается в гнев.

— Если вы еще не сделали этого, то это большой прокол с вашей стороны, — отвечает Воорт.

— Хотите быть занудой? Ладно. Мне нравится иметь дело с занудами.

— Не перекладывайте на меня свои промахи.

Воорт замечает, что Мики уже не видно в офисе с клетушками; это значит, что детективы отвели его куда-то допрашивать. «Если вы с Воортом взяли деньги, — говорят ему, — если карты, наркотики или женщины… если Воорт спал с Габриэль Вьера… если вы оба замараны, выдайте его нам». Убеждение, уговоры, предложение сделки. Дают те же обещания, что Воорт и Мики сами постоянно предлагают подозреваемым.

— Полегче, Томми, — хочет разрядить обстановку Азиз. Он поднимает руки, как рефери во время матча, и извиняющеся смотрит на Воорта, которому внезапно приходит в голову мысль, не разыгрывается ли перед ним игра высшего класса в хорошего и плохого полицейских. Воорт размышляет, а верит ли ему вообще Азиз. — Поймите, — продолжает Азиз, — на нас давят. И мы вынуждены задавать такие вопросы.

Воорт немного успокаивается и, зная Азиза, думает, что еще собирается предпринять новый комиссар.

— Вы дадите пресс-конференцию?

— Мы не можем хранить дело втайне, не можем допустить, чтобы люди потом говорили, что мы сидели на нем, что у нас была информация и мы скрыли ее. Может быть, кто-то поможет, прежде чем ситуация ухудшится. Нам надо дать журналистам эту возможность.

— Позвольте мне сделать заявление, — просит Воорт.

Пауза, а затем Ева, обдумав его слова, кивает:

— Давайте. Своим виноватым видом вы будто говорите: «Не знаю, что я сделал, но мне ясно, что я совершил какую-то страшную ошибку».

— Я попрошу убийцу связаться со мной и гарантирую телефон без прослушки.

— Начну я, а вы следом за мной, — предлагает Азиз. — Начнем минут через десять.

Воорта подташнивает.

— Если ваше предложение не сработает, то по крайней мере все будут знать, что вы не остались в стороне, — замечает Ева.

— Все это может оказаться блефом, — говорит Воорт, больше надеясь, чем веря сказанному. — Черт побери, в этом журнальном очерке упомянута дата моего рождения.

— А ваш дом в самом деле стоит четыре миллиона баксов? — спрашивает Динс тоном, который наводит Воорта на мысль, что заместителю мэра подозрителен любой полицейский, имеющий столько денег, и что ему безразлично, объяснила статья его огромные вложения или нет.

«Неужели возможно, что я каким-то образом стал причиной всего этого? Неужели я где-то допустил промах?» — размышляет Воорт.

— В нашем распоряжении специалист по детектору лжи, — произносит Ева, ее голос звучит мягче. — Отличный специалист. Его обычно вызывает Министерство обороны. Он проверял советских перебежчиков.

— Тогда я буду в хорошей компании.

— Мы не станем говорить, что вы и впрямь что-что сделали. Мы скажем, что такое возможно, упомянем ваш великолепный послужной список. Мы скажем, что, вероятно, записка является ложным следом и что ее автор просто разобижен.

«Мы», — отмечает Воорт. Ее слова звучат так, словно врач-онколог говорит больному: «Мы нуждаемся в операции».

И не важно, что говорят люди в комнате. Истина заключается в том, что на телевидении он собирался сказать о гневе на департамент полиции, который называет его в качестве возможной причины убийства. Воорт знал, что в течение часа город охватит страх, особенно потому, что никто не знал, какое это убийство — намеренное или случайное. Дикторы «Последних известий» ворвутся в регулярное вещание. Посетители баров и супермаркетов, строители в перерыве будут тыкать в строки краткого содержания последних известий на телеэкранах и, уставясь на фото Воорта, спрашивать друг друга: «Что же натворил этот тупой засранец?»

— Я хочу заняться этим делом, — говорит Воорт Еве.

— Вы и занимаетесь, — отвечает она, но все они знают правила полиции: полицейскому, находящемуся под следствием, не позволяют вести дела. — Пресс-конференция будет большим подспорьем, — продолжает Ева. — А вы поможете своими старыми рапортами — как вы знаете, их надо поднять и просмотреть. Может, что-то и найдете. Думайте, вспоминайте.

— Я не это имею в виду, — настаивает Воорт, а Динс с уверенностью отрицательно качает головой, словно говоря, что этому человеку ни за что нельзя давать свободу действий.

Сердце Воорта колотится, в ногах чувствуется слабость. До этой минуты он и подумать не мог, что в департаменте его будут подозревать. Черт возьми, еще школьником он проводил дни на Полис-плаза: бродил по помещениям, играл с собакой комиссара, учил у детективов правильно заполнять рапорты и даже выезжал с отцом на места преступлений. В уик-энды он слушал рассказы своих дядей о том, как Воорты сорвали планы мятежников в ходе Гражданской войны и захватывали гангстеров во времена «сухого закона». Он пошел на свое первое профсоюзное собрание, когда ему было всего семь.

— А что, если автор записки хочет убрать меня из полиции? — выдвигает Воорт в качестве рабочей гипотезу.

— Да, конечно, хочет. Вопрос в том, почему, — соглашается Динс. — Идите домой, переждите. Скажите, где мы сможем найти вас, если что-нибудь произойдет. Но это не должно быть позже, чем пойдут слухи, будто мы покрываем вас.

Воорт неуверенно встал и направился к окну. По крайней мере оно было ближе к месту действия, чем стол, и дальше от заместителя мэра Томаса Лаймонда Динса. Там, за растущей толпой, аноним, что оставил записку, вероятно, уже приближается — этого Воорт и боялся — к месту следующего убийства. Идет по городу. А тем временем на Шестой авеню останавливается фургон, и двое полицейских вытаскивают портативный подиум. Пресс-конференцию для телевидения лучше проводить с подиума. Эта деревянная колода служит щитом для ораторов. Придает официальность смущению и уверенность, когда лжешь.

— Знаете, что будет, если вы отстраните меня? — говорит Воорт заместителю мэра, возвращаясь к нему. — Какой-нибудь детектив откопает что-нибудь приличное, но это покажется ему пустяком, потому что только я увидел бы ниточку, а я узнаю о ней, только когда станет уже слишком поздно. Важный адрес. Бар, в который я заглядывал. Что вы скажете им, — уже почти обвинял Воорт, указывая большим пальцем в сторону окна, — когда произойдет убийство?

— Я сказал — нет.

Воорт наблюдает за криминалистами в большой комнате по соседству. Угрюмые от расстройства лица наводят его на новую мысль.

— Много не нашли, верно? Ни отпечатков пальцев, ни волос.

Динс расцепляет скрещенные на груди руки.

— Никакого взлома, — продолжает Воорт. — Никаких следов борьбы. Похоже, он стоял почти вплотную к ней. Шкафчики-регистраторы заперты — значит, наш убийца ничего не искал. Органайзер на столе в порядке и закрыт. Никаких свидетелей, да? Только, может быть, ее сотрудник, который обнаружил тело.

— Ваша точка зрения?

— Она состоит в том, что я ваша единственная зацепка, — отвечает Воорт. — «Жди еще три трупа к полуночи». Важна каждая минута, если он или она, — улыбаясь Динсу, подчеркивает Воорт, — не убьет разом троих. Может, устроит в доме пожар. Или взорвет машину. Автор записки не говорит, что будет убивать поодиночке. Как вы намерены объяснить этот провал? И заметьте, это уже будет ваша ошибка, не моя.

В комнате раздается новый звук — жужжание сотового. Ева достала из сумки «Нокиа» и щелкнула крышкой.

— Да.

Она слушает, что ей говорят по телефону, а затем произносит:

— Спасибо, Хейзел. — Отключившись, она объявляет остальным: — Это были компьютерщики. У Габриэль Вьера был привод. Всего одно задержание семь лет назад. Приставала к мужчинам у отеля «Плаза». Она сменила имя, но сохранила номер социальной страховки. — Ева смотрит на Воорта с таким видом, словно сказанное должно для него что-то значить. — Обвинение сняли. Звали ее Габриэль Рамос. Вам знакомо это имя, Воорт? Никогда не работали с проститутками?

— Никогда. А что вы сделали сразу после того, как обнаружили труп? Бросились ко мне, потому что я вам нужен. Но вы же понимаете, что нельзя рассказать мне эпизод, а об остальном умолчать.

— Разрешите ему работать по делу, — встревает Азиз.

— Или, может, мне рассказать репортерам, что новое руководство полиции выгоняет с работы любого на основании анонимного обвинения! И не важно, кто обвиняет. Не важно, если даже непонятно, в чем вина. Хотите опорочить полицейского? Тогда напишите анонимку.

Динс качает головой, но уже как-то вяло, явно сдавая позиции. Азиз пожимает плечами и смотрит в сторону начальника полиции в поисках поддержки против Динса. Ева еще раз читает записку.

— Согласна, если пройдете через полиграф. Если, — говорит она Воорту. — Но будет параллельное расследование, и докладывать лично мне.

— Благодарю вас.

— Наденьте браслет, — требует Динс. — Я соглашусь только при этом условии. Если покинете город, сделаете какую-нибудь глупость, исчезнете хоть на десять минут, я доберусь до вас любым способом, все пущу в ход.

«Я пройду проверку, — думает Воорт. — Пройду, потому что даже если и напортачил, то не знаю где. Врать мне незачем».

Ева вздыхает:

— Ставлю себя под удар из-за вас. — Это действительно так, но верит ли она Воорту?

За окном прибавилось телеантенн, пробивавших себе путь к обозрению, и новых фургонов.

— Он хочет, чтобы мы его поймали, — произносит Азиз, когда Воорт подходит к дверям. — Иначе зачем ему оставлять записку? Почему бы не совершить все убийства, а уж потом связаться с нами? Зачем усложнять ситуацию?

— Потому что этому типу нужно внимание, — предполагает Динс.

— Хочет перехитрить нас, — добавляет Ева. — Ему нужен Воорт.

Воорт чувствует в комнате присутствие невидимого противника, чувствует неприкрытую ненависть, исходящую от записки на столе. Знает ли он ее автора?

«Жди еще три трупа к полуночи».

— Хотел бы я, чтобы Господь вразумил меня, что ему надо, — обращается Воорт к остальным.

Глава 4

«Когда идет работа над главным проектом, — совет из книги „Один день деловой поездки менеджера“, — не стоит пренебрежительно относиться к гостиничному номеру. Конечно, ночевать там вы и не собираетесь, но вам нужно место, где вы могли бы обдумать и пересмотреть свои планы в течение дня. Человек измотанный, утомленный и отдохнувший, бодрый — очень отличаются, и это абсолютно гарантированно отражается на поведении».

Теперь Уэнделл Най понимает, что маленький и темный отель «Монтенегро» полон блаженного спокойствия, — идеальное убежище для отдыха между выполнением поставленных задач. Не спросив кредитную карточку, портье принял наличные и, рассматривая его стодолларовую купюру, сказал Уэнделлу:

— Лучше освободить номер до полудня, как вы и обещали. А без распечатки вашей кредитки «Мастер-кард» я не могу включить телефон и открыть замок мини-бара.

— У меня есть чем перекусить, — ответил Уэнделл, приподнимая пакет из коричневой бумаги.

«Я приметил это местечко во время одной из ночных прогулок, когда разведывал обстановку, — наговаривает он на магнитофон, — и выяснял, где цепляют клиентов проститутки, работающие на улицах близ „Хилтона“. В этих гостиницах всегда берут наличными».

Из номера видна кирпичная стена, в четырех футах от окна — вентиляционная шахта. Кровать односпальная, матрац вполне приличный. На полу прожженный сигаретами шерстяной ковер оливкового цвета, в тех же тонах и новехонькая картина. Она в раме, написана маслом, на ней два рыбака в лодке. У одного на крючке дергается морской окунь, а другой тянется к нему сачком.

«Я не могу остановиться и все ем и ем… Мне кажется, что я не ел много лет».

Уже скоро ему уходить. Свежий после душа и выбритый, Уэнделл сидит в майке перед телевизором и жадно поглощает то, что купил в гастрономе на Пятьдесят восьмой улице: шоколадные пончики, шоколадки «Кит-Кат», вишневый датский кекс с ванильной глазурью. Уэнделл поражается своему безумному аппетиту, но пища, казалось, не задерживалась в желудке. Он не чувствовал сытости: похоже, все испарялось, стоило проглотить кусок.

Где же сандвич с яйцом?

И тут сердце забилось сильнее, потому что на телеканале «Нью-Йорк-1» в выпуске новостей Манхэттенского кабельного телевидения показывают, как вместе с шефом детективов из бюро путешествий «Вьера» выходит Конрад Воорт. Один вид этого человека вызывает у Уэнделла прилив адреналина, а количество присутствующих журналистов — можно сбиться со счета — еще больше усиливает волнение.

— Детектив, которому было адресовано послание, хочет сделать заявление, — объявляет Ева Рамирес журналистам, записывающим ее слова.

«Держу пари, что ты, засранец, попросишь меня позвонить по частному телефону. И будешь умолять остановиться», — думает Уэнделл.

Воорт в прямом эфире обращается с просьбой:

— Пожалуйста, скажите мне, чем вы обижены, не вымещайте злобу на невинных людях…

«Получишь ответы, но как мне надо, а не как хочешь ты».

Воорт старается говорить осторожно, профессионально, компетентно, однако радостно слышать напряжение в его голосе.

— Ваш звонок дойдет до меня, где бы я ни был.

«Дай мне время, и мои магнитофонные записи попадут в газеты. А уж они-то точно опубликуют каждое слово. Весь город прочтет о твоих делишках, гнусный мешок дерьма».

Уэнделл нажимал на кнопки пульта, меняя телеканалы: Эн-би-си, Эй-би-си, Фокс. Везде на экране Воорт, и хотя картинки на разных телеканалах несколько отличаются друг от друга, натуралистические подробности одни и те же. Уэнделл ухмыляется — это лучшее, на что он мог надеяться.

— Если я ненароком оскорбил вас или каким-то поступком довел до такого, давайте вместе посмотрим… — умоляет Воорт невидимого оппонента.

Уэнделл выключает звук — приятно видеть, как бессмысленно двигаются губы блондина. Воорт похож на марионетку с дергающейся головой и шлепающим ртом. Уэнделл вынимает из целлофана сандвич с сыром и впивается зубами в теплое маслянистое месиво. С того момента как он вышел из бюро путешествий, тело просто обезумело. Поначалу Уэнделла бил озноб, да такой сильный, что в метро ему не удалось скрыть дрожь. Какая-то женщина из пригорода заметила это, и он выдавил:

— Весна холодная. Каждый год простужаюсь из-за кондиционера.

— Из-за этих кондиционеров всегда слишком жарко или уж очень холодно, — кивнув, согласилась женщина.

Потом озноб прошел, но когда Уэнделл поднялся со станции на Колумбус-серкл, появилось головокружение. Он застыл на верхних ступеньках, изумленно глядя на город, как абориген из Новой Гвинеи, вдруг очутившийся в Нью-Йорке. Шум оглушал. Казалось, небоскребы покачиваются, а из него самого вышел весь воздух. Гудки такси грохотали как отбойные молотки, а звук отбойных молотков походил на рев двигателей взлетающей ракеты.

Но Уэнделл взял себя в руки и после нескольких минут кошмара заставил жуткий звук снизиться до приемлемого уровня. Он ждал, что организм как-то среагирует, и поэтому не удивился.

В «Заключительном курсе дилера» говорилось:

«В один прекрасный день вы можете обнаружить, что тело ведет себя странно. Нервозность может проявиться в виде истощения, забывчивости или склонности раздражаться по мелочам. Но помните о ждущей вас награде! Глубоко подышите, совершите тихую прогулку или послушайте минут пять умиротворяющую музыку. После заключения сделки все перечисленные нелепые симптомы исчезнут, словно их не и было!»

Да, это правда.

Уэнделл смотрит, как начинается встреча репортеров с полицией, и снова включает звук. Симпатичная блондинка с Пятого канала задает вопрос шефу Рамирес:

— Находится ли под следствием детектив Воорт?

Здорово!

— Когда его проверят на полиграфе?

И все такое прочее.

Уэнделл выключает телевизор, потому что уже пора уходить. Включает магнитофон. Время продолжить официальный отчет — изложить подлинные события, причем изложить так, чтобы потом репортеры могли внимательно изучить все подробности, напечатать карты-схемы, сфотографировать этот самый номер и узнать то, что может произойти впоследствии с мистером Филиппом Халлом… Время бежит… очень быстро.

«Я уйду из отеля, чтобы второй раз переодеться, — думает Уэнделл, тщательно убирая номер; жалея горничную, он бросает в мусорную корзину обертки, салфетки и использованный стаканчик для кофе. — Я предусмотрел дополнительное время на случай… з-з-з… задержки. О-о-о черт!»

Он чувствует бунт в желудке.

Ему дурно от тошноты, он бросается в ванную, где его рвет. В голове огонь, в глазах темно. Желудок исторгает все съеденное, и Уэнделл стоит пошатываясь; в голове мелькает мысль: «Я зря трачу время». Все внутри судорожно сжимается. Уэнделл понимает — тело подводит его.

Проклятие!

Тут ничего не поделать. Сидя в мучениях на унитазе, Уэнделл теряет драгоценные минуты, по лицу и шее струится пот, и наконец, спустя почти двадцать минут, он снова в состоянии контролировать свой организм.

«Сегодня надо будет повнимательнее выбирать, чем питаться».

Уэнделл встает под душ, чтобы смыть пот. Вытирается и жует «альтоид», который по идее должен удалить мерзкий запах изо рта.

«Расчеши парик. Не уходи из номера, пока не почувствуешь себя совершенно нормально. Пока приходишь в себя, включи телевизор минут на пять — вдруг, когда тебе было плохо, произошло нечто важное».

Воорта на экране уже нет. Вероятно, помчался проверяться на детекторе лжи, а симпатичная блондинка с Пятого канала говорит:

— Это будет одна из самых больших в истории города полицейских охот на человека. До сих пор у полицейских нет ответа ни на один вопрос. Но они знают — где-то в Нью-Йорке, ближе к полуночи, оскорбленный Воортом убийца может поразить еще три жертвы.

«Оскорбленный Воортом убийца»!

Поднимая дипломат, Уэнделл говорит в магнитофон: «Поэт Китс сказал: „Нет страшнее ада, чем дело великое, но не удавшееся“. Позже я поинтересуюсь, что думает Воорт по этому поводу, а сейчас наступает время для превращения номер два».

Горничная не видит, как уходит Уэнделл, и тот проскальзывает через вестибюль, когда портье отворачивается. После полумрака отеля «Монтенегро» день так ослепителен, что, дойдя до Пятьдесят шестой улицы, Уэнделл надевает солнечные очки — все складывается удачно, потому что сейчас многие их носят. Яркое темно-синее небо. Повернув на запад, в направлении немноголюдного района в стороне от центра, Уэнделл снова втягивается в режим своего сотового и старается говорить тихо.

«Я рассчитывал, что куплю всю бутафорию в Бруклине, но не хочу мелькать среди покупателей с хозяйственными сумками. Эти люди очень наблюдательны».

Сейчас он чувствует себя в безопасности — незаметен, как обыкновенный пешеход. Если в теленовостях убийца Габриэль, казалось, заставил ужаснуться город, то на улицах складывается впечатление, что ничего такого отродясь не было. Огромный город поглотил очередную трагедию. Город регулярно кормится рассказами о странных или трагичных событиях, а здешние прохожие больше думают о своем и, вероятно, никогда не слышали о Габриэль Вьера.

Наконец Уэнделл доходит до Восьмой авеню и магазина театральной бутафории, где покупает курчавый черный парик с полагающимися к нему бородой и усами, мушку для лица и солнцезащитные очки в проволочной оправе, которые напоминают те, что носил Джон Леннон.

Затем он направляется на восток, в новый магазин «Армии спасения» на Пятьдесят пятой улице, где покупает поношенные джинсы, кроссовки, потертую рабочую куртку из грубой ткани, рюкзак с наклейкой «Джеральдино Ферарро за вице-президента» и пористую шоколадку в форме черепашки. Вряд ли пожилая женщина за кассой припомнит покупки, выложенные им на прилавок. Она водит электронным сканером по ярлычкам с ценами, почти не поднимая на Уэнделла глаз. Ей гораздо интереснее вернуться к книжке карманного формата «Краткая история времени».

«Даже если она и вспомнит меня позднее, то опишет маскировку».

На Пятьдесят седьмой улице Уэнделл переодевается в туалетной комнате «Макдоналдса» и выжидает, пока не уйдут те двое, что стояли у писсуаров, когда он входил. Уэнделл перекладывает вещи из дипломата в рюкзак.

На выходе он сует прежнюю маскировку в пакет «Армии спасения» и отдает его бездомному, который катит тележку для покупок вниз по Шестой авеню.

— Спасибо, мужик! Ты угадал мой размер!

Дипломат со стертыми отпечатками пальцев летит в мусоровоз, что стоит у стройки в квартале от Центрального парка.

— Эй ты! Туда нельзя бросать такое!

Уэнделл вздрагивает и видит мастера в защитном шлеме — тот сердито грозит ему с третьего этажа. В Нью-Йорке даже пространство мусоровоза имеет цену. Но строитель слишком высоко и никак не сможет помешать Уэнделлу Наю.

«Теперь и впрямь надо сосредоточиться, потому что Филипп Халл — это особая проблема, потому что надо постараться не нарушить тишину в парке, это очень важно. Если вокруг будут люди, придется сделать вторую попытку, когда он в пять часов пойдет с работы. Но лучше будет, если все произойдет сейчас. Не хочется оставлять на вечер много дел».

Волнение нарастает, пока он неторопливо идет к Центральному парку со стороны Пятьдесят пятой улицы за полчаса до того, как у Филиппа Халла обычно начинается перерыв на ленч.

Утро становится все прелестнее. В небе плывут пушистые облачка, деревья в цвету, и Уэнделл вдыхает сладковатый запах удобрения, аромат распускающихся почек и весенних цветов; время от времени ветерок приносит запах навоза из находящегося неподалеку зоопарка.

Уэнделл неторопливо бредет по извилистым дорожкам, мимо площадок для софтбола и каруселей. С аккуратной бородкой и в куртке его можно принять за туриста или человека богемы — быть может, актера, у которого сегодня выходной, за художника или писателя, вышедшего на прогулку.

И опять ни малейшего свидетельства «страха, охватившего город». Наоборот, на детской площадке полно малышей, которые учатся ходить. Скамьи в парке заняты туристами, влюбленными и пенсионерами с газетами «Нью-Йорк таймс» или «Нью-Йорк пост».

«Филипп, не нарушь сегодня своего обычного распорядка. Пожалуйста».

Из радиоприемника доносятся новости, и Уэнделл улавливает несколько слов о небывалой мобилизации полицейских, но здесь все это кажется таким далеким.

Его обгоняют любители бега трусцой, вокруг много загорающих, здесь же примостился уличный шулер. По аллее, то наклоняясь, то выпрямляясь, петляет трио роллеров. Расставив на своем пути розовые пластиковые стаканчики, они обгоняют друг друга и выполняют крутые виражи, как в слаломе, рисуясь перед собравшейся публикой.

Погрузившись в размышления о предстоящем, Уэнделл внезапно чувствует напряжение. Он сворачивает с главной аллеи, забирается на холм, покрытый травкой и галькой, пробирается сквозь кусты и обнаруживает, что, к счастью для него, на вершине холма никого нет. Уэнделл стоит на квадратной лужайке, окруженной дубами, где перед ним открывается голубой простор.

Он садится, прислонившись к дубу, и наслаждается приятным теплом прогревшейся земли. Расстегнув рюкзак, вынимает бинокль и книгу о птицах и лениво смотрит в небо, будто у него нет никаких забот. Уэнделл ждет.

В расчетное время он слышит легкий шелест в кустах — они качаются. Кто-то идет.

Неужели Филипп?

Кто-то появляется в поле зрения. Нет, это кто-то другой. И тогда Уэнделл в ярости думает: «Какого черта ты здесь?»

— Совершали преступление?

— Я же говорил вам — нет.

— Превышали скорость?

— Все превышают хоть раз в жизни.

— Скрывали доходы от налоговой службы?

Воорт вздыхает, глядя на специалиста.

— Я сказал, что не ограничиваю вас в вопросах, но, полагаю, налоговое управление вряд ли одобрило бы этот вопрос.

— Я тестирую ваши ответы, детектив.

— Полчаса только на тест? Послушайте, мы зря тратим время, и зачем надо было возвращаться в штаб-квартиру полиции?

Специалист оборачивается и смотрит на зеркало, словно жалуясь кому-то, кто все это наблюдает из-за зеркала. Первоклассный эксперт по полиграфам из колледжа Джона Джея — так охарактеризовала Ева этого парня, — маленький гибкий человек с голосом заядлого курильщика, осанкой военного, красивым раздвоенным подбородком и произношением, которое наводит Воорта на мысль о Бостоне и Род-Айленде.

— Брали взятки, детектив?

— Три раза уже отвечал! И понятия не имею, берут ли другие детективы.

Голос эксперта остается таким же безличным, как черная стрелка, за которой он следит и которую Воорт не видит. Воорту хочется заорать.

— Вы гей?

— Нет.

— Спали с чужой женой?

— О Господи!

Однако вопрос закономерный, если учесть, что ревнивый муж непременно затаил бы злобу. По сути дела, именно этот вопрос задали бы они с Мики, вынужден признать Воорт, скрипя зубами и чувствуя себя раздетым и разгневанным.

— Да.

У Воорта возникает мысленный образ Джилл Таун, с которой он немного развлекся, когда вел дело Зешки. Великолепный врач — специалист по тропическим болезням — находилась под защитой полиции, когда они сблизились. Он вспоминает, что сначала не знал, что она замужем.

«Кажется, сейчас Джилл в Африке вместе с мужем. Или они вернулись? Ни разу не видел ее мужа. Я поверил ей на слово, что у них свободные отношения. Ну и болван же я».

Откашлявшись, специалист произносит:

— Пожалуйста, изложите обстоятельства, при которых возникла эта связь.

Воорт колеблется, а тем временем открывается дверь и в комнату для допросов на девятом этаже широким шагом входит Ева. Она кажется раздраженной и отрывисто говорит:

— Можете прекратить в любое время и отправиться домой. Можете позвонить адвокату. Решайте сейчас. У меня нет времени слушать ваш вздор. Вы просили, чтобы вас испытали. И знали, что мы будем проверять все.

— Прошу прощения. — Воорт знает: получаса хватит, чтобы другие детективы раскопали, что Джилл и ее мужа действительно нет в городе.

«А еще танцовщик Кении, у которого я увел Камиллу… А родственники любого из тех, кого я упрятал в тюрьму… А что, если я засадил туда невинного человека?»

Можно свихнуться, если думать об этом.

Воорт рассказывает, как он нарушил устав и спал с подозреваемой. Это сделает ему карьеру на славу.

— Чуть громче, пожалуйста, — говорит специалист.

Воорт говорит громче.

— Имели когда-нибудь деловые связи с членами преступных группировок или принимали подарки от людей, принадлежащих к таким группировкам?

— Нет.

При проверке на полиграфе следует соблюдать спокойствие. «Но у невиновных сердце тоже учащенно бьется», — думает Воорт. Теперь он понимает, почему профсоюз против того, чтобы полицейских проверяли таким образом. Он вспоминает телевикторину Эй-би-си «Кресло» — участники пристегнуты к вращающемуся креслу, вокруг ревет пламя, а ведущий кричит: «Ответ!» И если пульс у испытуемого учащается, то он теряет возможность выиграть деньги, отвечая на вопросы, далеко не столь грозные, как те, что задают сейчас Воорту.

— Улики подтасовывали?

— Никогда. Если и бил подозреваемого, то всегда докладывал об этом. Никогда не имел умысла обмануть департамент. Хотите, повторю еще несколько раз?

Специалист откидывается назад, приглаживает волосы и отстегивает кожаный ремешок с запястья Воорта.

— Вы первоклассно прошли тест, Воорт. Я знал вашего отца, и у меня душа не лежала проверять вас. Примите мои поздравления. — Он тычет большими пальцами в сторону зеркала: — Если бы всякий, кто спал с замужней, сидел в тюрьме, то женщинам было бы некого кормить, ха-ха-ха!

В коридоре Воорта холодно поздравляет Ева, несмотря на то что, кажется, еще не убеждена в его невиновности, или, может быть, просто дел по горло, или злится по поводу Джилл Таун.

— Из ваших ответов мы не узнали ничего нового, — говорит она. — Мики у вас в офисе. Помните — докладывать регулярно. И еще помните — эта штучка сообщит нам, где вы находитесь. — Она постукивает по ремешку электронных часов новой марки.

«Думаете, это можно забыть?»

Воорт поднимается на лифте на этаж, где расположен отдел сексуальных преступлений и его личный офис — совершенно особенный в их подразделении, его он делит с Мики. Напарник едва поднимает глаза от двух внушительных кип бумаг на столе: одна — компьютерные распечатки, понимает Воорт, другая — фотокопии.

— Долго они тебя там мариновали, — говорит Мики. — Пытали насчет печенья «Туинкиз», которое ты украл в шесть лет?

— Они гораздо больше интересовались теми четырьмя миллионами, которые ты получил от братьев Мендоса. Но я объяснил, что они пошли на дворовые работы. На уборку территории.

— Рапорты задержаний, — говорит Мики, кивая на компьютерные распечатки. — А это твои старые журналы дежурств десятилетней давности, начиная со дня рождения. — Мики похлопывает подругой кипе. — Мы получили зеленый свет у девушек из компьютерной группы. Просто поразительно, насколько быстро можно получить необходимое, если перед тобой не свалена грудой пара тысяч вызовов. Через полчаса после твоего ухода все это было уже у меня.

Воорт многозначительно кивает, выслушав рассуждения Мики.

— Другие парни сосредоточились на Габриэль Вьера, и поэтому ты решил, что мы должны заняться мной, да?

— Вспомни, что ты полицейский, — говорит Мики. — Нам нужен план действий на один день, верно? И я думаю насчет «годовщины», так? Засранец пишет «годовщина» и «день рождения», и вполне возможно, что для него это разные вещи. Полагаю, сегодня, возможно, годовщина чего-то такого, что его разозлило.

— Значит, мы проверим старые журналы дежурств — может, что и удастся вспомнить.

Мики хлопает по пачке фотокопий.

— Возможно, он сидел в тюрьме.

— И только что вышел оттуда.

— Или его раскрыли, а теперь что-то его зацепило. Эй, Воорт, помнишь девяносто девятый, когда мы разгромили «Южный Мидтаун» в софтбол? Тот третий бейсмен вышел из себя, когда ты перехватил его пас в девятом иннинге.

— Сержант Либерман. Сигнал всем постам.

Шутками они обмениваются скорее по инерции, не оттого, что им весело. Воорт плюхается в кресло и с угрюмым видом берет журналы дежурств.

10.38.

Снаружи, прямо под их офисом, туристские лодки и буксиры разъезжают по Ист-Ривер. Машины мчатся по аппарелям Бруклинского моста. Кабинет обставлен дорого — над этим поработал архитектор по внутреннему дизайну, которого раздобыл Мики. Дорогие итальянские кожаные кресла. Раскладная кушетка выставляет напоказ юго-западные геометрические мотивы. Стены отделаны шлифованной терракотой. Ковровое покрытие такое толстое, что темно-серый ворс сохраняет отпечатки обуви.

— Мы работаем в дерьме, но это совсем не означает, что мы должны в нем жить, — любит говорить обожающий роскошь Мики.

В кабинете имеется серебряная кофеварка — она стоит возле мини-холодильника, который забит соками, сыром и пивом «Хейнекен». Кабинет пахнет свежесваренным кофе «Голубая гора». Настенный телевизор включен. По каналу «Нью-Йорк-1» показывают жилой дом в Мюррей-Хилл с титром «Полиция обыскивает дом Габриэль Вьера».

— Кстати, обе твои подружки оставили весточки, — говорит Мики. — Вдова говорит, если тебе что надо — сладкий пирог например, — только дай знать.

— Мне надо, чтобы ты заткнулся.

— А вот валькирия рвется в бой, — любовно говорит Мики. — Эти продюсеры любят продюсировать! Она собрала всех свободных от дежурств Воортов — на случай если они тебе понадобятся. Позвони домой в любое время, и армия выступит. Там больше не гости. Настоящая казарма.

Чувствуя прилив приятного тепла, Воорт говорит:

— Дела вроде становятся хуже, да?

— А может быть, и нет. Вспомни слова Наполеона: «Уверен, что маршал талантлив, но счастлив ли?» Я займусь рапортами задержаний. Черт побери, последние несколько лет мы писали их вместе. Может, и я что-то вспомню. А ты проверь журналы. Там только десятидневной давности. Если случилось что-то крупное, оно там есть. Но по-моему, все это окажется туфтой.

Воорт открывает мини-холодильник, вынимает яблочный сидр с фермы Воорта на Гудзон-Вэлли и наливает стакан.

Рухнув в кресло, он пытается сосредоточиться на журналах, но шансы быстро обнаружить хоть что-то кажутся ему столь минимальными, что приходится принуждать себя быть пристально внимательным. Он сидел с Мики в офисе сотни раз, просматривая распечатки, диаграммы мест преступления, меловые контуры очертания трупа, графики, расшифровки, видеопленки. Но никогда не изучал самого себя.

— Компьютерщицы проглядывают «Машины»? — спрашивает Воорт, работая над журналами.

— «Машины», «Криминал», «Нитро», «Волк», «Негодяи», — говорит Мики, перечисляя местные и федеральные базы данных, доступные на Полис-плаза, 1. Компьютерная система по кражам — «Машины», — вероятно, самая лучшая, поскольку содержит информацию о каждом убийстве, грабеже и секспреступлении в городе более чем за двадцать последних лет. При нажатии клавиши система через перекрестную ссылку найдет крошечные биты информации и отберет преступления и преступников. Введите кличку, вид оружия, время дня, даже частичное описание — и «Машины» переберут сотни тысяч раскрытых и нераскрытых преступлений и найдет необходимое. — В бюро путешествий собрали море отпечатков. Может быть, эль-оскорбленный и оставил несколько штук, — говорит Мики, не отрываясь от работы.

— Это не только обида. Кажется, он уверен, что меня в любом случае вышибут из департамента.

— Что же ты такое натворил, Везунчик? — ухмыляется Мики. — Ты не облажался? Ведь ты не мог не вспомнить, если сделал что-то не так? Или я бы вспомнил.

— Да.

— Он просто имеет тебя.

Меняя тему, Воорт говорит:

— Думаю, сегодня вечером нам не видать матча «Метсов».

Родственники взяли места на трибуне на уровне поля на стадион Ши. Традиционно в день рождения Воорта там происходит игра и Воорт обязательно ходит. Мики с женой приглашены на матч вместе с Воортом и Камиллой.

Мики хлопает ладонью по столу.

— Он нацелен на тебя. Действуй, Везунчик! Габриэль была арестована за проституцию, черт бы ее побрал, а проституция означает, что она продавала себя психам. Ты был на виду у публики даже до появления того очерка в журнале, а общественные фигуры притягивают психанутых. Воображаемая связь. Вот какая обида выходит. «Воорт посылает мне радиосигналы в зубные пломбы». «Воорт с помощью черной магии сморщил мне член». «Воорт прилетел с Марса мучить меня». «Воорт — Сатана, переодетый полицейским».

— У меня и мысли не было, что кто-то найдется.

Воорт снова берется за старые журналы вызовов, заполненные им самим. Записи уносят его на десять лет назад, когда он был простым полицейским. У него нет воспоминаний о дне, о событиях которого прочитывает, но запись воссоздает обстановку, время, и он мысленно видит на краю страницы следы дождя. И он вызывает в памяти сильный майский ливень, вдыхает запах Флэтбуш-авеню в Бруклине: смесь хумуса, китайской еды, выхлопных газов, гудрона; все это слегка отдает доносившейся из подземки вонью дизельного топлива и грязи.

В его памяти дождь бьет в ветровое стекло патрульной машины, в которой Воорт едет вместе с напарником постарше, Джемом Аттанасио — первым его напарником, умершим четыре года назад от рака. Воорт видит как они вместе с пухлым коротышкой Аттанасио поворачивают в более богатую часть предместья, Парк-слоуп, с особняками и ухоженными многоквартирными домами. Затем они катят в район повышенного криминала, примыкающий к северной стороне Проспект-парк близ Гранд-Арми-плаза.

«Нарушение покоя жильцов», — читает Воорт написанное им самим. Очевидно, никакого задержания не было — у него нет воспоминания об этом инциденте. Он помнит улицу, поскольку регулярно ее патрулировал. Гарфилд-стрит, в двух кварталах от парка. Приятная улочка.

Но что касается людей или сути дела, он видит лишь коллаж из сердитых лиц тех лет. Белые, черные, китайцы, ливанцы. Мужчины и женщины кричат друг на друга из-за чеков, секса, ревности, болезни — шумят в два часа ночи, а тем временем их соседи стонут и нащупывают телефонные трубки.

Он перелистывает страницу. «Вырвана сумка на Монтгомери-плейс».

В его памяти встает необычайно милая улица с деревьями, где живет его бывшая подруга Шари, но опять в памяти никаких следов этого инцидента с вырванной сумкой. К тому времени как на место происшествия прибывает полицейская машина, обычно оказывается, что преступник давно уже убежал в парк через Уэст-Проспект-парк.

«Шумная вечеринка на Шестой авеню близ Восьмой улицы».

«Вандализм в синагоге „Бет Израиль“». Наконец Воорт кое-что вспоминает. Черные свастики, высохшая и еще сочащаяся краска на желтой кирпичной стене. Погнутый засов, который вандалы пытались сломать, когда их спугнула сирена. Худой сутулый рабби в белой ермолке говорит что-то о Германии. Или это другой рабби и в другой раз говорил о Германии? Может, рабби родился в Германии? Или осквернение напомнило Воорту о гитлеровской Германии?

Как давно это было!

«Кража со взломом в обувном магазине Харви. Похищено три коробки кроссовок фирмы „Рибок“ — мужские, белые, девятый размер».

Никаких задержаний.

Воорт заканчивает просмотр первых трех страниц рапорта, написанного в свой день рождения десять лет назад. Тогда он закончил дежурство в Окружном доме на Семьдесят восьмой улице в шесть часов вечера и, вероятно, поехал на стадион Ши. Встретился с кузенами у ворот «В» под громкоговорителями. Пил пиво и орал на питчеров из ложи…

Бесполезно — ему не вспомнить.

Он обращается к журналам девятилетней давности. Спустя десять минут он уже начинает просматривать восьмой год.

— Стоп! — говорит Мики, поднимая голову; лицо покраснело от прилива крови. — Как имя того памятного идиота? Уильям Нимс.

Воорт привстает, чувствуя легкую дрожь в затылке.

— Водопроводчик.

— Верно. Городской водопроводчик. Здоровяк. Мы дали ему прикурить, когда он стал сопротивляться. Сломали челюсть. Он еще обложил нас, когда его утаскивали, помнишь?

— Да, помню. Он насиловал шлюх в местах, где проверял трубы.

Мики приподнимается, он еще более взволнован.

— Он заявил, что не делал этого. Сказал, что насиловал кто-то похожий на него.

— И еще сказал, что я запал на его жену, — говорит Воорт, — и погубил их брак.

Они застывают, и разговор обрывается — из-за звонка по особой линии сотового Воорта. С колотящимся сердцем он щелкает крышкой телефона.

— Детектив Воорт, — говорит он, сохраняя спокойствие в голосе и гадая, кого он сейчас услышит.

— Привет. На связи Луи. Проверяем линию.

— Работает. — Воорт отключается, во рту сухо, и говорит Мики, набирающему номер компьютерной группы: — Нимс сказал, что я погубил его жизнь.

— Сдается мне, что это обида.

Спустя десять минут снова звонит Хейзел из группы компьютерных операторов и говорит Воорту с немецким акцентом:

— Вилли Нимс был освобожден под честное слово полгода назад. Система освобождения под честное слово вернула его в Бруклин, и сейчас он работает в компании по уборке «Чистое жилище». — Она дает адрес офиса. — И еще, Воорт…

— Что?

— Я знаю, что ты все делал правильно. Мне проверять не надо — я знаю.

— Хейзел, ты будешь говорить все, что угодно, лишь бы получить привилегированное место в холодильнике.

— А может, ради того, чтобы получить побольше пива «Луизиана вуду».

Отключившись, Воорт хмурится:

— Но мы не арестовывали его в мой день рождения; так о какой годовщине идет речь в записке?

— Черт побери, о годовщине со дня твоих свидетельских показаний в суде. Со дня осуждения Нимса. Со дня, когда его изнасиловали в душевой «Синг-Синга». Кто знает, что случилось с ним в тюрьме? А потом он читает о тебе в журнале, верно? Он в тюрьме, гниет и парится, а ты улыбаешься во весь рот как на картинке. Сдается мне, это так, Воорт.

— А Габриэль Вьера? Ее-то за что?

— Он имел дело со шлюхами. Может, затаил на нее зло. Суть в том, есть ли у тебя мысль получше.

— У меня? Ни единой мысли.

Мики морщит лицо, и Воорт понимает, что сейчас пойдет имитация. Хрипло, как Нимс, Мики кричит:

— Я достану тебя, Воорт!

— Адвокат Нимса сказал, что тот действительно ничего не помнит, — восстанавливает ход событий Воорт. — Мы были одни в коридоре суда после оглашения приговора, когда уже ничего нельзя было изменить. И адвокат заявил, что Нимс и впрямь не совершал преступления.

— Присяжные за двадцать минут решили иначе. Так мы продолжаем читать или навестим Слизняка Вилли?

Обычно Воорт легко принимает решения, но на этот раз медлит. Времени в обрез, и потому важность любого решения, кажется, возрастает.

— Можем позвонить… — начинает он фразу, но затем качает головой. «Если это Нимс, не звони. Появись неожиданно. Проследи за его лицом, когда будешь вести разговор».

Но он знает, что поездка в Бруклин и обратно займет больше часа.

— Продолжаем читать, — говорит Воорт, — и записывать самое перспективное. А после просмотра всего объема проверим.

— Ты начальник… — произносит Мики с разочарованным видом.

Воорт встает.

— И все же давай съездим. Я составлю список по пути оттуда.

— Ладно. Если обернемся быстро, то вечером успеем на матч «Метсов» и «Редов», только вот… гм-м-м… я приведу Сил. А ты уверен, что хочешь привести Камиллу, приятель? Вдова, одинокая, хрупкая. И любит «Метсов».

«Ничего из этого не выйдет. Это было бы слишком удачно», — думает Воорт.

Часы на мини-холодильнике показывают 11.10.

Глава 5

Пешеходы идут по мосту быстрее автомобилей.

— Черт, откуда столько транспорта? — говорит Мики, уставясь на то, что кажется неподвижной стальной массой, извергающей выхлопные газы. — Мы глядим из окна офиса — мост чист! Садимся в машину, и вдруг здесь уже полгорода!

— Похоже, что больше, — угрюмо произносит Воорт, пытаясь сосредоточиться на своих старых записях.

Мики включает сирену, хотя у машин впереди нет места посторониться. Потормошишь, и, может быть, реальность изменится. Но сирена лишь заставляет людей в соседних автомобилях заткнуть уши. Воорт представляет, как водители включают радио, стараясь заглушить один звук другим, превращая машины в коконы шума.

— Как подходит это место для вложений, — говорит Мики. — Сеть закусочных быстрого питания прямо здесь, в Нью-Йорке. Построим их вдоль Лонг-Айленд-экспрессвей, Белт-парквей. Пока автомобили ползут как черепахи, люди забегают и заказывают еду. Мы назовем эти заведения «Бургеры на ходу».

— Это подкосит деньжата, которые ты поимел на прошлой неделе.

Воорт возвращается к своему журналу, но это было так давно, и его удивляет, как мало записей о происшествиях, случившихся в его дни рождения. Он отвечал на вызовы, связанные с нарушением покоя жильцов, говорится в журнале, но никого не задержал. Вызовы по кражам и звонки о грабежах — после того как преступления совершились. Воорт — тогда простой полицейский — записывал информацию у пострадавших, потом передавал рассказанное детективам для расследования.

Сообщено о краже собаки, читает он.

«Шевроле-каприс» двигается рывками, выигрывает шесть дюймов и останавливается. Вид моста возвращает Воорта лет на тридцать назад. Он вспоминает себя пятилетнего, сидящего в родительском «ле сабре», возможно, на этом самом месте. Тогда он боязливо смотрел на решетчатый строй тянущихся из двадцатого века проводов, которые поднимаются вверх по обеим сторонам дороги, и ему казалось, что они заполняют все небо. Мальчик Воорт боится монстров, он чувствует, что «бьюик» словно катится по огромной фантастической паутине, похожей на ту, которую он видел в комиксах. Чувствует, что паук со склизким брюхом ждет его на другом конце паутины, сверкая глазами, и следит за человечками в машинах, что едут внизу.

Кричащий в сотовый Мики возвращает Воорта в сегодняшний день.

— Что ты нашла? Умница! — А затем говорит Воорту: — Просто удивительно, Везунчик, как эффективна система, когда тридцать тысяч человек ищут одного и того же преступника. Нимс сейчас работает на Истерн-парквей. Хейзел раздобыла адрес, поэтому мчимся из офиса прямо туда.

Чувствуя на себе чей-то взгляд, Воорт смотрит налево и видит, что две пары в соседнем «ниссане» с четырьмя дверцами взволнованно уставились на него, бормочут и показывают пальцами.

Все четверо отводят взгляд, когда он оборачивается.

— Вперед, дай им автограф, — ухмыляясь, говорит Мики. — Знаешь, чего я терпеть не могу? Когда парень становится знаменитым и мигом забывает простых людей.

— Я понял, в чем моя ошибка, Мики! Понял прямо сейчас!

— И в чем?

— В том, что работаю в связке с тобой.

И вот транспорт начинает двигаться как обычно, без всякого намека на причину, которая затрудняла движения. Воорт и Мики выползают с моста на широкие оживленные авеню вокруг бруклинского Боро-Холла, левый поворот на Атлантику, правый на Флэтбуш, и направляются прямо к Гранд-Арми-плаза, мчась мимо улиц, которые обычно патрулировал Воорт.

Но замедленное уличное движение сводит на нет появившийся оптимизм. Слишком большая удача пробиться с первого раза.

Они проезжают мимо башни с часами на Уильямсбургском сберегательном банке и покупателей, направлявшихся в «Фултон мэлл». Вид за окном машины дает пищу для воспоминаний. Вот бакалейный магазин «Доминико», откуда Воорт как-то отвечал на звонок о краже со взломом — но не в день рождения. Вот вагон-ресторан «Носсос», где его напарник в три часа дня обычно жадно уплетал вишневый пирог. Вот бензоколонка «Коновер мобил», где они однажды остановились заправиться и помешали грабителям. Но тоже не в день рождения. Вот многоквартирный дом, где обычно после работы Воорт нажимал кнопку домофона и нетерпеливо ждал, пока отзовется его подружка кореянка, оперная певица.

Звонит сотовый Воорта, снова особая линия, но оказывается, что детектив Сантини, который занят главным расследованием, хочет знать, не слыхал ли Воорт о некой Беа Зимен.

— Кто это?

— Соседка Габриэль. Она работает в газетном киоске в аэропорту Ла-Гуардиа.

— Нет, не слыхал. А что такое?

— Просто проверяем. Кстати, шеф Рамирес хочет знать, как идут дела в Бруклине.

Воорт понимает, что единственная причина этого звонка — напомнить, что он на поводке; как будто такое забудешь. И смотрит на браслет с вольфрамовым замочком. Ошибиться в назначении этого невинного украшения невозможно.

— Бруклин, — говорит Воорт, — место рождения каждого десятого американца. — И давит кнопку «отбой».

— Верни этим засранцам то, что они дают тебе, — говорит Мики, когда они проезжают усаженную деревьями границу Бруклинского ботанического сада. Они добрались до Истерн-парквей.

— Это здание.

Мики вырубает мигалку, и они въезжают на пустую стоянку. Воорт вспоминает, как работал здесь каждый год в День Карибов во время парада, помнит карибские оркестры из ударных, спускающиеся по широкой улице, танцовщиц в нарядах из перьев, лотки, где продавали ощипанных цыплят и ямайское пиво, пряного тунца и кокосовое мороженое.

Мимо проезжает патрульная машина, и находящиеся в ней люди в форме приветливо кивают. Соратники. Если бы не чувство Воорта, что их послали следить за ним. Он отгоняет этот бред, когда машина исчезает из виду.

«Сосредоточься на окружающем». Ботанический сад с одной стороны, а на другой стороне улицы жилые дома. Длиннющий ряд унылых, блеклых кирпичных зданий — столь же уникальных и индивидуальных, как советские «хрущобы».

Воорт был в этом квартале ребенком, когда в одно из воскресений семья отправилась посмотреть соседние места, представлявшие исторический интерес для нее. Пляж Куинса, где контрабандисты Воорта выгрузили мушкеты для Континентальной армии. Церковь в Трайбеке, где Воорт сунул серебряные монеты в карман британского сержанта в обмен на сведения о движении вражеского войска в сторону Бронкса.

Воорт видит себя в этом квартале на закате воскресного дня — он держит отца за руку и представляет в картинах все, что рассказывает Билл Воорт:

— Революция началась в Истерн-парквей и почти там же закончилась. Это самая большая возвышенность в городе. Вашингтон собрал свою армию в Бруклине, а британцы пошли в атаку через лес. Колонисты бежали.

— И Воорты тоже бежали?

— Как разведчики, мы не были впереди, ха-ха-ха! Повинуясь приказу.

Воорты всегда говорили «мы», когда речь шла об истории. «Мы разбили испанцев в 1898-м». «Мы помогли разгромить коррупционеров из Тамани-Холла».

— Британцы были мастерами военного дела, а мы новичками. Они гнали нас до гавани, а потом что-то расслабились. Когда солнце село, они решили подождать до утра и покончить с американцами. Но той же ночью армия Вашингтона спаслась, переплыв на Манхэттен. Догадываешься, кто нашел лодки?

— Воорты, — произнес мальчик, чувствуя, как всегда, гордость за предков.

— И какой из этого следует урок?

— Никогда не сдавайся, даже если проигрываешь?

— Так будет много-много раз, когда ты станешь взрослым. Но чувство проигрыша и сам проигрыш — это совершенно разные вещи.

— Тогда как узнать, что ты проиграл?

— Может, никогда и не узнаешь, — улыбнулся отец.

Теперь нет леса и нет никакой мемориальной доски в знак того, что здесь проходила армия Вашингтона. Воорт с Мики пересекают городской ландшафт, заполненный грузовиками, из которых льется машинное масло, грохочущими автомобилями и припозднившимися пешеходами, в основном пожилыми женщинами, которые тащат тележки в сторону магазинов или обратно.

Молодой привратник-испанец в вестибюле — «Маурисио», — написано на плашке — смотрит на полицейские значки и говорит:

— Асбестовая команда работает в подвале. Но там очень пыльно. Надо бы надеть маски.

— А лишних нет?

— Меня и мертвым отсюда не уберешь. Может, купите в скобяном магазине, пара кварталов отсюда?

«Нет времени», — думает Воорт и просит Маурисио не волновать бригаду известием о приходе полиции. Стена лестничной клетки дрожит от визга механических пил и криков людей, передающих друг другу команды в подвале. Когда Воорт распахивает вихляющую дверь, шум усиливается, пыль такая густая, что они с Мики прикрывают носы и рты платками.

«Было бы здорово, если бы мы разобрались прямо сейчас».

— Надеюсь, у этих ребят хорошее медицинское страхование, — говорит Мики, — а не какая-то дерьмовая Организация медицинского обеспечения.

В подвале бригада убирает водопроводные трубы из котельной: шестеро мужчин и женщин в касках, защитных очках и тканевых масках. На таких работах заняты, вероятно, новые иммигранты или исключенные из школы. В общем, люди без образования и не имеющие на руках новорожденных детей. Плюс пара бывших заключенных.

— Мы ищем Уильяма Нимса, — стараясь перекричать шум, обращается Воорт к прорабу, маленькому, нелюдимому на вид азиату неопределенного возраста, который искоса смотрит из-под пластикового козырька на жетон Воорта.

Человек разглядывает значок с обратной стороны, словно проверяя, не подделка ли. Полицейские, понимает Воорт, здесь нежеланные гости.

— Кто вам нужен? — спрашивает прораб, но Воорт уверен, что он расслышал вопрос и в первый раз.

— Нимс!

— Здесь Билли? — кричит прораб белому парню, складывающему в угол листы теплоизоляции.

— Что? Говори по-английски, дурень.

Словно неслышный сигнал «Окружить копов» прозвучал в помещении.

— Полисменам нужен Билли!

Шум просто ужасный. Кажется, стены трясутся, везде пыль и кто-то включает радио. Музыка Эминема отлетает от бетонных стен.

— А-а-а, Билли! Я видел его.

— Где?

— Вам лучше надеть маску, — говорит белый парень с восточноевропейским акцентом, но безразличный тон показывает Воорту, что парню вообще-то все равно, свалит Воорта рак легких или нет. Видимо, Нимса здесь нет.

— Где он? — спрашивает Воорт и следит, чтобы никто не взялся за сотовый или не выскользнул в вестибюль предупредить Уильяма Нимса.

— Все эта пылища, — говорит парень, помедлив и проводя пальцем в резиновой перчатке по горлу, и Воорт чувствует, что под маской он улыбается. — Она попадает в легкие, и оттуда ее уже не убрать. А потом заболеваешь, старина. Как в угольных шахтах Румынии!

— Если хочешь вернуться обратно в Румынию, — говорит Мики, — могу устроить через Службу иммиграции.

— Что за отношение? У меня гражданство! Стараюсь оказать вам любезность, а вы меня в дерьмо окунаете!

Брови парня выбелены пылью как мелом, а в светло-голубых глазах угроза.

— Ты такой же гражданин, как президент Франции, — говорит Мики.

— Я видел Билли вчера — или это было в понедельник? Эй, Марселла! Билли работал здесь в понедельник или в пятницу?

— Вы хотите сказать, что его вообще сегодня нет здесь? — спрашивает Воорт.

Прораб хихикает, словно Воорт дурак, что не знает этого.

— Чего это ему работать, если он всю неделю с шанхайским гриппом дома валяется?

Мики выключает радиоприемник. Жуткий скрежет постепенно стихает. Пыль клубится над кусками асбеста, наваленными вокруг стремянок.

— Если мы проверим записи телефона Билли и обнаружим, что вы позвонили ему после нашего ухода, то вернемся. И вот тогда уж точно будет Служба иммиграции, — говорит Воорт рабочим.

— Вы хуже Чаушеску, — произносит румын.

Спустя минут шесть, уже в машине, Мики говорит:

— У Нимса грипп, ну и кретин же я.

— Едем быстрее.

Они мчатся к югу, вниз по Седьмой улице, пролагая себе путь сиреной на перекрестках с Юнион-стрит, Президент-стрит и Пятой улицей по пути к дому, где живет Нимс.

Воорт теперь ясно вспоминает бывшего водопроводчика. Видит его за кофеваркой в муниципальном департаменте водоснабжения, где они его и арестовали. Здоровяк. Бывший школьный полузащитник с грубыми чертами красноватого лица, ежиком рыжеватых волос и толстыми губами, прихлебывавший кофе из одноразового стаканчика, — он сбил с ног полицейских и с удивительным проворством понесся к лестнице.

Воорт видит Нимса и его адвоката в комнате для допросов. С понурым видом неудачника Нимс свирепо смотрит на Воорта и цедит сквозь зубы:

— И как тебе моя жена?

— Мы задавали ей вопросы.

— Часто ли мы занимаемся с ней любовью? Что за вопросы?

— Билли, — мягко говорит Мики, — ты насильник. И извращенец. Нам надо знать точно, в чем состоит твое извращение.

— Требую немедленно прекратить, — огрызается адвокат.

На суде Нимс заявил недоверчивому жюри: «Детектив Воорт посягнул на мою жену!»

К тому времени как Воорт и Мики добираются до Сансет-парк — соседнего с домом Нимса — и оказываются на полдороге от его дома на площади Одиннадцатого сентября, сотовый звонит еще дважды и оба раза детектив Сантини спрашивает Воорта о людях, которых не может припомнить сам.

В этом районе проживают полицейские и пожарные, и для насильника, начинающего жизнь после освобождения, адрес довольно странный. Квартал представляет собой домики из дранки с ухоженными газонами за цепным ограждением. Существует правило — подходить к дому подозреваемого небрежно на случай, если тот наблюдает. Приветливо кивнуть мамашам, сидящим на ступеньках крыльца, и не обращать внимания на ребятню, раскатывающую на роликах по тротуару.

— Зайди с тыла, — говорит Воорт Мики.

Мики спешит по узкой аллее, которая отделяет зеленый деревянный дом Нимса от соседнего облицованного алюминиевыми щитами дома, а Воорт плюет на вновь загудевший сотовый и открывает калитку. Солнце припекает затылок. Из соображений безопасности Воорт вынимает свой новый «ЗИГ-зауэр».

«Нимс, 2-В», — гласит наклейка на почтовом ящике, а стрелочка рядом указывает на лестницу, поднимающуюся сбоку дома.

Здесь.

Он терпеть не может наружные лестницы — их видно сверху. Его двоюродный брат, офицер Стив Воорт, был ранен в ногу, когда поднимался по такой вот лестнице в Литл-Неке год назад.

По крайней мере в 2-В шторы задернуты, видит Воорт, проскальзывая вверх по лестнице с перилами. Сверху не доносится ни единого звука, кроме писка птенцов за дождевым желобом и пронзительного крика птицы-матери, которая кружит в небе.

Воорт стучит и не получает ответа.

Сердце начинает биться чаще, когда он стучит в окно. Шторы мешают видеть, что происходит внутри.

Потом замок все же щелкает и дверь распахивается. Нимс собственной персоной, чуть постаревший, седоватый и сильно растолстевший, стоит в дверях. На нем блеклый купальный халат и хлопковая пижама. Он сморкается в бумажное полотенце. Налитые кровью глаза расширяются, когда он узнает визитера.

— Это ты.

Позади Нимса в темной гостиной Воорт видит свистящий увлажнитель воздуха, телевизор, настроенный на канал «Нью-Йорк-1», скомканные одеяла на кушетке, которая выглядит чересчур короткой для мужчины. Из комнаты тянет затхлостью — смесь пота, пара и разогретого воздуха.

— Я бы заставил тебя пройти проверку на детекторе лжи, — надтреснуто произносит Нимс.

Он пытается сказать что-то еще, но его разбирает кашель и надежде Воорта приходит конец. Нимс сгибается пополам, из носа течет, и он вытирает ладонь о полу халата.

— Половина восьмого. Скажи мне, где ты был в это время сегодня утром, — говорит Воорт, зная, что с этим человеком церемонии ни к чему.

Нимс беззвучно смеется, живот под халатом колышется.

— Забавно, — произносит он еле слышно и болезненно. — По-твоему, я ее убил?

Смех переходит в еще более сильный приступ кашля. Придя в себя, Нимс говорит:

— Красивый браслетик. Моего приятеля по камере заставили носить такой же, когда выпустили.

Проклятый мобильник продолжает гудеть, но Воорт не обращает внимания, а солнце, кажется, еще жарче печет шею.

— Я ел суп — вот что я делал. Домовладелица заглянула и принесла мне гороховый суп. Немного лука, немного картошки, лущеный горох. Ты любишь гороховый суп?

Воорт, конечно, проверит сказанное, но чувствует, что это правда.

— А ордер имеется? Если нет — пойду смотреть тебя по телевизору, — говорит больной, захлопывая дверь, и Воорт снова слышит кашель.

Наконец Воорт берет трубку, и у него возникает дурное предчувствие — телефон звонит не ради справки. Теперь, когда невиновность Воорта вроде доказана, дела обещают принять еще худший оборот. И через мгновение предчувствие подтверждается, когда Ева говорит:

— Мы нашли еще одну записку, адресованную вам.

— И она означает еще один труп?

— Поезжайте в Центральный парк, вход с Пятой и Шестой авеню. Увидите полицейские машины. Я буду там.

«Я не отвечаю за это убийство. Это не должно иметь ко мне отношения».

Теперь уже два трупа, вероятно.

12.46.

На верхнем этаже престижного здания на углу Сороковой Западной и Пятьдесят седьмой улиц Манхэттена доктор философии Филипп Халл сидит, внимательно глядя на крыши из окна. Волнение растет, потому что лишь несколько минут отделяют его от самой приятной части дня.

«Не терпится увидеть ее», — думает он, когда зазвонил телефон.

— Сенатор на линии два, — говорит новая секретарша.

— Кто именно?

— Грэвиц, из Массачусетса.

— Я иду на деловую встречу. Позвоню ей ближе к вечеру, в любое удобное для нее время после трех.

Не успевает Халл повесить трубку, как телефон звонит снова. Типичное утро в режиме нон-стоп.

— Тим Отт на линии один, — говорит секретарша. Отт, новый молодой главный администратор из «Диснея», проницательно смотрит на Халла с обложки «Форбса» на письменном столе. — Он хочет знать, — продолжает секретарша, — есть ли у вас свободный ленч в любой день на следующей неделе.

— Что я сказал прежде всего, нанимая вас, Бренда?

— Простите?

— Самая первая моя фраза.

— «Никогда не назначаю дел во время ленча».

— Превосходно, что помните.

— Вы сказали, что у вас устоявшееся время ленча и не надо пытаться заставить вас изменить его.

— Тогда почему же вы сейчас это делаете?

— Я думала… понимаете… «Дисней»…

Филипп Халл говорит секретарше, что не прочь позавтракать или пообедать с Оттом, но ленч исключается.

«Отт — напыщенная задница, я таких всю жизнь ненавижу».

Но уйти он не успевает из-за вопля телефона. Патриция на линии шесть. Жена восторженно щебечет о мебельщике, с которым встретилась в Беркшире. Она сейчас на экскурсии «Смитсоновские мастера Новой Англии», вместе с другими любителями бросать деньги на ветер разъезжает в роскошном автобусе и останавливается, чтобы провести ревизию в «Американских промыслах» и заказать шкафчики, картины, стеганые одеяла, деревянные кровати, часы.

— Нам действительно надо купить какой-нибудь стол Кена Смита, милый, — говорит Патриция. — У него самый чудесный магазин в Бэкете. Его изделия радуют глаз, да это еще и отличное вложение денег, — добавляет она, словно «вложение» как-то может быть связано со столом. Она никогда не прикасалась к тому, что приносила в их дом. Цель ее жизни — накопительство.

Звонит телефон.

В последние восемь минут перед ленчем Халл отвечает на звонки. Из епархии архиепископа спрашивают, не закончил ли он свой демографический отчет о прихожанах Стейтен-Айленда («Мы особенно заинтересованы в анализе по расам»). Старший партнер рекламной фирмы «Кобб энд Боус» интересуется, готов ли отчет о потребителях лимонада в Соединенных Штатах («Мужчины или женщины, Фил? Кто из них больше любит лимонад? Сильный пол или слабый?»). А главный помощник лидера меньшинства в сенате штата Нью-Йорк хочет получить отчет Халла по составу избирателей в Шенектаде, где по решению суда будет проведено новое районирование («Между нами, мы, демократы, должны знать, где проводить границы»).

«Мне надо видеть ее, немедленно».

Филипп Халл, консультант по демографии журнала «Форчун-500», лоббистов угольной компании и даже кинокорпораций Голливуда, вынимает из верхнего ящика старинного французского стола ценой в тридцать шесть тысяч долларов («Наполеон сидел за ним, милый, и я купила его для тебя на аукционе „Сотбис“!») плоский пакет из коричневой бумаги, куда утром положил свою обычную еду — авокадо, сандвич с шампиньонами, ломтики киви, бутылку вишневого сока «Нантукки» и две таблетки от изжоги.

Проверяя очки в кармане, он думает: «Скорей бы увидеть ее».

И еще думает: «Цифры никогда не лгут. Они плутуют, вводят в заблуждение, обманывают. Но им надо помогать во лжи».

Последние несколько лет ему тошно от цифр, и теперь, спускаясь в лифте — видя за его дверями, этаж за этажом, диорамы приемных, которые принадлежат компаниям, занимающим это престижное здание — юридическим фирмам, литературному агентству, агентству моделей, — Халл думает: «Я стал бы лесничим в парке, но родители сказали „нет“. По правде говоря, я был беден и нуждался в деньгах».

В битком набитом лифте Халл улыбается. Лесничий! Низкооплачиваемый лесничий, которому наплевать на дерьмовый стол Наполеона, лесничий, который едет в пикапе в Йелстоун и видит настоящих зверей вместо анкет, которые Халл регулярно рассылает во все концы страны, убеждая жителей ответить на вопросы вроде такого: «Стали бы вы платить на десять центов больше за галлон бензина, если бы это остановило глобальное потепление? А на двадцать центов больше?»

Стоя на углу Пятьдесят девятой улицы рядом с Центральным парком в ожидании смены сигнала светофора, Халл представляет себя членом специальной команды лесничих, вновь и вновь отпускающих на волю канадского волка в Йелстоуне. В мыслях он видит себя не бледным, а загорелым и сильным, ему не нужны таблетки от давления, от которых съеживается мошонка, лекарство от свища, действующее на него как снотворное, таблетки от боли в спине и от спазмов в связках. В его мечтах у него нет ни жены, ни дочери.

Ожидая зеленый свет, Халл слышит, как рядом стоящая женщина говорит другой: «Кто-то может стать следующей жертвой! И мы не гарантированы от этого, если не будем начеку».

В мыслях Халла волк прыжками несется к покрытым снегом горам, но оборачивается и благодарно смотрит на Халла — между человеком и зверем возникает связь. Наконец загорается зеленый, и впереди его манит как оазис тихое широкое пространство Центрального парка. Входя в парк, Халл чувствует, как в голове давит меньше и ему становится легче. Иногда Филипп думает, что сошел бы с ума, не проводи он каждый день этот чудесный час в парке.

Неторопливо шагая к востоку, он доходит до живописного уголка с кустарником, где приятно посидеть и съесть ленч, — а иногда ему хорошо видно ее. Едва Халл пролезает в кустарник, как оттуда выходит старуха, сутулая седая бомжиха, и запах ее немытого тела доносится до него с шести футов. Он молится от всей души, чтобы она не устроила там себе ночлег… чтобы, пройдя остаток пути, не увидеть грязный спальный мешок или картонную коробку, где она собирается ночевать… кучу золы, где разводила огонь вчера ночью… выброшенную консервную банку…

К счастью, ничего этого нет. Но зато на лужайке сидит мужчина.

«Неужели даже здесь мне не найти уединения?»

Незнакомец сидит, прислонившись спиной к дереву, и смотрит в книгу, рядом с ним раскрытый рюкзак. Косматый человек в поношенной куртке и очках от солнца. Огорченный Филипп поворачивается уходить.

Но отдыхающий говорит:

— Господи, это там сокол, что ли?

Халл оборачивается и, следя за направлением его взгляда, с колотящимся сердцем думает: «Я вижу!»

Небольшой серо-голубой сокол разрезает воздух сильными крыльями. Через очки Халл различает длинные крылья и темно-синий клин на груди птицы. Все в птице говорит о мощи, аэродинамике, воле, дикости.

— Насколько я понимаю, в городе гнездится несколько пар, — говорит незнакомец. — У нас в Айове их нет — слишком равнинное место.

Фил кивает, приближаясь к незнакомцу; ему очень хочется поговорить на эту тему.

— Одна пара гнездится на Бруклинском мосту, одна — на здании «Метлайфа». Не возражаете, если я здесь присяду? Всегда здесь завтракаю.

— Пожалуйста, располагайтесь, — говорит мужчина и смотрит вверх, следя за величественным полетом сокола, который описывает в воздухе большие дуги.

— Сапсаны в природе вьют гнезда на скалах. Нью-Йорк забит гнездами, сделанными человеком, — говорит Халл.

— А соколы действительно питаются голубями? — спрашивает незнакомец.

— Вы удивитесь, но в прямом полете голуби летают быстрее. Соколу приходится прибегать к определенной тактике, — сидя в нескольких футах от незнакомца, говорит Халл, затем открывает сумку и вынимает сандвич.

— Летают над голубями, да?

— Складывают крылья и падают вниз со скоростью двести миль в час.

— И впиваются в голубя когтями, — говорит отдыхающий и восхищенно присвистывает, а Филипп замечает, что рука незнакомца лезет в рюкзак — может быть, тоже за сандвичем, легкой закуской, кока-колой или бутылкой воды.

— А потом тащат жертву на крышу, — говорит Фил своему новому приятелю. — Иногда я наблюдаю из своего офиса, как они охотятся на Таймс-сквер. Приносят пойманных голубей на крышу.

— Поразительно, что эти хищники способны жить в городе. Смотрите, похоже, еще один?

— Где?

— Вон там, — энергично произносит человек и показывает.

Филипп Халл надевает очки и вытягивает шею. Сердце колотится. Он еще не видит другой птицы, но жаждет, чтобы она так и оставалась на воле. Халл чувствует, как шея удлиняется, вытягивается.

И мельком замечает на земле тень, которая тянется к нему, а потом страшная боль разрывает его горло.

Глава 6

К вечеру городской воздух становится грязно-мутным, влажным и удушливым, жара делается невыносимой, хмарь сгущается. Над небоскребами нависает серая пелена. Бегуны медленно трусят вокруг парка. Воорт видит, как один из них наклоняется над краем тротуара и его тошнит.

— Пока никакой ясности, — словно преодолевая какое-то свое решение, говорит Ева Воорту, когда тот залезает в передвижной командный центр департамента полиции. — Одна интуиция, да еще добрая половина моих лучших людей перепроверяет самих себя, а время не ждет. Скажите мне, — спрашивает она, — вы болельщик «Метсов»?

Вопрос звучит нехорошо из-за странного напора, с которым Ева его задает, и из-за того, что вызвала его сюда, не дав осмотреть тело. И еще — почему она ни с того ни с сего говорит о бейсболе?

Ева так миниатюрна, что может стоять во весь рост в фургоне, забитом оборудованием для связи и слежения, и вместо того чтобы выглядеть понурой, как всякий другой на ее месте, она, кажется, полна энергии. Кондиционер защищает оборудование от перегрева. «В фургоне просто ледник», — думает Воорт, чувствуя, как высыхает на шее пот.

— Хожу иногда на матчи.

— За заменой питчеров следите?

— Кого убили?

Взгляд Евы говорит: «Скажу, когда буду готова».

— «Манхэйм фо Эйгьюлэр». Что это за штука?

— Это команда малой лиги, на которую «Метсы» возлагали надежды несколько лет назад. Ни один из полевых игроков не оказался хорош. Ни один не вошел в главную лигу.

Она хмыкает и поворачивается к блоку телеэкранов, на которых виден парк снаружи, патрульные автомобили, машины детективов и медицинских экспертов, а также телефургоны — электронные стервятники преступлений. Для других машин въезд в парк закрыт. Толпа зевак растет с каждой минутой. Полицейские блокируют живую изгородь на подходе к поросшему травой холму.

— Покажите записку, шеф.

Теперь Ева кажется сердитой и одинокой в сражении со своими демонами из департамента полиции. Она подставляется в своем первом большом деле, прикрывая Воорта, и тот признателен ей за лояльность или по крайней мере весьма благодарен за то, что его не отстранили от расследования. Наконец она протягивает ему записку.

— Скажите, что это значит, Воорт?

В животе крутит, а он читает:

«„Манхэйм фо Эйгьюлэр“. Теперь это не кажется столь важным, именинник, не так ли? Счет еще не открыт: посетителей двое. Воорт. „Зип“. Раздобудь банку пива и пару хот-догов с кетчупом и перцем. Мне».

Воорт чувствует дрожь в руках.

— «Зип», — тихо говорит Ева.

— Перец, — произносит он. — Я всегда посыпаю перцем хот-доги — родные посмеиваются надо мной за это.

— Это мы уже узнали от ваших двоюродных братьев. Вы единственный с таким уникальным вкусом из тех, кого я встречала. Скажите, откуда автор записки знает, что вы едите?

— Хотите, чтобы я еще раз прошел детектор лжи?

— Я хочу, чтобы вы порылись в своей памяти, потому что наш писатель весьма напоминает человека, которого вы должны знать. Матч на стадионе Ши? Пари на исход игры? Я хочу, чтобы вы прошли через вон те кусты и посмотрели, в каком положении лежит тело, рассчитали угол нападения и из всего этого выделили хоть что-нибудь, что связывает труп с вашей жизнью. И сделайте это поскорее, пока не погибли еще двое.

— Может, скажете, кого убили?

— Филипп Халл.

У Воорта сосет под ложечкой. Даже если бы не было смерти Габриэль Вьера, гибель Халла непременно отметили бы в теленовостях.

— Он работает на добрую половину политиков города.

— Халла нашла собачница, — поеживаясь, говорит Ева, стоящая напротив кондиционера. — Борзая сорвалась с поводка и исчезла в кустах. Начала выть, а потом совсем одурела. К тому времени как эту гончую Баскервилей утихомирили, она несколько раз укусила труп и в клочья разорвала одежду…

— Отпечатки пальцев?

— Только хозяйки собаки.

— Следы ног?

— Трава примятая — правда, оттого, что на крик собачницы прибежали гуляющие в парке человек тридцать. — Но у нас есть свидетельница — ее откопал детектив Пол Сантини. — Лицо Воорта яснеет, но ненадолго, потому что Ева качает головой: — Оборванка, которая пьет, как мой дядя Джимми, но по крайней мере она уверена, что видела какого-то человека. Работающие со словесным портретом уже что-то везут сюда. По-моему, сейчас любая информация на пользу.

— Я был как-то с ним на одной презентации, — говорит Воорт, и лицо Евы светлеет.

— А я никогда с ним не встречалась, — сникает Ева.

В памяти Воорта, в ячейке «Настроение» оживает вестибюль музея. Джаз-банд играет на балконе рядом с новой выставкой греческих ваз. Они с Камиллой едят крекеры с копчеными устрицами, когда Воорт замечает в толпе высокого исследователя общественного мнения Халла, а тем временем оратор из общества «Спасите Гудзон» громит компанию «Корристон интернэшнл» за то, что она уже десять лет травит реку, сбрасывая в нее химические отходы.

— Добавьте немного политики, спорта — и охват станет шире, — говорит Воорт.

— Идите осмотрите тело и поразите меня неизвестными фактами, а не проблемами, которыми я занимаюсь.

13.28.

В тот миг, когда Воорт вылезает из фургона, репортеры по ту сторону полицейского оцепления начинают выкрикивать вопросы; толпа затихает, и люди слышат колоритные обвинения и опровержения. Воорт веселеет — будет что рассказать родным сегодня вечером.

— Эй, Воорт, правда, что вы втянуты в тайные сделки?

— Говорят, что вы подтасовали улики в деле Лопеса!

Он поднимается на холм, покрываясь испариной от жары и откровений Евы. Продираясь сквозь кусты, видит детективов, медицинских экспертов, фотографов.

Пол Сантини, который ведет основное расследование, разговаривает на дальнем конце поляны с другими детективами. Воорт встречался с ним лишь однажды, но знал о его репутации вдумчивого следователя, ищейки. Разумеется, Ева должна доверять Сантини, если отдала ему это дело.

Над поляной кружат вертолеты телекомпаний.

Работа останавливается, когда мимо проходит Воорт, который направляется к лежащей у подножия дуба и покрытой пластиковой пленкой груде с очертаниями человеческого тела. Он знает, что полицейские пристально смотрят на него и перешептываются. Воорт знает этот тон. Именно с такими интонациями он говорит с теми, кто облажался и подвел департамент. Воорту знакомы такие взгляды — именно так он смотрит на детективов, которых увольняет, арестовывает, понижает в должности или переводит в такие места, что о них уже никогда не услышать.

«Никогда еще мне не доводилось быть мишенью для подобных взглядов».

Молодой медицинский эксперт, с которым Воорт обычно играет в покер, одобрительно поднимает большие пальцы, и Воорт по-глупому благодарен.

Детектив постарше, из отдела по борьбе с преступлениями на сексуальной основе смотрит в упор и отворачивается. Воорту хочется хорошенько его тряхнуть, все объяснить, но что же, черт побери, он может объяснить?

— Эй, Везунчик, хорошие новости!

Мики, как управляемая ракета поддержки, идущая в сторону Воорта, останавливается одновременно с ним возле пластиковой пленки.

— Есть прибыльное дельце, Везунчик. Лейтенант Сэйто ставит три против одного, что ты облажался; два против одного — что получил взятку. Я ставлю сотню.

— Держишь пари на меня?

— После того как на прошлой неделе мои денежки пустили пузыри, я вложил деньги в тебя. Знакомьтесь. Воорт, это Фил Халл. Фил, это Воорт.

Мики откидывает пластик, и Воорт разглядывает труп. Ему довелось видеть много ран, но эти из разряда самых худших. Тот, кто убил Халла, сделал это в небывалой ярости, не прекращая наносить удары даже после смерти эксперта по общественному мнению. Снаружи и внутри размозженного черепа копошатся мухи. Левое ухо висит на лоскутке кожи. Правый глаз вытек. Левая нога переломана местах в трех, и это на первый взгляд. На месте сломанных ребер вмятины. Шея выглядит странно плоской, словно хрящи вдавили и расплющили.

Воорт заставляет себя ощупывать, осматривать раны и кончики пальцев трупа, чувствует, как остывает тело. Но другие детективы уже проделали подобное, и, в конце концов, он не обнаруживает ничего, что бы связывало труп с предыдущим убийством.

— Нашли бетонированный кусок трубы, Везунчик.

— Грубо начинает работать, — говорит Воорт. — А может, это наш клиент?

Затем Воорт рассказывает Мики о записке.

— Пара сосисок с кетчупом и перцем. Я всегда их беру. Две сосиски от Канна. И две банки пива «Бад».

— Ты когда последний раз был на игре, Воорт?

— Пару недель назад.

Два вертолета дружно крутятся над головой.

— Думаешь, он сейчас наблюдает за нами?

Воорт представляет преступника, который вышел из тюрьмы и следит за ним на бейсбольных матчах, в барах, ресторанах, супермаркете.

— Давай пробираться через толпу, — говорит он Мики.

Продравшись сквозь живые изгороди, они направляются к полицейскому оцеплению, пытаясь разглядеть позади него лица. Репортеры бросаются к ним, выкрикивая вопросы и загораживая обзор.

— Воорт, правда, что сегодняшние убийства связаны со скандальными взятками в Бронксе?

Оба полицейских отталкивают наседающих.

— Посторонитесь!

Бесполезно. Кто-то хватает Воорта. Его, как рок-звезду, осаждают папарацци. Он видит больше «никонов», чем лиц, и с каждым поворотом толпа репортеров обтекает его, видоизменяясь, как некая форма биологической жизни, стоногая амеба журналистики. Воорт мельком видит незнакомые лица — поверх голов, за микрофонами.

Разглядывающие его, раскрывшие рот люди — никого знакомого — оглядываются.

Воорт говорит, когда они пробиваются сквозь толпу:

— Мики, если он идет ко мне домой, там Камилла.

— Не переживай, я позвонил кузенам — они не оставят ее одну.

Воорт с Мики выбираются из толпы, проходят сквозь полицейское оцепление и направляются в фургон с неутешительным рапортом. Воорт приводит в порядок одежду, а Мики говорит:

— Не хочется думать об этом, но что, если ты — одна из двух мишеней, которые он запланировал? Тебе это не приходило в голову?

— Чем же ему, как он считает, я насолил?

— Везунчик, убийца, застреливший Джона Леннона, никогда не встречался с ним. Парень, который убил Алларда Ловенштейна, считал, что тот радирует ему в зубные пломбы. Психи зацикливаются на каких-то людях. Он зациклился на тебе. Ничего ты не сделал.

— Что он применит в следующий раз — огнемет?

— В день рождения асбестовый костюм здорово подойдет к твоему галстуку, — говорит Мики.

Сумки из гастронома лежат под коммутатором. Пикули в целлофановом пакете — рядом с блоком телеэкранов. Банки с охлажденным «липтоном» отпотевают рядом с полицейским наброском портрета киллера, который показывают в телеэфире и, может быть, учитывая личность последней жертвы, транслируют по всему северо-востоку Соединенных Штатов.

— Поешьте, это поможет вам думать, — говорит Ева. — Если не хотите перекусить сейчас, возьмите с собой.

Но даже упоминание о еде кажется Воорту отвратительным.

Мики ворчит, глядя на рисунок:

— Большие очки, косматые волосы. Бьюсь об заклад, это парик. Как думаешь, Везунчик, это парик?

— Понятия не имею.

— Попробуйте индейку, — говорит Ева. — По крайней мере я почувствую, что хоть что-то делаю.

Но мысли Воорта заняты бейсболом: он видит стадион Ши — толпа проталкивается через турникеты славным майским вечером, неоновое изображение питчера в желтом и зеленом, поднимающееся по внешней стене. Неоновое колено поднято, рука высоко занесена для броска. Воорт видит мужчину, открывающего банку ледяного пива «Бад», затем он наклоняет бумажный стаканчик, чтобы пена не вытекала через край. Бокс 123-J расположен так близко к полю, чтобы ему слышно, как мяч ударяет по перчатке кэтчера.

— Сенатор Райкер поднял вопрос о возможности терроризма. Вмешательство в выборы, — говорит Ева.

— Потому что убили этого эксперта? — спрашивает Мики. — Поручите это мне. Но если это терроризм, то с какого бока здесь Вьера?

— Халл работал по контракту с Белым домом, — говорит Ева, вздыхая. — ФБР хочет участвовать в следствии.

«Вот только этой политической чепухи здесь не хватает, — говорит себе Воорт. — И думать не смей, пока не разберешься со стадионом, пока не покончишь с Ши». Но ему приходит на память лишь «мистер Мет» — человек с огромной бейсбольной головой, выбегающий на поле во время разминки перед седьмым иннингом стретча с воздушной базукой, стреляя из нее сувенирной тенниской, в то время как над стадионом взрывается «Ленивая Мэри».

Ссорился ли Воорт с людьми из ближайших лож? Спорил ли с каким-нибудь человеком, который, возможно, заметил, как он посыпает перцем хот-доги, или слышал, как двоюродные братья дразнят его за это?

— Что делал Халл для Белого дома? — слышит Воорт вопрос Мики, а сам пытается мысленно восстановить именные таблички на местах вдоль его ряда. Шо Лайман, эсквайр, булочная «Геннаро бразерс», «Токио-бэнк траст». Вспоминать легко, потому что Воорт видит эти самые таблички с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать.

— Халл работал с данными переписи, чтобы можно было рассчитать федеральную помощь штатам. Около девяноста миллионов идут в Техас — там выше рождаемость. Шестьдесят миллионов — в Коннектикут. У жителей меньше детей. Формула эта важна, потому что резервы федеральной помощи иссякают.

Мики присвистывает.

— Где мясо, там и мухи.

Воорт правильно делает, сосредоточиваясь в данный момент на одной мысли, как учил отец. Вызвать из памяти лица людей в соседних боксах дело легкое, потому что бронирование бокса на стадионе Ши равносильно сдаче квартиры внаем. Ты не делаешь этого. Владельцы боксов умирают, но их друзья, дети и партнеры по бизнесу сообщают «Метсам», что они еще живы. Каждый декабрь по всему Нью-Йорку рекламы от «Метсов», адресованные покойным, приходят по их «новым адресам», и боксы остаются в распоряжении семейства, потому и лица остаются те же самые.

«Черт побери, — думает Воорт, — Шо Лайману было около девяноста, когда я четверть века назад впервые увидал его — полуслепого юриста по разводам, пробирающегося на ощупь по проходу. Его имя все еще осталось там. Неужели убийства и впрямь связаны с бейсболом?»

А почему бы и нет? Более мелкие недовольства приводят людей к убийству. Положил на сандвич горчицу вместо лука. Назвал чьего-то сына сопляком на хоккейном матче.

— Разоряли букмекера? — внезапно спрашивает Ева. — Делали ставки на тотализаторе?

— Нет.

Взгляд Мики устремлен на телекамеры, которые дают возможность следить за толпой. «Нужно включить новые камеры наверху, потому что преступники имеют обыкновение уходить, если к ним приближаются полицейские, а иногда бродят вокруг места преступления, если думают, что никто их не видит».

— Бывшая проститутка и эксперт. Бывшую шлюху можно связать с любым, — говорит Мики. — Любой мог попасться в ее сети, и, вероятно, так оно и было.

— Нет уверенности, что она была шлюхой, — говорит Воорт. — Обвинения сняли.

— С каких это пор ты вступил в Американский союз борьбы за гражданские свободы?

— Мы проверяем связи, — говорит Ева, но в действительности хочет сказать «надеемся», а Воорт, ломая голову по поводу перца, тоже смотрит на экраны и удивляется, заметив в первом ряду зевак Джулию Воорт.

«Сейчас мне нужна только она».

Вдова одета в старомодного покроя серое весеннее платье с жакетом, который мило облегает ее стройную фигуру, что, безусловно, привносит некий сексуальный момент в общение при разговоре с одним из полицейских оцепления. Тот старается кадрить Джулию, или же она назвалась вдовой полицейского, потому что стражи порядка на месте преступления игнорируют умоляющих посторонних. Прохода нет. «Оставьте меня в покое» — вот послание, которое они излучают.

У Воорта в затылке снова возникает легкая дрожь. «Какого черта она здесь делает? И как нашла меня?»

— Какой именно год является у «Метсов» точкой отсчета? Вы уже проверили, верно?

Шесть лет назад.

— Есть идея, — говорит Воорт, сходя с ума от расстройства. — Мы с Мики едем назад в Бруклин, где я тогда работал.

— Вспомните, что делали в день рождения. Воссоздайте его. Пройдитесь по тем же адресам и постарайтесь вспомнить, что происходило. Просмотрите журнал дежурств, но начинайте с того года, на который намекает записка. Тем временем люди Пола проработают другие версии. И если не дозвонитесь мне, докладывайте ему.

— Мне надо знать, чем занимался Халл шесть лет назад, если это будет связано с тем, что я найду.

— Мы сообщим, как только выясним, — говорит Ева. — Но мы не можем получить ответы на все вопросы немедленно. — Она поднимает руку, останавливая протест Воорта. — Пол интерпретирует записку иначе, не как вы. Ему хотелось бы поговорить с вами до отъезда.

— Как еще можно интерпретировать записку?

— Это могла быть хитрость. Или, возможно, вы с кем-то поспорили, но не в тот год. Пол сосредоточился на недавно возникших аспектах.

— Мне особенно нравится вариант с терроризмом, — говорит Мики. — Может быть, «Аль-Каида» хотела путешествовать со скидками, а Габриэль отправила их по обычной стоимости на самолетах, которые они взорвали.

— Давайте сначала побываем в офисе Халла и затем вернемся в Бруклин, — упрямо говорит Воорт.

— Помните прошлогоднее дело с мечетями? — Воорт молчит, и Ева кивает: — Вы помните. Две недели угроз взорвать бомбы, и в северном Манхэттене усиливают охрану мечетей в четыре раза. Половина полиции следит за мечетями, когда груз со слитками золота взрывается в миле отсюда. Бейсбольная торговля, Воорт, — вот что у вас есть. И как только вы мне покажете, как бейсбол связан с нашим делом, я дам вам что захотите.

— А как насчет перца?

— Интересная догадка, всего лишь.

Мики отлипает от экранов, чтобы возразить:

— Наш парень нарывается. Думает, что умнее нас, что мы никогда его не достанем, вот и увеличивает ставки. Он дает нам целый год, чтобы было интересней.

Шеф Рамирес кивает, словно говоря, что такое возможно, но не является правдой.

— Прежде чем вы поедете в Бруклин, Пол хочет проверить записи в вашем полевом журнале шестилетней давности и посмотреть, не связаны ли ваши дела с тем, чем занимается он.

— Я все еще подозреваемый?

— Конечно, — хмурится Ева, устремив взгляд на экраны. — Знаю эту женщину по похоронам, — говорит Ева. — Она из вдов наших полицейских, погибших в день разрушения Всемирного торгового центра. Вы потеряли родственника, Воорт. Она к вам пришла?

Джулия ухитрилась как-то пройти за оцепление, и ее уважительно провожает к фургону полицейский.

Воорт не знает, кто или что его бесит больше: Ева, Пол, Джулия или запутанное дело.

— Да, ко мне. Я скоро вернусь.

— Я не могла не прийти, — говорит Джулия. — Не могу слышать, что говорят о тебе по телевизору. Я позвонила тебе в офис, и там сказали, что ты здесь.

«Наверное, ты сказала, что вдова полицейского. Только в этом случае они могли выдать какую-то информацию и позволить тебе пройти за оцепление».

— Я знаю, ты не сделал ничего дурного. Если тебе что-то понадобится, я здесь, — говорит она, устремив большие глаза на Воорта.

— Спасибо, но сейчас не время.

— Именно так мне и ответили, когда самолет ударил в Торговый центр и я пыталась дозвониться Донни, чтобы попросить его быть поосторожнее. Его лейтенант сказал, что сейчас не время, чтобы я позвонила попозже. «Потерпите, — сказал он. — Будьте примерной женой и ждите».

В уголках глаз блестят слезы.

«Тупица, — говорит себе Воорт. — Конечно, она пустила пыль в глаза. Конечно, опять не могла усидеть дома. А ты пытаешься ее избегать».

Джулия стоит теперь на цыпочках, прижимая холодные губы к его щеке на виду у телекамер, потом губы на мгновение двигаются к его губам. Легкое касание. Запах ее духов веет в ноздри, а во рту остается привкус корицы. Он может закрыть глаза и все еще чувствовать гибкое тело в шаге от него.

— Донни всегда уважал тебя, — говорит она.

— Это много для меня значит. Передай от меня Камилле… — говорит Воорт, зная, что та в любом случае проведает, что Джулия была здесь. Черт побери, если идет прямой эфир, она уже может знать. Или каким-то непостижимым образом с помощью разрушительной женской телепатии.

— Все, что угодно.

Просто Скарлет О'Хара.

— Скажи, что мне недостает ее.

Подобные слова — как лекарство для амнезии. Произнесите заклинание в пять слов, и любимые забудут раны, боли, обиды. Воорту хотелось бы знать, будут ли эти слова звучать так же трогательно для Камиллы, как они звучат в этот миг для него.

Блестящие губы Джулии. Она энергично кивает, раз поцелую не суждено состояться. Возможно, это ему показалось или же все-таки было что-то в рукопожатии и его слова оказались единственно верным решением.

«Ты подсказала мне мысль».

Воорт чуть отступает, наклоняется, чтобы блокировать нацеленные микрофоны, щелкает крышкой «нокии» и отворачивается, чтобы Джулия не могла его слышать. Конечно, за ним наблюдают, но не знают, что звонит телефон на Тринадцатой улице и что Камилла на том конце провода говорит, как рада слышать его, как хотела позвонить, но знала, что ему надо собраться с мыслями.

И уж конечно, им не слышно, как Воорт сейчас дает Камилле подробные инструкции.

— Я могу это сделать, — говорит она, когда Воорт замолкает. — И у меня есть идея, как отметить день рождения, когда ты поймаешь этого парня. Ты. Я. Каяки. Адирондаки.

— Сон и еда на озере. И вот что, Камилла: если получишь ответ и не сможешь до меня дозвониться, ничего не говори Мики. Даже если я буду в беде, не говори.

Но Камилла не Джулия.

— Любимый, Мики убил бы тебя, если бы ты держал его в стороне от дела, и я тоже. Не говори мне, как сообщить.

— Однажды продюсер… — улыбается Воорт.

— Кстати, Джулия исчезла и бросила здесь гостей. Думаю, она постарается увидеть тебя.

— Действительно, она здесь.

Пауза. Потом Камилла непринужденно говорит:

— Что ж, это как будто снова на работе. — Воорт не знает, о чем именно говорит Камилла, так как ее только что уволили и опозорили.

Щелчок на линии.

Когда он возвращается, Джулия говорит:

— Знаю, теперь тебе надо работать. Береги себя.

Его лицо все еще пылает в том месте, где она коснулась его губами.

Их четверка сидит в передвижном командном центре, уставившись в журнал дежурств Воорта шестилетней давности. Пол Сантини закончил обстоятельный допрос Воорта и не узнал ничего полезного. Воорт должен полностью сотрудничать с Сантини в его «параллельном расследовании».

Сантини не должен пытаться подставить Воорта.

«Если Сантини прав и бейсбольная ниточка ложная или если я неправильно ее истолковал, то конец моим шансам предотвратить еще два убийства».

— Прочтите вслух вызовы, — говорит Сантини, щегольски одетый, темноволосый, интеллигентный, спортивный, чуть кривоногий бывший рестлер колледжа, который предпочитает костюмы от «Хьюго Босс». — Может быть, нам повезет и что-то выскочит.

Читая, Воорт мысленно переводит официальные записи на простой язык.

С 8.15 до 8.35 в этот день, шесть лет назад, он ответил на ложную тревогу — ложный телефонный вызов — о женщине, взывавшей о помощи на Свидлер-стрит, 895.

— Обычно такие звонки были ежедневно, — говорит Воорт. — Это любого доведет до сумасшествия. Потом они прекратились.

С 8.50 до 9.35 он разбирался с дорожной аварией на Гранд-Арми-плаза и выписал штрафную квитанцию Ральфу М.

Еще выписал такую же квитанцию Либу из Грейт-Нека за то, что врезался в бок голубому «доджу». Нолиту Мэсси с Третьей улицы, сидевшую за рулем, увезли в больницу с переломом ноги. Воорт поставил Либу в вину пренебрежение Правилами дорожного движения и езду на красный свет.

— Не могли бы вы послать детектива проверить Либа? — спрашивает Воорт у Сантини. Воорт намекает, что неразумно им с Мики убивать два драгоценных часа на поездку в Лонг-Айленд и обратно.

— Мои парни действительно очень заняты, — говорит Сантини.

— Пол был бы рад сделать это, — произносит шеф Рамирес. — Правда, Пол?

С 9.35 до 9.45 запись «Патрулирование» сообщает Воорту, что они с Аттанасио, совершая объезд территории, продемонстрировали свое присутствие и предотвратили преступление. По крайней мере здесь было на что надеяться. Дело в том, что в тот год город заказал демографическое исследование: как отличается уровень грабежей в районах, контролируемых патрульными машинами, от уровня в районах, где работают обычные полицейские.

— Минутку. Это исследование провела компания Халла? — спрашивает Воорт.

— Буду рад проверить, — произносит Сантини, все схватывающий на лету.

В 10.25 Воорт ответил на звонок об ограблении винного магазина Паоло на бруклинской Пятой авеню, близ Флэтбуша.

— Я принял заявление, — говорит Воорт, вспоминая веселого бразильского торговца, у которого он обычно покупал орегонское пино-нуар, — маленького толстого иммигранта из Рио, несколько лет пытающегося познакомить Воорта со своей сестрой Розой. «Она сексуальна, но с характером», — имел обыкновение говорить Паоло.

Воорт понятия не имел, был ли схвачен грабитель. Он мог только надеяться, что где-то в этом параде подробностей прячется ниточка к разгадке. Отец говаривал: «Всегда смотри на изнанку. Убийство — это конец, а не начало».

— «С двенадцати до девяти минут первого», — читает Мики. — Целых десять минут на ленч, да?

— Продолжаем.

С 12.19 до 14.10, приехав по анонимному вызову, Воорт с Аттанасио арестовали Кимми Уайт, восемнадцати лет, и Патрицию Уайт, шестнадцати лет, за проституцию на Четвертой авеню близ Бергена, а потом провели полтора часа, заполняя рапорты об аресте. Воорт не помнит самих арестованных, но представляет себе взвинченных девиц, строящих из себя крутых. Два месяца на Бергене могут превратить здоровую девушку-подростка в телесную оболочку со СПИДом, которая отдается за восемь баксов — минимальная цена прописанных доктором таблеток или инъекции.

— Проверим, — сказал Сантини уже почти как родной брат.

— «От двух восемнадцати до двух пятидесяти семи — киднеппинг», — читает Воорт, но пульс остается ровным, потому что, изучив раньше этот рапорт, знает про счастливый исход. Он добрался до Гаррис-стрит, 405, лишь затем, чтобы наткнуться в коридоре на исчезнувшую девочку пяти лет. Виктория Вашингтон ушла на детскую площадку, в конце концов устала и поплелась домой.

— Время этого дня почти на исходе, — говорит Мики. — Пора Воорту спешить в Ши за своим деликатесным перцем.

— «От двух пятидесяти восьми до трех восемнадцати — патрулирование», — читает Воорт и затем произносит: — Последний звонок. Еще один ложный и срочный вызов. На этот раз насчет парня, вопящего благим матом. Пожилая дама понятия не имела, зачем мы пришли.

Мгновение мрачной тишины. Затем Сантини говорит:

— Может, случилось что-то не попавшее в журнал?

— Может, мы ошиблись насчет года, — говорит Мики.

— Нет, не ошиблись. Мы пройдемся по этим адресам. Посмотрим, может, кто-то вспомнит то, о чем я позабыл. Но у нас нет времени чересчур этим увлекаться.

— Когда это ты что-то забывал? — говорит Мики и обращается к Сантини: — Пошлите кого-нибудь смышленого проверить Либа в Грейт-Неке.

— Все, кто работает со мной, смышлены.

— И те, что со мной, — тоже, — отвечает Мики, стойко выдерживая взгляд Сантини. Воорту становится противно видеть, как идет борьба за него. И противно оттого, что день так быстро проходит. — Везунчик, захвати с собой сандвич, — говорит Мики. — Шеф права. Я поведу машину, а ты перекуси.

— Хоть кто-то здесь слушает, что я говорю, — поддерживает его Ева.

У Воорта сосет под ложечкой. Пикули в целлофане кажутся ему муляжами.

Воорт смотрит на часы — 14.45.

Глава 7

Город попирает историю, память, традиции. Тюрьма становится частной школой, невольничий рынок — больницей. Скелеты голландцев рассыпаются под возведенными домами. Атомы перестраиваются, чтобы угодить аппетитам времени.

«Весь квартал выглядит по-другому», — отчаянно думает Воорт, ставя машину перед жилым домом — отсюда шесть лет назад последовал ложный вызов, по которому он приехал. На месте многоквартирного дома, магазина здорового питания и старой шинной мастерской возвышается многоэтажное кооперативное здание. Совсем новенькая утрамбованная спортивная площадка на другой стороне улицы, как и молодые деревца вдоль тротуара, свежая краска на домах, да и весь блеск возрождения пророчат хорошие времена для городских планировщиков и плохие для полицейских, которые пытаются пробудить память.

— Никого нет дома, — говорит Мики, нажимая на кнопку квартиры.

— Может, здесь больше и не живут.

В любом случае для жильцов квартиры 9-А опасно или довольно глупо впускать полицейских, не спросив удостоверений. Поднимаясь в новом, пахнущем лаком лифте, Воорт думает: «Да кому надо помнить тот бесполезный вызов, который мы зафиксировали отсюда? И сейчас кричит женщина, которой тогда не было».

Двери лифта открываются, и тревожные, пронзительные вопли прорываются в холл девятого этажа.

— Да почем ты знаешь? — ухмыляется Мики. — Это снова из той же квартиры.

Воорт слышит крик женщины:

— Есть ли хоть одна медсестра в больнице, которую бы ты не трахнул? Она оставила серьгу в нашей постели!

Голос резко обрывается при стуке Мики. Мягкие шаги приближаются к двери. Воорт никогда не устает поражаться уверенности жильцов, что их частные дела действительно могут оставаться частными. И тут тихий от смущения голос раздается снова, на этот раз прямо за дверью:

— Миссис Фейнстайн, это вы?

— Полиция.

— О Господи!

Скрежет замка, дверь открывается на цепочке. Тот, на кого кричали, отошел в глубь квартиры, оставив девушку наедине с полицией. Воорт всматривается в лицо молодой оскорбленной женщины — похорошевшее от прилива крови, веснушчатое и рассерженное. Лет двадцать шесть, подмечает Воорт. Худая, в джинсах и розовой рубашке, завязанной узлом на животе.

Потом Воорт понимает, что она имитирует сцену из фильма или телепостановки.

— Я готовлюсь к прослушиванию на Кору в «Скорой помощи».

В другое время это могло бы позабавить. Теперь же Воорт только чувствует, что над ним посмеялись, словно убийца Филиппа Халла контролирует малейшие обстоятельства и вертит ими как хочет для развлечения.

Однако Воорт улыбается, ему нужны воспоминания этой девушки.

— Одурачили нас. Вы неплохая актриса, — говорит он.

— Слишком громко, да? Я сказала миссис Фейнстайн, что съеду. Сказала: «Гоните меня в шею, если буду вам мешать». Какой стыд!

— Не беспокойтесь, никто не жаловался.

Анна Бойл — так называет себя девушка — живет в этой квартире всего три года.

— Семейная пара, что была до меня, заявила, что им надо уехать из Нью-Йорка, и быстро.

— Почему быстро? — спрашивает Воорт. Он осматривает маленькую, радующую глаз квартиру. Недорогая скандинавская мебель, ярко-желтые стены, папоротники в горшках и афиша летнего театра-шапито из Провинстауна, штат Массачусетс.

— Она хотела детей, а он простора.

— И куда же они подались ради детей и простора?

— Миссис Фейнстайн получает открытки из Маунтейнтопа, штат Колорадо. А в чем дело? Они что-то натворили?

— Все хотят жить в этих проклятых горах, — ворчит Мики, для которого любой выезд за пределы мегаполиса равносилен некой утрате. — Что они там делают, наглазевшись здесь досыта на эти проклятые деревья?

— Поговорите с миссис Фейнстайн, в девять-джи. А я никогда не слыхала о полицейских, которые приходили сюда шесть лет назад.

— Удачи с прослушиванием, — говорит Воорт. Они с Мики, конечно, проверят рассказ Анны, но, как и шесть лет назад, сегодняшний приезд сюда вроде опять оказался пустым.

Тем не менее у Анны счастливый вид — никто на нее не жаловался.

— Я и вправду орала как сумасшедшая, да?

— Ярости хоть отбавляй, и тому парню не жить.

— Забавно, — хихикает она. — А в жизни ни на кого не могу рассердиться. Просто тряпка.

Винная лавка на прежнем месте, и Паоло все так же стоит за кассовым аппаратом все в той же алой спортивной майке с эмблемой Университета Хофстра, низенький и толстый. Он улыбается, когда его старый клиент Воорт входит в лавку.

— Я сержусь на тебя — так больше и не пришел, не назначил моей сестре свидание.

— Я переехал. Вот зашел спросить тебя насчет ограбления.

— Которого?

— Шестилетней давности, — говорит Воорт, и при этих словах Мики фыркает.

— Ах второе, — произносит Паоло, радуясь, что дело прояснилось; ясно, что он не из тех, кто копит обиды.

Воорту хочется знать, сколько раз грабили Паоло, — восемь? Двадцать?

— Паоло, а грабителя поймали?

— Да! Три года назад позвонил детектив, и я опознал того парня.

— Три года — большой срок, — говорит Мики, и это скорее вопрос, чем комплимент. — Вот вы и запомнили.

Улыбка Паоло немного блекнет.

— Не хочу никому доставлять неприятности…

— Что ты этим хочешь сказать?

— Тебе это важно, Воорт? Ладно. Мне позвонил детектив и сказал, что арестовал одного человека за ряд краж и, по его мнению, это тот, кто меня ограбил. Детектив не собирался мне говорить, но…

— Он просил прийти в участок, — вмешивается в разговор Мики.

— И сделать вид, что зашел туда сам, — говорит Воорт.

— Вы не были там для опознания преступника, — говорит Мики, — потому что никто вам и не звонил, так? Вы пошли туда совсем по другой причине — например, из-за того, что забыли номер старого ходатайства по поводу охраны.

— Да! Он сказал, что ему не положено считать подозреваемого виновным, пока я его не увижу, но если я потороплюсь, то попаду в приемную, куда он приведет того человека. Он сказал, что если мне случится быть в участке по стечению обстоятельств и я опознаю его…

— Паоло, это был тот самый грабитель?

— Я почти уверен!

— Почти? Что значит «почти»?

— Он выглядел запуганным, — кивает Паоло. — К тому же его опознали еще двое за кражу в другом магазине.

Воорт вздыхает.

— И они тоже были в приемной по стечению обстоятельств, когда ввели подозреваемого?

Мики останавливает Воорта, сжав запястье.

— Нет времени, Везунчик. Ты здесь ни при чем.

Паоло сияет — неприятная тема закрыта.

— Сестра замужем, и у нее теперь сынишка. Воорт, а у тебя есть женщина или все еще одинок?

— О, одной женщины Воорту маловато, — говорит Мики. — Воорт — это Рудольф Валентино с Тринадцатой улицы.

Паоло смеется.

— Раз ты здесь, Воорт, у меня в подсобке есть чудесное пино-нуар.

Три проститутки пускаются наутек, завидев, что подъезжает полицейский «каприс».

— Эта машина неприметна, как зебра, — говорит Мики, глядя на девок, которые спешат в заброшенное здание, ковыляя на высоких каблуках.

«Если квартал Анны Бойл изменился, то Четвертая близ Бергена осталась прежней», — думает Воорт. День проходит по-глупому, впустую. Районы Нью-Йорка подвешены во времени. Жители переезжают, но ощущения неизменны. Машины становятся быстрее, стрижки — короче. Проигравшие остаются проигравшими независимо от того, меняется их окружение или нет.

Стоя возле покинутого здания, Воорт складывает ладони рупором и кричит:

— Девушки, нам просто надо поговорить!

15.48.

Квартал раскален и тих, вокруг мусорных куч роятся мухи. Проезжающие мимо водители, причем одни мужчины, прибавляют газ, увидав «неприметную» пятифутовую антенну «шевроле» и полицейскую мигалку.

— Удивительно: стоит только шлюхе встать на углу, как тут же возникают сексуально озабоченные и начинают кружить вокруг как рыбы, — говорит Мики.

— Мы расследуем убийство! Жертвами пали девушки вроде вас — выкрикивает невинную ложь Воорт.

Неужели здесь Габриэль Вьера торговала собой? Но ведь это конечный пункт для девушек, а Габриэль была не из последних, если вообще работала проституткой.

Воорт знает, что шлюхи прячутся в этом здании, — когда он патрулировал в этих краях, девки поступали точно так же. Весь квартал — вражеская территория. Пиратские линии электросети исчезают в окнах верхних этажей. Голуби сидят вдоль крыш и задирают глупые головы. Где-то в этом квартале — вероятно, в подвале — будет стальная дверь, за которой парни продают порошки и шприцы, поэтому девицы могут спустить деньги сразу при входе.

— Выходите, и поговорим минут пять. Если нет, вызываем машину! — кричит Воорт.

— Никаких денег! Никаких наркотиков! Никаких клиентов! — добавляет Мики.

— Четыре… три… два…

Из дома доносится тонкий голосок:

— Обещаете просто поговорить?

И вот они выходят по очереди, как солдаты из захваченного дота. Четыре девицы — Воорт, должно быть, проглядел, как в доме оказалась еще одна, — улыбаясь, идут в сторону детективов, словно они и с самого начала не отказывались поболтать.

Вспомнят ли они что-нибудь? Да и вообще были ли они здесь шесть лет назад? Воорт окидывает взглядом двух белых девиц, — обе не первой молодости, в коротких юбках и топиках, обе курят сигареты с фильтром. Черная девица в бледно-лиловом платье ест печенье «Туинкиз», слизывая крем с пальцев. Самая молодая и самая привлекательная — азиатка, но она так накачана наркотой, что едва идет. Очевидно, улица дает всем равные возможности.

Да помнят ли они, что произошло шесть часов назад?

На свет извлекаются снимки Габриэль и Филиппа. Нет, говорят девицы, никого не знают. Мужчина никогда не был клиентом. Кимми и Патриция Уайт? Никогда не работали на этом углу. Прежний сутенер в тюрьме. Шайка распалась. Прежние девицы разбежались.

— Никто больше тут не останавливается, — жалуется негритянка. Возможно, с пьяных глаз эти девицы и могли бы показаться сексуальными, но при ярком свете дня блестки на платьях, как и ресницы, отдают дешевкой, а кожаные юбки обвисают, потому что девицы худеют. Рука, взявшая визитку Воорта, дрожит.

«Уедем, и через пять минут вот такое выйдет на улицу».

Но вдруг белая девица, что повыше, хмурится, стараясь что-то припомнить.

— Как вы говорите — Кимми Найт или Кимми Уайт?

Когда Воорт говорит: «Уайт», — красный ротик широко раскрывается и из него вырывается смех.

— Я Кимми. По крайней мере обычно так называюсь.

— Где твоя сестра?

— Мы просто говорили мужикам, что она моя сестра. Некоторые хотели сестер — как мистер Таблетка. Мы прозвали его так потому, что когда он был с нами, то возбуждался и глотал таблетки от сердца.

— А меня помните? — с надеждой спросил Воорт.

Девица разглядывает его и становится беспокойно-дерганой. Ей нужен клиент или очередная доза.

— Я не запоминаю лица, — хихикает азиатка. — Мы смотрим на другую часть тела.

«Каприс» останавливается на красный свет со скрежетом и стоном, словно разделяя чьи-то страдания. По радио, где передают одни новости, комиссар Уоррен Азиз говорит, что полиция получила множество звонков от людей, объявляющих себя киллерами, но ни один не обладал информацией, которая имелась у полиции.

«Комиссар, у семейства Воорта большие связи в департаменте полиции, поэтому скажите: насколько сильное давление на вас оказывают, чтобы Воорт остался на службе?»

— Где они откапывают это дерьмо? — спрашивает Мики. — Или специально придумывают такое, чтобы разозлить его и заставить разговориться?

— Именно так мы делаем на допросах, — говорит Воорт.

— Есть разница. Это мы, — говорит Мики, подъезжая к тротуару, а тем временем гудит сотовый и во рту у Воорта пересыхает. — Проверю-ка я этот чертов мотор.

16.09.

Голос Камиллы в трубке:

— Слушаешь эту пресс-конференцию? Невероятно.

— Что ты отыскала?

— Мои приятели в Эн-би-си раздобыли неполный список клиентов Халла за шесть лет. Но он работал и на общественных началах, поэтому мы знаем только тех клиентов, которые платили, да и то не всех.

— Продолжай.

— Сенаторы Эксинн и Лехманн пользовались его услугами во время предвыборной кампании. Никто на свете не сделает и шагу, пока этот парень не проверит цифры. Департамент здравоохранения, управление образования, мои любимые бейсболисты «Янкиз». Разве можно проверить все это за один день?

— Почему «Янкиз»? — с надеждой думает вслух Воорт, поскольку в записке шла речь о бейсболе.

— Прикидки на будущее. Процентные доли болельщиков со стажем, теле- и радиоболельщиков. Болельщиков, зацикленных на бейсбольных ударах.

Где же искать ошибку?

— И еще три клиента. Служба главы Манхэттенского округа. Юридическая фирма Райта и Наттера и профсоюз санитарных работников. И как ты за один день выберешь нужный?

— Сможешь разузнать, чем занимались Райт и Наттер шесть лет назад?

— Попробую, но получить прямой ответ от юриста — даже о том, что она недавно ела, — это круче, чем заставить Пентагон признаться, что США послали войска в Перу.

— Кто из детективов у нас дома? — интересуется Воорт, а тем временем радиорепортер спрашивает Азиза, есть ли доля правды в том, что венесуэльские наркоторговцы как-то связаны с убийствами.

— Кузены Джек и Вэнн, а еще дядя Джеффри.

— Нет ни капли правды, — слышится голос Азиза; может, он лжет, а может, и нет. Никто не говорит Воорту, что полиция обнаружила.

Мики возвращается в машину и делает одобрительный знак — два больших пальца вверх.

— Попроси Вэнна и Джеффри заглянуть в юридическую фирму. Может быть, им повезет, — говорит Воорт Камилле.

Затем они с Мики снова отправляются в путь — к месту киднеппинга шестилетней давности, о котором сообщалось в рапорте. Воорт просматривает свои записи, как будто если читать их без конца, то можно найти ответ.

— «Манхэйм фо Эйгьюлэр». Теперь это не кажется столь важным, — делится Воорт с Мики. — Похоже, я поспорил об этой команде с кем-то, и, видимо, будущий убийца слышал мои слова. Вероятно, он был там.

— Скорее всего это псих, живущий в собственном мире.

— Тогда давай и мы про все забудем, — резко говорит Воорт. — Если это не ниточка к разгадке, тогда едем домой.

— Прости, ты прав.

Теперь они в Байерум-Хилл, самом бедном районе полицейского участка, где люди с низкими доходами живут рядом с теми, кто тратит свои сбережения на отделку домов. Вид меняется от квартала к кварталу и даже от здания к зданию. Перестроенный жилой дом стоит рядом с деревянной развалиной. Обновленный кондоминиум сияет по соседству с выжженным остовом. Битва между разрушением и прогрессом отражается в разрыве между бюрократизированной бедностью и надеждой городских первопроходцев.

— Почему бы кому-то и не разбушеваться из-за того, что я посчитал бейсбольный обмен игроками важным? Логический повод для разнообразия, Мик.

— Потому что это не важно.

— Что-то другое было важно.

— То, что не видел или на что не обратил внимания.

— Бейсбольный обмен игроками, которого даже и не было. Как могло это быть связано со мной?.. — размышляет Воорт.

Мики останавливает машину перед несколькими блеклыми кирпичными высотками.

— Приехали. Место невесть какого чертова преступления.

Квартал большой и оживленный. В 16.19 занятия в школе закончены и тротуары, обращенные в сторону переименованной новостройки Кларенса Томаса, заполнены детьми — сотнями ребят, идущих группами, парами, поодиночке. Воорту хочется знать, нет ли среди них той девочки, которую он разыскал здесь шесть лет назад.

«Знаешь, Конрад, что такое расследование? — обычно говаривал отец. — Пустота и еще раз пустота. И даже когда ты готов все бросить — снова пустота».

Мики прячет мигалку, чтобы никто не узнал в них полицейских. Направляясь к огромному зданию, они проходят мимо развозящего мороженое грузовика, баскетбольной площадки, где в разгаре игра, скамеек, заполненных пожилыми людьми и группками подростков в мешковатых джинсах и бейсболках. Несколько ребят угрюмо смотрят на Воорта.

Вестибюли общественных зданий всегда лишены мебели, потому что ее могут поломать хулиганы. Работает только один из четырех лифтов, но миссис Чарлена Вашингтон оказывается дома. Мать с дочерью ждут у открытой двери квартиры 11-А. Миссис Вашингтон выглядит стройной в набивной цветастой блузке и плиссированной юбке, у нее сегодня выходной — согласно старому полицейскому рапорту, она работает секретаршей в автосервисе. Девочка с косичками в васильковом платье держит учебник математики. Воорт чувствует, что она видела его по телевизору.

— Мне вас не забыть, — говорит Чарлена Вашингтон. — Бывают дни, которые переворачивают жизнь вверх дном.

Это уж точно, думает Воорт, понимая, что даже сама надежда кажется сегодня перевернутой. Он чувствует не признательность, а гнев. Ярость, а не доброжелательность. Негодование. Обвинение. Эмоции, которые вызывают злобу.

Миссис Вашингтон приглашает их в тихую опрятную квартиру, украшенную сенегальской керамикой, ангольскими плетенками, скамеечками с комнатными папоротниками.

— Увидела вас сегодня утром по телевизору и подумала — это и моя годовщина. Годовщина того дня, когда ушла Виктория и вы привели ее обратно домой.

— В тот день я наткнулся на нее в коридоре. Она вернулась сама.

— У вас было розовое лицо, — застенчиво говорит Виктория.

Миссис Вашингтон предлагает томатный сок, совсем не удивляется поспешным вопросам и извиняется, что ничем не может помочь.

— Каждый день — это годовщина чего-нибудь, — говорит она. — С тех пор как умер муж, у меня годовщины триста шестьдесят пять дней в году.

— Может быть, вспомните что-нибудь необычное?

— Виктория ушла — Виктория вернулась домой.

«Еще один адрес в журнале, и потом поедем на бейсбольный матч, потому что именно так я и сделал шесть лет назад. Но вот что я буду там делать? Вопрос, который задал бы себе каждый на моем месте».

Виктория идет в кухню и, вернувшись, дарит Воорту шоколадку «Милки уэй» с голубой ленточкой.

— С днем рождения, — говорит Виктория Вашингтон.

Воорт отвечает, что любит «Милки уэй». Нет аппетита — сандвичи Евы все еще лежат в машине.

16.46.

Обычно Воорт молится в церкви, но сегодня на это нет ни минуты. Тени удлиняются. День клонится к вечеру. Воорт прикрывает глаза, и под завывание сирены они мчатся по последнему адресу из журнала.

«Господи, помоги мне видеть ясно и напомни, что мне нужно знать. Сделай так, чтобы я не был причиной случившегося. Сохрани Мики в стороне от этого. Дай Джулии новую жизнь. Отец, ты там?»

«Да, я там».

Воорт воскрешает в памяти образ Билла-старшего, который умер, когда ему было девять. Они с отцом стоят на крыше своего дома жарким июльским вечером. Отец одет для возни с тостером — на нем шорты и что-то вроде тенниски, с лопаточкой в руке он следит за хлебцем. Мама внизу подает на стол родственникам, которые приехали посидеть в теньке. В морозильнике ледяное пиво для Билла. Минералка для Воорта и его двоюродных братьев. Шипящие сосиски и гамбургеры наполняют запахом вечер.

Из радиоприемника доносится голос комментатора «Метсов» Боба Мэрфи, который кричит: «Муки обходит третьего, стараясь попасть в „дом“!»

А в памяти Воорта Билл-старший не интересуется бейсболом. Он осматривает крышу и хмурится.

— Хочешь урок, Конрад? Или у тебя полно развлечений?

— Урок — это весело, — говорит мальчик; ему нравятся рассказы, слухи и мудрые слова о полиции.

— Тогда скажи мне, что внизу не так.

Воорт внимательно смотрит на Тринадцатую улицу и видит проезжающие мимо такси, покупателей, возвращающихся из магазинов, туристов — они всегда идут неторопливо, — которые прогуливаются и показывают на исторические здания как на свои. Воорт чувствует, как растет напряжение.

— Торопись, — говорит Билл, — иначе он уйдет.

Воорт проверяет гуляющих, автобусную остановку и затененные места, где лестницы ведут в квартиры цокольных этажей.

— Наверное, я ошибся, понадеявшись на тебя, сын.

Для мальчика вечер становится еще жарче. Сконцентрировавшись до предела, он осматривает улицу по квадратам, как его учили. Он не должен потерпеть неудачу. Осматривает каждый квадрат, но трудно вести наблюдение, когда спешишь. Он берет в расчет всю картину, а не мелочи, в поисках характерного, какой-то ошибки.

— Лучше я позвоню и доложу сам, — разочарованно говорит Билл.

— Подожди! Это высокий парень на углу!

Отец с любовью треплет Воорта по голове:

— Правильный ответ — пустота, сын. Ты видел пустоту, потому что там была пустота. Так в чем смысл урока?

— Не верить тому, чего не видишь сам, — говорит униженный Воорт.

Теперь Воорт отрывается от воспоминаний и смотрит на обветшалый дом из песчаника, напротив которого Мики ставит машину. Старая запись гласит: «Позвонивший слышит крики и шум в квартире 3-Е на Брюс-стрит, 811».

Он с трудом вспоминает это здание — а может, в его памяти оно другое? Голубая краска так сильно облупилась, что номер едва читается. Неисправный замок передней двери дает возможность ворам взламывать почтовые ящики и, вероятно, красть чеки. В известном смысле, думает Воорт, сегодняшний день совпадает с таким же днем шестилетней давности своей рутиной скоропалительных выводов. На этот раз голос пожилой дамы доносится через интерком: «Говорите, пожалуйста».

Когда Воорт замолкает, она произносит: «Пожалуйста, говорите».

— Не хватает мне еще глухих, которые все время кричат, — стонет Мики.

Куда Воорт ни приходит, он терпеть не может иметь дело со старыми людьми, осевшими в дрянных домах. У них даже нет иллюзии, что жизнь может еще улучшиться. Позвонив снизу в квартиру Эстель Мур, Воорт совершает свой ежедневный бег с препятствиями — два пролета темной скрипучей лестницы, — и гнев его от этого становится еще больше.

«Что-то беспокоит меня помимо этого дома. Но что?»

Ощущения Воорта нарастают рывками, но пока он остро чувствует запах плесени, которая была бы адом для легких пожилого человека, видит сильно вытертый коврик — Эстель Мур может на нем поскользнуться, замечает перегоревшую лампочку, которая может стать причиной падения старой седой женщины, невероятно ранимую миниатюрность ее самой, опирающейся на металлическую трость в ожидании полицейских.

— Мама обычно говорила: «Эстель, узнаешь, что стареешь, когда полицейский будет смотреться моложе тебя». Входите.

Настороженные голубые глаза. Слуховые аппараты в обоих ушах. Что же так сгибает спины пожилым людям? Но улыбка довольная.

В квартире стоит гаитянская мягкая софа, покрытая вязаной шерстяной накидкой. Книжные полки на дальней стене заполнены фотографиями — в основном это балерины. Увлажнитель воздуха выплевывает облачко пара, несмотря на то, что температура здесь должно быть градусов семьдесят по Фаренгейту. От наушников на кушетке тянется провод к телевизору с большим экраном, и это означает, что дама смотрит телевизор с включенным звуком. Может быть, какой-нибудь сосед звонил в Службу спасения шесть лет назад, когда телевизор гремел как битва.

— Вижу, вы смотрите на моих балерин. Не поверите, но я раньше танцевала.

— Я верю, мэм.

16.59.

— Тогда вы должны быть хорошим детективом, потому что никогда не сказали бы такого, глядя на меня сегодня.

Воорта в лицо она особенно не помнит, зато припоминает, что несколько лет назад в ее квартире побывала полиция.

— Так это были вы? Тогда смотритесь молодо — как старшеклассник.

— Может, вы расскажете нам, что помните?

— Я поливала цветы у окна. Увидела, как останавливается патрульная машина и двое полицейских — наверное, вы — входят в дом. Замок внизу сломали, и поэтому вам не пришлось нажимать интерком. Когда вы постучали ко мне, я удивилась.

— А телевизор работал?

— Если и работал, то я редко смотрю его без наушников. Помню, что полицейский, с которым я говорила, сказал, что в тот месяц было много ложных вызовов.

— Больше ничего особенного не припомните?

— Если хотите, могу свериться с дневником.

— Дневником? — переспрашивает обрадованный Мики и садится поудобнее.

«Какого черта меня волнует это место?»

— Подайте мне трость. Каждый год я заполняю по тетради никому не интересными вещами — там рецепты, всякая всячина, странные случаи.

17.04.

Воорт с Мики молча сидят в маленькой швейной комнате и смотрят, как Эстель Мур роется в переполненном шкафу. В соседней квартире играет радио. Наверху слышны чьи-то шаги. Воорт думает, что плохой слух — сущее благословение для этого места.

Эстель бормочет:

— Давайте поглядим — два года назад, четыре…

«Торопись».

Она выпрямляется, держа красную кожаную тетрадь.

— Прочтите. Много лет прошло с тех пор, как я писала нескромное. Может быть, что-то вам и поможет.

Воорт находит нужную дату и читает: «Дейла Стайн позвонила из Израиля. Она с Мортом переживает страшные дни — у Морта несварение желудка».

Проклятие!

Воорт продолжает читать: «Специальный телерепортаж о танцевальном фестивале Джэкоба Пиллоу по тринадцатому каналу сегодня вечером. Не могу дождаться!!!»

Он говорит, закрывая тетрадь:

— Ничего.

— Жалко.

Мики делает взмах воображаемой битой, намекая, что, может быть, найдем ответ на бейсбольном поле. Но когда они прощаются и идут назад по темному коридору, Воорт чувствует, как дрожь в затылке становится сильнее, он ощущает крушение надежд, которое преобразует разъяренную энергию в некую рациональную и, возможно, полезную идею. «Еще не время уходить».

— Что с тобой? — спрашивает Мики, когда они выходят на улицу.

Воорт не отвечает — боится, что слова отвлекут его. Он переходит улицу, плюхается на обочину и внимательно смотрит на дом Эстель Мур. Мики возвращается из машины с полотенцем, расстилает его на обочине, чтобы не запачкать брюки.

— Ладно, проверим минуту за минутой, — тихо говорит он. — Мы подъезжаем к дому…

— Ставим машину, идем… черт!

Теперь Воорт видит если не ответ, то предвестие плохого. Сердце колотится, когда он хватает сотовый. На сей раз Хейзел дает ответ получше.

— Компьютерная группа! О, Воорт! Простите, я не у себя. Другие детективы дают мне сейчас поручения.

Он говорит, чтобы Хейзел не волновалась, но работа крайне срочная.

— Мне нужен от вас доступ к рапортам Службы спасения. Копии каждого вызова с Семьдесят восьмой. Срочный звонок в участок в этот день шесть лет назад.

— Все звонки?

— Schnell!

Пока они в мучениях ждут, звонит Сантини и говорит, что Ральф Либ из Грейт-Нека находится в отпуске в Эквадоре. Еще он сообщает ту же информацию о Халле, что и Камилла. И теперь Воорт знает, что в работе на Сантини можно положиться.

Воорт меряет шагами улицу. Три минуты, пять…

В надежде, что ошибается, он говорит Мики:

— Номер на крылечке — я его с трудом разобрал.

Спустя десять минут гудит трубка и Хейзел победно сообщает:

— В компьютерной группе получены вызовы по девятьсот одиннадцать после дела Зоровича. Они на экране моего монитора.

Воорт держит свой журнал и читает Хейзел адрес первой квартиры, которую он посетил шесть лет назад в этот же день. Это адрес Анны Бойл.

— Свайдлер, восемьсот девяносто пять, девять-эй. Есть?

— Именно так на моем экране.

— Гаррис, сорок пять. Одиннадцать-эй.

— Точно.

— Брюс, восемьсот одиннадцать. Три-и.

— Вы имеете в виду «ди», я правильно поняла? — с надеждой спрашивает Хейзел.

— Разве не «и»? — Гигантской волной подкатывает тошнота.

— «Ди» — дог, дантист, доллар.

Отключившись, Воорт говорит:

— Я пошел не в ту квартиру. — У него перехватывает дыхание. — Я нашел просчет.

Длинная, мучительная пауза. Затем Мики говорит:

— Да, ты сделал просчет, но это не означает, что он имеет отношение к делу. «Ди» звучит по телефону как «и». Всякий мог ошибиться.

Но оба знают, что полицейским положено дважды проверять адреса в случае ложных вызовов. Никогда не следует оставлять сомнительный звонок без проверки, чтобы избежать именно такой глупой ошибки. И Воорт мчится к дому Эстель Мур, словно скорость может повернуть время вспять, нажимает теперь другую кнопку и думает: «Этот вызов не был ложный, но, может, он и не имеет отношения к делу».

Квартира 3-D не отвечает, и вот он возвращается к пожилой даме, звонит и звонит, а когда они уже наверху, Эстель Мур стоит в коридоре. Время ускоряется и тянется одновременно. У Воорта все идет быстро, а вот у других — еле движется.

— Что-то не так? — спрашивает Эстель Мур.

Воорт уже достаточно спокоен и спрашивает имя соседа, отсутствующего жильца из 3-D.

— Ахмед Гиза живет здесь уже года четыре. Очень милый молодой марокканец, плотник. Иногда приносит мне тайскую еду.

— А до него? Кто жил рядом с вами шесть лет назад?

— Да жил один бедолага, — говорит Эстель Мур и качает головой при мучительном воспоминании. — Я так переживала за него. — Она мрачнеет на глазах из-за волнующих воспоминаний.

— Как его звали?

— Бедняжка, бедняжка Уэнделл Най. С ним случилось такое…

Глава 8

Уэнделл Най однажды поработит и ужаснет город, купит полуавтоматический пистолет в частном оружейном магазине, будет изучать яды, читать о взрывчатых веществах и запоминать карты с целью отхода. Но все это произойдет потом — а сейчас он ждет, когда установится тишина в классе, где перед ним тридцать два мрачных лица. Жалюзи опущены. Иногда, вот как сейчас, ему по душе темнота.

— Кто я? — спрашивает Уэнделл.

Стон доносится из первого ряда, поскольку работает магнитофон и щелкает слайд-проектор. В тусклом свете возникает снятая Уэнделлом крупная фотография грязного, размытого дождем поля. Одни лужи. Борозды. И кое-где талый снег.

«Меня предупредили, что я умру именно здесь в ужасных мучениях».

Слово «умру», конечно, вызывает интерес у его старшеклассников. Тишина нарастает, поскольку ученики поумнее не в силах удержаться от попытки разгадать очередную немую тайну мистера Ная.

Теперь снимок океана — зеленого, вздувшегося, с белыми шапками пены.

«Мне удалось убежать из этой грязи, но теперь я могу утонуть».

— Вы моряк? — спрашивает девушка из первого ряда.

— Кукла дурная, — говорит ее сосед. — Зачем показывать поле, если он моряк?

— Потому что он дурак, — выкрикивает высокий парень сзади, где сидят умники, и класс взрывается смехом. Хохот вздымается волнами, цунами издевательств. Уэнделл только улыбается.

«Идеально, — думает будущий убийца. — Иде-аль-но».

Теперь на экране яркий блеск звезд — белых и сияющих, страшно далеких.

«Боюсь перевернуться», — звучит голос из магнитофона.

Най с куриными мозгами. Глупый Най. Учитель гражданского права и истории Уэнделл Най, который не может вести нормальные уроки, как другие преподаватели. Нет, именно он должен загрузить свои классы историями и тайнами, которые творит дома, углубившись полночью в письменные работы, после того как объехал пять районов и наснимал фото с немыслимых ракурсов. Поэтому его ученики никогда и не уверены в том, на что смотрят в кадре.

Настоящий, а не магнитофонный Най бросает детям вызов:

— Это в самом деле продвинутый класс? Или я забрел сюда случайно?

Пленка представляет новую загадку, высокую и мерцающую, словно прошедшую весь путь от Марса или Венеры. Уэнделл издевается над ребятами, предлагая им частички правды, косвенные намеки. «Если я не погибну и моя миссия удастся, то миллионы будут обожать меня».

Щелчок.

Рыбачья лодочка. Снимок сосулек.

«Холодно. Я изнемог, но не должен спать, иначе умру!»

Вопреки самим себе, дети увлечены. Так происходит всякий раз.

— Вы мужчина или женщина? — спрашивает девушка.

— Как может бессонница убить вас? — насмехается юноша.

— Стойте! Я знаю! Вы — Чарлз Линдберг, первый человек, который совершил перелет через Атлантику!

Экран заполняет Эйфелева башня. Уэнделл никогда не был в Париже, и этот снимок он взял из одной монографии.

— Да!

Используя те же приемы, он поведал им о герое Войны за независимость Итане Алене, президенте Вудро Вильсоне, записал поздно ночью на магнитофон голоса журналиста Джекоба Рииса, матери Терезы, папы Иоанна Павла II времен его заключения в советской тюрьме, Нельсона Манделы, Симона Боливара. Дети смеются всякий раз, когда гаснет свет, но каждую весну его воспитанники получают более высокие оценки при сдаче государственных тестов и более высокие стипендии, их принимают в более достойные колледжи. Потом они поддерживают с ним связь через письма и электронную почту.

«Вы были настоящим другом, мистер Най, — пишут они. — Тогда я этого не понимал».

— Зачем вы с ними так возитесь? — спрашивают его в учительской другие преподаватели.

— А какой тогда смысл быть учителем? — отвечает вопросом на вопрос Най. Именно так говаривал ему отец.

— Чего ради заботиться об этом добропорядочном гражданском дерьме? — проворчал как раз в то утро Гас Минетта, учитель английского, но Уэнделл внутренне извинял этого человека, забитого бюрократией, жалованьем, раздраженными родителями, учащимися, которые равнодушны к занятиям. — Уэнделл, — растягивал слова Минетта, — вы человек из пятидесятых годов. Как герой художника Нормана Рокуэлла. Затюканный, ни в чем не повинный человек в сумасшедшем доме, кишащем бандитами.

— Я люблю детей.

Это происходит за шесть лет до смерти Габриэль Вьера, на последнем уроке Уэнделла Ная в четверг. Как всегда, когда ученики разгадывают таинственное, Уэнделл испытывает трепет — но сегодня чересчур взволнован, потому что видит по одному-двум раскрасневшимся лицам, что их обладатели собираются поступать в университеты — именно так он и думает всю вторую половину учебного года.

Последний нормальный день в жизни Уэнделла, и он надеется. «Мне надо, чтобы один из них на меня разозлился». Остается всего восемь минут урока, а он льет и льет речь о великом герое Чарлзе Линдберге, о том, как он популяризировал авиацию, как его обожали миллионы и как он стал своего рода рок-звездой. Давай же… разозлись… Возносит чрезмерную хвалу летчику, говорит о том, как великолепен Линдберг, как значителен он был в каждом уголке Бруклина… На Уэнделле рабочая форма — куртка из ткани цвета хаки, туфли «Виджанс», накрахмаленная белая рубашка и полосатый, не в тон галстук. Уэнделл откидывается на спинку стула.

«И вот вам», — думает он, взмах руки в левую сторону класса — там сидят проблемные дети.

— Кому нужен какой-то долбаный мертвый пилот? Что нам с ним делать? — интересуется парень в пятом ряду.

Смех. Ребята ждут, чтобы умники попали в переделку. И Уэнделл — хороший актер — держит паузу, пристально смотрит, позволяет ученикам думать, что он выходит из себя, и наблюдает, как у них в глазах появляется кровожадность. Три десятка учеников глазеют на одного и ждут его наказания.

— Превосходный вопрос, — говорит Уэнделл.

— Мой?

— Вопрос вдумчивого человека.

Возмущенный похвалой летчику парень вновь обретает себя и дерзко говорит:

— Именно поэтому я и задал его.

— Мы изучаем прошлое, чтобы понять настоящее. Конечно, вы больше интересуетесь современным миром, мистер Хафф. Скажите, что вам хотелось бы изучать? Мы выбираем новое задание.

— Вы имеете в виду, что мне хочется?

— Тема должна быть связана с социальными науками.

— Девушки! — выкрикивает парень. — Это социальное!

— Пляж! — предлагает одна из девушек. — Пусть проведет полевое исследование!

Общий хохот.

Но парень в пятом ряду принимает вызов всерьез. Он не привык, чтобы ему давали советы.

— Ладно, но задание должно иметь смысл для нас, мистер Най! И прямо сейчас!

— Вы рассуждаете как избиратель. Помните, как мы говорили о том, сколь ничтожное количество американцев приходит на выборы? О том, что они чувствуют пренебрежение к себе? Хорошо! Так скажите нам, что для вас важно.

Ни одной насмешки — уважение. Уэнделл трогает шариковую ручку в кармане рубашки — привычка для концентрации.

— Расскажите нам о том, что вас волнует и что вы хотели бы изменить, — настаивает Най.

— В кафетерии еда воняет, — выпаливает парень.

Гогот. Остальные кричат:

— Да! Еда пахнет дерьмом!

Дети, которые следили за часами несколько минут назад, теперь слушают. Жалоба притягивает внимание лучше всего, это Уэнделл знает.

Осмелев, парень смеется, рисуясь перед одноклассниками.

— Сегодня они даже не сумели назвать правильно ленч, — говорит он. — «Куриное жаркое из гузки» — и вкус соответственный!

Уэнделл кивает с веселым видом и втягивает остальных в разговор:

— А что еще вы изменили бы в школе? Взрослые не воспринимают ваше мнение всерьез, но вы проводите здесь семь часов в день, и условия, в которых вы находитесь, несомненно, важны.

— Нас многое достает, — говорят школьники. — Надо покрасить стены в коридорах. Из-за решеток на окнах мы чувствуем себя как в тюрьме. Детекторы на металл задерживают нас утром.

— Если шаткие перила на лестнице третьего этажа рухнут, кого-то может прикончить. Их надо закрепить, — говорит Хафф.

— Хорошо. На самом же деле, — говорит Уэнделл с огнем в глазах, — вы спрашиваете, как работает правительство, как расходуются налоги — не только налоги ваших родителей, но и ваши, потому что всякий раз, когда вы покупаете сладости, одежду или даже эти смешные дутые куртки, которые так популярны, вы помогаете выплачивать мне жалованье.

— Тогда вы уволены! — кричат с задних рядов дети. На этот раз Уэнделл смеется вместе с ними, и одновременно у него возникает идея, которую он никогда не пробовал раньше. Новое задание. Занятная тайна. Есть одна серьезная причина, из-за которой Уэнделл позволяет ребятам критиковать его задания каждый год, и она придает ему решительности. Позволяет ему и учиться тоже, а не только учить.

— Знаете, что может быть интересным? — спрашивает он класс. — Что может быть забавным?

Касаясь фотоаппарата, он счастливо думает, обрекая себя: «Мне лучше поспешить, если хочу сделать новую магнитофонную пленку на этой неделе».

Воорт припарковывает «каприс» возле средней школы Натана Хейла в Парк-слоуп — всего в восьми кварталах от квартиры Эстель Мур — и спешит вниз по оживленной коммерческой Седьмой авеню ко входу.

— Если Уэнделл тот, кого мы ищем, я не верю, что он вернется работать сюда, — говорит Мики. — Если же он здесь, значит, это не наш парень.

— Будем надеяться, что он здесь. Или преподавал сегодня.

«Нет прощения. Просто нет прощения», — думает униженный Воорт после звонка Сантини и признания своей ошибки шестилетней давности. Воорт горит от стыда, вспоминая молчание Сантини в ответ на эти новости и холодное осуждение, несмотря на его сочувственные слова: «Благодарю за то, что сразу сказали. Я сообщу об этом девушкам из компьютерной группы». Это означает, что, несмотря на действия Воорта, проверят старый адрес Уэнделла, чтобы получить счета, записи, номер социальной страховки, и как только найдут, то на маленьких зеленых экранах появится всякая другая полезная информация. Записи автоответчика. Судебный процесс, в который он втягивается. Новая работа.

— Поезжайте к этой школе, если он еще там работает. Если мы раздобудем его адрес, я сообщу. Значит, пожилая дама сказала вам, что шесть лет назад с ним произошел несчастный случай?

— Может быть, шесть — она не помнит. Сказала, что его сбил мусоровоз. Записи о несчастных случаях или больничные сводки позволят узнать точную дату или больницу, куда его отправили.

— Но какая связь между наездом машины и чьими-то криками в квартире? Машина ведь не вкатилась в гостиную и не переехала его.

Несмотря на унижение, Воорт постарался все прикинуть и собрать бредовые, разрозненные мысли воедино.

— У него была операция. Ему больно. Соседка слышит, как он кричит, но к тому времени, как мы приезжаем, он уже замолкает. Поэтому поверьте — хотя мы и пошли в другую дверь, если бы кто-то кричал, мы, находясь в холле, услышали бы. Стены в этом доме как из бумаги.

Сантини хмыкает, что означает — может, да, а может, и нет.

— Какая от меня требуется помощь, Воорт?

— Более подробный список клиентов Филиппа Халла. Я все думал и вспомнил, что фирмы иногда выставляют счет по окончании, а не в ходе работ. Кто пользовался услугами Халла за последние пять лет?

— Погляжу, что смогу для вас раздобыть.

На этом Сантини прекратил разговор, пообещал перезвонить, если у девушек, работающих с рапортами, есть хоть что-то, и уехал сообщить шефу Рамирес о провале Воорта.

«Теперь моя новая задача — найти Уэнделла Ная и не беспокоиться о себе».

Одна средняя школа Нью-Йорка может обслужить больше учащихся, чем небольшой гуманитарный колледж. Школа Натана Хейла, судя по архитектуре, стояла здесь более полувека, как и другая школа в Парк-слоуп — Джона Джея. Здание занимает весь квартал, нависая над близлежащими ресторанчиками и магазинами тремя этажами покрытого сажей гранита, дверные проемы изгибаются в форме арок, как у французских соборов, флаги города, штата и государственный сейчас, когда день клонится к вечеру, безвольно свисают. Окна в два этажа затянуты проволочной сеткой и приводят на память тюрьму «Синг-Синг». У верхних карнизов готических башенок такие же острые зубцы, как и на крепостных валах. Бруклинский Нотр-Дам.

Охранник-полицейский у входа в школу видит значки коллег и направляет Воорта с Мики в кабинет директора на первом этаже — небрежный взмах рукой говорит Воорту, что визиты детективов сюда не такая уж и редкость.

— По какому поводу к директору — приставание, наркотики? — спрашивает полицейский.

В здании чувствуется пустота, особенно после сокращения внеклассных программ из-за урезания бюджета, и поэтому найти здесь хоть кого-то после пяти весьма проблематично. Школа поражает Воорта унынием и совсем не напоминает место, которое могло бы вдохновить подростков. Коридорам недостает простора, который чувствуется в более богатых общественных или частных школах. Полы, видимо, давно не мыли. Двойные замки на классных комнатах. Граффити постарались соскрести, но следы их еще видны на кафельных стенах. Воорт различает пару эмблем бруклинских банд — «Спейсбойз» и «Фоксигс».

17.43.

«Обычно, когда я устанавливал личность подозреваемого, у меня было несколько дней на его разработку, а не семь часов».

По крайней мере — приятный сюрприз для разнообразия — директор оказывается на месте и занимается писаниной в своем кабинете. Маленький лысеющий человек в твидовой куртке кажется удивленным при появлении Воорта и Мики, но, увидев полицейские значки, быстро приходит в себя. Очки в роговой оправе для чтения снимаются, и доктор Бирнбаум — так гласит табличка на двери — закрывает папку. Очки висят на шее на шнурке.

— Нам нужно поговорить с преподавателем, который, возможно, работает здесь. Уэнделл Най — ваш учитель?

— О Боже! С ним опять беда?

Ошибки нет — строгость на лице директора мгновенно сменяет тревога.

— Значит, он все еще работает здесь?

— Нет. Он ушел с работы несколько лет назад, но его все любили. Надеюсь, с ним ничего не случилось. Минутку-минутку, я узнал вас. Вы детектив, говоривший по телевизору. Господи! — восклицает доктор Бирнбаум. — Вы насчет оскорбленного киллера! А какое это имеет отношение к Уэнделлу? Жена только что звонила мне и рассказала о киллере — это было в «Новостях».

Воорт сбавляет темп и, не показывая разочарования, объясняет, что Ная ищут, чтобы взять у него показания.

— Он может обладать полезной информацией и даже не знать об этом, — добавляет Мики. — И вероятно, поможет нам остановить преступника, прежде чем произойдет еще одно убийство.

Бирнбаум, кажется, страстно желает помочь и ведет их из своего кабинета в большую комнату секретарши, где пытается найти ключ от стального шкафчика с документами.

— Моя секретарша уходит в пять, но мы храним здесь адреса некоторых учителей, сменивших место жительства, или адреса их новой работы. Най, Най. Ах, Най!

«Хотел бы я знать, нашел ли уже Сантини к этому времени домашний адрес».

— У меня сразу такое облегчение, оттого что с ним ничего не случилось, — говорит Бирнбаум, роясь в папке толщиной в палец. — Он был самым преданным ученикам и своему делу учителем. Не могу и сказать, сколько родителей звонило, когда он ушел; а когда родители звонят, они обычно жалуются. Но не в этом случае.

— Он любил ребят, — говорит Воорт.

— И они отвечали ему любовью. — Доктор Бирнбаум смотрит поверх очков. — Я был потрясен, когда он позвонил и сказал, что уходит. До этого он не пропускал ни одного урока. Другие преподаватели имели обыкновение поддразнивать его. Прозвали Почтальоном, знаете, как в старой поговорке: «Ни дождь, ни снег, ни грипп не помешают мне разнести почту». Вот таким был Уэнделл.

— Преданным делу, — произносит Воорт.

— Фанатично.

— А потом он берет и уходит. И это было после несчастного случая? — спрашивает Воорт.

— Грузовик, чтоб его, — кивает директор, возвращаясь к папке. — Уэнделл сказал, что ему требуются месяцы, чтобы выздороветь. Я заявил, что оставлю за ним место, а Уэнделл в ответ — из такой уж он породы людей, — что это будет нечестно по отношению к детям. Детям нужен человек постоянный, а не заменяющий. Всегда беспокоился о ребятах. Вот почему они отвечали ему взаимностью. Прошу прощения — у нас нет ни адреса нового места жительства, ни адреса его другой школы.

— Вы навещали его после аварии?

Доктор Бирнбаум краснеет.

— Он сказал, что не хочет никого видеть. Его сильно тогда изувечило.

— Может быть, кто-то из учителей поддерживает с ним связь?

— Спрошу завтра, когда они появятся. Но может оказаться слишком поздно, не так ли? По радио передали, вы опасаетесь, что сегодня могут произойти новые убийства.

— Я позвонил бы учителям домой, если дадите их номера телефонов, — спокойно предлагает Воорт, совершенно не чувствуя мира внутри.

Но директор хмурится, словно показывая, что легче сказать, чем сделать.

— Вся штука в том, что Управление образования устроило нам на прошлой неделе семинар по юридическим спорным вопросам. Там говорилось о судебном деле насчет предоставления номеров домашних телефонов без разрешения. Но я считаю, что могу позвонить учителям лично и передать вам их телефоны, если они не против.

— Благодарю, — говорит Воорт. — Кстати, а в ваших делах есть данные об увольнении Найта?

Раздается звонок сотового. На дисплее высвечивается номер Сантини.

— Какое совпадение! Тот несчастный случай произошел на этой же неделе ровно шесть лет назад, — говорит доктор Бирнбаум.

Шесть лет назад… Уэнделл Най выбирается из переполненного поезда подземки на станции «Бруклин-Боро-Холл», сжимая кожаный рюкзачок с фотоаппаратом и магнитофоном. Выйдя наверх, он обнаруживает, что даже в половине пятого солнце еще светит, а вечер настолько теплый, что у него выступает легкая испарина, когда он спешит по Джоралемон-стрит. Он придумывает первую фразу для следующей новой пленки из серии «Кто я?».

Бруклин был некогда обособленным городом со своим мэром, советом и судебной системой. Он так огромен, что его можно сравнить с округом, а муниципальные здания — администрация главы округа, здание верховного суда штата, здание профсоюза санитарных работников — внушительно теснятся в деловой части близ Боро-Холл. В соседних домах вперемежку расположены офисы городских служб и профсоюзов. Дойдя до Ливингстон-стрит, Уэнделл поворачивает налево, проходит несколько припаркованных телефургонов и, остановившись на серых гранитных ступенях у дома № 110, вынимает «Никон».

Он умело наводит объектив на высокую стену здания, и когда делает снимки для своего следующего слайд-шоу, наконец приходит первая строчка: «Я король, и это здание — мой дворец».

Уэнделл толкает вертящуюся дверь и начинает снимать в переполненном мраморном вестибюле: полицейских, стоящих у пропускного пункта службы безопасности; посетителей, открывающих дипломаты и показывающих удостоверения личности. Выглянув за дверь, Уэнделл снимает телефургоны службы новостей с нацеленными вверх мобильными антеннами.

«Журналисты ходят за мной каждый день в надежде, что я сделаю ошибку».

У пропускного пункта охранник открывает заднюю стенку корпуса магнитофона Уэнделла, вынимает две двойные батарейки и подкидывает на руке, словно вес докажет их подлинность.

— Очередной репортер, да?

— Я учитель, — гордо говорит Уэнделл, показывая удостоверение.

Полицейский становится дружелюбнее.

— Сюда пришли из «Нью-Йорк таймс» и около сотни юристов, представители профсоюзов и люди из СМИ. Но вы первый учитель, которого вижу.

— Значит, слушание еще идет?

Полицейский таращит глаза.

— Если они еще не поубивали друг друга. Прошлой ночью крик продолжался до шести утра.

«Когда я даю команду, свыше миллиона людей повинуются», — намеревается сказать Уэнделл классу.

На десятом этаже Уэнделл выходит из переполненной кабины лифта. В коридоре толпятся люди — пытаются протиснуться сквозь двойные двери в зал заседаний, стараются разобрать мужской голос, доносящийся из зала через электронные репродукторы. Что-то строчат, прикладывают к ушам ладони.

«Свыше сотни тысяч человек работают на меня».

Голос из зала: «Наши расходы превышают годовой бюджет нескольких африканских стран…»

Уэнделл проталкивается в зал заседаний и удивляется, что тот выглядит довольно скромным — как зал какой-нибудь организации «Ветераны американских зарубежных войн» или обшитый панелями цокольный этаж, — учитывая непомерные суммы, о которых идет речь. Ряды откидывающихся кресел заполнены. Позади — помещение, где можно только стоять. Все внимание аудитории сосредоточено на десятке мужчин и женщин, расположившихся за длинным столом.

«Забавно, — думает Уэнделл. — Я всю свою профессиональную жизнь проработал на Управление образования, но никогда не видел этих людей так близко».

Оратор — председатель в темном костюме — властно заявляет:

— Вследствие роста цен, который превзошел допустимые нормы, мы стоим перед… Вместо трех миллиардов мы ожидаем получить от штата… у нас остался всего лишь один миллиард.

Уэнделл чувствует легкий толчок в бок. Репортер справа — судя по блокноту — заметил камеру Уэнделла и считает, что фотограф тоже освещает слушание.

— Эта ослиная задница не может говорить просто. Суть в том, что за последние несколько лет они растратили или потеряли свыше двух миллионов долларов. А вот теперь им приходится решать, какие строительные и ремонтные работы следует выкинуть из пятилетнего плана.

— А кто все эти люди?

— Юристы — кто же, по-вашему? Правоведы города и строительных компаний. Профсоюзные юристы, которые теряют свои места, когда работы аннулируются. Каждый вот так дерется за свой излюбленный проект. — Репортер трет пальцами, сложенными в универсальном жесте взяточника.

Щелчок. Уэнделл делает крупным планом снимок сердитого человека в сером костюме — вероятно, юриста, — сидящего в первом ряду.

Щелчок. Он фотографирует охранников и телохранителей, которые внимательно смотрят по сторонам и готовы среагировать немедленно, в случае возникновения угрозы их клиентам.

— Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы максимально увеличить оставшиеся у нас фонды, — заверяет собравшихся председатель.

— Стойте!

Позади Уэнделла за пределами зала начинается возня, и вдруг собравшиеся оборачиваются на звуки коровьих колокольчиков и велосипедных гудков. Щелчок, работает «Никон» Уэнделла, когда протестующие родители врываются в комнату. В видоискателе он видит людей, размахивающих бумажными плакатами. «Спасите начальную школу № 194!»

— Жулики! — кричит какой-то мужчина. Уэнделл снимает крупным планом охранника, который бросается наперерез живой волне родителей.

— Крыша сто девяносто четвертой прохудилась! Классы переполнены!

Уэнделл снимает охранника, который пытается выхватить у людей плакаты и вырвать из рук колокольчики. Какая-то мама, схватив малыша за руку, ухитряется прорваться мимо телохранителей и охранников и приблизиться к столу.

— Кто взял деньги?

Ухмыляющиеся репортеры строчат.

— Рука руку моет! Воры! Лжецы!

Председатель делает знак охранникам уйти, когда они спешно подходят к женщине. Ему не хочется выглядеть бесчувственным перед тремя миллионами родителей, которые вечером будут смотреть телевизор. Он призывает к спокойствию, но это не действует. Стучит молоточком, но шум только усиливается. Старается выглядеть достойно, однако он скорее администратор и закулисный стратег, чем оратор. Скорее всего председатель сейчас жалеет, что оставил прежнюю должность в Бостоне ради теперешней в Нью-Йорке.

Щелчок. Уэнделл делает снимок обеспокоенного председателя, который пытается объясниться.

— Мэм, цены растут. В стране общий спад экономики. Некоторые из этих проектов начались как ремонтные, это видно из распространенного здесь заявления для печати… — Щелк. Председатель машет заявлением. — …но ремонт превратился в широкие работы по реконструкции, и здесь возникли структурные проблемы.

Уэнделл наблюдает, как увеличенная видоискателем разъяренная женщина кричит:

— Кто надзирает за вами, когда аннулируется проект?

— Как я уже объяснял, закон требует осуществлять надзор, когда мы одобряем работы; при ликвидации этого просто не требуется. Процесс сложный…

— И долбаный! — кричит кто-то.

— …и вот, чтобы избежать подобного рода обвинений, мы наняли независимых экспертов, которые рекомендовали, какие приостановить…

Уэнделл снимает охранника, вытаскивающего женщину из зала, но, в отличие от ликующих репортеров, он хмурится. Его расчет состоял в том, чтобы показать классу, как шаг за шагом принимаются решения по гражданским делам, необходимые для починки расшатанных перил в одной из школ. «Эти перила действительно опасны. Надеюсь, они не урезали финансирование ремонтных работ, необходимых для школы», — думает Уэнделл.

— Можно взглянуть на официальное заявление? — спрашивает он репортера.

Уэнделл листает страницы, а тем временем в зале устанавливается подобие порядка. Он видит с тревогой, что напротив ремонтных работ в школах «Парк-слоуп», Джона Джея и Натана Хейла стоит запись «Приостановлено».

Председатель говорит:

— Нельзя отложить какой-либо проект и не обидеть кого-то. Мы всячески старались облегчить боль и сосредоточить наши доллары там, где они принесут наибольшую пользу. Следующий выступающий расскажет о состоянии дел. Поверьте, имея на кону миллионы, мы не допустим случайных решений.

— Ну да! Скажи это своей бабушке!

Через видоискатель Уэнделл наблюдает, как высокий седовласый человек с папкой в руках — видимо, широко известный: явно независимый эксперт — прокладывает себе путь к микрофону. «Это он посоветовал вычеркнуть мою школу из списка», — думает Уэнделл.

— Мне хотелось бы поблагодарить Филиппа Халла за особый вклад в нашу работу с планом, — заявляет председатель.

Глава 9

Телекомпании всего мегаполиса бесперебойно ведут рассказ про «оскорбленного киллера». Канал-2 показывает сделанный с воздуха снимок Центрального парка, а диктор спрашивает: «Неужели один из красивейших парков Нью-Йорка осквернен убийством?» Канал-5 отводит важнейшее место фотографии дома Воорта: «Будут ли сегодня вечером убиты еще двое?» Эн-би-си передает снимки, где Габриэль Вьера и Филипп Халл сняты в профиль.

«Полиция советует оставаться дома, — говорит ведущая. — И это крайне скверно, потому что прогноз погоды на нашем Эн-би-си предвещает ясный, звездный вечер».

Отвечая на звонок Пола Сантини, Воорт стоит в коридоре школы Натана Хейла возле кабинета Артура Бирнбаума, а тем временем директор пытается связаться с преподавателями в надежде раздобыть адрес Уэнделла Ная.

— Ваш учитель оказался о-чень интересным человеком, — произносит Сантини, и новая нотка в его голосе, хочется верить, говорит Воорту, что этот детектив не просто оказывает любезность Еве — он тоже волнуется.

— По словам пожилой дамы, он попал в больницу «Мэймонидс», — продолжает Сантини, — и провел там две недели. Но ведь он так и не сообщил о несчастном случае. Грузовик сбивает его, а он так и не звонит в полицию? Я вас умоляю.

— Но если его отправили в больницу, то раны были настоящие, — хмурясь, говорит Воорт. — Что еще у вас нового?

— Никакого полицейского рапорта, никаких проблем с кредитами, никаких судебных разбирательств. Идеальный гражданин, который бросил работу, развелся с женой и ушел из семьи. Однако у нас есть его нынешний адрес — нам дали его в компании «Мотор вехиклс». Кстати, лечащего врача зовут Виджей Мэтур. Сейчас он на работе, в больнице, — мы проверили.

— А бывшая жена?

— Путешествует в Турции.

Оказывается, Най живет всего в семи минутах езды на скоростной патрульной машине, в миле от юго-западной стороны парка. Этот захудалый районишко населен русскими иммигрантами, негритянскими семьями, выбравшимися из трущоб, недавно появившимися тунисцами, мексиканцами, пакистанцами и белыми пенсионерами, многие из которых проживают здесь со времен корейской войны.

В местном отделении «Вестерн юнион» толпятся люди, желающие перевести деньги на родину. Частное почтовое отделение обслуживает тех, кто переводит чеки в банки, а не держит их дома. Супермаркеты выставили на продажу окорока, куриные ножки, черные бобы. Афганский ресторан призывает: «Поздние обеды во время Рамадана».

— Даже если это наш парень, то откуда он узнал, что я пошел не в ту квартиру? — спрашивает Воорт, пока Мики ставит машину. — Как он узнал имя полицейского, которого никогда не видел?

Дом Ная из красного кирпича и такой же безликий, как советские «хрущобы», похожий на все дома этого квартала. Единственная разница — в адресе на входной двери. При нажатии кнопки 1-С Най не отвечает — это было бы слишком удачно, — но отзывается комендант дома.

— Да. Да. Полицейские. Все будет сделано за пять минут. Время в Нью-Йорке надо отсчитывать по пятиминуткам. А может, жилец спит?

Вскоре из дверей коридорного лифта выползает мужчина — его походка словно предназначена для того, чтобы разозлить полицейских. Шерстяные брюки с заплатками поддерживаются подтяжками, а заодно и брюхо, а также майка. Большие ноги втиснуты в шлепанцы. Когда комендант открывает дверь прихожей, от него несет, как из пивного бара.

— Вам нужен Най? Зачем?

— Есть вопросы, — отвечают Воорт и Мики по дороге к лифту. 1-С оказывается в подвальном этаже, между прачечной и котельной. Помещение не отапливается, но температура приемлемая. Мусорные ведра и баки для отходов, подлежащих переработке, стоят вдоль закутка из шлакобетона, воняет помойкой, дезинфекцией, лиазолом, крысиным ядом и клубникой.

— Уэнделл! — Комендант стучит в дверь и пожимает плечами. — Наверно, на работе. Он чернорабочий.

— Открыть можете?

Комендант вытирает большой нос рукавом.

— А я думал, вы только хотите поговорить, — с хитрым видом произносит он. — Как же вы поговорите, если его нет дома?

Воорт мысленно представляет то, что, на его взгляд, будет находиться по ту сторону двери с облупившейся краской: газетные вырезки, фотографии жертв, скомканные записки в мусорной корзине, пряди волос, ДНК которых можно будет соотнести с кусочком кожи.

— Открыть можете? — повторяет Мики.

— Могу, если хочу потерять работу. Мне нужен ордер. Такие вот указания руководителей компании «Устинов риелти», именно им принадлежит дом. Их мотали по судам в прошлом году из-за дела с наркотой. Тогда полицейские тоже просто хотели поговорить. А на этот раз в суде могу оказаться я. — Комендант потирает подбородок. — Позвоните Устиновым, но не факт, что вам ответят. Оставьте сообщение, но не факт, что отзовутся.

— Окно у Ная есть?

— Выходит на аллею. Но он опускает шторы, чтобы всякие извращенцы на него не смотрели.

— Везунчик, позвони насчет ордера, — говорит Мики. — А вы, — обращается он к коменданту, — покажите мне окно.

Из прачечной доносятся трубные звуки телевикторины, а Воорт дозванивается до Евы, которая переключает его на комиссара Азиза, чтобы решить вопрос об ордере. Обычно он связывается по этому поводу с судьей, но сегодня Азиз — мистер Гражданские Свободы — хочет внести ясность в любой щекотливый вопрос. Ожидая, когда комиссар окажется на связи, Воорт быстро проводит ладонью по двери, словно информация может войти в него через космос, словно, касаясь латекса, можно впитать какие-то сведения через дюймовый пласт дерева.

— У вас что-то есть, Воорт? — спрашивает Азиз.

Воорт сообщает, что ему нужно, но последующее молчание сбивает его возбуждение.

— Мне нужны серьезные основания для выдачи ордера, — говорит Азиз.

— Уэнделл обманывал насчет увечий.

— У вас нет доказательств, а если он и лгал, то люди не сообщают в полицию о несчастных случаях по разным причинам. Он был у подружки и не хочет, чтобы жена это знала. Занимался частным извозом за городом. Моя кузина Лу врет все время. У вас нет мотивов, нет оружия. Большая заинтересованность, и ни единого повода. Дайте повод, или не попадете внутрь.

Воорт спорит:

— Согласен, в любое другое время это так, но сегодня дело другое. Дайте мне ордер на Вьера. Даже не упоминайте Халла. Если выяснится, что Най — тот, кто нам нужен, вы еще сможете продолжать расследование убийства Халла. Но мы остановим Ная!

— А если он невиновен? — спрашивает Азиз, а Мики тем временем возвращается из аллеи и качает головой. — Вы хотите, чтобы я заявил, будто Най нужен нам для допроса? Прекрасно. Занимайтесь своим делом. Если бы шесть лет назад вы поступили правильно, то мы не искали бы сегодня Ная.

Азиз отключается.

Электронный браслет бьет током, и это раздражает — бьет, когда Воорт пожимает руки, касается металла и, поскольку день становится жарче, притягивает запястье к дверной ручке, выключателю и даже к собственному пистолету.

— Знаешь, что он мне напоминает? — спрашивает Мики по дороге в больницу. — Магнитный браслет из магазина здорового питания. Моя соседка клянется, что он помогает ей от артрита. Похоже, в самом деле он дает здоровые вибрации.

— Тогда, может, мы подарим тебе такой же на день рождения.

Воорта бьет током от кнопочной панели в лифте больницы «Мэймонидс». И еще раз бьет, когда он показывает свой значок доктору Виджею Мэтуру, которого они находят на четвертом этаже — он идет вместе с шестью интернами на обход в палату пластической хирургии. При фамилии Най его дежурная улыбка исчезает.

— Помню его, — грустно говорит врач.

Мэтур — загорелый проницательный мужчина лет сорока и поразительно красивый, вроде Омара Шарифа, с квадратным подбородком. Быть может, сам побывал под скальпелем пластического хирурга. Воорт отмечает, что густые седеющие волосы молодят, облагораживая его энергетику. Мэтур говорит студентам:

— Вас не затруднит подождать меня здесь? Что, если мы пройдем в холл, детективы? — Он отдает распоряжения в форме вопросов. — Вы по поводу оскорбленного киллера, — говорит он с легким индейским акцентом, когда студенты уже не могут их услышать.

— Я пытаюсь поймать киллера, — поправляет Воорт.

— По-вашему, это Най пишет записки? — Краем глаза Воорт замечает, как левая рука Мэтура сжимается в кулак, а пальцы впиваются в ладонь. Правая рука прижата к бедру, пальцы барабанят по халату. — Вас что-то беспокоит, доктор?

Пальцы замирают.

— Вовсе нет.

У Воорта ноют ноги и пульсирует в затылке. Он говорит доктору:

— У одних людей лица бесстрастные, а у других нет. Мой совет — даже и не пытайтесь притворяться. Не пора ли рассказать, что случилось? А может, хотите, чтобы это из вас вытягивали?

Мэтур бросает взгляд в сторону студентов, словно прикидывая, достаточно ли они далеко. Затем вздыхает:

— Меня часто поражал этот человек, и я не удивляюсь, что из-за него здесь полиция. Я сделал ему любезность.

— Любезность, — повторяет Воорт.

— Может, чашечку кофе?

— У нас нет времени на кофе. Если вы следите за тем, что произошло, то должны это понимать.

Кадык у Мэтура ходит взад-вперед, когда он глотает, и он начинает сглатывать еще чаще, когда Мики становится вплотную к нему.

— Мне неинтересно, что сделали вы. Меня интересует только он, — лжет Воорт, чтобы успокоить Мэтура.

— Поймите же, у него была страшная боль.

— А какие раны?

— Треснутые ребра. Ноги… знаете, я не поверил, что он сам доехал до больницы на такси. Он приехал не на «скорой». А лицо…

«Расскажи именно то, что мне надо знать».

Мэтур вынимает платок и прикладывает ко лбу и щекам.

— Он сказал, что его сбил грузовик.

В коридоре врачи делают обход. Санитарка протирает пол. Няня спешит в палату с подносом. От лифта катят тележку с обедами.

Понижая голос, Мэтур говорит:

— Однако раны спереди и сзади были совсем не такие, какие бывают, если сбивает машина. Лицевые кости раздроблены, словно по лицу с разных сторон многократно били… например прикладом ружья.

— Прикладом?

— Просто пришло на память. Понимаете, несколько лет назад я был военным медиком в Кашмире, в индийской армии. Обследовал подозреваемых в терроризме. Там правила другие — иногда солдатам необходимо проявлять грубость.

— С помощью прикладов? — спрашивает Воорт.

— Это были террористы, и относились к ним соответственно.

— И вы видели подобное у Ная?

— Множественные ранения лица, груди, ног. Такое мог сделать… Как-то у меня был пациентом заядлый карточный игрок — он не заплатил долги. Мою пациентку чуть не убил муж. И ранения у них были… похожие.

— Вы спрашивали его про грузовик?

Вид у Мэтура безрадостный.

— Я неплохой врач, а он мучился от страшной боли. Кричал, ему было жутко. И все твердил: «Да, это был грузовик! Перестаньте спрашивать! Помогите же!»

— Так, значит, вы бросили это дело.

Мэтур опять кидает взгляд в холл на своих интернов, будущих врачей, которым, несомненно, советует никогда не обманывать и — понимает теперь Воорт — не подделывать страховки.

— Конечно, нет. Но сказал ему, что если пациента сбил грузовик, то его ОМО затребует полицейский рапорт, прежде чем оплачивать больничные счета. В таких случаях страховая компания судится с водителем. Даже при наезде и бегстве с места происшествия компания ждет задержания шофера.

Мэтур качает головой, и это напоминает Воорту о сочувствии, которое Най вызывал у своей старой соседки Эстель Мур и директора школы Натана Хейла. Кажется, Уэнделл Най преуспевает по части вызова сочувствия у людей.

— Он рыдал и не знал, что делать. Врать не умел и, по-моему, был обычным человеком. Он напомнил мне о Кашмире, потому что временами, когда солдаты били человека и ошибались — понимаете, хватали не того, — они угрожали ему. Говорили: «Мы вернемся, если ты расскажешь о нас». Уэнделл Най до смерти боялся полиции. Он этого не говорил, но было видно.

«Нам необходимо попасть в его квартиру».

— И вы помогли ему, — подсказывает Воорт.

— Я предположил, — говорит Мэтур, — что такой вид ран более соответствовал бы, если, скажем, дома на него рухнула полка с тяжелыми предметами или канистра с краской, например. И он ответил: «Так и пишите». Эта запись и присутствует в его медицинском формуляре.

— Так зачем же, вернувшись домой, он повторял рассказ о грузовике? — спрашивает Мики.

— Возможно, у него не было никакой полки, и соседи это знали. Явно знала и семья. Неопытные лгуны все время меняют свои рассказы. Но ложь им не слишком удается. Могу только догадываться.

— Черт возьми! — произнес Мики.

— Слушайте, — говорит Мэтур. — Можете не верить, но обычно я не нарушаю правил. В этом человеке было нечто особенное. Смотришь ему в глаза и видишь не страдание, а нечто большее. Крах. Хочется помочь ему поправиться. Это не оправдание.

— Постараюсь держать вас в стороне от этого дела, если получится. — Воорт говорит то, что думает.

«В конце концов, не ты сделал ошибку, а я. Ты помог ему, а я уехал. И ты не должен расплачиваться за свою помощь».

— Теперь Азиз нас ничем не удержит, и мы попадем в квартиру Ная, — говорит Мики, когда Мэтур тащится к студентам.

Но Воорт не очень уверен в этом. Он чувствует, как ноет в желудке.

— Это еще вилами на воде писано, — говорит он, трогая сотовый и вспоминая слова Азиза: «Если бы шесть лет назад вы поступили как надо, то мы не искали бы сегодня Ная».

Что же еще можно сделать?

Вскоре Воорт понимает это и с криком «Доктор!» бросается к Мэтуру, а двенадцать обитателей больницы изумленно оглядываются на полицейского, которого узнают по теленовостям.

Мэтур застывает в дверях палаты, в которой Воорт мельком замечает крупного негра, лежащего в кровати головой к окну.

— Он нуждался в последующем лечении, верно?

— Конечно. Терапия, хирургия. Я заново сделал ему лицо.

— Так, значит, он посещал больницу, да?

— Нам пора, Везунчик, — ухмыляется Мики; теперь он тоже понимает, что к чему.

— Он заполнил одну из форм со сведениями о пациенте. Верно? Написал имя? Аллергии?

— При чем здесь аллергии? — Доктору Мэтуру как-то не по себе. — Детективы, помилуйте! Формы со сведениями о пациенте имеют строго ограниченный доступ. Я не могу показать их.

— О, так теперь мы следуем правилам?

Доктор Мэтур краснеет, смотрит на студентов и никнет, признавая, что придется поступиться своим эгоизмом.

— Полагаю, что если бы я читал факс, а вам выпало стоять рядом, то у меня через плечо вы увидели бы необходимое.

Через пять минут все трое уже находятся в кабинете больничной администрации для связей с общественностью — там гудит факс и, хрипя, выползает лист бумаги.

СВЕДЕНИЯ О ПАЦИЕНТЕ

Бумага движется судорожно, рывками. Воорт хватает листок раньше Мэтура. Игра «Прочти через мое плечо» загублена.

УЭНДЕЛЛ НАЙ

— Взгляни на «а» в слове «Най», — говорит Воорт Мики, держа рядом с факсом копию записки из Центрального парка.

— О Господи! — говорит Мэтур, и глаза у него широко открываются.

— Оба текста написаны одним человеком, — задумчиво произносит Мики.

— Уличное избиение отличается от профессионального, — говорит Мэтур. — Умелец точно знает, куда бить, и бьет туда снова и снова.

За окном садится солнце. Тени удлиняются, смеркается. Воорт чувствует, что где-то там ходит Уэнделл — человек, которому пытался помочь Мэтур, которого Артур Бирнбаум вспоминал как очень вежливого и из-за которого винила себя Эстель Мур.

— Везунчик, подумай о себе, — говорит Мики. — На всякий случай вызови пару кузенов в свой квартал.

Воорт звонит Азизу, чтобы получить ордер на обыск.

18.50.

«Забавно узнать, о чем ты думаешь в самое неподходящее время, — говорит Уэнделл в микрофон, неторопливо поднимаясь по Второй авеню поблизости от Пятьдесят пятой улицы в сторону офиса Эйдена Прайса. — Пытаешься не отвлекаться и думать о главном, но неожиданно возникают самые непонятные мысли».

Теперь Уэнделл в роли священника. Уэнделл — духовное лицо и наслаждается приятным теплым вечером. Отец Дуглас Дэли из Тампы — так он подписал регистрационную карточку в отеле «Нордик», — прихрамывая из-за старой «раны», в конце часа пик идет по переполненным людьми тротуарам. Рыжевато-коричневый плащ расстегнут, чтобы выглядывал воротничок священника. Удлиненные бачки, коричневые контактные линзы, фальшивая бородка, парик, какие были в моде лет пять назад за пределами Нью-Йорка, особенно на юге.

Очередной дипломат, потертый, лилового цвета. В нем предметы, необходимые Уэнделлу, чтобы отправить на тот свет мистера Эйдена Прайса.

«Прошлой ночью я боялся, что страх существенно осложняет дело, но, кажется, воспоминания отвлекают меня. Иногда они настолько сильны, что мне почти физически приходится отталкивать их. Вот убийца, которого ищет весь город, и из-за такого-то я волновался? Чего ради беспокоился, как бы не испортить дела? Зачем подробно изучал, как буду выбираться из офиса на тридцать восьмом этаже после убийства босса?»

Он останавливается у газетного киоска, смотрит на специальный выпуск «Нью-Йорк пост» с заголовком на первой странице «Кто следующий?» и вдруг мысленно слышит бас:

— Уэнделл?

— Папа…

Уэнделл видит Скотта Ная в грязной куртке, грубых ботинках и замызганных джинсах, чувствует запах дизельного топлива — таким был отец каждое утро, грузно входя в кухню.

— У тебя усталый вид, папа.

— Это хорошая усталость — работал в поте лица.

Скотт целует маму и валится в кресло у обеденного стола. Ставит рядом спортивную сумку с эмблемой профсоюза транспортных рабочих — там его каска и оранжевая куртка.

— Где твой табель, приятель?

Скотт сладкоречивый. Скотт из грозных мускулов и сплющенного лица, над которым как скульптор потрудился боксер-любитель среднего веса в ходе шести матчей за приз «Золотая перчатка» — пик несостоявшейся карьеры. Каштановый чуб все еще по-ребячески странно свисает над дневником — наглядной историей наказаний. Довольный человек в домашней обстановке, он сохраняет в приличном виде подземный город, когда миллионы жителей спят: стирает граффити со стен пешеходных туннелей, рассыпает крысиный яд вдоль линии подземки Флэшинг, смывает шлангом грязь, оставшуюся на платформах за день от четырех миллионов ног на «Таймс-сквер», «Гранд-Сентрал», «125-й улице».

— «Отлично» по математике. И по английскому тоже, Уэнделл!

— Я старался учиться как надо — ты так говоришь, папа.

— Учителя сбиваются с ног ради тебя. Они для меня настоящие герои. И я горжусь тобой!

Уэнделл ест ложкой кукурузные хлопья, Скотт читает «Нью-Йорк таймс», а Мэри печет оладьи из овсяной муки с корицей — оладьи на молоке и масле, да еще с поджаристым беконом. Уэнделл ставит большой стакан с двумя ручками, а Скотт тычет пальцем в газету, благоговейно, слово в слово, следя за новостями.

— Хороший гражданин каждый день читает газету.

Он обращает внимание на каждую статью о муниципальных рабочих — водителях автобусов, пожарных.

— Папа, по телевизору какой-то человек назвал городских рабочих лентяями.

— Значит, он никогда не чистил туннель в два часа ночи…

…Теперь Уэнделл стоит возле Бруклин-колледжа, чуть придвинувшись по ленте времени вперед из детства… Дети, стремящиеся получить степени МВА, дети, мечтающие о «БМВ» и домиках на пляже. Дети, стремящиеся стать актерами и представляющие, как они получают «Оскара» или в крайнем случае «Тони». Журналистика для злопамятных, гуманитарные науки для стеснительных. «Я хочу поступить в „Корпус мира“», — думает Уэнделл… «Корпус мира» означает пару лет за границей, и Уэнделл влюбляется в девушку. Это она в его комнате однажды ночью предлагает: «Почему бы тебе не преподавать, Делл? Ты же любишь детей»…

…Теперь — события шестилетней давности, и доктор Филипп Халл обращается к бурному собранию отдела образования, а тем временем Уэнделл делает снимки разбушевавшейся аудитории. Халл торжественно заявляет:

— Прогнозируется увеличение населения на восточном побережье Манхэттена, и потому мы советуем продолжать данную строительную программу. Обслуживание зданий в Бруклине останется неизменным. Вероятно, здесь надо вести строительные работы.

Председатель добавляет с неопровержимой уверенностью:

— Эти самоочевидные цифры являются основой наших решений.

«Нет, ни за что не вычислить, какой проект выбросят. А как насчет качества здания? Освещения? Детей, которым нужна помощь?» — думает Уэнделл.

— Филипп Халл непременно ответит на несколько вопросов, — холодно говорит председатель.

Уэнделлу Халл кажется дружелюбным, открытым и, возможно, рассудительным. Или Уэнделл так думает.

Поражаясь себе, он становится в очередь, чтобы задать вопрос, и мысленно формулирует свои замечания, в то время как первый человек спрашивает, нельзя ли вернуть обратно в список ремонт котельной в школе Джона Джея в Бруклине.

— Я не принимаю окончательного решения, а только советую, — сочувственно говорит Халл и обращается к женщине:

— Из-за этого ужасного падения прибыли Уолл-стрит истощаются, налоговые средства истощаются, все должны чем-то жертвовать.

— У мистера Халла есть время всего на один вопрос, — говорит председатель.

«Трудное у тебя счастье, Най».

Спустя несколько минут великий «Эль Нумеро» спешит из зала, возвращаясь на свои пути, чтобы раздать еще порции статистики на других собраниях, а Уэнделл идет в десяти шагах позади, пытаясь предъявить свой протест, но Халла берут в кольцо репортеры.

Уэнделл пробивается, но репортерам это удается лучше. Его отпихивают, Халл шагает в лифт, и Уэнделл сдается. «Какой смысл? Он и не собирается слушать меня. А даже если бы и выслушал, какой из этого толк?»

— Это волнует меня, — говорит он этим вечером Марсии за ужином. — Я должен по крайней мере попытаться. Я всегда говорю детям: «Пытайтесь». Это звучит… мы месяцами изучаем людей, которые не уступали.

— Ты ведь пытался. Кроме того, Управление образования смотрит масштабно. Перила для них пустяк.

— Я все еще чувствую себя лицемером.

Двенадцать лет брака для обоих прошли неплохо. Квартира скромнее не бывает: комната Уэнделла и Марсии и комната их тринадцатилетнего Бена, который вместе с лучшим другом Джеком Файном постоянно смотрит в гостиной повторы телесериала «Звездный путь». Семья могла бы позволить себе жизнь получше, но часть денег положена на счет колледжа Бена, который сможет потом ходить в хорошую школу, если захочет и будет к ней готов.

Встроенная мебель фирмы «ИКЕА». Искусство представлено репродукциями из Нью-Йоркского передвижного музея, Смитсоновского музея в Вашингтоне и Музея американских индейцев. Уэнделл — любитель истории.

Телевизор, мягкое, очень удобное кресло и девятилетней давности «хонда», которая досталась в наследство Марсии после смерти матери. Занавески куплены на распродаже в конце года. Ковровое покрытие по большей части фирмы «Эй-би-ми карпет», причем не из главного магазина, а с товарного склада.

— Знаешь, почему я люблю тебя, Уэнделл? Ты и сейчас такой же, каким был в колледже. Веришь тому, чему никто не верит. Веришь, что политиканы честны, а корпорации поступают правильно.

Марсия кладет ложкой остатки мяса, паровые бобы, пюре и наливает в стаканы густой и сладкий яблочный сок — любимый сок Уэнделла, — купленный на распродаже.

— Вся эта газетная гадость просто вымывает тебя, — говорит Марсия.

— Вопрос в том, как ты смотришь на мир. Даже во времена Линдберга были нечестные люди, Марсия. А страна все же живет, и я верю в это.

— Да ведь ни один учитель не возьмется убеждать Управление образования в чем-то связанном с пропавшими двумя миллиардами долларов.

— Не я ли убедил тебя выйти за меня замуж? Вероятно, у меня талант убеждать.

Влюбленные держатся за руки, а Бен с Джеком хлопают телевизионному капитану Пикару. Чужие нападают на космический корабль «Энтерпрайз», но команда корабля оказывает достойное сопротивление и атака отбита.

— Мой бойскаут, — говорит Марсия и целует Уэнделла в щеку.

Она продолжает говорить о том, как завтра возьмет на себя роль сопровождающей родительницы Бена и двадцати девяти других восьмиклассников, сядет в туристский автобус и они поедут в округ Колумбия, где она будет нянчиться с жующей резинки ордой во время посещения мемориала Линкольна, Белого дома, здания Сената и, может быть, посмотрит на «слонов» и «ослов», которые борются за места в этом здании. А Уэнделл уверен, что не хочет сам провести с ними пару дней?

«Я постараюсь поговорить с Филиппом Халлом, пока ее нет».

Худшие ошибки таятся внутри житейского выбора. Жизнь зависит от того, сядешь ли ты в такси сразу, или тебя опередят.

На следующий день в школе нет занятий. Уэнделл выбирается из подземки на Колумбус-серкл и идет к офису Филиппа Халла; адрес он раздобыл в Интернете.

Кажется, он может повлиять на решения Управления образования, поскольку человек вроде разумный.

Чтобы день не пропал даром, Уэнделл берет с собой фотоаппарат, чтобы сфотографировать Халла, если тот позволит. Но когда он приближается к перекрестку Сороковой Западной и Пятьдесят седьмой улиц, Халл выходит из здания и идет мимо него, торопясь, как и вчера. Это не человек, а ураган, статистический Джонни Сеятель Яблок, разбрасывающий семена по земле.

«Пройду за ним один-два квартала. Я ведь его не выслеживаю. Может, появится возможность поговорить».

Уэнделл надеется, что Халл просто направляется к газетному киоску или прилавку с ленчем, куда он может проскользнуть и, притворившись, что это совпадение, воскликнуть: «Это вы Филипп Халл? Вы просто не поверите! Я тоже был вчера на встрече!»

Нью-Йорк — одно из мест на земле, где следить за кем-либо не составляет труда. Никто не обращает внимания на окружающих, и миллион пешеходов будет служить отличным прикрытием.

Он уверен, что Халл торопится и нервничает, он совсем не такой, как вчера.

Халл идет на север, Уэнделл решает, что тот направляется не в сторону магазинов на Пятьдесят седьмой улице. Идет пешком — значит, идти недалеко, иначе сел бы в такси. Выглядит настолько озабоченным, что, ожидая, пока сменится свет, даже не двигается, когда загорается зеленый. Стоит, и все.

«Он идет в парк! Здорово! Я могу „случайно наткнуться“ на него».

Ссутулившись, Филипп Халл быстро идет мимо катка, закрытого в мае. На деревьях раскрываются почки. Нет любителей попкорна.

Халл резко останавливается, словно кто-то окликнул его. Уэнделл видит, как какой-то человек в сотне ярдов от него сходит с карусели и идет к Филиппу Халлу.

Прекрасный день. Звуки органа наполняют пространство. Мамы и няни катят малышей в колясках по аллее, покупают детям мороженое или бредут мимо Уэнделла, который поднимает фотоаппарат, прилаживая двухсотмиллиметровый объектив, чтобы с такого расстояния вышел крупный план.

«Я узнаю другого! Это один из юристов, который был вчера на встрече!»

Халл и человек в сером костюме, кажется, спорят. Халл яростно трясет головой. Юрист, видимо, пытается его успокоить. Халл уходит, но юрист, должно быть, сказал ему что-то еще, потому что Халл круто поворачивает назад и спор начинается снова.

Наконец человек в сером костюме уходит, а Халл просто стоит с убитым видом, и его неподвижность дает Уэнделлу шанс. Решившись, он направляется к Халлу.

Тот делает несколько шагов и плюхается на скамейку.

— Простите, вы не Филипп Халл?

Уэнделл ожидал увидеть на лице этого человека все, что угодно, только не страх. К тому же вчерашний самоуверенный оратор буквально вскакивает при словах Уэнделла. Тот пытается его успокоить, говорит, что тоже был на встрече.

— Делал снимки.

— Снимки? — Кажется, Халл впервые замечает фотоаппарат, и его глаза округляются. В ужасе он шепотом повторяет: — Снимки…

— Для моего класса.

Уставившись на фотоаппарат, Халл издает дикий смех.

Безусловно, упоминание о снимках ухудшает дело. Халл искоса смотрит на Уэнделла, который понимает, что он на свету. И соответственно поворачивается боком. И спокойно начинает снова:

— В нашей школе перила…

— Перила?

— Я знаю, это звучит для вас пустяком, но если их не закрепить…

— Кто вы такой? — спрашивает Халл, и здесь Уэнделл понимает, что встреча, на которой он присутствовал, не была случайной и носила личный характер. С облегчением, что может лучше объяснить все, Уэнделл говорит:

— О, я не делал сейчас никаких снимков.

— Сейчас? Что вы видели?

— Я хочу сказать… — Но разумеется, этот подход нехорош, потому что сказать Халлу, что видел человека в сером костюме, далеко не лучшая идея. — Простите, я учитель.

— Откуда мне это знать?

Кажется, это самый странный вопрос, учитывая энергию, с которой он задан, но личность свою доказать легко. Уэнделл показывает удостоверение преподавателя, которое доказывает его имя, школу, где работает, и номер социальной страховки. Беспокоиться не о чем.

Халл сидит, уставившись на удостоверение, наконец возвращает его. Однако не хочет говорить о перилах.

— У меня встреча, — говорит он, поднимаясь и вновь обретая чуточку достоинства.

Так Уэнделлу и не удается поговорить с ним о перилах.

Не удается завести настоящий разговор.

Уэнделл не видит, как вернувшийся в офис Халл, обливаясь потом и дрожа, вынимает из кармана сотовый телефон.

Уэнделл не слышит, как Халл называет собеседнику его, Уэнделла, имя и школу.

Глава 10

Кувалда не такая уж и тяжелая, но в руках сержанта техслужбы Нью-Йоркского департамента полиции она лупит по дверям со страшной силой. Летят куски дерева и краски. Детективы и полицейские заслоняют глаза от щепок.

— Откуда мне знать, сменил ли Най замки? — канючит комендант дома, где живет Уэнделл, стоя у Воорта прямо за спиной.

— Уберите его из квартиры, — приказывает Воорт полицейской бригаде. В руке у него новенький «ЗИГ-зауэр» калибра девять миллиметров.

Пройдя сквозь раздолбанную дверь, Воорт щелкает выключателем, и свет лампочки в шестьдесят ватт заливает бывшую прямоугольную кладовую, которая теперь служит жилищем Уэнделлу.

Первая часть обыска самая опасная, и Воорт это знает. Примите на веру, что подозреваемый не прячется в шкафу, ванной или под кроватью, и тогда весьма вероятно, что из дома на носилках вынесут не его, а вас.

— Он никак не хотел запираться на крепкий замок, — добавляет комендант.

Детективы проскальзывают внутрь — Воорт налево, Мики направо. Двойной охват с открытой дверью позади, чтобы бригада поддержки могла видеть происходящее.

Окно должно находиться за занавеской из простыни в противоположном от них конце. Жилище освещают расставленные в разных углах лампы. Кухонная клетушка направо, дешевый обеденный стол фирмы «Формика» налево. Жилое пространство прямо впереди, а чуть дальше тренировочная скамья с дисками для штанги и дверь в ванне.

Бывший морской пехотинец Мики произносит:

— Чисто, как в бараке.

В гостиной два разных стула и шаткий кофейный столик — допотопный сосновый, да еще с трещинами. Кресла в стиле времен королевы Анны вспороты, из сидений торчит белая набивка. У красного вельветового кресла нет передней ножки, вместо нее подложены книги.

— Мебель из департамента санитарии, — усмехается Мики. — Большая распродажа у тротуара, пока не появляется мусоровоз.

Воорт показывает ему рукой в сторону ванной.

Вся квартира тесная, вызывающая чувство клаустрофобии, но сияет чистотой, за исключением самодельных книжных полок, забитых книгами в твердых переплетах и покетбуками в мягких обложках. Книги лежат стопками от пола до потолка. Книги теснятся… Они сложены возле кровати, где Уэнделл, должно быть, читает вечером Тенсора. Ни одного фото. Ни единой безделушки. Никаких бейсбольных сувениров или школьных призов. И даже нет календаря.

Воорт чувствует запахи моющего средства и смазочного масла, а также влажный запах гниющей бумаги, который напоминает ему библиотечные завалы в архивах полиции.

Все заработанные деньги, видимо, ушли на первоклассный ноутбук фирмы «Делл», который стоит на самодельном столе из двери, положенной на видавшие виды металлические шкафчики, а также на набор дисков для штанги и тренировочную скамью, стоящую перед старым телевизором с большим экраном.

— Чернорабочий — с работы домой и из дома на работу, — говорит Воорт, чувствуя одержимость в блестящих дисках и пятнах пота на потертом коврике.

Под кроватью никого, потому что она представляет собой пружинный матрац. Выйдя из тесной ванной, Мики делает знак, что в душевой размером с клеть никого нет.

Все чисто в этом сочетании тюремной камеры и дортуара колледжа.

Гнев вместе с интеллектом…

Ярость и самоконтроль.

Ни одного домашнего любимца. Нет изысканной еды и одежды, нет развлекательной электроники. И оружие тоже отсутствует. Никаких снимков, относящихся к семейной или общественной жизни. В буфете стоят консервы. Большая кастрюля в холодильнике наполовину заполнена тушенкой, которую Уэнделл ест вечер за вечером. Хватит на шестерых.

— Вероятно, тысячи одиноких мужчин Бруклина живут как отшельники, — говорит Воорт, — и не важно, являются ли они школьными учителями. Но вот что изменило этого?

Из коридора кричит комендант:

— К этому времени он обычно дома, если идет домой. Правда, иногда где-то ночует.

— И где же?

— Я-то откуда знаю?

Мики кричит полицейским:

— Закройте дверь — в квартире все чисто!

Воорт старается не спешить, поскольку начинается вторая часть обыска — просмотр ящиков столов, собирание мусора, изъятие зубной щетки для анализа ДНК.

— Я займусь компьютером, — говорит Воорт, имея в виду, что Мики возьмет на себя книжные полки. Касаясь клавиш ноутбука, он слышит, как напарник пролистывает книги, тряся их и простукивая.

— Везунчик, послушай название: «Ум серийного убийцы».

— Звучит.

— А вот «Как ФБР поймало киллера Девяносто пятой трассы».

— Особый раздел библиотеки, да? — Кажется, в комнате становится жарко.

— «Секреты голливудских мастеров грима. Вы тоже можете изменить внешность. Даже семья вас не узнает».

Воорт идет трудным путем. Счета. Интернет. «Лексис-Нексис», а это означает, что Уэнделл обладает дорогой подпиской и ему доступна любая статья и по любой теме.

Пока ничего незаконного.

19.32.

Надо проверить, нет ли здесь чего связанного с Габриэль Вьера и Филиппом Халлом.

Когда Воорт обращает внимание на шкафчики, Мики все еще возится с названиями: «Деловая тактика в двадцать первом веке».

— А вот теперь мы собираемся нарушить закон, — говорит Воорт.

В верхнем ящике он находит пару дорогих фотоаппаратов «Никон», телефотообъективы, дюжину коробок с пустой пленкой. Сердце начинает биться быстрее.

В следующем ящике он видит груду прямоугольных картонных коробочек с наклейками «Ричи», «Дуги», «184», «Записи в трейлере». Воорт находит пару карманных магнитофонов «Сони», две упаковки первоклассных двойных батареек и резиновую присоску для записи телефонных разговоров. Он видит в ящике сбоку нечто похожее на две шариковые ручки, но, присмотревшись, признает, что это не совсем ручки. Он развинчивает одну из них — любой может купить эти крошечные магнитофоны в магазине шпионских принадлежностей на углу Двадцать шестой улицы и Третьей авеню или в Интернете.

— Так, значит, наш парень ведет собственное расследование?

Относительно содержимого картонок Воорт разочарован — первые две оказались пустыми, и только в коробке с надписью «Ривердейл» лежит кассета.

Воорт ставит кассету в один из магнитофонов «Сони».

Качество звука превосходное. Он слышит свист проносящегося транспорта, звук дворников по ветровому стеклу и гудки клаксона. Звуки улицы становятся все громче, и поэтому у Воорта создается впечатление, что кто-то опустил стекло машины. Он слышит нарастающий звук шагов по мостовой и мысленно представляет, что кто-то быстро идет к автомобилю.

Мужчина дружелюбно говорит: «Ты хорошо провел время, Ричи».

Хриплый голос собеседника звучит в ответ уважительно: «Там никакого движения в два часа ночи. Скажите, где нам все это оставить?»

«Езжай за мной по дороге. Завтра нам понадобятся двадцатифутовые. Никто не видел, как ты что-то берешь, да?» «Думаете, я хочу в тюрягу?»

Помехи заглушают все остальное. «Что за двадцатифутовые?» — думает Воорт, не останавливая пленку на случай, если голоса появятся снова.

— Везунчик, взгляни-ка лучше на это, — произносит стоящий позади Мики.

Но Ричи возвращается и говорит: «Мы можем привезти остаток завтра».

— Везунчик!

Мики что-то протягивает — это фотоальбом, понимает Воорт. Мики тычет в альбом пальцем, и лицо напарника такое белое, что Воорт останавливает пленку.

— Это фотографии и статьи о тебе.

Воорт медленно листает страницы и с каждой фотографией все больше чувствует вторжение в свою личную жизнь. Вот Воорт у себя в саду, дома, вырезает статью из журнала «Дом и сад». Вот статья в «Нью-Йорк пост» о герое-полицейском, распутавшем дело Зешки, и биографический очерк «Люди», после которого — бодрое упоминание о деле Норы Клей. Несколько вырезок из «Нью-Йорк таймс» о «Клубе разбитых сердец» — там есть снимки офиса Воорта, самого Воорта, сидящего в «ягуаре» с Камиллой, Воорта в федеральном суде и джаз-баре Зеппы — там он любит бывать.

— По крайней мере это не его снимки, — говорит Мики.

— Ты всегда видишь хорошее.

Воорт снова включает магнитофон. Помехи. Он опять ставит пленку «Ричи».

На этот раз с Ричи говорит другой мужчина.

Ричи: «Ей не терпится снова увидеть вас».

Мужчина: «Если бы моя жена так трахалась, я никогда не уехал бы из Гарден-сити. Сколько ей платят твои парни?»

Ричи: «Порядочный человек об этом не говорит! Однако есть одолжение, которое вы можете нам сделать».

Помехи. Запись на проклятой пленке варьируется от великолепного звука до просто убийственных помех. Затем Воорт понимает, что помехи на обеих пленках похожи.

— Это помехи? — спрашивает Воорт Мики.

— Нет, Кливлендская симфония.

— Я серьезно. Все то же самое. Послушай — высокие, низкие, высокие. Ритмично.

— Наверное, в животе бурчит.

— Мики, — обрывает Воорт, — ты слышал когда-нибудь о «белом шуме»?

— Хочешь сказать, что это шум, похожий на волны? На лес? На дождь? По-твоему, это генератор «шума»?

— Я просто говорю, что один и тот же звук повторяется снова и снова, и возникает всякий раз, когда мы готовы услышать что-то важное.

— По-моему, тебе неплохо было бы вздремнуть.

Воорт открывает нижний ящик шкафчика, и дыхание его замирает при виде коричневых папок. Он просматривает наклейки.

«Ричи». «Дуги». «Айнвуд».

Но все они пусты.

«Что за…»

Воорт открывает папку под названием «Ривердейл».

— Фото, — констатирует Мики нахмурившись. — Что это? Дом? Отвесная скала или стена дома. Одно из двух — или Уэнделл — худший фотограф на свете, или я в художественной галерее Макса Протетча. Убийца-авангардист. Только этого нам недоставало.

Воорт пробует разглядывать снимки с разных сторон. Но чем больше они с Мики разбираются, тем меньше становится смысла.

— Я бы сказал, что фотограф лежит на земле и снимает под дождем. Видишь? Капли дождя на объективе. Вот нависает крыша. Это дом в стиле Тюдоров! Вот деревянный… по камню.

— Папка «Бруклин» пуста, — говорит Мики.

Воорт открывает папку «Путешествия», и сердце екает.

На этот раз перед ним длинный ряд снимков Габриэль Вьера с Шестой авеню. Понятно, что обреченной женщине и в голову не приходит, что она в видоискателе. Воорт видит, как Габриэль исчезает в здании, где будет убита. Габриэль садится в машину. Прогуливает в парке крошечного белого пуделя.

— Буду минут через двадцать, — говорит Ева в ответ на их звонок. — Неплохая работа, Воорт.

Спустя пару минут начальство уже в пути, а Воорт находит в мусорной корзине черновик письма «оскорбленного убийцы». Там же лежит и папка с надписью «Халл», в которой содержатся подробные записи о ежедневных ленчах жертвы в Центральном парке, плюс карта Ривердейла, в Бронксе — несколько улиц выделены желтым цветом, но не пересекаются.

— Мы достали его, — говорит Мики.

— Да? И ты видишь его?

— Передохни, Везунчик.

— Где же он? — произносит Воорт.

«Когда мертвые возвращаются, они выглядят как живые, но мозг, сердце и кровообращение у них иные. У нас, мертвых, другие мысли. Умерев единожды, мы уже не боимся умереть снова. И отчасти это делает нас свободными».

19.06.

Отец Дуглас Дэли, так значится в его водительском удостоверении, возвращается на Вторую авеню, после того как полчаса назад секретарша Эйдена Прайса сообщила ему, что Эйден задерживается, и поинтересовалась:

— Вы не против подождать? Вас не затруднит вернуться?

«Конечно, я был против, но сказал, что просто пройдусь вокруг. Так в намеченном плане возникло дополнительное время. Если мертвые чем-то и отличаются, так это умением планировать».

Уэнделл останавливается около здания, чтобы завершить мысль.

«Вот почему мертвые, возвращаясь, приносят с собой одну-единственную мысль: а ведь такого с ними не было, когда числились живыми. Им безразлична еда, питье, забота о семье. Отвергая все это, мы сосредоточиваем энергию на планах. Время — пустяк по сравнению со стремлением довести все до конца, а именно она и влечет мертвых к жизни».

Отец Дэли показывает удостоверение личности духовного лица частному охраннику в вестибюле.

— Можно попросить вас снова открыть дипломат, святой отец? Извините.

— Не стоит извиняться. Вы внушаете мне чувство безопасности, — улыбается священник, показывая сложенную газету, Библию и пузырек со «святой водой». Охранники в нью-йоркских зданиях, как он заметил, никогда не обыскивают посетителей, а значит, этот не найдет засунутый за пояс «глок», который потом обратно ляжет в дипломат.

— Что у вас с головой, отец?

— Мне нанесли удар во время грабежа нашим же серебряным подсвечником.

— Грабить священника. Мерзкое дело.

Промахнув пост охраны, отец Дэли переминается, а из прибывшего лифта тем временем выходят рабочие.

В этот час Уэнделл единственный, кто поднимается наверх.

«Я не слишком много болтаю? — говорит он в лифте, оставшись наедине с самим собой. — Ну да, мне лестно сознавать, что всякое мое высказывание будет позднее проанализировано целой армией психологов, социальных исследователей и репортеров; все они постараются разобраться в том, как одна-единственная цель поворачивает вспять смерть».

На указателе этажей — пятнадцатый.

Песня «Повяжи желтую ленту», звучащая в лифте, заглушает не только гул лебедок и канатов, но и стон механизма лифта, который борется с притяжением и поднимает Уэнделла все выше и выше.

«Но посреди этого одномыслия, должен признаться вам, будущие слушатели, меня поразило, что даже в мертвеце чувства меняются. Я говорю о тебе, богатенький. Видишь ли, именинник, ненависть моя к тебе иная, чем к другим людям…»

Тридцать шестой этаж.

«…потому что тебе полагается отличаться от них. Продолжим позднее. Я добрался до тридцать восьмого этажа».

Коридор в этот час пуст, по обеим сторонам запертые двери кабинетов и открытые туалетные комнаты. Нажимая кнопку звонка и входя в приемную Эйдена Прайса, Уэнделл напоминает себе: «Кроткий вид».

В книге издательства «Пингвин» «Завершение сделки» советуют: «Когда вы приходите на деловую встречу, то тем самым выходите на сцену. Исполнение роли означает, что ваши позы, речь и мимику следует передать изображаемой личности. Кто вы — почтенный проситель, самоуверенный конкурент или робкий будущий партнер? Создайте образ, который соответствует роли».

«Это, быть может, самая опасная роль сегодня. Будь осторожен».

Слегка сутулясь, отец Дэли подходит к секретарше, сидящей под эмблемой «Охранное агентство службы безопасности „Небесный рыцарь“». В прошлом году лондонская «Таймс» охарактеризовала эту компанию как одну из самых значительных частных фирм Нью-Йорка, занимающихся охраной. Дэли прочел о ней в Интернете наряду с такими компаниями, как «Кролл» и «Бо дайэтл ассошиейтс».

Размышляя над пестрящим знаменитостями списком клиентов, приведенным «Таймс», Уэнделл ожидал увидеть нечто большее, чем роскошь обстановки. Но помещение оказывается абсолютно функциональным, и в нем столько же сексуальности, как в транспортном бюро.

Вместо современного офиса из хрома и кожи или чего-нибудь в стиле Гарвард-клуба он оказывается в помещении Г-образной формы, где жующая резинку секретарша, сидя за небольшим столом, обозревает приемную с парой кресел из кожзаменителя, стоящих друг напротив друга, и кофейным столиком со стеклянной столешницей. Позади приемной отец Дэли видит белые перегородки офисных клетушек, владельцы которых покинули их до следующего дня.

Весьма незамысловато для компании, которая, согласно лондонской «Таймс», охраняет венесуэльское консульство. «Морган Стэнли», «Ситикорп», «Форд» и еще пятьсот компаний наняли на службу бывших полицейских высокого ранга, ушедших в частные охранные агентства, чтобы раскрывать мошенничества, защищать руководство и разрывать сети промышленного шпионажа.

— Мне очень жаль, но мистер Прайс все еще говорит по телефону с Вашингтоном, — произносит рыжеволосая секретарша, ненадолго оставив в покое резинку. Отец Дэли видит золотой крестик в ложбинке замечательной груди, оттененной белым блейзером. — Не хотите ли кофе?

— Благодарю покорно, возбуждающего не употребляю.

Поблизости находятся несколько служащих — это парни с большими животами, одетые в полосатые рубашки с нелепыми галстуками, бывшие полицейские или вояки — они надевают пиджаки от костюмов, купленных в магазинах готовой одежды, и идут домой.

Чтобы скоротать время, отец Дэли проглядывает журналы, сваленные в кучу в приемной, делая вид, что никогда их не читал. Эйден Прайс не чужд славе. Здесь лежат «Роллинг стоун», «Знаток вин» и «Вашингтон пост».

«Прайс был отмечен высокими наградами Управления полиции Нью-Йорка и до ухода в частную структуру имел чин лейтенанта, — пишет „Роллинг стоун“. — Он унаследовал контроль над компанией три года назад, после смерти бывшего владельца. Его часто видят разъезжающим по городу в „хаммере“ или „роллс-ройсе“, нередко его можно встретить в винном баре шикарного нового отеля „Женева“ болтающим с разным сбродом — от теннисной знаменитости Адама Адамски до известного мафиози Яунно Вивичека».

— С кем мистер Прайс говорит в Вашингтоне? — спрашивает Уэнделл секретаршу как потенциальный клиент, восхищенный контактами шефа.

— Офис сенатора Райкера. Разговор насчет программного обеспечения, отец.

— В таких делах я динозавр.

— Эйден создал тренирующую программу, чтобы помочь полицейскому департаменту в борьбе с наркоторговцами, вам понятно?

— Ненавижу насилие.

— Сенатор Райкер пытается оплатить эту программу за счет федеральных средств. Понимаете, грант? — шепчет секретарша, словно Эйден может услышать ее.

— Тереза? — кричит мужчина с той стороны офиса — так глухо, словно находится за закрытой дверью. — Появился отец Дэли?

— Интерком сломался, — говорит секретарша Уэнделлу и кричит в ответ: — Да, Эйден!

— Угости его кофе!

— Я уже предлагала.

— Чего же ты хочешь: гребаную медаль?

Секретарша краснеет.

— Сквернослов, но очень милый человек.

— Именно так говорится в статьях.

— Он очень щедрый. — Она густо покраснела.

— Можно включить телевизор, пока жду? Посмотреть новости?

Уэнделл снова садится в кресло для двоих, щелкает пультом «Зенита», и на экране появляется взволнованный диктор телекомпании «Нью-Йорк-1» — он что-то говорит о прорыве в деле «оскорбленного убийцы».

Уэнделл садится поудобнее.

— Мы ждем заявления от полицейских, находящихся в бруклинской квартире.

«Неужели Бруклин?» — мысленно спрашивает себя Уэнделл.

— Наша передвижная группа и полиция встречаются на месте преступления, — говорит диктор.

Когда в крупном деле происходит прорыв — например, устанавливается личность подозреваемого, то добрая половина руководства города хочет быть там, где хорошие новости. В квартире Уэнделла никогда не было столько народу. Здесь Азиз и Ева, приехал Сантини, не отстает и заместитель мэра Томас Лаймонд Динс.

Судебно-следственная бригада вырезает образцы коврового покрытия, кладет в пакетики зубные щетки, чтобы сделать анализ ДНК, собирает волосы из мусорной корзины, проверяет ярлыки на фотоаппаратуре и рабочей одежде Уэнделла, надеясь точно установить место покупки.

В прихожей детективы заняты сортировкой домашнего мусора в поиске квитанций счетов по кредитам, фотографий или, быть может, магнитофонных пленок, исчезнувших из коробок в шкафчиках.

— Не понимаю, — говорит Азиз. — Коробок дюжина, а пленки только в двух. Проиграйте, пожалуйста, снова последний кусок.

Воорт нажимает кнопку воспроизведения.

Первый мужчина: «Сколько пончиков ты принес?»

Голос Ричи: «Четыре».

Первый мужчина: «Четырех мало. Я очень голодный. Я все думал и решил — лучше пять. Однозначно пять, да еще сбрызнутых».

— Пончики? — спрашивает Томми Динс.

— Толстые пачки купюр, — мрачно говорит Ева.

— Сбрызнутые?

— Они что-то имеют в виду, но непонятно что.

Ритмичные помехи. Затем слышен голос Ричи: «Перестань дергаться, Уэнделл. Проволока, которая на виду, — это крашеная медь, и поэтому инспектора подумают, что все идет как надо».

— Комендант сказал, что почти убежден — голос на пленке принадлежит нашему Уэнделлу, — говорит Воорт. — Есть старая строительная уловка, когда считается, что у вас стоит медная проволока, а вместо нее поставлена нестандартная дрянь. Могло быть и так.

— Что произошло с другими пленками?

— Может, их вообще не существует.

— Откуда мы знаем, что надписи на коробках соответствуют действительности?

Азиз хмурится:

— Какому это парню в Ривердейле они передают наркоту посреди ночи?

— Ладно, давайте подытожим, — говорит Воорт. — У нас есть некто — ему принадлежат слова о нестандартной проволоке. Есть два парня, передающие краденое… что-то. У нас есть и парень, получающий подарок от проститутки. Давайте не забывать и о любителе пончиков «Данкин».

Снаружи, знает Воорт, сейчас собираются телефургоны, растет толпа, окрестные жители глазеют из открытых окон и проверяют, видят ли они картинки, которые им передают в живом эфире по телевидению.

Томми Динс предлагает перенести пресс-конференцию в более безопасное место, и спустя несколько минут они уже стоят в прачечной, под вестибюлем.

— Места здесь больше. Подвальный уровень, но с тенденцией к повышению, — говорит Воорт.

Крутятся машины. Вертится белье. Телекамеры, прикрепленные к кронштейнам потолка, показывают дом со стороны улицы. По крайней мере не слышно уличных звуков.

— Воорт? — полувопросительно говорит приятель мэра, Томми Лаймонд Динс.

«Сейчас польется дерьмо, — думает Воорт. — Они вышибут меня из дела, потому что я ошибся адресом».

— Да?

— Я был не прав насчет вас. Можете снять этот браслет прямо сейчас.

Динс передает ключ — лучший на свете ключ, как и его слова. Почему же тогда, гадает Воорт, у Динса такой мрачный вид?

— Не знаю, Воорт, как и сказать.

— Говорите прямо.

— Ладно… Вы находитесь под следствием на Полис-плаза-один, и вас могут выставить.

— Что значит «выставить»?.. — спрашивает Воорт. В комнате становится жарче. Он чувствует себя так, будто ему саданули кулаком в живот.

Динс беспомощно разводит руками:

— Чем больше я вас знаю, тем печальнее мне все это. Но, во-первых, не существует положения о пределах полицейской ошибки, во-вторых, ваши действия привели ни много ни мало к смерти двух человек и избиению одного из них, и, наконец, в-третьих, политический момент — вообще-то неплохо иметь связи в департаменте полиции, но когда находишься в беде, худшего не придумать. Если кто-нибудь заподозрит, что мы вас покрываем, то стервятники из СМИ, уж будьте уверены, вывернут вас наизнанку. Ваши шеф и комиссар хотят, чтобы вы остались. Но мэр против, и я с ним согласен. По крайней мере на данный момент.

Воорт чувствует, что задыхается.

— Если угодно, можете подать апелляцию. Можете выиграть дело и в арбитраже, но мы с вами знаем, что, даже если сохраните работу, попадете в такое захолустье, где парней вроде вас держат подальше от всего. Пенсия вам не нужна и не потребуется… Вас уволят.

После слов Динса унижение не проходит. Воорт буквально видит, как пенится в стиральной машине разноцветное нижнее белье. Он никак не ожидал, что его карьера закончится в прачечной подвального этажа.

— Хотя маленькая возможность есть, — добавляет заместитель мэра, прожженный политикан, сначала показывающий кнут, а потом пряник.

— Какое особенное чудо требуется от меня?

— Остановите его, прежде чем он закончит свое дело. Арестуйте, не дайте убить еще раз. Сделайте это, и, вероятно, тогда мы будем в состоянии вам помочь. Как ни крути, вы признали, что собирались на бейсбол вместо проверки вызова. Как ни крути, у нас нет способа узнать, всегда ли вы игнорировали звонки.

На мгновение Воорту кажется, будто между ним и остальным миром возникла стеклянная стена. Словно он смотрит на них в перевернутый бинокль — все удаляется, и эти люди становятся частью другого мира. Он хочет напомнить Динсу о своем послужном списке, своем статусе героя всего недельной давности. Но Воорт знает — значения это иметь не будет.

«Остановите его, и, вероятно, тогда мы будем в состоянии вам помочь», — сказал Динс.

Сделав над собой неимоверное усилие, Воорт возвращается мыслями к Уэнделлу. Он не может больше тратить время впустую.

— Дело в том, — говорит он, — что я допустил промах шесть лет назад, а вырезки Уэнделла начинаются три года назад. К чему копить гнев? Неужели он потратил три года, чтобы вычислить меня?

— Он мог сделать это, получив записи Службы спасения, — кивает Мики. — Они общедоступны.

— Тогда что же им движет? Сидит три года сложа руки и вдруг начинает делать снимки и магнитофонные записи.

Воорт чувствует, что у него рождается идея.

— Пленок недостаточно, чтобы вычислить преступника, — хмурится Азиз. — Всякий раз, когда они начинают говорить что-то стоящее, возникают чертовы помехи… «белый шум».

Белье все крутится и крутится, как в животе у Воорта.

— А это значит, — говорит Воорт, и его идея начинает оформляться, — он узнал, что мы здесь появимся.

— Оставив фото Габриэль? Я так не думаю, — говорит Динс.

— Забрал все нужное и оставил для нас кое-что специально, — говорит Воорт и поднимает руку, предупреждая возражения. — Давайте разберемся. Квартира чистая. Книги и папки упорядоченны. Даже обувь в шкафу и та стоит по линеечке. Он любитель все делать по плану. Теперь подумайте об уликах, который мы обнаружили на сегодняшний час. Ни отпечатков, ни ДНК. Имеем только то, что он нам оставил.

— Теперь у нас есть отпечатки пальцев и ДНК, — говорит Азиз, но видно, что он расположен к Воорту. Ведь раньше они работали вместе.

— Вместо того, чтобы спрашивать, почему здесь нет больше, чем есть, давайте зададимся вопросом, почему это здесь. Он оставляет снимок Вьера, и поэтому мы знаем о его причастности к убийству. И забирает все, что может рассказать о причине.

— Вы идете у него на поводу, — бросает Азиз.

— Я размышляю, — поправляет Воорт. — В каждой записке он дозированно выдает информацию. Первая из них подала нам мысль о сегодняшней годовщине.

— А вторая подсказала год, на котором надо сосредоточиться, и обе указали на того, кто может найти ответ. Это вы, — подхватывает Ева.

— И значит, минутку, если мы посмотрим на квартиру как на третью запланированную подсказку — и это вполне вероятно, поскольку он направил нас сюда, — то теперь этой самой подсказкой он говорит нам, что расследует какое-то дело.

— Тогда почему не скажет нам, что за дело?

— Не знаю.

Азиз качает головой:

— Так почему же он выдает себя до конца дела? Зачем передает нам свое имя, если не хочет, чтобы мы остановили его?

Воорт обдумывает сказанное, в животе огонь.

— Не знаю.

— Теперь тебя можно понять, — говорит Мики.

— Он учитель, — продолжает Воорт, упорно думая вслух. — Учитель делает записи на магнитофон. Оставляет подсказки. Посвятивший жизнь детям, любимый школьниками учитель оставляет работу, бросает семью, хоронится в подвале и с риском для жизни делает записи… опасные записи. А затем он начинает убивать, и мы должны понять почему, вне зависимости от его записей… Он ведет следствие. Посмотрите на книги в его доме. Половина — из разряда «Как делать…» и «Как стать…», написанные от первого лица.

— Люди постоянно сходят с ума, — пожимает плечами Мики.

— У него нет криминального прошлого. Дети явно любили его. Кто-то избил его шесть лет назад и пригрозил, что ему не стоит идти в полицию. Он не объяснил, откуда у него раны, и не обнародовал записи. Почему же ему угрожали шесть лет назад?

Ева выглядит заинтересованной, а Азиз жалким.

— Вот к чему я прихожу, — говорит Воорт. — И это только возможность — что, если он учит нас?

— Начинаешь питать нежность к этому типу? — говорит Мики. — Может, вы с Уэнделлом поладите и станете друзьями? Ты сохранишь работу, а он пообещает не дубасить тебя до смерти.

«Видимо, в этом здании было нечто вроде взрыва лет пять назад», — думает Воорт, а в бездумном и глупом хороводе крутится белье, ритмично хлопает, и этот ритм отзывается в голове у Воорта старым детским стишком:

Школьники поют: «Где остановиться, не знает никто».

Но пора прекратить теоретизировать и перейти к четким планам. Воорт — олицетворение жертвы — стоит на заднем плане, а тем временем Азиз и Ева обращаются к журналистам, называют имя Уэнделла, признают ошибку Воорта и призывают убийцу остановиться или выйти на связь.

«Вот этого он не сделает, — думает Воорт. — Но попробовать стоит».

Ева непременно станет умолять Уэнделла позвонить, будет просить прощения за промах Воорта, покажет фоторобот и призовет весь город искать бывшего учителя.

— Может быть, это и поможет, — говорит Динс, но в голосе его только надежда, не уверенность.

— Если вы правы, Воорт, — задумчиво произносит Азиз, — мы предупредим об опасности тех, к кому он идет… и его будут ждать.

— Это облегчило бы работу, — кивает Мики.

— И если относится к делу, — говорит Ева, — то я понимаю, каким образом оказалась замешанной Габриэль, бывшая проститутка, но как быть с Халлом?

— Халл работал на Управление образования, хотя не могу представить, где он мог пересечься с учителем гражданского права, — пожимает плечами Воорт и старается не думать о том, что для него значит увольнение из полиции. — Если бы на месте Уэнделла был я, тоже не поверил бы полицейским. И даже не после того, что случилось со мной.

Теперь уже 20.00, и на Манхеттене Уэнделлу говорят, что он может войти в кабинет Эйдена Прайса.

— Эйден — большой старый медведь, — говорит миловидная секретарша. — Я уже к тому времени, как вы освободитесь, уйду домой.

Глава 11

«Увидеть — значит поверить». Старая поговорка лжет.

Город доказывает это всякий день. Уличный полицейский оцепенело смотрит, как на него летит потерявший управление «шевроле». Брокер наблюдает, как реактивный самолет врезается во Всемирный торговый центр. Обломки рушатся на брокера, а он думает, что авиадиспетчеры, должно быть, бастуют. Бандит направляет пистолет на банковского кассира, а тот говорит себе: «Как в кино».

Истина состоит в том, что даже когда видишь, не значит — веришь, задержка во времени может погубить. Если хочешь остаться в дураках, то город тебе поможет.

И вот шесть лет назад ошеломленный Уэнделл Най стоит в Центральном парке и видит, как быстро удаляется Филипп Халл. Первый проблеск понимания — вероятно, только что совершена гигантская ошибка.

«Я показал ему удостоверение, и он теперь знает мое имя».

Музыка на карусели, кажется, становится громче, и солнце припекает макушку Уэнделла. Чувствуя тяжесть в руках, он смотрит на свой «Никон» и понимает, что так и не сделал снимок встречи Халла с юристом.

«Что вы видели?» — спросил Халл.

«Я и в самом деле ничего не видел», — мысленно отвечает Уэнделл.

В кино, знает Уэнделл, прежде чем на экране произойдет ужасное, звучит саксофон, а камера показывает убийцу крупным планом. И это настолько явно, что даже совсем тупые зрители толкают друг друга локтями и громко шепчут: «Этот негодяй сейчас ударит болельщика».

А в реальной жизни ваша занудная тетка продолжает болтовню, в то время как посреди квартала взрывается атомная бомба.

«Я видел испуганного человека, — думает Уэнделл, — но почему же он испугался?»

В памяти Уэнделла быстро сменяют друг друга беспокойное выражение лица Халла при подходе к карусели, возникающий из тени юрист и поза этих двоих, которые стояли странно близко друг к другу при разговоре.

Уэнделл теперь вспоминает, как заметил, что Халл отступил назад и на долю секунды между собеседниками промелькнуло что-то белое. Белое, как рукав рубашки или ванильное мороженое. Но ни один из них не покупал ванильное мороженое и не рвал белую рубашку.

Что-то белое, похожее на… конверт?

Уэнделл чувствует, как подкашиваются колени, и садится на скамью, все еще теплую после Халла.

«Неужели действительно дают взятки? Конечно, так и делают, но люди вроде меня на самом деле так и не видят, как дается взятка».

Уэнделл смотрит на место, где только что стояли они. Теперь там немецкая овчарка на поводке мочится на дорожку.

«Да и видел ли я вообще, как мелькнуло что-то белое?»

Вместо ответа припоминается статья из «Нью-Йорк таймс» — он прочел ее недавно — о каменщике из Огайо, которого обвинили в приставании к собственной дочери. На допросе в полиции мужчина во всем признался. Но, как оказалось, он был настолько внушаем, что убедил себя в реальности того, что выдумала дочь.

Психолог, которого цитировал журнал, заявил: «Способы, которыми можно обмануть себя, бесчисленны».

Уэнделл начинает хохотать и не может остановиться. Сознает, что няни рядом с ним потихоньку укатывают свои коляски, а в мыслях у него только одно — вот великий фотограф крадет облик города ради идеального снимка. Наконец этот облик в его видоискателе, но он так и не делает решающий снимок.

«Если Халл берет взятки, мне следовало бы рассказать об этом кому-нибудь. Но я не хочу подвергать невинного человека неприятностям».

Мысли возвращаются к вчерашнему заседанию Управления образования.

Репортер шепчет: «Они потратили или потеряли два миллиарда долларов».

Протестующий крик: «Воры!»

Поезд метро, идущий в Бруклин, оказывается неподходящим местом для разрешения проблем. Маршрут изменен, и поезд полон даже в два часа дня. Объявления заглушает треск помех системы связи двадцатилетней давности. Нищие поют а капелла «На крыше». Крики подростков перекрывают пение, грохот подземки и друг друга. Уэнделл держится за поручень и мельком видит первую страницу сегодняшнего номера «Дейли ньюс» — большие черные буквы поверх женских коленей: «Протестующие идут к председателю! Куда пошли наши доллары?»

Вернувшись в Бруклин, он выходит на Седьмой авеню близ школы Натана Хейла и стоит, глядя на здание, словно оно превратилось из камня в коллективное сознание и ждет, чтобы понять, что ему делать дальше. Это ожидание запускает маховик его разочарования, и замешательство начинает проявляться в виде множества срочных дел, накладывающихся друг на друга.

Он слышит, как отец продолжает говорить о героических рабочих городских служб, видит Халла с широко раскрытыми от страха глазами, своих учеников, но не отдельные лица, а многорукий поток на шатких перилах.

«Мне хочется, чтобы оказалась рядом Марсия и можно было бы поговорить с ней обо всем этом, но она на экскурсии в Вашингтоне вместе с классом Бена».

Он доходит до своего дома, но затем поворачивает, вспомнив, что где-то по дороге видел бар.

«Не хочется, и надо выпить».

Даже непьющему иногда нужен укромный уголок, чтобы подумать, утешиться пивом и ощущением, что вокруг одни незнакомцы, чтобы лелеять свою анонимность; при этом совершенно безразлично, говорите вы с незнакомцами или нет.

«Доджер тэверн» — идеальный бар, с длинной дубовой стойкой и холодным неоновым светом. В старом «вурлицере» поднимаются пузырьки; Уэнделл сидит на табурете под старыми вымпелами «Доджеров» и черно-белыми фотографиями бруклинских героев бейсбола на долговременном чемпионате «Эббетс-филд»: Джеки Робинсон и Дюк Снай замахиваются битами на бэкстоп и сгибаются, чтобы приземлить граундеров над полудюжиной пустых кабинок.

— Что за марка пива? — спрашивает Уэнделл у бармена.

— Мистер Най! — скалит зубы молодой парень, подстриженный ежиком. — Это я, Алан Льюои! Помните, восемь лет назад? Класс гражданского права?

— Как поживаешь, Алан? И, пожалуйста, зови меня теперь Уэнделл.

Бармен сияет.

— Учусь в вечерней школе на инженера! Вы все перевернули во мне, мистер Най! Я всегда считал дурацкими ваши слайд-шоу, однако одно запомнилось — о фотографе трущоб Джекобе Риисе. Ведь его снимки взбудоражили весь город и заставили принять новые законы! Попробуйте темно-шоколадный портер.

Уэнделл выпивает полпинты и чувствует, как пиво холодит живот, потом замечает рубрику «Метро» в сложенной «Нью-Йорк таймс», которая лежит через пару табуретов от него, и кусок заголовка «…сортировка школ».

— Вы научили меня, что и один человек чего-то стоит, — убежденно говорит Алан, а Уэнделл тем временем берет газету. — Трудное дело выбор, да?

Статья оказывается перепевом того, что Уэнделл уже знает. Первоначальный проект выпуска облигаций на семь миллиардов. Список объектов школьного строительства, которые выросли в цене. Спор (предмет которого — постоянная принадлежность городского ландшафта) между мэром и председателем Управления образования насчет того, кто из них в конечном итоге должен контролировать повседневную жизнь миллиона учащихся.

«Надо ли мне идти в полицию? И что я там скажу?»

Уэнделл листает страницы. Кажется, вся эта чертова газета связана с решением, которое он должен принять. Она с подробностями публикует ряд программ, намеченных к обязательному сокращению из-за урезания бюджета.

«Нет больше субсидий на школьные завтраки, дети. Нет больше игр в регби для девочек после занятий. Нет больше и без того кратких часов работы школьных библиотек, уж простите…

Идти к репортерам? Но они поднимут меня на смех или начнут охоту на ведьм. Рассказать свои подозрения председателю управления? Но у меня нет доказательств».

— Мистер Най, как вы?

— Еще пива, Алан.

А что, если у Халла имелась личная, интимная причина находиться в парке? Все дело в том, что «Нью-Йорк таймс», официальный летописец городских провалов и унижений, вызывает доверие к информации, содержащейся во множестве сегодняшних статей.

Ну вот, статья о знаменитом разводе, инициатором которого стал актер, встречающийся со своей накрашенной дамой сердца.

«Может быть, Филипп Халл уходит из семьи».

Вот небольшая заметка о дорогостоящих адвокатах, которые тянут почасовые деньги с клиентов, утверждая, что занимаются работой даже во время поездки на теннисные матчи или принимая горячий душ.

«Если я думаю о порученном деле, значит, я уже работаю над ним», — настаивает один из юристов с Парк-авеню в разговоре с корреспондентом.

Может быть, Халлу полагалось находиться у себя в офисе, а не бродить по парку. Это вероятнее, чем взятка.

Если спиртное развязывает язык, то Уэнделла оно заставляет принимать на веру чужие слова. «Вот статья о паре геев, которые пытаются зарегистрировать свой брак в Алабаме, и, конечно, Халл не в Алабаме, но, предположим, он гей и встречается в парке с любовником, а у меня сегодня был фотоаппарат. И это, конечно, напугало его».

— Я сказала, кажется, вы тот, кто мне нужен, — прерывает раздумья женский голос.

Еще не видя женщины, Уэнделл чует запах духов, смотрит налево, и в ответ ему улыбается пышная латиноамериканка. Черные глаза, волосы словно вороново крыло, наглая ложбинка медового цвета, которая видна над изогнутым вырезом светло-голубой безрукавки из мериносовой шерсти. Из десятка пустых табуретов в баре эта секс-бомба выбрала тот, что рядом с Уэнделлом, и положила ногу на ногу.

— Я? — произносит Уэнделл.

— Это ведь ваша камера, верно?

И, глядя вниз, Уэнделл видит два «Никона» — его и ее, — объектив к объективу, словно аппараты являют собой пару любовников и лежат рядом с футляром для фотоаппарата Уэнделла на изрезанной инициалами барной стойке Алана.

— Меня зовут Габриэль.

— А меня — Уэнделл.

— Сестра подарила мне фотоаппарат на день рождения, — говорит она, приподнимая стакан с «Томом Коллинзом», в то время как настроенный на спортивный канал телевизор над водочной секцией бара передает репортаж о сегодняшних бейсбольных играх команд главной лиги. — Лесли сказала, что с ним легко обращаться. — Черные глаза блеснули. — Легко? Я даже не могу зарядить пленку!

— Я покажу вам, как это делается.

— Покажете? Вы просто фотоангел. — Она протягивает листок с инструкциями на французском, немецком и испанском языках. — Здесь все, кроме легкости обращения.

Уэнделл может зарядить фотоаппарат с закрытыми глазами так же легко, как морской пехотинец с завязанными глазами собирает винтовку. Аппарат жужжит, и все в «Никоне» встает на свои места.

— Бармен, выпивку для моего фотоангела, — говорит женщина Алану с милым южноамериканским акцентом.

— Не стоит. — Уэнделл доволен похвалой.

По сути дела, она так мила, что Уэнделл решает поразмыслить о Халле позднее. Если откровенно, ему нужна передышка. Он позволяет себе выпить еще. Марсии дома нет, и ничего лучшего на примете не имеется. Он не прочь развлечься. Здесь нет ничего похожего на женский интерес подпоить парня.

— Держу пари, вы профессиональный фотограф, — говорит Габриэль. — Именно это и делаете днем, верно? А что снимаете? Моду? Спорт?

— Это просто хобби.

— Сестра видела телешоу о фотографе, который снимает палочки от фруктового эскимо. Представляете? А какие фотографии вы делали сегодня? Надеюсь, это не палочки? — Она смеется.

— Я был в Центральном парке.

— Должно быть, сделали тьму-тьмущую снимков. День был такой замечательный. А проявлять пленку будете сами? Лесли сказала, что я балдею от всего такого, и она права.

— Я устроил темную комнату в квартире. Научиться проявлять пленку совсем не трудно.

— Темная комната. Звучит ужасно. Комната темная. От этих слов несет холодом.

— Она скорее напоминает чулан.

Габриэль спрашивает, будет ли Уэнделл сегодня проявлять пленку, и он видит, что перед ним появился еще один портер и еще один «Том Коллинз» перед Габриэль. Алан за стойкой бара делает ему знаки, как мужчина мужчине: «Это за мой счет, мистер Най. Вы мужчина что надо. Не теряйтесь».

Обычно он и в классе вел себя неважно, думает Уэнделл.

Однако верно — больше всего придает сил мужчине интерес к нему красивой женщины. Лишите парня работы, самоуважения, квартиры, семьи, а он будет продолжать верить, что Мисс Невада влюблена в него, потому что ему этого хочется с пятнадцати лет. С Габриэль легко говорить — она интересуется фотографией, упивается эрудированными ответами Уэнделла. Хочет знать, насколько сложно пользоваться реактивами. И новый вопрос:

— А вам когда-нибудь удавалось в своем хобби соприкоснуться с жизнью общества?

— В этом разбирается жена. Сейчас она вместе с сыном проводит уик-энд в Вашингтоне, — говорит Уэнделл. — Наверное, сегодня буду проявлять какую-нибудь давнишнюю пленку.

Глаза у Габриэль блестят, в руках она крутит стакан. Он смотрит на ее длинные ногти, и у него возникает ощущение, что она поглаживает тыльную сторону его запястья.

— Уэнделл, я понимаю, это будет звучать смешно, потому что я вовсе не собираюсь подцепить тебя…

— Я знаю.

— Но Лесли все время твердит, что техника идет вперед.

— Вы можете оказаться очень творческой в темном месте.

Габриэль открыто и дружелюбно хохочет.

— Что ж, если вы не против, покажите, где проявляете пленки. — Она краснеет и добавляет. — Я лучше понимаю, когда вижу сама.

— Хотите пойти ко мне домой?

— Если это вас не затруднит, Уэнделл. И если у вас нет других планов.

Теперь Уэнделл стоит пошатываясь, но в голове ясно. Он говорит с ней, довольный общением, но отрицательно качая головой.

— Когда мне было семнадцать, я бы убил за подобное приглашение от такой хорошенькой девушки.

«Я люблю жену. Прости».

— О нет, я не это имела в виду, — говорит Габриэль. Но конечно же, она подразумевала это, так как делается явной ее неловкость. Внезапно секс-бомба исчезла в неуклюжей молодой женщине. — Уэнделл, я все понимаю. И спасибо за урок. Вы хороший учитель.

Алан ошарашенно смотрит, как Най платит по счету, встает и оставляет явно заинтригованную королеву красоты в одиночестве.

Алан машет на прощание:

— Приходите в любое время, мистер Най!

— Как получается, что хороших парней всегда разбирают? — спрашивает Габриэль Алана, когда дверь бара закрывается.

— А я призрак, что ли?

Но Габриэль уже слезает с табурета и вынимает сотовый — теперь, когда Уэнделл ушел, она не так уж и расстроена. Она хватает фотокамеру, словно ей и дела мало, если эта дурацкая штука разобьется.

Алан слышит ее голос — она с кем-то разговаривает, широко шагая к двери, и сейчас он совсем другой: отстраненный, холодный, усталый.

— Он идет, — говорит она кому-то в трубку. Алану кажется, что он слышит, как она добавляет: — Он один.

Теперь Уэнделл чувствует себя немного лучше, несмотря на то что, подойдя к дому, видит: замок в двери вестибюля опять сломан. Лампы в коридоре нужно заменить, но он давно перестал сходить с ума по этому поводу. Пожив в этом доме, понимаешь, что нет смысла переживать за порядок. Возле своей двери, роясь в поисках ключа, Уэнделл слышит, как гремит телевизор у соседки, миссис Мур. Наверное, она опять куда-то засунула свои наушники.

«Эти ожерелья выполнены украинскими ювелирами — количество ограниченно!», — кричит диктор рекламного канала.

Хмыкая, Уэнделл входит в квартиру — пиво и разговор с Габриэль притупили его настороженность, оставшуюся от встречи в Центральном парке, свидетелем которой он был.

«Вероятно, конверт мне привиделся», — думает он, запирая дверь на замок.

У него возникает ощущение опасности, и после того как он понимает, что что-то не так, ощущение переходит в уверенность. Уэнделл хмурится, чувствуя запах корицы, которого утром не было, и поражается, взглянув налево, через проем в виде арки, на кухню. Одна из фаянсовых баночек Марсии валяется на полу, и ее содержимое — коричневые гранулы — рассыпано.

Уэнделл еще не понимает. Он злится, подумав совсем не то.

«Если у нас завелись крысы и этот дешевый ублюдок хозяин перестал вызывать санэпидслужбу, я позвоню в департамент здравоохранения».

Но, сделав пару шагов вперед, он видит, что в квартире полный кавардак. В неярком свете, просачивающемся сквозь ситцевые занавески Марсии, Уэнделл видит разбросанные в гостиной подушки, выдвинутые ящики, валяющиеся или косо стоящие на полках книги.

«Быстро уходи».

Уэнделл хватается за ручку двери, но в этот момент кто-то наносит ему два быстрых удара по почкам, он сгибается от боли и кричит, затем очередной удар вбивает его наискось в гостиную. Он даже еще не видит, кто его бьет, и по инерции спотыкается о подушку. Обмякшее плечо врезается в книжные полки. Падая вниз головой, Уэнделл старается увернуться, отодвинуться, прикрыться.

Когда он падает на ковер, воздух выходит из легких. Лежа, Уэнделл мельком, на крошечную долю секунды, замечает, что в его сторону летит кулак в черной перчатке с длинной золотой полоской на костяшках и врезается слева в челюсть.

Раздается пронзительный ужасающий крик на высокой ноте, но он резко обрывается, когда человек в маске из лыжной шапочки бьет его в живот. Даже во время драк в школьном дворе, когда он был мальчишкой, ему никогда не было так больно.

Когда следующий удар достигает цели, он слышит в груди звук, напоминающий треск дерева или льда. Кожа словно съеживается и западает внутрь.

Отец был бойцом и мог контролировать боль. Знал, как драться ногами, знал, с какой стороны нападать и как вести бой, но ни за что не хотел, чтобы Уэнделл научился деталям столкновений и умел больше, чем необходимо для защиты в уличной драке. И Уэнделлу видятся школьные шумные стычки, где молотили кулаками и выкрикивали проклятия. А сейчас над ним стоит воплощение ярости, которое молча бьет и сопит как конь.

Затем обработка кулаками прекращается, но кажется, что мучительная боль мощным током расходится по нервным узлам. Она пронзает все тело — от челюсти до грудной клетки, от черепа до пяток, — огнем прожигая сверху донизу позвоночник.

— Хорошо разогрелся, командир? — спрашивает кто-то, возвышаясь над ним.

Слова пусты — в них нет ни малейшего раздражения.

— Может, еще добавить? — снова спрашивает мужчина.

Этого не может быть, но Уэнделла тащат по скомканному ковру, и тот же человек советует:

— Выплюнь зубы, не то задохнешься. Ведь ты же не хочешь их проглотить. Носом дышать можешь, командир? Тогда давай попробуй.

«Он приковывает меня к трубе батареи в спальне».

В промежности мокро и горячо. Пахнет мочой.

В зеркале напротив Уэнделл видит избитого в кровь незнакомца и понимает, что это он сам — рубашка на животе задрана, на запястье, прикованном к трубе, закатан рукав. Нет ботинка, носок болтается. Изувеченное лицо в зеркале — не лицо того, кем был Уэнделл еще десять коротких минут назад. Оно превратилось в кусок мяса.

Теперь Уэнделл видит не только маску противника. Стоящий рядом на коленях человек одет в синюю ветровку, джинсы и кроссовки.

— Я сказал: подыши носом, командир. — Мужчина затыкает Уэнделлу рот — грязными носками или майкой.

«Боже, как больно!»

— Я знаю, так неудобно внимательно слушать. Выну на пару минут кляп, и когда это сделаю — никакого шума, идет? Кивни, если дошло.

Кивок.

— Знаешь, кто я?

Голова мотается — нет.

— Это тебе первый урок. А вот как обстоят твои гребаные дела. Я знаю, кто ты. Знаю, где Марсия. Знаю расписание уроков твоего парня и делаю тебе, понимаешь, одолжение. Я их пока не трогаю.

Судя по деловому тону, этот человек может оказаться юристом, связанным с Управлением образования.

— Я сказал «пока». Решать тебе.

Уэнделл мычит, умоляя мужчину оставить семью в покое.

— Покажу одну вещь, а затем поговорим.

Противник встает и потягивается, от него исходит сжатая бойцовая сила, присущая маленьким вспыльчивым людям.

Поднимает бейсбольную биту Бена. Откуда она здесь?

— В детские годы я обычно был питчером, командир.

«О Господи — нет, нет!»

— Когда выну кляп, будешь говорить. Ответишь сразу и скажешь правду.

Наконец Уэнделл через силу втягивает воздух, но даже глоток кислорода причиняет теперь боль.

— Где пленка?

— Я не делал никаких снимков в…

Бандит возвращает кляп на место так стремительно, что Уэнделл не успевает закончить ответ. Бита наносит удар по левой ноге, и крик Уэнделла, кажется, продолжается вечно, разрывая барабанные перепонки и разбивая стекла, и все же на каком-то уровне сознания Уэнделл понимает, что этот крик слышат только они двое.

«Я вот-вот умру».

— Давай попробуем снова. Пленка.

— В кассете.

— Хорошо. Это вся пленка?

— Да.

— Вместе со вчерашними снимками?

— Если вы говорите о снимках в Управлении…

На этот раз бита ударяет в правую ногу ниже колена. Никогда в жизни Уэнделл не испытывал такой сильной боли.

Он начинает умирать — от боли, от шока. Затем в ноздрях появляется неприятный запах, а до слуха доносится голос:

— Открой свои зелененькие глазки.

Уэнделл смотрит на нелепую черно-синюю фигуру Хэллоуина. Слышит, как трещит в груди.

— Где остальная пленка?

«Слава Господу, Марсия с Беном уехали и я не привел сюда эту девицу Габриэль!»

— В… сумке.

Палач совсем ненадолго оставляет Уэнделла, затем возвращается, держа открытый «Никон» и выпуская из него тонкую ленту отснятой пленки, которая падает на пол как конфетти.

— Если бы ты просто трепался с моей подружкой в баре, Уэнделл, — если бы просто выпендривался перед ней, как любой другой парень, — мне бы не пришлось этого делать. Вини самого себя.

Уэнделл рыдает.

Он не плакал так с тех пор, как умер отец, — а прошло уже немало лет. Это не просто боль, а капитуляция, проигрыш. В зеркале противник вытирает лицо Уэнделла, но это не сострадание. Он понимает, что крах означает сотрудничество, а капитуляция равнозначна надежде. Кроме того, из-за крови невозможно понять выражение лица Уэнделла, не так ли?

— Вот, выпей воды. Правда, губа немного поболит.

Губа болит намного больше, а вопросы становятся быстрее. Почему он следил за Халлом? Зачем находился на собрании в управлении? Зачем принес камеру, если он учитель?

— Это было задание для моих учеников, — шепчет Уэнделл, а на губах вкус соплей и крови.

Лицо разбито. Мышцы порваны, и в некоторых местах чувствительность потеряна, но в других боль бесконечна. Теперь Уэнделл закрывает глаза, утонув в боли, и тогда мужчина уходит, но возвращается, потому что даже внутри от этого не убежишь. Уэнделл осознает, что бандит теперь стоит у окна и смотрит на улицу.

— Черт побери! — шипит он, словно только у него проблемы, а Уэнделл слышит как хлопает дверца машины в параллельном мире, где сияет солнце, дети катаются на самокатах, а мужчины не прикованы к батареям.

Взбешенный противник бросается назад к Уэнделлу. Он сжимает пропитанный слюной кляп.

— Ни одного чертова слова от тебя, ни звука.

Голос испуганный.

Уэнделл слышит торопливые шаги на крыльце. Затем они уже внутри здания.

«Не понимаю».

Но поскольку вошедшие бегут вверх по лестнице, сердце Уэнделла понимает и ускоряет свой ритм. В руке человека в маске возник пистолет с длинным тонким стволом и глушителем.

— Полиция, — шепчет он.

Уэнделл воссылает молитвы, умоляя любую силу, что выше — Бога, удачу, — все, что может ответить благоприятно. Да, да, пусть будет полиция.

И затем понимает, что полуглухая миссис Мур, должно быть, слышала шум. Этот незнакомец, вероятно, не мог знать про полупьяного индонезийца-нелегала, который ремонтировал трубы на их этаже в апреле, заменил их, но так и не восстановил полностью стену между квартирами: просто заштукатурил ее, тонкую, как бумага.

Молитва Уэнделла состоит из единственного слова, которое он твердит: «Полицияполицияполицияполиция».

В здании сейчас тихо, и только когда Уэнделл пытается шевельнуть ногами, слышно, как трещат кости. Он представляет себе полицейских, стоящих у двери его квартиры.

Удары прекратились. Но напавший испуган. Миссис Мур, должно быть, что-то слышала — конечно, что-то слышала, — потому что порой ночами, когда они с Марсией лежали в постели, слышно, как их соседка, записывая в дневник рецепты, читает их вслух: «Щепотка мускатного ореха…»

Уэнделл с Марсией настолько чувствуют присутствие соседки, что, занимаясь любовью, часто сдерживают крики наслаждения или хохочут. Марсия утверждает, что Эстель Мур сидит как пришпиленная за стеной и, притворяясь, что плохо слышит, впитывает звуки любви.

Уэнделл слышит, как теперь стучат в холле.

Но стучат не в его дверь, а к миссис Мур.

Потом следует длительное молчание.

Уэнделл слышит голоса со стороны стены миссис Мур.

Она говорит слабо, но внятно:

— Конечно, понимаю, вам нужно проверить мою квартиру, офицер.

Проклятая стена так плохо заделана, что иногда ночью серебристый луч света пробивается из квартиры миссис Мур. Стена очень тонкая, и миссис Мур передвинула телевизор так, чтобы он не мешал Наям, когда те ложатся спать.

Еще один голос, офицера, теперь это шутки:

— Миссис Мур, мы хотим удостовериться, что большая сильная дама вроде вас не бьет какого-нибудь беднягу в задней комнате.

И все смеются: «Ха-ха-ха-ха!»

«Это не в ее квартире! Загляните в мою!»

— По-моему, телевизор работал на всю катушку, — говорит Эстель Мур, и Уэнделл крепче зажмуривает глаза, понимая, что полицию вызывал кто угодно из этого квартала, но не эта соседка. Когда включен этот чертов телевизор, ей никогда ничего не слышно.

«Я здесь, здесь!»

Полицейский говорит:

— Нет проблем, — а миссис Мур настойчиво твердит:

— Принесу вам, ребята, домашнего штруделя. Простите, что вам пришлось сюда приехать впустую, офицер Воорт.

«Нетнетнетнетнет!»

— Я бы скорее нашел «ничего», чем «что-то», — заверяет полицейский по имени Воорт. А мужчина постарше почтительно говорит:

— Дама, я всякий раз возвращаюсь ни с чем.

Разве они не проверяют адрес, прежде чем войти?

Да нет, не проверяют, потому что теперь полицейские треплются в ожидании штруделя. Должно быть, миссис Мур отправилась на кухню.

Уэнделл чувствует прижатый ко лбу глушитель, а ужасный смех за стеной продолжается.

— Едешь с кузенами на стадион Ши, Воорт?

— Да, как и каждый год в свой день рождения.

— Думаешь, «Метсы» сделают «Эйгьюлэр»?

— «Манхэйм» не умеет отбивать мяч. Да еще, если в первый раз публика освищет их, они начнут злиться. В высшей лиге им делать нечего.

«Этого не может быть».

— Два пива… две сосиски с кетчупом и перцем.

Чужак облегченно вздыхает.

— Конрад, может быть, нам следует проверить другие квартиры?

Но Воорт не будет этого делать — он хочет успеть на бейсбол. И говорит:

— Целыми неделями идут ложные вызовы.

И вот возвращается миссис Мур, обращаясь к посетителям тоном миловидной пожилой дамы — это заменяет ей флирт:

— Зиплок для вас и для вас, офицер. Только не съедайте весь сразу, иначе будет плохо с желудком.

Спустя некоторое время из квартиры соседки уже не слышны звуки. Человек в маске отходит от окна, и его походка становится легче. Под маской, знает Уэнделл, он улыбается.

— Если расскажешь кому-нибудь о случившемся, — говорит мужчина, подбирая фото Марсии с Беном и пряча в карман, — я вернусь. Покажись врачу. Ты действительно ничего не знаешь, жалкий слюнтяй.

Он идет в ванную и вскоре выходит оттуда в чистых джинсах и желтой ветровке; в руках — пластиковая сумка, которая, видимо, набита грязной одеждой. А вот фотография задерживается в памяти Уэнделла. Кажется, она была снята миллион лет назад. Этот пляжный снимок сделан на Лонг-Айленде. Там шерстяное одеяло и ведерко с бутылками холодного чая. Там игра в мяч на пляже и диск Фрисби. Марсия улыбается Бену.

Полицейский ушел, уехал на свой бейсбол, и с уходом Воорта живой Уэнделл — вернее, та часть его, которая не болит, — умирает. Последний удар был нанесен полицейским. Существующее зло всегда ниспосылалось, но до сегодняшнего дня Уэнделл думал, что люди заинтересованы в борьбе с ним.

«Я должен бросить Марсию и Бена; нельзя им ничего рассказывать, нельзя рисковать — иначе этот человек решит, что я проболтался».

Когда незнакомец снимает с Уэнделла наручники, тот шепчет:

— Я был учителем.

И все-таки с самим собой он говорить может.

Так отныне и будет.

Глава 12

— Заходи, командир, — говорит Эйден Прайс шесть лет спустя.

Голос низкий и угрожающий — именно таким Уэнделл его и помнит. А лицо поразительно доброе, несмотря на дрожь от страха, который несет присутствие Прайса. Уэнделл идет к хорошо одетому секьюрити, поднимающемуся из-за стола тикового дерева в дальнем углу кабинета. Круглое улыбчивое лицо и аккуратная песочного цвета бородка придают оттенок достоинства. Крепко сбитое тело, двубортный костюм с иголочки от Сэвила Роу распирают бицепсы. Глаза — единственное, что видел Уэнделл до сегодняшнего дня; мигающие и голубые, они донимали его в кошмарах.

— Долбаные сенаторы воображают, что они боги, — говорит Прайс; рукопожатие твердое и радушное, но неприятное. — Они звонят, и тебе положено все бросить. Простите, что заставил ждать.

— Это не повлияло на мои планы, — говорит отец Дэли, садясь по другую сторону стола и стараясь не обращать внимания на барабанный бой сердца. — В ближайшие два часа с небольшим меня нигде не ждут.

За окном тридцать восьмого этажа по всей Второй авеню сияют небоскребы, Уэнделл мельком видит Ист-Ривер, световую арку моста Куинсборо в сторону севера. Под окном проскальзывает чей-то личный вертолет.

— Перейду прямо к делу, мистер Прайс. У меня маленький приход близ Тампы, — начинает Уэнделл, поднимая дипломат на колени и чувствуя тяжесть «глока», пристегнутого внутри на ремешке. — Один мой прихожанин владеет успешной компанией, которая разрабатывает программное обеспечение. Сейчас он известен по всей Флориде, но предпочитает вести дела с осмотрительной фирмой, расположенной за пределами штата. Так или иначе, я ехал в Нью-Йорк, и этот прихожанин просил меня разузнать, не сможете ли вы помочь.

— Как он узнал о нас? — спрашивает Прайс, кладя руки на стол и улыбаясь.

— Рекомендовал один из ваших клиентов. — Уэнделл чувствует, как на спине выступает пот. — Мой друг — теперь я буду звать его Томом — благословлен прекрасной семьей, красивым домом и финансовыми успехами. Некоторые люди забывают про свое прошлое, когда случается такое, но Том всегда старается держать связь с общиной.

— Судя по вашим словам, это достойный человек, — говорит Прайс.

«Вероятно, Прайс слышит такого рода брехню от воров, педофилов и растратчиков десяток раз в год», — думает Уэнделл. Но они же ему платят, поэтому кому какое дело?

— Если бы не Том, мы никогда бы не смогли поддержать деньгами атлетическую программу для молодежи, — говорит Уэнделл, щелкая правым замком кейса.

Первоначально он хотел войти в кабинет и сразу начать стрелять, но пистолет выпирал из-под куртки, да и прочитанные статьи о Прайсе заставили его передумать.

— Мне знаком ваш голос, — замечает Прайс, наклонившись вперед и чуть отталкиваясь руками, чтобы они оказались ближе к верхнему ящику стола.

— Может быть, исповедовались мне когда-то. Иногда мне доводится бывать в Нью-Йорке — нет-нет да и отслужу мессу.

— Я не католик. Кроме того, свобода вероисповедования, помните?

— Тогда, может быть, слышали по радио. Иногда меня приглашают в программу «Час Неба».

— Я больше слушаю «Час Синатры», — дружелюбно говорит Прайс. — Продолжайте, пожалуйста.

Уэнделл снова чувствует запах одеколона «Пако Рабанн», видит, как двигается кадык, и вспоминает предупреждения журнала «Знаток вин» насчет Прайса: «Этот специалист по оружию и боевым искусствам выглядит расслабленным, но не дайте себя одурачить. Три года назад „источник“ в деле о растратах оказался киллером, которого наняли застрелить Прайса. Тот едва избежал встречи со смертью в парке. Спасли Прайса его поразительные рефлексы».

Вот почему Уэнделл выбирает беговую дорожку вокруг дома и офиса: чтобы расслабить Прайса.

В статье также говорилось: «С тех пор идеальный охранник превратился в нового городского Уайатт Эрпа и стал похож на своего легендарного предшественника — картежника и авантюриста. Что касается поведения, то он ошивается по ресторанам. „Когда встречаю новое лицо, то всегда вооружен, — так говорит наш любитель каберне и совиньона, знаток месяца Эйден Прайс. — Я никогда не расслабляюсь, пока не узнаю, кто сидит в двух шагах от меня“».

Загроможденный кабинет выставляет напоказ связи, достижения и хобби своего хозяина. Кофейный столик и стенка из того же тикового дерева, что и письменный стол. Стены увешаны самыми разными большими фотографиями: Прайс и вице-президент Дик Чени на теннисном корте; за столом у киноактрисы Элани; с Элани, израильской теннисной звездой, руководительницей бродвейского хита «Обещания, обещания». Пластинки и дощечки, свидетельствующие о щедрой поддержке Прайсом Фонда 11 сентября и Национального института рака. Кубок по гольфу и «Максфлай» лежат на плюшевой подушечке, а на полке стоит фигурка «Команчи с волынкой». Уэнделл бросает взгляд вниз и с испугом замечает нечто упущенное им с самого начала, то, о чем ничего не говорилось в статьях. Собачьи игрушки. Изгрызенная резиновая кость, разодранный теннисный мячик, все еще влажный, после того как с ним играла собака. Миска с водой в углу под фотографией Прайса с огромным ротвейлером.

Где же пес?

Телевизор с плоским экраном стоит недалеко от снимков, идет трансляция бейсбольного матча «Метсов». Звук выключен, но «Метсы», кажется, побеждают. Их новая звезда, Берни Васко, только что сделал хомер и, обходя третьего бейсмена, приветственно машет болельщикам.

Где же пес — рядом с кабинетом? А может, лежит с другой стороны стола на полу?

— Ваш друг спонсирует молодых спортсменов, — напоминает Прайс.

И Уэнделл подтверждает эти слова примером:

— Том экипировал юношескую футбольную команду. Он предложил отвести ребят на игру «Буканеров». А когда пришел отбирать, увидал, что одному из них четырнадцать. И что же ему следовало делать? Расстроить парня и отправить домой?

— Ни в коем случае. — Прайс явно понимает, куда клонится дело.

— Я вижу, вы любите собак.

— О, Цезарь не собака — он личность.

— И где этот большой мальчик? — небрежно спрашивает гость.

— Так где же я слышал ваш голос? — вопросом на вопрос отвечает Прайс.

И Уэнделл чуть не теряет самоконтроль — неимоверным усилием воли он удерживает себя от нестерпимого желания сломать замки дипломата — и он возобновляет рассказ. Неужели прошло всего десять минут, как он вступил на это минное поле?

— Спустя два дня Том стал получать анонимки.

— И в них были ложные обвинения, что он поимел мальчика.

«Вставай. Скажи, что тебе надо идти. Застрели его позже, в гараже, где он ставит машину. Или на улице.

Но он может вспомнить мою походку».

— Тому нужна помощь, — говорит Уэнделл.

— Так вот, — отвечает Прайс, — хорошая новость состоит в том, что анонимка — пустяк. Мы находим их постоянно и очень хорошо умеем убеждать… э-э… забрать их назад.

— Том вздохнет с облегчением. К тому же он понимает, что гонорары в Нью-Йорке выше, чем в Тампе.

— Можно попросить вас об одолжении? Скажите снова: «Моему другу нужна помощь». Ваш акцент меня настораживает.

— Моему другу нужна помощь.

— Нет, акцент не тот.

Это не похоже на визиты к Филиппу Халлу или Габриэль Вьера. Прайс быстрее, моложе и постоянно начеку. Уэнделл бубнит, опасаясь нападения и в то же время боясь уйти; он напоминает себе, что когда пытался предвидеть возможные осложнения, то сосредоточивал внимание на зрительных, а не на звуковых моментах. Он боялся, что, несмотря на пластическую хирургию и два года питания стероидами, поднимания гирь и полностью измененную внешность, Прайс вспомнит особенности его лица. «Это не мой голос. Я имею в виду, что этот тип бил меня по горлу, так как же он может узнать мой голос?»

Месяц назад Уэнделл даже проверял свою внешность, как бы случайно сталкиваясь со знакомыми. Механик его старой «хонды» не узнал Уэнделла, когда тот похлопал его по плечу в гастрономе и спросил, как пройти в хлебный отдел. У коллеги-преподавательницы из школы Натана Хейла ничего даже не мелькнуло в глазах — хотя обычно они общались каждый день, — когда Уэнделл спросил, не разменяет ли она доллар.

— Есть совершенно логичное объяснение, почему они поздно вернулись домой с этой игры. Во-первых, тот мальчик попросил Тома купить ему мороженое, — говорит Уэнделл.

Прайс бросает взгляд себе под ноги. Неужели там ротвейлер? Или это было случайное движение глаз?

Уэнделл продолжает говорить:

— А потом, когда ехали по шоссе 275, прокололась шина и Тому пришлось ее менять. — Он щелкает вторым замком дипломата. — Позвольте, я покажу записку, которую он получил, — добавляет Уэнделл, и тут звонит телефон.

— Момент, — говорит Прайс, отводя глаза и хмурясь при виде номера на дисплее.

Прайс подъезжает на вращающемся кресле к телефону, а руки Уэнделла двигаются, и глаза невольно дергаются влево, притягиваясь к чему-то, что только что запечатлелось на телеэкране. К своему ужасу, он видит толпу возле своего дома.

Бейсбольный матч сменился выпуском новостей.

«Квартира подозреваемого», — гласят слова на экране.

«Неужели этот растяпа полицейский так быстро меня вычислил?»

Увиденное парализует в тот миг, когда надо бы лезть в дипломат. И тут Уэнделл осознает, что телефон перестал звонить, а Прайс даже не снял трубку.

Прайс смотрит в упор на Уэнделла и произносит:

— Теперь я вспомнил, где слышал ваш голос.

Воорт выходит из дома Ная под свет юпитеров в третий раз за сегодняшний день, только сейчас репортеры спокойны — высшее проявление уважения со стороны этой братии. Однако молчание, кажется, относится к Динсу, Азизу и Еве. Половина камер нацелены на Воорта, словно журналисты чувствуют, как занесенный над ним топор начинает скользить вниз.

— Мы хотим сделать заявление, — говорит Ева репортерам после официальных представлений. Динс объявляет «перерыв в расследовании», Азиз умоляет о «координированном усилии полицейских служб». Ева обводит взглядом пишущих репортеров. Она решительна и полна уверенности, словно все присутствующие разделяют эту уверенность, являясь членами единой действенной команды. — Мы установили личность подозреваемого в убийствах Габриэль Вьера и Филиппа Халла, — объявляет Ева.

Обычно при установлении личности подозреваемого Воорт испытывал чувство возмездия, победу, знакомое полицейским удовлетворение. Но сейчас он ощущает лишь страшную тяжесть истекающего времени и надвигающихся последствий провала, которые продолжают расти и становятся все хуже.

«Когда-нибудь ты решишь, что лучше не быть полицейским», — сказал отец в его день рождения ровно двадцать шесть лет назад.

«Я не хочу заниматься ничем другим, папа».

«Мы с мамой хотим, чтобы ты знал: мы будем гордиться тобой, чем бы ты ни занимался. Мы не перестанем тебя любить, если ты выберешь что-нибудь другое. Старайся изо всех сил, и мы всегда будем тебя уважать».

«Почему никто не хочет быть полицейским?» — спросил мальчик.

«Никому из нас даже в голову не приходило, что решение может исходить не от меня», — думает сейчас Воорт. А тем временем слова Евы отдаются эхом — она озвучивает призыв к горожанам с просьбой о сотрудничестве и взывает к Уэнделлу в несомненной надежде, что тот сдастся.

— Мы обнаружили, что шесть лет назад, выехав по срочному вызову, детектив Конрад Воорт попал не в ту квартиру. До сегодняшнего дня он не знал об этой ошибке, и в результате человек по имени Уэнделл Най — бывший учитель из школы Натана Хейла — не получил помощи от полицейских, когда на него напали в его доме в Бруклине.

«Тогда тебя просто избили, Уэнделл. А если тебя найдут сегодня, то прикончат», — думает Воорт.

— Если вы видите нас, Уэнделл Най, то знайте — детектив Воорт понесет наказание за свой проступок. Но знайте также — вы изобличены как автор сегодняшних записок, — говорит Ева.

Воорт щурится на свет юпитеров, зная, что фотография Уэнделла со старых водительских прав прошла в телеэфире и ее видели в квартирах, магазинах, аэропортах, барах. Комендант дома оказался полезен полицейским художникам и описал новую внешность Уэнделла, которая будет соответствовать действительности, если Уэнделл не переодет и загримирован.

— Мы также полагаем, — говорит Ева, начиная более замысловатую часть заявления, — что Най, должно быть, ведет частное расследование деятельности человека, который напал на него, и, возможно, Уэнделл собрал доказательства преступного заговора, связанного со строительной индустрией Нью-Йорка. Мы считаем вероятным, что сегодняшние убийства могут быть связаны с этим расследованием.

Воорт кожей чувствует, как часовая стрелка приближается к полуночи. Он слышит жужжание камер, шум уличного движения. Репортеры строчат как сумасшедшие, их словно бьет током. По сути дела, они получают своеобразный оргазм, когда рассказанное обрастает подробностями. Сообщения каждый из присутствующих репортеров найдет на передней полосе их изданий или будут главной темой дня в вечерних теленовостях.

— Детектив Воорт пришел к нам добровольно и признал свою ответственность за ошибку шестилетней давности. Но ответственность за сегодняшние убийства ложится на вас, Уэнделл. Если вы нас сейчас видите, мы знаем, вам есть что сказать нам. А нам есть что сказать вам.

«Да, есть что сказать — что вас ждет электрический стул», — думает Воорт.

— Что бы вы ни думали, мистер Най, — говорит Ева, — но все можно обсудить. Когда дело доходит до раскрытия взятки, мы с вами по одну сторону баррикад. Давайте объединим усилия и сделаем так, как положено. Остановитесь. Придите к нам и давайте вместе займемся этим делом.

«Ты ни за что не остановишься», — думает Воорт.

Ева обращается к репортерам, к толпе, к городу:

— Если вы знаете Уэнделла Ная или можете помочь нам, наберите наш специальный номер. Сведения, представленные вами, могут спасти жизни. Если у вас есть современное фото и вы думаете, что можете помочь, — не надо колебаться. Мы буквально находимся в гонке со временем.

Крики начинаются, когда слова Евы замирают.

— Шеф Рамирес, что вы имеете в виду, говоря о расследовании взятки? Можете пояснить?

— Мы нашли его магнитофонные записи, но суть его расследования не ясна до конца. Если бы не фактор времени, мы не стали бы обнародовать информацию, касающуюся этого вопроса. Вот почему мы надеемся, что мистер Най поделится с нами тем, что ему известно.

«Мы даже не уверены, что ленты настоящие», — думает Воорт.

— Вопросы закончены, — говорит Ева. Как будто это когда-либо останавливало репортеров.

— Шеф Рамирес! Почему детектива Воорта не отстранили от расследования? Вы сказали, что он понесет дисциплинарное наказание.

— Вопрос об отстранении был рассмотрен, но именно благодаря сегодняшней работе Воорта и быстрому выявлению и признанию ошибки мы продвинулись в расследовании. В настоящий момент наша цель — предотвратить еще два убийства. Детектив Воорт играет немалую роль в расследовании, но по завершении дела его ждет дисциплинарное наказание. Я сказала, вопросы закончены.

— Шеф! Если учитель имеет зуб на Воорта, может, он остановится, если Воорта немедленно отстранят!

Ева медлит, стоя на подиуме. Невозмутимое выражение лица, но Воорт чувствует, что ей противно.

— Уэнделл Най настроен против многих, — говорит она и сходит с подиума, а свет камер перемещается на Воорта и он уходит, не обращая внимания на выкрикиваемые вопросы.

Смотрят все — семья, друзья, Камилла.

Мики взволнованно ждет, когда Воорт вернется в коридор, хватает его за локоть и толкает к лифту, подальше от огней, разрывающих сумерки снаружи.

— Надо пойти в компьютерную группу, Воорт.

— Что произошло?

— Тебя ждет электронная почта в комнате для переговоров.

— Он прислал мне письмо? — удивленно спрашивает Воорт.

— Не он. Его бывшая жена, помнишь такую? Которая путешествует в Турции? Хейзел отыскала ее в каком-то горном монастыре, где группа остановилась на ночь. Телефона там нет, зато есть компьютер. Сантини держит с ней постоянную связь, но она хочет иметь дело с детективом Хейзел.

Мики нажимает кнопку лифта, но тот стоит на втором этаже, отнимая у них время.

— Он не придет, Мик. Он ни за что нам не поверит.

— Жена говорит, что в Турции гроза и при сильном ветре отключается электричество. Слушай, Везунчик, зачем люди уезжают из Нью-Йорка? Ведь все, что надо, — в паре кварталов от дома.

— Но не то, что нужно нам.

— Найдем.

Воорт качает головой.

— Я бы на месте Уэнделла подумал, что полицейские могут быть замешаны в том деле, что он расследует. Если он вообще что-то расследует, вот так.

— Мы его сделаем. Мы достанем его.

— Кто-нибудь уж обязательно достанет.

20.39.

Уэнделл плавает в бассейне флигеля гостиницы «Грин-Палм» в Саванне, лежит в середине марта на резиновом матраце под ясным голубым небом, поглощая жаркое солнце Джорджии.

— Мистер Най?

Уэнделл отгораживается от голоса. Он вдыхает запах кокосового масла, идущего от плеч, ощущает приятный вкус вина и думает, как поедет завтра с Марсией на Тайби-Айленд, чтобы посетить заповедник, поглядеть на большие пляжные дома, принять участие в лодочной экскурсии. Он заказал на сегодняшний вечер столик в отличном старом ресторане и договорился о билетах на Епископальный тур для домохозяек в исторический район у реки в субботу после обеда.

Марсия захотела провести медовый месяц в Саванне, потому что любит ее тепло, тамошнюю кухню, экскурсии по старым кладбищам восемнадцатого века и домам в стиле эпохи Регентства.

— Мистер Най!

Внезапно вода становится теплее, а затем превращается в кипяток и обжигающая боль поднимается от ног внутрь живота. Боль делается нестерпимой, и, глядя вверх, Уэнделл видит, что небо объято огнем. Пламя расплавляет облака. Затем кто-то трясет его за плечо, и Чарлз, владелец гостиницы, смотрит сверху, но говорит женским голосом:

— Уэнделл!

Почему у Чарлза женский голос?

Он открывает глаза и видит над собою чернокожее лицо. Сиделка в белом халате, у нее большие голубые глаза.

— Вам снился сон, мистер Най. Доктор Мэтур будет здесь в три часа. Помните меня?

Это происходит шесть лет назад — Уэнделл лежит в больнице «Мэймонидс» и, испытывая муки, всматривается в лицо молодой женщины.

— Алана?

— Я училась в вашем классе гражданского права пять лет назад. В вашей истории болезни говорится, что с вами произошел несчастный случай. Мне очень жаль, мистер Най.

Он пробует закрыть глаза, чтобы вернуться в сон.

Больно.

Алана поправляет подушки, дает таблетки, смотрит, выпил ли он апельсиновый сок. У нее мягкие прикосновения, нежные и умелые, и, помогая Уэнделлу, она говорит, что он — единственная причина, из-за которой она стала сиделкой.

— Я?

— Помните слайды о Кларе Бартон, которые вы показывали? Как она начинала в Красном Кресте? Они заставили меня задуматься. По соседству было полно ребят с ножевыми и огнестрельными ранами — а Красного Креста нет. Вот потому я и стала сиделкой. Вы обычно говорили нам, что хорошо быть идеалистом. И мы обычно смеялись над этим.

Больно говорить.

— Лучше позвоню жене.

Но когда Уэнделл держит в руках аппарат и слышит на другом конце провода гудение сотового, то вспоминает, что не может рассказать жене о случившемся. Не может даже намекнуть.

— Кто это? — раздается голос Марсии.

Она может расстроиться и позвонить в полицию. И так рассердится, что ее не успокоишь.

— Алло?

Из-за дикой боли трудно думать. Вероятно, жена пытается поговорить с ним со вчерашнего дня, оставляя звонки на домашнем автоответчике. Мольба перед аппаратом. «Где ты, Уэнделл?»

За все годы совместной жизни не было такого, чтобы он не говорил с Марсией целый день.

Уэнделл отключается.

На следующий день он звонит директору колледжа, доктору Бирнбауму, и говорит ему: «Я увольняюсь».

«Теперь я умер и более полезен отсутствующий, чем живой. Мои уроки были ложью, мои слайд-шоу — смехотворны. Тот полицейский просто торопился на бейсбол, дурацкий бейсбол. А человек, который пришел ко мне в квартиру, может вернуться. Если я не брошу Марсию, он будет интересоваться, не известно ли ей что-нибудь».

После того как доктор Мэтур сообщает Алане, что Уэнделла избили, она пробует уговорить его позвонить в полицию. «Вам нужна помощь, — говорит она. — Не принимайте решений, пока находитесь в угнетенном состоянии. Поговорите с семьей или больничным психологом», — настаивает она.

Смех, да и только.

Марсия говорит из Вашингтона:

— Звонил доктор Бирнбаум! С тобой все хорошо?

— Меня сбил грузовик.

— Ты уходишь? — плачет она три недели спустя, истерично рыдая, когда он, прихрамывая, двигается от шкафа с чемоданом в руке и начинает кидать туда рубашки и скомканные носки, кладет пластмассовую бритву.

— Не хочу больше считаться женатым. Хочу быть свободным, — говорит он.

— Скажи мне, что произошло! Когда я вернулась из Вашингтона, весь пол был в крови. Почему ты не дал мне позвонить в полицию?

— Я встречался с одной… женщиной. Ее муж избил меня. Ясно?

Каждая ложь уводит Уэнделла еще глубже в могилу. Он находит подходящую квартиру в подвальном этаже — под землей, как в аду. А из города не уезжает из-за того, что хочет иногда издали видеть родных, но те не будут знать, что он смотрит на них.

Хочет убедиться, что тот человек оставил их в покое.

Алана пытается звонить, навещать, как некая бруклинская версия Клары Бартон. Сиделка выслеживает его во время послеоперационного визита к доктору Мэтуру.

— Если не хотите общаться с людьми, ваше дело, — говорит она. — Если хотите бросить семью, тех, кто вас любит, и оставить преподавание, то надеюсь, что передумаете. И все-таки вы делаете ошибку. Вам нужна работа, и я могу помочь.

Спустя два месяца, опираясь на новую трость, он с трудом первый раз выходит на работу в качестве водителя грузовика Комитета чернокожих ветеранов войны. Ему будет платить наличными Тони, брат Аланы, председатель комитета и отставной сержант.

— Алана сказала, что тебя поимели.

Двое других членов бригады с удивлением косятся на новичка. Сердитый человек подходит к Тони и стучит костяшками пальцев по лбу, словно желая спросить, в уме ли он.

— Здесь что, никого нет, сержант? Ты взял белого? Они что, мало крадут у нас работу?

А работа для мертвого идеальная. Не надо думать и говорить. Ведешь фургон по знакомым улицам, изученным вдоль и поперек за многие годы. Комитет ветеранов принимает пожертвования мебелью, одеждой, электроприборами, играми и распределяет все это среди нуждающихся ветеранов. «Отдайте нам старые телевизоры, книги и компьютерные клавиатуры, спишите их, помогите ветеранам — и будете иметь хорошие отношения с налоговой полицией».

Уэнделл едет к Хантс-Пойнт, Гринсборо-авеню и дальше на север и вниз, на Брайтон-Бич, где живут русские. Он помогает Тони вынести старые кушетки из квартир во Флэтбуше, где живут арабы, забрать ночной столик, пожертвованный хорватами, и совершенно новый ящик, «Панасоник» с большим экраном, выпущенный пять лет назад в «Рот дискаунт электроник». Уэнделл тащит все это в демонстрационное помещение склада, так что ветераны смогут по дешевке почувствовать себя гражданами Нью-Йорка.

Уэнделл работает за шесть долларов в час наличными. Это его первый заход в экономику городского дна. Пятидолларовые чаевые тут и там. Шесть упаковок кока-колы. Эспандер. Сломанное кресло себе домой.

Мертвые много не тратят. Им не надо много еды, и они не пьют спиртного. Не покупают подарки или сладости и не ходят в кино. Они не общаются вне работы. Мертвые невидимо скользят между работой и домом. Ночью они совершают долгие одинокие прогулки или часами сидят перед телевизором, но едва ли видят, что происходит на экране.

Иногда Уэнделл следит за Марсией. Из-за угла здания, из окна автобуса или в парке, где она сидит часами в слезах, но проходит несколько месяцев и плач прекращается. Он удовлетворенно отмечает, что она начинает новую жизнь. Одобряет, когда они с Беном меняют фамилию на девичью фамилию Марсии. Так человеку в маске будет труднее их найти.

Уэнделла переполняет гордость, когда Бен становится взрослее, сам поступает в школу Натана Хейла и делает броски с дальнего конца огороженной проволочной сеткой баскетбольной площадки. Кажется, Бен еще и смеется, хотя был стеснительным, когда Уэнделл уходил.

«Они вне опасности и до сих пор. Но я никогда не смогу поддерживать с ними связь».

Каждые несколько месяцев Уэнделлу кажется, что прошло куда больше времени. Незаметно проходит два года.

— Ты хороший работник, но моя сестра беспокоится за тебя, — говорит как-то Тони.

— У нас завтра удачное приобретение. Я знаю кратчайшую дорогу, — отзывается Уэнделл, стараясь оборвать этот разговор, пока он не зашел слишком далеко, и рассматривает карту города.

— Неужели ты не хочешь заработать еще денег? У меня связи в строительных профсоюзах, ты же знаешь, ветераны. Сунь парню два куска, и ты в союзе. Сунь еще три купюры, и окажешься на месте, где хочешь работать, или поблизости от своего дома.

— Мне и здесь неплохо.

— Неплохо? — переспрашивает Тони, свинчивая пробку с бутылки «Тропиканы»; он сидит на переднем бампере с пропотевшим клетчатым платком на большой лысой голове. — Ты честный, проворный. Водитель что надо. Недостает только счастья, Уэнделл.

— Я подумываю о нем. Все нормально.

— Врун. Веди машину.

Комитет чернокожих ветеранов войны — идеальный снабженец для мертвого. Одежда? Юрист, переезжавший из Гарлема на Гавайи, подарил дубленку, две пары теннисных туфель большого размера, четыре свитера с высоким воротом. Ну и что с того, что на них чернильные пятна?

Зонтик? Наследники покойной женщины в Бенсонхарсте жертвуют большой зонт с эмблемой Уолта Диснея.

Кружки? Половик? Пластиковые занавески для душа? «Поищи на складе комитета на Третьей авеню». В заднем помещении склада Уэнделл находит в коробке с книгами просвечивающие занавески, на которых изображены тропические рыбы.

Город, замечает Уэнделл, заполнен мертвыми. Может быть, их убили ошибки. Или любовь, или денежные неурядицы. Их можно распознать по унылым лицам и вялой походке.

— Эй, Уэнделл, «Никсы» подарили билеты на игру во вторник.

— Спасибо, не надо.

В перерыве Уэнделл лениво листает «Нью-Йорк пост», так и не оставив давнюю привычку читать. Он всматривается в статью о полицейском по имени Воорт, самом богатом полицейском города. Газета называет его героем с развитым чувством гражданской ответственности, наследником трехвековой семейной традиции общественной службы в Нью-Йорке. Воорту довольно легко все достается.

Так вот как выглядит это дерьмо!

Газета продолжает рассказ о том, как красив этот человек, как проворен и просвещен. Кто писал статью — его любовница?

Уэнделл читает: «Совершив экскурсию по своему историческому дому, награжденный детектив сидел в саду, прихлебывая „Лафроэг“. „Отец вбивал в меня мысль — если не отдаешь работе всего себя, то лучше не работай“».

«Мне хотелось бы заставить страдать и тебя. Чтобы ты увидал, на что похоже страдание».

— Эй, Уэнделл, Алана грозится устроить в субботу день рождения Гриссома, ему стукнет пять.

— Я пошлю подарок, но не приду.

Но Уэнделл не удивляется, услышав в этот день звонок в дверь, когда вчитывался в статью о Воорте, которую вырвал из газеты, а из интеркома доносится голос Тони. Уэнделл знал, что рано или поздно Алана вытащит его на какое-нибудь семейное торжество. Удивляет лишь одно — что у Тони в руках куртка и галстук.

— Я нашел твой размер у нас на складе, Уэнделл. Что моя сестра хочет, то и получает. А она хочет, чтобы ты пришел на день рождения Гриссома. — Через час он добавляет, ведя фургон к домику на Астория-авеню: — Можешь вернуться в свою нору завтра, но сегодня ты будешь развлекаться.

Несмотря на апрель, окна сверкают гирляндами рождественских огней, подвешенных в виде арок. По аллее к дому Аланы идут родственники с подарками, а она приветственно машет кондитерской лопаточкой. Ей весело и приятно всех видеть.

— Дядя Джонни, это Уэнделл, мой бывший учитель, о котором рассказывала. Гриссом, этот человек выдавал мне табель успеваемости, когда я была школьницей.

Уэнделлу кажется, что прошло тысяча лет с тех пор, как он был в гостях. И чувство у него такое, словно он стоит по другую сторону окна и смотрит через стекло, как поют и разрезают торт.

— Вы играете в пул, Уэнделл? Мы устроили маленький чемпионат в цокольном этаже. — Слова мужа Аланы.

— Как насчет кусочка именинного пирога? Называется «Черный лес». — Слова тети Аланы.

Собравшиеся поют: «С днем рождения, Гриссом…»

Мальчик улыбается и разворачивает подарки. Организм Уэнделла наслаждается сладостью шоколада, он впитывает его, и шоколад, кажется, через кровь проникает в сердце.

Как-то в Массачусетсе на лыжной прогулке с Марсией, вспоминает Уэнделл, он застрял на подъеме и отморозил пальцы. Потом он вернулся в домик, сорвал перчатки и поднес руки к огню. Когда стали возвращаться болевые ощущения, появилась и нервная дрожь. Как только чувствительность полностью восстановилась, руки просто горели.

Теперь Уэнделл играет с пятилетним мальчиком в шашки, читает книжку-раскладушку и чувствует, как ему сдавливает грудь и не хватает воздуха, он не может вдохнуть полной грудью.

— Эй, учитель! Помоги убрать со стола.

Праздник окончен, и мальчик спит. Взрослые вытирают стол, заворачивают остатки именинного торта, кладут в комнате мальчика новые рукавицы для софтбола и настольные игры — а Уэнделл приходит в себя.

Пока Тони надевает куртку, Уэнделл берет свежий номер «Нью-Йорк дейли ньюс». Он слишком устал и не понимает, что видит на третьей странице. Но когда ему удается сосредоточиться, ноги подкашиваются. Жуткий заголовок не меняется и не исчезает.

«Это я виноват, — мысленно кричит он. — Нет-нет-не-ет!»

Уэнделл чувствует, как оживают нервы, посылая импульсы в нервные узлы. С него градом льет пот. Нужна мощная разрядка. Похоже, все запертые внутри организма дверцы открылись, и внезапно Уэнделл растворяется в потоке концентрированной ярости, которая все это время копилась и которую он старательно подавлял.

— Бедные дети, — говорит Алана.

— Ой, парень, — произносит Тони.

Уэнделл не в силах говорить. Внутри он весь корчится от боли, и это дает толчок началу отложенной метаморфозы. Он крепко зажмуривается, словно человек в маске опять стоит около него, словно бейсбольная бита только что саданула по левой ноге и раздробила голень, а человек наклоняется к Уэнделлу и говорит, чтобы он заткнулся, не дергался и никому не говорил о случившемся.

Ноги горят от боли, голени выворачивает, внутри все пылает огнем. Только бы не вырвало.

Тони говорит, что в пять утра надо ехать в Лонг-Бич — там ликвидируется магазин и им отдадут мебель. Пора уходить, чтобы рано встать, а новости, может быть, передадут по радио, и они попробуют послушать их в дороге. Спрашивает, в порядке ли Уэнделл.

Тот едва слышит. Сердце грохочет как барабан.

— Уэнделл?

Он несколько лет не был в порядке, а сейчас мертвый встает, просыпается наконец. Никогда больше он не будет в порядке.

Уэнделл извиняется и бежит в ванную.

Мертвый вернулся.

Глава 13

Интернет — великолепное средство в помощь лгунам. Двенадцатилетний мальчик продает через Интернет «профессиональные биржевые сведения». Заключенный выходит в Сеть, чтобы предложить лесистое имение в Мэне, — оно и впрямь лесистое, но там еще и никчемное болото. Секретарша весом в двести фунтов размещает свои усовершенствованные фотографии — прыщи стерты, бедра приведены в божеский вид, сделаны пышные волосы, и все это для завлечения любовника. Сорокалетний юрист болтает с девушкой пятнадцати лет и предлагает встретиться в кино.

«Не говори маме», — набирает он на компьютере в два часа ночи в своем кабинете, а в соседней комнате спит жена.

«Я до вас доберусь» — это уже детектив из отдела по борьбе с сексуальными преступлениями из Вестчестера собирается арестовать извращенцев.

Теперь вот и Воорт сидит за компьютерной клавиатурой Уэнделла Ная — нет времени возвращаться в офис, — чтобы связаться с женщиной, которую он не может увидеть или услышать и никогда в жизни не встречал. Марсия, бывшая жена Ная, якобы ждет вопросов в монастыре в Турции. С такой же легкостью с ней можно связаться из подвала в Куинсе, где сидят хакеры.

Воорт представляет себе отвесные скалы, крест на вершине каменного парапета и гиену, рычащую на блеск молний. В голове у Воорта пение монахов сливается с кликом клавиш. Американский турист сидит на трехногом табурете, как молочница, и набирает текст на ноутбуке.

«Привет, я детектив Воорт. Спасибо, что согласились поговорить со мной».

По личному опыту Воорт знает, что откровенные моменты беседы могут дать последние нити к разгадке и обнаружению преступника. Чувствует ли себя информатор удобно? Как ведут себя он или она — хвастливо или застенчиво? Если чересчур говорлив — это внешнее проявление стресса. Теребит ли он мочку уха, когда нервничает? Поправляет ли она машинально волосы всякий раз, когда придумывает ложь?

И при отсутствии какой-либо заметной поддержки Воорту необходимо установить связь и одновременно попытаться оценить далекую незнакомку на другой стороне света — ни в коем случае нельзя ее оттолкнуть.

Он печатает: «Простите, что вам приходится узнавать о случившемся с вашим бывшим мужем таким способом».

Стараться не употреблять его имя — это будет звучать дерзко, если она ненавидит полицейских. Избегать также слов «мистер Най» — если она замкнута в себе, то эти слова будут звучать казенно и холодно.

Курсор мигает, как точка на мониторе электрокардиографа. Компьютер действует так же безмолвно, как и полиграф. Все, что Воорт знает, — это что линия на пятьсот миль тянется от Анкары сюда, где Библия встречается с «Майкрософтом», а пророк Иона с Биллом Гейтсом.

Буква за буквой, ответ Марсии обретает форму.

«Вы совершили ошибку».

«Осторожно», — говорит себе Воорт. В этот момент лучше всего рассказать Марсии о том, что случилось шесть лет назад. Но, не слыша интонации и ориентируясь только на слова на экране, ее состояние можно интерпретировать как угодно — злобное, трогательное или искреннее. По крайней мере по телефону Воорт мог бы уловить в голосе дружелюбие или заминку, сарказм, покашливание, внезапный приступ кашля.

Воорт печатает: «Вас, должно быть, расстраивает, что вы сейчас так далеко. Чем быстрее мы найдем вашего бывшего мужа, тем быстрее выясним, что произошло. Вероятно, это недоразумение, но он владеет информацией, которая поможет нам предотвратить два убийства».

Сантини сказал, что вкратце описал ситуацию Марсии — минус ошибка Воорта, — но он излагает все сначала, чтобы завоевать ее доверие и заставить почувствовать себя участницей происходящего. Два трупа. Почерк Уэнделла, похоже, идентичен тому, каким написаны записки, содержащие признание в убийствах, и черновики этих записок, найденные в квартире. Оставленные Уэнделлом улики указывают, что он, может быть, без ведома полиции, ведет собственное расследование мошенничества или каких-то дел воровской шайки.

«Но улик недостаточно, а мистер Най исчез. В записке угроза избить еще двоих в ближайшие часы».

«Это безумие», — появляются в ответ слова Марсии.

«Вы поддерживаете связь с бывшим мужем?»

«Уэнделл никогда не сделал бы такого».

«Нам надо поговорить с ним, найти его».

«Вы действительно из департамента полиции Нью-Йорка?»

Воорт посылает Марсии номер своего значка.

«Ким, это вы?»

Стоящий рядом Динс произносит:

— Черт!

«Докажите, что вы из полиции».

Воорт вздыхает.

«Я знаю, это потрясение. Мне тоже не по себе. Вы можете отключиться и подключиться через веб-сайт департамента полиции, но при этом можно потерять линию. Время поджимает. Проверьте меня».

«Не отключайся», — мысленно молит он.

«Как вы разыскали меня?» — посылает она сообщение.

«Детективы получили электронный адрес от вашей мамы, она живет в Фениксе, на Маклейн-стрит, сорок два».

«Как вы нашли квартиру моего бывшего мужа?»

«По номеру социальной страховки», — передает Воорт.

«Он снова женат?»

Мики вздыхает, а Воорт печатает: «Живет один».

«Вы — это только слова на экране компьютера. Вы можете быть кем угодно».

Она собирается отключиться, чувствует Воорт, и быстро пробует: «Можно вам кое-что предложить? Если я задам вопрос, который не нравится, не отвечайте, или если возникнут подозрения, отключайтесь. Но, ради Уэнделла, посмотрите мои вопросы».

— Отлично ведешь, — говорит Ева, а тем временем Мики массирует Воорту плечи. — Там скалы, Везунчик, — говорит он.

Марсия не отвечает.

Потом появляются слова: «Согласна, но не делайте Уэнделлу больно».

Воорта снова поражает участие, которое Най вызывает у тех, кто его знает, — по крайней мере у тех, кто в живых.

Он печатает: «Вы не знаете, кто мог избить Уэнделла шесть лет назад, до развода?»

«Он сказал, что это сделал муж какой-то женщины».

«Имя женщины знаете? Или имя мужа?»

«Нет».

«Может, знаете, на кого Уэнделл мог затаить зло шесть лет назад?»

«Он любит людей».

Мики бурчит:

— Сколько раз мы такое слышали!

— Заткнулся бы ты лучше, Мики, — говорит Воорт.

Он печатает: «Есть ли у вас хоть какая-то мысль относительно того, что он может расследовать? Мы нашли пленки с надписями „Ричи“ и „Дуги“. Не можем понять, кто это».

«Это пленки для его класса, — печатает в ответ Марсия. — Из прошлого».

«Пожалуйста, объясните».

«Пленки были ему нужны для уроков».

Воорт чувствует некоторую разрядку на том конце связи. Марсия печатает: «Он показывал классу фрагменты, а ученики угадывали тему урока. Он учил их героизму. Линдберг, полицейский Серпико, карикатурист Томас Наст — люди, которые произвели на него большое впечатление. Он говорил, что уроки напоминали кроссворды и паззлы, а складывая кусочки, лучше запоминаешь материал. Фотографировал по всему городу. Вы нашли старые пленки, вот и все, но это не преступление».

Воорт обдумывает ее слова, но упрямо отвечает: «Записки об убийствах адресованы мне, а не классу».

Длинная пауза. Потом слова: «Почему вам?»

Воорт всматривается в экран. Курсор пульсирует над вопросительным знаком. Каждый электронный бит направляет стрелу вины Воорту в грудь, и в где-то в голове начинает медленно пульсировать боль.

«Я не знаю. — Он сразу переходит к следующей теме: — Вы слышали когда-нибудь о Габриэль Вьера?»

«Нет».

«Простите, что спрашиваю, но не пользовался ли ваш бывший муж услугами проституток?»

Воорт задерживает дыхание, боясь, как бы Марсия не начала сходить с ума, но он обязан был задать этот вопрос. В комнате напряженное молчание, слышен только шорох проносящихся мимо машин. Пустые ящики шкафчика для документов открыты, как будто если они выдвинуты, то внутри магически возникнет улика.

«Никаких проституток и никогда», — холодно, как кажется Воорту, отвечает Марсия.

«Благодарю вас. За границей бывали? Пользовались услугами бюро путешествий?»

«Нет. А что такое?»

«Знаете что-нибудь о Филиппе Халле? Вам знакомо это имя?»

Пауза.

«Филипп Халл консультировал Управление образования при составлении строительного плана».

— Опять строительство, — выдыхает Воорт и просит ответить подробнее. Стоящие сзади наклоняются ближе к экрану. Они совершенно спокойны.

Долгая пауза.

— Где она там? — говорит Ева.

Вдруг на экран врывается сплошной поток букв: «Обожеперила».

«Перила? Объясните». «СломалисьвНатанХейле».

«Сломались перила? Пострадали люди?» — спрашивает Воорт.

Ответа нет.

Воорт повторяет затаив дыхание: «Кто пострадал?»

Ничего.

— Подождите, я помню, — говорит Томми Динс. — Это произошло при прошлой администрации. В школе обвалились перила. Было большое внесудебное разбирательство. Погибло трое или четверо ребят.

— А ведь у Уэнделла вроде бы был сын школьного возраста? — еле слышно произносит Воорт. — Помните, это сказала Эстель Мур.

— О, черт! — говорит Ева. — Среди погибших был их ребенок.

Внезапно на экран вновь выливается поток слов: «Привет, меня зовут Роб Вайрт, еще один путешественник. Марсия плачет. Мы стараемся ее успокоить. Оставайтесь на связи».

Воорт посылает сообщение: «Что она говорит? Передайте точно ее слова. Печатайте, как она говорит».

«Онетобожеобожебожебожебоже».

«И все потому, что я не зашел в ту квартиру», — думает Воорт.

«ОстановитеуэнделлапожалуйстанетБенБенБен».

— Мы с шефом были тогда в Куинсе, — говорит Сантини, словно объясняя, почему они не узнали мгновенно о падении перил в Бруклине.

— Пресса не раструбила об этом, потому что удалось не предавать факт огласке. Это была школа Натана Хейла? — говорит Динс.

Воорт даже и не помнит такого происшествия. Может быть, он был в отпуске. Начнись судебная тяжба, сломавшиеся перила в школе оказались бы среди новостей на день-два или чуть дольше. Но в Нью-Йорке столько всего происходит… Эта новость, вероятно, просуществовала всего несколько дней, особенно если юристы оказались умелыми и соглашение сторон помешало разоблачению.

Он печатает: «Можете ли вы попросить Марсию вернуться к клавиатуре?»

«Она в истерике».

«Можете ли передавать ей вопросы?»

«Монахи кормят ее супом».

«Спросите, было ли судебное разбирательство».

«За ужином она что-то говорила о внесудебном соглашении. Проиграть…»

Связь прерывается.

Мики бьет кулаком по столу:

— Черт!

Предметы на столе подпрыгивают, а Воорт думает, что связь со строительством и обрушение лестницы так или иначе прояснятся в ближайшие несколько часов. Но проблема во времени.

— Постарайтесь вернуть ее, — говорит Ева.

— Нам нужны все отчеты по этому плану строительства, — произносит Воорт.

Сантини и Динс уже говорят по сотовым.

— А еще нам нужны рекомендации Халла и принятые на их основании решения правления, — продолжает Воорт.

Общий читальный зал главного здания Манхэттенской библиотеки на Пятой авеню очень большой и обшит деревянными панелями, ряды ламп с зелеными плафонами освещают длинные столы орехового дерева. Исследователи сосредоточенно изучают федеральные отчеты — штатов и городского правительства. Недавние публикации доступны в печатном виде. Все остальное — документы, которым более двух лет, — микрофильмы.

И вот три года назад Уэнделл сидит в центре зала, изучая три толстых отчета. Сердце бьется учащенно, глаза болят от напряжения — он сидит здесь семь часов не вставая.

Не так уж и трудно вычислить, с чего начать поиски, раз известно, что надо искать.

— Пятнадцать минут до закрытия, — объявляет служитель, лампы мигают и выключаются.

А Уэнделл сопоставляет отчеты, делая краткие записи в перекидном блокноте.

В первом отчете отражены первоначальные строительно-ремонтные планы Управления образования, работы по которым завершились в связи с жесткой экономией.

Во втором, пересмотренном отчете установлено, работы по каким объектам рекомендовано приостановить или вывести из плана в связи с отсутствием фондов их финансирования.

Из последнего отчета Уэнделлу становится ясно, какие работы пережили сокращение, какие компании исчезли и, что еще важнее, какие сохранили свое выгодное дело, после того как Халл за взятку подтасовал демографические данные.

В этих отчетах крутится два миллиарда долларов.

Теперь Уэнделл — осведомленный горожанин. Уэнделлу пришлось потрудиться, чтобы узнать всю подноготную, и это превратило простофилю в циника. Он изучает пустые заявления председателя Управления образования, рядом лежит фотография этого высокопоставленного лжеца. «В городе свыше миллиона школьников, — говорит председатель Уэнделлу, — и свыше тысячи ста школ, в которых преподают семьдесят пять тысяч учителей. Годовой бюджет города составляет девять миллиардов долларов. Ежедневная доставка школьников на занятия обходится налогоплательщикам в двадцать два миллиона долларов ежегодно. Одно обновление школьных лабораторий будет стоить свыше тридцати одного миллиона долларов».

«И это открывает всякого рода возможности для воровства», — думает мертвый, который теперь призван жить. Два миллиарда долларов дефицита? Сколько же миллионов из них было разворовано?

Уэнделл составляет таблицу. Из первого отчета он выбирает четырнадцать крупных строительных компаний, выигравших тендеры на контракты по сорока трем объектам запланированных работ, включая ремонтные работы в школе Натана Хейла.

Ко времени составления второго отчета сорок три объекта сократилось до семнадцати, хотя работы в школе Натана Хейла все еще считались достаточно важными и оставались в плане.

Еще одно предупреждение:

— Остается пять минут!

Уэнделл завершает перечень строительных работ, приведенный в третьем отчете, и вдруг — большой сюрприз! Четыре подрядчика сохранили за собой все свои объекты за счет того, что управление исключило из плана другие — вроде школы Натана Хейла.

— Библиотека закрывается!

Уэнделл с трудом осознает, что последние читатели встают, надевают плащи и направляются к выходу. У него все время перед глазами лестничная площадка третьего этажа во время перемены. Топот ребят по ступенькам. Шумный смех.

«О, Бен! Мальчик мой, мальчик».

— Сэр, с вами все в порядке? Библиотека закрывается, пора уходить.

Спустя десять минут он сидит на ступенях библиотеки, между каменными львами, глядя то на школьников с портфелями, стремительно вырывающихся из здания, то в перекидной блокнот на названия четырех строительных компаний.

Э.Р. Эмпко.

Пи энд Пи констракшн.

Виктор Дзенски констракшн.

Тинкер энд Уэдделл.

«Я перепугал Халла, и тот позвонил юристу, с которым встречался у карусели. Потом юрист, или кто-то другой, связанный с одной из этих компаний, послал ко мне человека, держу пари».

Позвонить в полицию?

Насколько далеко может зайти дело?

Сообщить в газеты?

«У меня нет доказательств».

И кто виноват — одна из компаний или все четыре? Уэнделл, узнав из десятка книг о строительном мошенничестве, смотрит теперь на ситуацию масштабно. «Искусственное завышение цен», как он выяснил, — это когда несколько подрядчиков тайно сговариваются поднять цены на одни работы, занизить на другие, что гарантирует всем участникам большую прибыль. Завышение цен означает наем ненужных работников. Добавьте махинации с бетоном и штукатуркой и взятки людям, которые помогают вам сохранить место у общественной кормушки.

«Теперь я преподал бы своему классу урок по гражданскому праву совсем по-другому».

Уэнделл маниакально вычисляет, стараясь предугадать следующий шаг, а сам тем временем поднимает гири, ест стероиды, пробегает трусцой мили, выписывает книги по инвестициям.

Спустя месяц нового режима книга «Моя жизнь. Личный взгляд» дает Уэнделлу мысль о том, как взяться за поиски людей.

«Я непременно вычислю всю систему.

Я обязательно разрушу ее».

Посетители «Нью-Йорк таймс», которые оказываются там впервые, уходят без впечатлений от этого большого газетного центра. Фасад здания покрыт копотью, вестибюль тесный, а выражение лиц сотрудников, снующих туда и сюда, угрюмое — словно, по их мнению, они заслуживают лучшей участи. А может, на лицах написан испуг, словно газетчики боятся, что у них украдут сенсацию.

Уэнделл ждет в мраморном вестибюле возле поста охраны. Здесь нет ни стульев, ни телефонов. Нет развешанных по стенам под стеклом статей, которые завоевали Пулитцеровскую премию. Нет фонтанчика для питья. Ничего впечатляющего о газете, переместившейся в Нью-Джерси.

Эти люди выглядят более разочарованными, чем учителя в школе Натана Хейла.

— Миссис Гарсия сейчас спустится, — говорит Уэнделлу охранник, вешая трубку.

Спустя несколько минут темноволосая круглолицая женщина в джинсах и репортерской курточке цвета хаки огибает лифты и, скрипя кроссовками «Рибок», большими шагами направляется к Уэнделлу.

— Уильям Уинслоу?

— Это ведь вы делали снимки заседаний Управления образования, верно?

— У вас занятное лицо, — произносит она.

— Пластическая операция после несчастного случая.

— Пытались покончить с собой?

— Собираюсь отомстить, — говорит Уэнделл.

Она просит его расписаться в гостевой книге, и они направляются наверх.

В лифте он повторяет сказанное по телефону. Он издает маленький информационный бюллетень по образованию. Задумана серия статей о бюджетных проблемах Управления образования. Однако у него нет денег, чтобы взять на работу фотографа на весь день, и поэтому он покупает случайные снимки у профессионалов.

— Много платить не могу. Тираж всего четыре тысячи. Совсем не как у «Нью-Йорк таймс».

— Вот мои снимки того собрания.

На портативном столике расписанные по датам листки контактов. Уэнделл всматривается в контрольки снимков через увеличительное стекло. Несмотря на горе и ярость, фотографии неожиданно вызывают у него ностальгию. Он уже забыл то наслаждение, с которым когда как-то печатал их в темной комнате.

Однако краткая радость воспоминаний улетучивается, когда он видит юриста из парка.

— Можно купить копию этого снимка?

— Почему бы и нет?

— Вы подписываете, кто есть кто на снимках?

— Конечно. При публикации фотографии мы всегда устанавливаем личность людей. Имена у меня в компьютере. — Через несколько минут она заявляет: — Он юрист. Зовут его Рэдмонд Кричтон. Работает в «Тюдор, Тюдор энд Люкс» на Парк-авеню, по крайней мере работал три года назад, когда я делала эти снимки.

— Мне платить за слайд прямо вам или газете?

Миссис Гарсия делает паузу.

— Будете подписывать фото в своем бюллетене? Если да — платите газете.

Ясно как день, чего она хочет, и Уэнделл вынимает бумажник.

— Помещу фото без подписи.

— Тогда сто пятьдесят наличными, идет?

Офисы «Тюдор, Тюдор энд Люкс» отделаны в простой манере Викторианской эпохи, вызывая ощущение, словно из конференц-зала вот-вот выйдет великий Дизраэли, наденет шляпу и направится к ждущему на булыжной мостовой экипажу, а не упадет с сорок третьего этажа, что и случилось бы, если бы сегодня кому-нибудь пришло в голову выйти отсюда прямо наружу.

Низкие плюшевые кушетки в имперском стиле и мебель из мореного дуба выглядят основательно, как адмиралтейство. На гравюрах, развешанных по стенам, британские дворяне в опере и Букингемском дворце, судейские стряпчие стоят перед мировыми судьями в париках и красноречиво отстаивают государственные интересы.

Труди Осборн, исполнительный секретарь Рэдмонда Кричтона, работает с ним уже восемнадцать лет и знает все его странности, жену, любовницу и манеру носить запонки со своими инициалами, исполненные шрифтом «мистраль», а не «колонна». Она помогла ему найти общий язык с Метрополитен-музеем по вопросу о реконструкции башни Дендура, разорвать контакт с «Никкай» после обвала токийского рынка. Спокойная, быстрая и выносливая, она получает большое жалованье за предвосхищение желаний хозяина, зная, когда можно беспокоить его вопросами, а когда следует взять проблемы на себя.

В девять утра, после того как Уэнделл побывал в газете, Труди отвечает на звонок Кричтона с просьбой выслушать по телефону человека средних лет, который мнется и мямлит.

— Это… гм… Уильям Уинслоу из… гм… «Нью-Йорк пост», — слышен голос. — Мы делаем серию очерков о юристах по строительным делам. Это офис мистера Кристиансона, да?

— Кричтона, — резко поправляет Труди, разделяя естественную антипатию юристов к журналистской братии.

— Прошу прощения — ужасный почерк. Я хотел проверить, является ли мистер… гм… Кричтон юристом фирмы «Э.Р. Эмпко».

— Он никогда не представлял эту фирму, — говорит Труди, которая хорошо знает, что справки о подлинных клиентах не даются. — Мне запрещено открывать имена.

— Подождите, не та страница, — произносит мямля, и Труди закатывает глаза кверху. — Я имею в виду фирму «Виктор Дзенски констракшн». Мистер Кричтон представляет их, правильно? Сучий почерк.

— «Дзенски» представлен везде, — говорит Труди, зная, о чем речь, но уберегая эту фирму от звонка этого зануды.

— Я перезвоню, — говорит Уильям Уилсон.

«Идиот», — думает Труди, вешая трубку.

Спустя шесть часов она отвечает на звонок Джека Фейнштейна из «Пи энд Пи констракшн», который кажется более уверенным в себе.

— Мы просматриваем исковые требования к вам за три минувших года. Думаем, что, вероятно, произошло завышение цены, — ворчит собеседник.

— Дело урегулировали, — объясняет Труди этому человеку. Споры по поводу исков — дело обычное, и она вспоминает маленькую стычку с «Пи энд Пи» некоторое время назад.

— Проверю, — обещает Джек Фейнштейн.

Но так и не перезванивает.

«Хам», — думает Труди и выбрасывает его из головы.

Интернет, советуют Уэнделлу книги, может превратить застенчивую дурнушку в первоклассного следователя. Не выходя из дома, следить за людьми! Узнавать сведения об их кредитных рейтингах, водительских правах, заемных заявлениях, данные по ипотеке.

Каждую ночь после двухчасовой тренировки Уэнделл включает ноутбук фирмы «Делл», входит в базы данных и охотится за «Пи энд Пи» в киберпространстве.

Судебные процессы? Согласно судебным протоколам, за последние пять лет компания отклонила несколько исков. И в «Лексис-Нексис», базе данных газетных и журнальных статей, обнаружились факты, подтверждающие, что за последние два года главные свидетели в гражданских процессах трижды публично отказались от своих показаний.

Финансы? Старший партнер владеет домом в Ривердейле стоимостью два миллиона триста тысяч долларов, купленным за полную цену «мерседесом» и четырехцилиндровым «лендровером», а страховой полис оценивает личную собственность в доме — включая ювелирные драгоценности, живопись и старинную мебель — приблизительно еще в два миллиона.

Никаких неуплаченных долгов. Кредитный рейтинг на высшем уровне. По мнению «Нью-Йорк джорнал», «Пи энд Пи» планирует расширение.

Уэнделл возвращается к «Лексис-Нексис» и в четыре часа утра ищет пересечение «Пи энд Пи» с любой компанией или частным лицом, связанными с ними в сообщениях СМИ.

Небо за окном светлеет, когда возникает охранное агентство «Небесный рыцарь» и очерк о его недавно назначенном президенте, бывшем детективе в звании лейтенанта из департамента полиции и бывшем вице-президенте этого агентства по имени Эйден Прайс.

Глаза у Уэнделла воспалены, буквы расплываются. За последние несколько часов он влил в себя пару чашек кофе «Фолджерс», и голова гудит от кофеина, а желудок ноет от повышающейся кислотности. Он читает, что Прайс берется вести очень разные дела: разводы, охрана, обвинение в мошенничестве.

Надо поспать.

Он читает, что Прайс помог «Пи энд Пи констракшн» «убедить профсоюзных шакалов, угрожающих закрыть стройку, и заставить их отвязаться».

Необходимо лечь. Через три часа надо быть на работе.

Затем он делает прокрутку вперед и застывает, увидев высказывание Прайса для журнала «Форбс». Усталость Уэнделла исчезает. Начинается накачка адреналина.

«Я нашел тебя», — торжествующе думает Уэнделл.

«Я люблю свою работу, командир» — вот что сказал Прайс.

Бар «Поговорим» на Рид-стрит в Трайбеке окружен переоборудованными складами, дорогими ресторанами и множеством новых офисных и жилищных строек, появившихся после нападения на Всемирный торговый центр. Бар длинный и темный, стены увешаны фотографиями Роберта де Ниро, живущей по соседству кинозвезды. Четыре часа вечера — оживленное время, поскольку заканчивается работа на стройках.

— Эй, гляди, кто здесь! Сержант Тони!

Уэнделл с Тони проталкиваются сквозь шумную толпу, и Уэнделлу кажется, что его начальник знаком с доброй половиной здешних парней.

— Внимание! — кричит парень с банкой пива «Бад».

Тони привел Уэнделла, чтобы познакомить с Бобби Молдеа, который сидит в комнате возле кухни, где хлопочут несколько человек. Это темноволосый мускулистый чех в черной тенниске, в левом ухе серьга. Он играет в шахматы с толстяком в инвалидном кресле, на руках у калеки красуются вытатуированные слон и ладья. Молдеа шумно прихлебывает молоко из высокого стакана с кубиками льда.

— Это тот самый, насчет которого ты мне звонил, Тони? — говорит он, когда Тони и Уэнделл садятся. — На вид слишком старый для начала новой жизни. Сколько тебе, Уэнделл? Тридцать шесть?

Уэнделл сует ему под столом купюру, а Тони тем временем говорит:

— Не будет работать как надо — выгони.

— Если бы мы так делали, то потеряли бы десять процентов своих должников. — Бобби ухмыляется и ходит слоном. — Шах тебе, говнюк, — говорит он человеку в инвалидной коляске.

Толстяк тут же передвигает ладью.

— Нет, это тебе шах, засранец, — говорит он, ухмыляясь.

— Дам тебе работу, Уэнделл, но дерьмовую. В конце дня мышцы будут разрываться от боли. Таскать железяки, возить мусор. Работу, которой займешься, обычно дают детям.

— Я буду усерден, мистер Молдеа, — кивает Уэнделл, изучая новый профсоюзный билет, выписанный на имя Уэнделла Наста. Книга «Как выследить почти любого» научила его, как жить с фальшивым свидетельством о рождении и карточкой социальной страховки, как избежать обнаружения, пока вовремя платишь налоги по счетам.

Он уже собирает удостоверения на случай, если позже они ему понадобятся.

— Мистер Молдеа, я надеялся работать на Манхэттене.

— Шах и мат тебе, жалкий долбаный урод, — говорит Бобби, принимая купюры, которые Уэнделл снова ему протягивает. — Нет проблем.

— Я хочу работать в школе на Вашингтонских высотах.

— Это не сразу. Может пройти несколько месяцев, прежде чем ты окажешься там, — отвечает Бобби.

— Тогда верни ему деньги, — говорит Томми.

— Эй, послушай, это же увольнение. Парни обычно задерживаются на работе дольше! Хочешь, чтобы я дал кому-то пинком под зад?

— Кувейт-Сити, — говорит Тони. — Приходят всякие куриные головы. — Тони притворно ноет: — «Тони, Тони, мне деньги зажали!»

— Я же сказал: подожди маленько. А пока я его пристрою куда-нибудь. Идет?

Ожидание длится восемь месяцев, но все-таки Уэнделл получает назначение и становится чернорабочим на строительстве новой школы Дэвида Динкинса. Из-за значительных и дорогостоящих отсрочек стройка еще только начинается. Оказывается, какие-то недочеты в первоначальных планах архитектора были — к выгоде «Пи энд Пи».

Уэнделл, наемный работник «Пи энд Пи констракшн», обводит взглядом огромный котлован. Ревут бульдозеры, громыхают грузовики с цементом, клепальщики работают с паяльными лампами, и на фоне солнца летят искры.

— Эй ты! Что стоишь как неживой? Продолжай работу, — приказывает прораб.

«Я здесь, — думает Уэнделл. — И что же мне дальше делать?»

Глава 14

— Я вспомнил, где слышал раньше ваш голос, — говорит Уэнделлу Эйден Прайс в своем кабинете шестнадцать месяцев спустя.

В эту минуту страх Уэнделла настолько велик, что самообладание у него на грани отсутствия. Жом мочеиспускательного канала ослабевает, и он чувствует, как растекается горячая струйка мочи. Спина мокрая от пота, а сам Уэнделл даже и не заметил, когда стал потеть. Яички мелко дрожат и бьются о ляжки.

— И где же это было? — собрав все свое самообладание, ухитряется он задать вопрос, и голос вроде бы даже звучит обычно, а инстинкт самосохранения удерживает и не дает ринуться к двери или рвануть крышку дипломата.

«Я никогда не сравняюсь в быстроте реакции с этим человеком».

Прайс тычет в воздух и, по-видимому, не замечает страха, который творит.

— Вы читали заупокойную молитву на похоронах жертв налета на Всемирный торговый центр, правда? Только где это было? В соборе Святой Марии? В Куинсе?

— Нет, не там.

«Собираясь сказать „да“, напомнил себе Уэнделл, придерживайся первоначальной легенды. Не сообщай подробностей, которые можно проверить». Он был в Куинсе.

Опубликованная издательством «Норд-Пойнт пресс» книга «Переговорные стратегии» предостерегает: «Не позволяйте оппоненту выводить вас из равновесия. Подобная тактика древнее трактата „Искусство войны“ Сунь-Цзы. Ждите нестандартной проверки, выпадов, лжи, откровения. Мотивы поведения другого всегда неизвестны, но умейте твердо придерживаться своей линии».

Уэнделл не в силах сдержать дрожь в голосе, но зато лжет он вдохновенно, зная, что ответ должен объяснить причину этого расстройства.

— Я читал заупокойную молитву по своей невестке, но это было в Тампе. Она пришла в Торговый центр к подруге, когда врезался первый самолет.

Улыбка исчезает с лица Прайса, он неподдельно краснеет и выглядит смущенным. Его переполняет сострадание.

— Простите, святой отец. Я никогда не был в Тампе.

Тема о голосе Уэнделла исчерпана, как будто ее и не было.

Эти жуткие похороны, вспоминает Уэнделл, когда разговор возобновляется, шли несколько месяцев. Церкви и синагоги по всему городу каждый день были заполнены скорбящими. Заупокойные службы шли бесконечно. Страшной особенностью тех дней являлась нехватка катафалков и гробов и еще отсутствие трупов. Погибли тысячи людей, а хоронить было почти некого.

Но теперь, роясь в памяти, Уэнделл понимает, что его ложь принесла неожиданную выгоду — не только переломила подозрение Прайса, но и обратила его в раскаяние. Шеф охранного агентства отходит от стола, в верхнем ящике которого, как написано в «Знатоке вин», он держит оружие.

— Может быть, выпьете воды? — спрашивает Прайс. — Наверное, вы даже не обедали. Я могу распорядиться.

Отодвигая стенную панель, Прайс стоит спиной к Уэнделлу. Тот видит поблескивание бутылок и серебряного ведерка для льда.

— Я бы убил всех этих ублюдков, воздушных пиратов. А у вас с невесткой были хорошие отношения?

— Потеря кого-то близкого — это худшее, что можно вообразить, — говорит охваченный горем Уэнделл.

— У меня есть «Столи» и «Мэйкерс Марк», что угодно?

— Хорошо бы просто воды.

Это шанс, понимает Уэнделл, наблюдая, как Прайс останавливается у мини-холодильника, чтобы достать пластиковую бутылку аквафайн.

Но вторгается горе, и на Уэнделла накатывает шквал парализующей муки, когда он мысленно видит на баскетбольной площадке своего Бена, — это был последний раз, когда он пришел посмотреть на мальчика. Уэнделл вспоминает долговязого игрока. Парень не умел вести мяч и полагался на бросок двумя руками. Уэнделл видит себя за оградой — как смотрит на промах Бена, как уходит, пока раздосадованный сын не узнал его, и мельком замечает бродячую кошку, кинувшуюся с тротуара под ближайшую припаркованную машину.

Даже животные сторонились его тогда.

— С вами все хорошо, святой отец?

Он выпивает полстакана. Прайс стоит так близко, что Уэнделл чувствует запах одеколона. На короткое время спас умный ответ. Но в жизни мертвые не возвращаются, понимает Уэнделл, они приходят лишь во снах.

Формальная проверка охранника показала Уэнделлу, что его ждет после полуночи — повезет ему или нет, — но это будет не удовлетворение от мести, а бесконечное изнуряющее горе.

— Я не из тех, кто подставляет другую щеку, — говорит Прайс, когда телефонный звонок призывает его обратно к столу. — Угощайтесь еще. Да? У меня встреча, — говорит Прайс в трубку. — Нет, был включен матч «Метсов», а не «Новости». Помедленнее. Расскажите, что произошло. — Он бросает Уэнделлу: — Это займет лишь минуту, — и паническое гудение из трубки медленно, но верно возвращает внимание Уэнделла в кабинет. — Я сказал, успокойтесь, — говорит Прайс.

Он машет рукой в сторону бара с напитками и тычет указательным пальцем в рот, словно говоря: «И перекусите».

Внезапно он кажется удивленным:

— Конрад как его? Что, по его словам, сделал учитель? Подождите. — Повернувшись к Уэнделлу, Прайс произносит: — Вас не затруднит подождать минутку снаружи? Будьте как дома — пользуйтесь телефоном или… — А затем хмурится, изменяя решение и полностью преображаясь: — Впрочем, останьтесь здесь. Не такая уж тут и крупная сделка.

«Он испугался, что я узнаю лишнее. В приемной никого, и никто не помешает мне подслушать».

Уэнделл ставит стакан на стопку бумаги, не спеша идет к полкам и притворяется, что рассматривает книги. Телефонный собеседник продолжает говорить, а он вновь садится, открывает дипломат и трогает рукоятку пока еще молчащего «глока». Отстегивает клапан отделения, в котором лежит пистолет.

— Что-то я не понимаю, — говорит Прайс. — Кто ведет следствие — он или полиция? Потому что он не мог вести следствие из туалетной кабины на Центральном вокзале.

По ответному бормотанию Уэнделлу кажется, что собеседник Прайса остается при своем мнении, но дерзкое выражение лица охранника не меняется.

— Чего же вам надо? — с глубоким вздохом произносит Прайс.

Маслянистое ощущение «глока» и запах кокосового масла — его Уэнделл чувствует с детства, когда разволнуется. Он даже на мгновение ощущает вкус «скиппи». Во рту пересыхает.

Прайс ожесточенно трясет головой:

— Шесть лет назад вы перешли пределы допустимого и сейчас делаете то же самое.

Прайс поворачивается на вращающемся стуле к окну. Спинка стула загораживает Уэнделлу обзор, но он видит отражающийся в стекле профиль.

Приглушенно, но внятно Прайс говорит:

— Говорите, что я не слушаю. Вы в стороне от разработки всего дела и даже подумываете смыться? Суть не в том, что говорят полицейские, а в том, что они могут доказать. А если бы могли доказать, то не просили бы помощи.

Уэнделл наклоняется и бросает взгляд под стол Прайса с целью убедиться, что там нет пса.

— Тогда сажайте Арлину и близнецов на самолет, и пусть они летят к вам на ранчо, — говорит Прайс в трубку и, поворачиваясь на стуле, встречается в окне со взглядом Уэнделла. Крутит указательным пальцем у виска, словно желая сказать: «С какими же тупицами имею порой дело!» — Прайс добавляет: — Послушайте, если ваши парни на месте, ему понадобится тогда подложить вам в автомобиль чертову бомбу. Приеду попозже, и обещаю, что мы остановим, — он напускает тумана, бросая взгляд на Уэнделла, — вашего… гм… мужа. — Вешая трубку, Прайс говорит: — Это клиентка из Скарсдейла. Ей угрожает муж, а местные копы обвиняют ее в… — и обрывает фразу, видя направленный на него «глок».

Прайс издает неподдельно довольный смешок. По лицу медленно расплывается улыбка.

— Ну и священник!

По крайней мере внешне он сохраняет самообладание.

— У тебя есть чувство юмора, командир. Да и хирург чертовски хорошо поработал над лицом. Старался день и ночь.

— Мне всегда хотелось знать, позвонил ли вам Кричтон шесть лет назад. Сейчас его уже нет, он умер от рака.

— Кто такой Кричтон? Телемаркетеры! Кто дает им наши телефоны? Вот что я хочу знать!

— Сколько охранников в Ривердейле, мистер Прайс?

— Я думал, мне знаком твой голос, но я слышал его всего пару минут, если понимаешь, что я имею в виду.

Прайс откатывается к столу, а руки скользят по крышке, словно ищут себе место.

— И потому думал о заупокойной службе, о храмах. Я думал…

— Стойте.

Теперь Уэнделл спокоен, но с уголка левого века свисает капелька пота и попадает в глаз. От жжения глаз слезится, и Уэнделл закрывает его. Хочет потереть, но знает, что лучше этого не делать.

Правая рука Прайса все еще на столе, но совсем близко от края.

— Что это за крупную сделку собираются провернуть? — спрашивает Уэнделл.

— Ты приложил к ней немало усилий — как говорится, хоть день, да мой! — Подушечки пальцев касаются крышки стола, и ладонь исчезает из вида при словах Прайса: — К тому же ты потерял бдительность, командир.

Уэнделл стреляет поверх плеча Прайса, слышит треск выстрела, и пуля проходит сквозь толстое стекло, на котором появляется паутина трещин, а Уэнделл уже целится Прайсу в лицо.

Но Прайс распрямляется, руки подняты вверх — готов к взаимодействию.

Он даже чуть откатывается от стола, словно эти несколько трогательных дюймов являются победой Уэнделла. Прайс просто не замечает его метаморфозы.

— Как ты разыскал Габриэль? — спрашивает Прайс, возобновляя разговор. — Чертовски было трудно откопать ее, да? Я бы взял на работу парня вроде тебя.

— Что за сделка?

— Когда мой племянник командует мной, то произносит: «Сначала говорит Саймон». Их нельзя не любить. Ребят.

— А моего сына ты убил.

Кто из них выживет в конце концов, Уэнделл узнает из поскучневших глаз Прайса.

— Уборщики в смежном офисе, командир.

Палец Уэнделла чуть дрогнул, и Прайс быстро говорит:

— Что получу, если скажу тебе? Я оставил тебя в живых, а ведь ты тот, кто угрожал Халлу.

— Я ему не угрожал.

— Нет? — хмурится Прайс. — Значит, меня неправильно информировали. Сказали, что знаешь о секретарше, которую Халл имеет. Ты требовал денег, и у тебя были снимки.

— Никто тебе этого не говорил.

— А ты прав. Послушай. — Прайс вздыхает. Теперь он будет говорить напрямик. — Наш друг в Ривердейле знает, что ты не в курсе целой системы, которая ищет тебя. Парни в барах и в комнатах «Скорой помощи», сторожи на стоянках. Это система, Уэнделл, и все в ней — даже не зная друг друга — понимают, что если отыщут тебя, то окажут любезность людям, которые непременно их осчастливят.

— Спасибо за предупреждение.

— Даже если первой тебя возьмет полиция, все равно до суда не доживешь, — логично говорит Прайс. — Ты даже и не узнаешь, что произошло. Извини, что причинил тебе боль, — говорит он, — но я сказал им, что ты не представляешь угрозы. Они хотели, чтобы я шесть лет назад сделал с тобой еще что похуже.

— Расскажите мне о сделке.

Вставая и чуть двинув бедром, Прайс откатывает стул назад. Это освобождает пространство вокруг рук.

— Я в жизни не сделал ребенку больно, — с гордостью говорит Прайс.

— В школе рухнула лестница.

— А-а-а-а. — Несколько секунд Прайс думает и, кажется, принимает решение. Задумчиво поскребывая подбородок, он говорит: — Слушай, брось это дело. Что ты скажешь сотне, нет, двум с половиной сотням…

Прайс двигается так стремительно, что пуля Уэнделла свистит там, где его уже нет. Прайс падает за стол, а Уэнделл прыгает влево, но тренировки маловато. Да, Уэнделл стреляет и перемещается, но он не профессионал и к тому же возбужден. Он слышит треск фаянса на книжных полках. Затем раздается выстрел и что-то сильно ударяет Уэнделла в правое бедро, отбрасывая назад и опрокидывая, но он продолжает вести огонь. Боль разрастается, и он видит в окне отражение Прайса.

Прайс перекатывается по ковру, и звучит еще один выстрел.

Уэнделл стоит на коленях и щелкает курком — патроны кончились.

Он знает, что пропал, и в то же мгновение понимает, что здесь и умрет. Слишком он медлителен. Но через мгновение Уэнделл осознает, что выстрелов нет.

Прайс лежит на ковре возле собачьей игрушки.

Уэнделл слышит булькающий звук, напоминающий бурление воды в рыбьем садке.

И тогда он слышит, как Прайс говорит, и голос его пронизан болью:

— Чертов рикошет.

Двигаться тяжело. Оттолкнувшись от пола, Уэнделл поднимается. Вскрикивает и роняет пистолет. На стене кровь. Он замирает на какое-то время от головокружения, но потом справляется с ним. Под брюками по ногам стекает теплая жидкость.

Прайс косится на врача, лежа на полу посреди пропитанных кровью бумаг.

— Как со скалы скользишь, сука. Срикошетило от пола. Смешно.

Изо рта вырывается поток крови. Прайс заходится в кашле и начинает дрожать. Тело подергивается, а затем обмякает.

Уэнделл наклоняется к нему и видит, что Прайс не дышит.

«Парни в комнатах „Скорой помощи“», — вспоминает он слова Прайса, но Уэнделл вовсе не намерен туда идти.

Внезапно его начинает разбирать смех — вспоминается строка из книги «Кроун паблишерс» «Твоя крупная сделка»: «Ждите неприятных сюрпризов».

«Что ж, — думает Уэнделл, — болит сильно, однако в прошлый раз я мог передвигаться. Крови много, но это не значит, что рана серьезная. Я всегда подозревал, что сегодняшний день для меня добром не кончится».

Рассуждает он здраво, хотя и пошатывается, а когда выглядывает за дверь, то в смежном офисе никого не обнаруживает; нет также и принадлежностей для уборки, мешка или куртки, которые могли бы оставить люди, которых что-то заставило поспешно скрыться. Верхние лампы освещают пустые кабинки. Уборщиков еще нет, но Уэнделл понимает, что они скоро появятся. Вернее, могут появиться в любую минуту.

«Мне надо написать новую записку. Если Воорт знает, кто я, то нельзя оставлять оригинал.

Мне надо подумать».

Чувство законченности возникает, когда на столе среди мешанины из папок и крови обнаруживается чистый лист бумаги. Уэнделл берет фломастер из кофейной кружки Прайса, которую тот использовал как стаканчик для карандашей.

Теперь уже не важно, оставит ли он отпечатки пальцев, или волосы, или еще что-нибудь, из чего можно извлечь ДНК.

Записка, которую он кладет в конверт делового стиля, самая короткая. Клей на клапане конверта слегка горчит, словно у Уэнделла изменилось вкусовое восприятие.

На конверте он пишет: «Воорту», — и кладет его на расчищенное место.

Двигаясь так быстро, насколько позволяет боль, он идет в ванную комнату Прайса и моет руки и лицо, после чего перевязывает бок полотенцем и закрепляет его ремнем. Давление на рану вызывает боль, но, похоже, кровь остановить удается.

«К тому же мне и надо-то пройти всего три квартала».

В большой комнате он берет свой плащ, и вскоре отец Дэли, пошатываясь, выходит из офиса. Увидев, что из лифта появляется бригада уборщиков, он кивает двум мужчинам, которые катят по коридору голубой пластиковый бак со швабрами и метлами и слушают по транзистору бейсбольный матч «Метсов». Мужчина повыше произносит: «Падре». Тот, что пониже, вытирает бумажной салфеткой красноватый соус с формы цвета хаки. На кармане изумрудным цветом вышито «Хуан».

Минут через десять-пятнадцать, прикидывает Уэнделл, они войдут в офис Прайса. Если они нелегалы, то позвонят в Службу спасения.

Теперь боль в боку расходится по всему телу. При каждом шаге горячая волна обжигает ногу.

Уэнделл нажимает в лифте кнопку «вниз», и в эту минуту транзистор в холле сообщает, что «Метсы» выигрывают со счетом 3:2.

«Но всякое может случиться», — говорит диктор.

«Меня ищет весь город. Риск — вот что отделяет живого от мертвого», — думает Уэнделл.

21.51.

В Линкольн-центре заканчиваются первые вечерние пьесы, концерты и танцевальные представления. Все еще очень жарко, и толпа нарядных любителей искусства расходится во все стороны через площадь из нескольких выходов комплекса, направляясь к Бродвею или Колумбус-авеню, к ресторанам, станциям подземки или стоянкам машин.

Приятный городской вечер.

Воорт и Мики проталкиваются мимо фонтана к входу в театр «Вивиан бомон», что по ту сторону площади. Огромные застекленные афиши извещают о сегодняшней пьесе «Майкл и Мара» — на них изображены супруги средних лет, которые приветственно машут друг другу, а два мальчика школьного возраста смотрят на них.

Вызванный по пейджеру не кем иным, как мэром, председатель общественной школьной системы якобы ждет в кабинете администратора театра. Мэр посоветовал доктору Мартину С. Олсо оставаться на месте, пока не прибудут детективы.

— Везунчик, — говорит Мики, — если тебя вышибут с работы, я тоже уйду.

— Скажи им это, и они уволят меня еще быстрее.

— Мы не нуждаемся в них, мы люди богатые. Уйдем на покой. Или вместе окунемся в бизнес.

— Мы и так вместе в бизнесе, — отвечает Воорт, растроганный верностью Мики. — Это мой собственный бизнес — ему триста лет.

Настроение у людей вялое. Никакого ощущения, что в ближайшем будущем их ждет что-то более серьезное, чем транспортные пробки. Некоторые, узнав Воорта, хмурятся или замедляют шаг, но никто не заговаривает с ними, пока они проталкиваются ко входу.

Воорт и Мики предъявляют удостоверения охраннику, и их тут же проводят через два покрытых ковром лестничных пролета вниз в маленький кабинет позади театральной кассы. Председатель, которого Воорт видел по телевизору, поднимается из-за стоящего в углу стола. Это высокий мужчина с густыми, коротко подстриженными пшеничными волосами, на нем простой бежевый костюм. Очки для чтения в черепаховой оправе подчеркивают голубые глаза и чуть расширяют его прямоугольное лицо, похожее сейчас на лицо патриция, однако с возрастом оно вытянется и будет напоминать морду гончей.

Рукопожатие официальное и несколько сдержанное. Кроме того, присутствие Воорта означает для доктора Олсо возможный скандал.

— Я отправил жену домой. А это Робин Таунли из нашего строительного отдела. Я послал за ней после звонка мэра. Она знакома с деталями наших планов капитальной реконструкции, и ее знания могут сберечь вам время.

Женщина, которой, на взгляд Воорта, лет тридцать, словно только что пробудилась ото сна — взъерошенная, свежая и розовая. Мешковатые черные брюки и такая же курточка своим покроем и цветом акцентируют здоровый феминистский образ жизни. Рыжая челка, зеленые глаза, тонкое серебряное ожерелье. Приятный запах пудры.

— Я захватила с собой все три отчета. Мы можем все проверить, если понадобится.

Комната маленькая и без излишеств: окон нет, струганый сосновый стол, три черных шкафчика для документов, мягкий стул Робин. В воздухе стоит запах кофе и мебельной полироли; чувствуется, что в комнате давно и много курят.

— Мы разработали самую большую программу школьного строительства, рассчитанную на целое поколение, — говорит председатель Олсо так, словно объем программы может оправдать промахи.

— Давайте надеяться, что все эти неприятности никак не отразятся на вашей программе, — говорит Воорт.

— Ваши слова да Богу в уши, — произносит Робин.

Воорт переходит к делу, объясняя, что сейчас предположения о мотивах поведения Уэнделла крутятся вокруг пересмотров плана и того обстоятельства, что из-за этих пересмотров ремонтные работы в школе Натана Хейла были отложены.

— Пока вы сюда ехали, в «Новостях» рассказывали о его сыне, — говорит Робин. — Моему малышу два годика. Даже вообразить не могу, что такое потерять ребенка.

— Мы хотим знать, какие подрядчики получили самую большую выгоду от пересмотра плана, — поясняет Воорт. — Возможно, Уэнделл винит их за случившееся. Но это совсем не означает, что они виновны. Это просто означает, что он так думает.

Председатель приосанивается и садится прямее.

— Эти планы были пересмотрены только после получения вводных от директоров и школьных отделов, а также после общественных слушаний, — говорит он. В голосе появились оборонительные нотки.

— Я признаю ваши слова, сэр, и надеюсь, что подрядчики непременно окажутся честными.

Если бы пленки Уэнделла не были настоящими, то…

— Робин? — говорит председатель, предлагая ответить на вопрос.

— Ну, я не уверена, что вы имеете в виду под выгодой, потому что ни у кого из подрядчиков не появилось новых объектов, — говорит она, — но некоторые сохранили свои крупные объекты. Им повезло.

— Чисто случайно, — говорит Мики.

— Спокойнее, парень, — говорит Робин, которая легче, чем ее начальник, справляется с ситуацией, когда ей бросают вызов. — Наш строительный отдел осуществляет надзор за работами, как вам известно.

— Тогда откуда же такой огромный дефицит?

Председатель вздыхает. В двухтысячный раз ему задают один и тот же вопрос, предполагает Воорт.

— Первоначальная стоимость контрактов оказалась выше, чем мы ожидали, даже после конкурса предложений по ценам. Рост затрат на трудовые договоры. Задержки, стоившие нам до двадцати тысяч долларов в день. Проблемы юридического характера. Моя предшественница никогда не признавала всего этого. Ее люди просто переносили все виды дефицитов в очередной годовой бюджет.

— Игнорировала их, хотите сказать, — говорит Воорт.

Председатель снова вздыхает.

— Послушайте, прежде чем сократить нашу строительную программу, я ликвидировал снабжение, штаты и часть программ. За последние пять лет цены выросли во всех областях экономики. Но когда это касается школ, люди скандалят.

— Особенно когда исчезают миллиарды, — поясняет Мики.

Детективы договорились между собой, что сегодня он будет, если необходимо, злым полицейским, а Воорт — хорошим.

— Почему это получается, что я всегда «злой»? — спросил Мики.

— Потому что это для тебя естественно.

— Моя жена говорит то же самое.

Воорт вежливо спрашивает:

— Скажите, а при какой-нибудь внутренней проверке счетов не обнаруживалось других расхождений? То, с чем разбирались сами, без полиции?

Робин качает головой:

— Проверки всегда носят открытый характер.

— Шесть лет назад вы сократили план. Дало ли это возможность справиться с первоначальным дефицитом, или эта проблема так и не разрешилась?

У председателя несчастный вид.

— Состояние экономики ухудшается, поэтому необходимость поиска способов снижения затрат сохраняется.

«Особенно если продолжается массовое разворовывание».

— Есть ли какая-либо связь между компаниями, сохранившими свои подряды, и невероятным ростом стоимости работ?

Председатель и Робин обмениваются взглядами. Робин отвечает:

— По моему разумению, да. Но позвольте объяснить меры предосторожности, которые мы предпринимаем из-за того, что на этапе разработки не всегда точно представляем себе, каковы будут затраты. Управление образования нанимает архитекторов, которые приходят с планами, а наши собственные инженеры составляют технические условия. Затем заинтересованные подрядчики изучают эти технические условия и представляют официальное предложение общего объема затрат. Они не в курсе дел, пока не укомплектованы технические задания. Они не могут повлиять на их составление.

— Благодарю за объяснение, Робин. Как вы считаете, кто из основных подрядчиков сохранил большую часть крупных объектов в пересмотренном плане?

— «Виктор Дзенски», «Э.Р. Эмпко», — перечисляет она, глядя вверх, чтобы сосредоточиться, и показывая изгиб нежной шеи. — «Пи энд Пи».

— А кто из тех, кто работал по проектам, в дальнейшем поднял цены, и они оказались выше тех, что предусматривались?

— «Дзенски» и «Пи энд Пи». Но мы не передаем им деньги. Система издержки и противовесов распространяется и на нас и предотвращает бесконтрольную утечку денег.

— Разработано довольно хорошо, — говорит Мики, делая пометки.

— Любопытно, — невозмутимо продолжает Воорт. — Вы только что вспомнили несколько компаний, а пережила ли хоть одна новый, надвигающийся раунд сокращений?

— Официально еще никаких новых сокращений нет, — прерывает разговор доктор Олсо, — и я не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Мне казалось, что вы интересуетесь тем, что произошло шесть лет назад.

— Нас интересует то, что происходит сегодня.

— Если можно, без протокола…

— Мы не из болтливых.

— Сейчас, в самом разгаре переговоров, которые управление ведет по новейшим способам урезаний, любая утечка информации может стоить нам десятки миллионов долларов.

— Заденет интересы торгующихся сторон — вы это хотите сказать, — говорит Воорт.

— Я просто не могу понять, как переговоры, о которых и речи не было шесть лет назад, могут быть связаны с бывшим учителем.

— Ну, если там есть мошенничество, мы сможем его раскрыть и раскрутить до момента, когда все началось. Позвольте уж нам судить.

Председатель удрученно качает головой:

— Хотел бы я быть не связанным в данном отношении. Мне хочется помочь, но я должен помнить о детях. Не знаю, как там все происходит при обеспечении соблюдения законности, но в образовании не следует объявлять новости раньше времени, если не хочешь неприятностей.

— Да и у нас то же самое, — соглашается Воорт. — Но мы не проговоримся.

— К несчастью, утечка всегда начинается с доверия. Откровенно говоря, я слежу за историей с Уэнделлом по выпускам новостей, и, по моему разумению, все это вышло из-за вашего промаха, мистер Воорт, а не из-за какой-то нашей ошибки.

— А мне сдается, что компания, с которой вы сейчас ведете переговоры, одна из названных Робин. Сэр, у нас есть свидетельства, что кто-то крутится вокруг ваших проектов и логической точкой отсчета являются люди, которые сделали на этом большие деньги. Я пока никого не обвиняю. Но неужели вы и дальше намерены покрывать их?

Звонок по «горячей линии» Воорта.

У председателя жалкий вид.

— Мне надо переговорить об этом с мэром, — произносит он. — Через час смогу дать вам ответ, но до этой беседы хотелось бы узнать, как все это соотносится.

— Мы не можем позволить себе потерять час.

— А я могу.

20.23.

— Хорошо смотришься по телевизору, — говорит Камилла по сотовому. — Если тебя уволят, есть перспективы в Эн-би-си.

— Что ты откопала? — спрашивает он, оценив ее легкий тон.

— Знаешь, любимый, если тебя выгонят, ты всегда сможешь уйти в прессу.

Воорт стоит в пустом коридоре, за дверьми театрального офиса. Уборщики чистят пылесосом ковер, вытряхивают урны. Мики все еще говорит с доктором Олсо и Робин, пытаясь убедить их открыться.

— Камилла, да скажи же, что ты обнаружила.

— Твои кузены раздобыли в «Тюдор, Тюдор энд Люкс» списки клиентов, о которых мы не знали. Юристы для разнообразия пошли на сотрудничество. А еще партнер, который осуществлял работу, умер от рака несколько лет назад. Его звали Кричтон.

— А клиенты?

— «Пелхэм-шиппинг», «Эксесс компьютерс». «Пи энд Пи констракшн».

— Любимая, — произносит Воорт, пульс у него учащается. — Может быть, это возможность остановить его, спасти людей.

— Неповторимый, — отзывается Камилла. — Но постой. «Пи энд Пи» подняла шум, потому что «Таужит» попробовала сделать шоу из строительного мошенничества и федеральных контрактов несколько лет назад. Я позвонила своей старой дублерше, Сьюзен Митчелл, и оказалась права. В девяностые «Пи энд Пи» вела несколько крупных объектов. Я проследила связи Филиппа Халла с «Пи энд Пи». Ничего. С Габриэль Вьера тоже ничего.

— «Пи энд Пи» признали виновной в мошенничестве? — В голове у Воорта затикало.

— Одни голословные заявления. Взятки инспекторам. Отпугивание конкурентов. Но ни единого доказательства.

— Кто вел расследование?

— Юстиция. Федеральное управление жилищного строительства. Ну еще мы, телевидение. Сьюзен сбросила мне файл по мейлу. Можно было бы начать судебный процесс, если его использовать. Он сейчас передо мной на экране.

— Любую награду, какую захочешь, милая.

— Любую?

— Только не проси, чтобы Джулия уехала.

Вздох.

— «Пи энд Пи» принадлежала отцу и сыну, пока Роберт-старший не покончил с собой в девяносто шестом в Ривердейле, в возрасте шестидесяти одного года. Очевидно, неплохое здоровье. Он завел «лексус» и слушал по радио Аймуса, пока его не занесло. Никакой предсмертной записки.

— Это шоу могло любого довести до самоубийства, — говорит Воорт и повторяет: — Ривердейл… — вспоминая папку с таким же названием, которую Уэнделл оставил в своей квартире. — Камилла, кто принял компанию?

— Роберт-младший занялся после этого стройками на Манхэттене, вступил в эксклюзивные городские клубы. Обзавелся влиятельными друзьями. Поддерживал деньгами благотворительные общества и всяких кандидатов. За пару лет компания выигрывает контракты в даунтауне, но, как и в Бронксе, их проекты всегда отмечены запредельной стоимостью и проблемами с законом, которые решал наш знакомец, ныне покойный юрист Кричтон. Судьи самоустраняются от судебных разбирательств. Конкуренты перестали бороться с «Пи энд Пи» из-за цен на выполнение подрядов. Одно из дел все-таки дошло до суда, и истец возмущался по поводу судебных издержек.

— «Пи энд Пи» выиграла, яснее ясного, — сухо произносит Воорт.

— Несколько лет назад компания стала расширяться, получать более крупные проекты — например кондоминиум в Ист-Виллидже. Ходили слухи о связях с мафией, но ничего доказать не удалось ни Министерству юстиции, ни «Нью-Йорк таймс». Ты ведь знаешь, что они говорят, Воорт: «Где дым, там ничего не видно».

— Как это люди сохраняют свои контракты?

— Последний из контрактов я проверила, слухи опровергнуть невозможно. Нужен адрес Роберта в Ривердейле? Он живет на Бошат-авеню…

— Как его фамилия?

— А разве я не сказала? Пи означает Прист. Роберт Прист.

— У меня звонит телефон… Воорт!

— Мы нашли третьего, — говорит Сантини.

Воорт крепко зажмуривается.

— Это Эйден Прайс из охранного агентства «Небесный рыцарь». По-видимому, убийство произошло в офисе, я еду туда. Уборщики вызвали полицию. Считают, что видели уходящего убийцу. Сказали, что парень шел как-то странно, словно раненый. Детективы из один-семь там. Присоединитесь ко мне?

Куда ехать — в Ривердейл, к Роберту Присту или на место преступления? Нельзя ошибиться.

— Уэнделл оставил записку? — спрашивает Воорт.

— Ее сейчас вскрывают. Я держу с ними связь. Хотел поговорить с вами, Воорт. Я знал Прайса, когда он был простым полицейским. Всем всегда казалось, что руки у него замараны.

— Дело не в этом. — Воорт переключается обратно на Камиллу и говорит: — Можно тебя попросить? Используй свою компьютерную смекалку и свои контакты и погляди, нет ли связи между «Пи энд Пи» и «Небесным рыцарем» и его президентом Эйденом Прайсом. — Воорт произносит это имя по буквам.

— Я тружусь на тебя больше, чем на бывшей работе.

— Но у меня бонусы получше.

— Хм… Что правда, то правда.

«Меня беспокоит что-то из того, что сказал председатель, но это не связано с „Пи энд Пи“; так что же это?»

Сантини возвращается на связь, извещая о себе вздохом.

— Похоже, ты заработал очко, Воорт.

— Что говорится в записке?

— Ну, есть очередная кассета — на ней разговор Ричи с проституткой; он говорит, чтобы она удовлетворила парня, но денег с него не брала, а на конверте единственное слово: «Воорту». И там листок, а на нем черным фломастером крупно нарисована пятерка с плюсом. Вот и все.

— Удвойте силы наших ребят и бросьте на проверку комнат «Скорой помощи». Передайте по факсу старое фото Уэнделла и новый фоторобот.

— А я в школе всегда получал тройки. Похоже, вас вроде как освободили. Но я ничего не понимаю. Вы устанавливаете его личность, а он ставит вам за это пять с плюсом?

— Это болезненное. Пока он хочет, чтобы мы его схватили.

Но несмотря на разочарование, Воорт ощущает едва уловимую вспышку гордости — так обычно бывало, когда в школе он получал за контрольную высокую оценку.

«Какое-то извращение. Я что — стараюсь доставить этому человеку удовольствие или хочу поймать его?»

— Может быть, на пленке есть что-то еще, — говорит Сантини.

— Хотите мою догадку? Он говорит, что вы на верном пути. Он ведет нас весь день, и мы делаем то, что ему надо, причем делаем неплохо, на его взгляд.

— «На его взгляд» совсем не означает, что делаем хорошо.

«Ехать полтора часа. Как быть — встречаться с Сантини или направиться в Ривердейл? Если ехать в Ривердейл, то там у меня всего одна возможность. А если я буду на месте преступления, то могу отправить детективов куда угодно, если откопаю что-нибудь новое».

Воорт отрывает Мики от разговора с председателем, составляет рапорты и, пока они идут к машине, сообщает Сантини названия трех строительных компаний.

— Направьте людей к владельцам этих компаний, чтобы обеспечить им защиту, — говорит Воорт. — И было бы неплохо выяснить, не принял ли кто-то из них меры предосторожности — возможно, уехал из города или нанял телохранителей? Ждут ли они Уэнделла, я имею в виду. И когда ваши парни проглядят файлы Прайса, увидим, работал ли он на одну из этих компаний.

— Думаете, Халлу дали взятку?

— И скорее всего не одну.

— Послушайте, Воорт, то, что с вами делают мэр с Динсом, — штука говенная.

— Сперва поймаем Уэнделла, а потом будем переживать по поводу остального.

— Прекрасно… гм… а вы знаете о звонках по «горячей линии» после выступления Евы в телеэфире?

— Выкладывайте плохие новости, Пол. Слышу по голосу.

— Все позвонившие говорят, что он самый лучший учитель, который у них был, самый замечательный человек, какого они знали, и спрашивают, что полиция собирается с ним делать. Я просто хочу знать, Воорт. Мой двоюродный брат — владелец частной охранной фирмы в Атланте, и если я кого-нибудь рекомендую, считай, он уже на работе.

Воорту не по себе.

— Спасибо.

— Но самое худшее, что мы не можем использовать пленки Уэнделла, даже если он и откопал что-то. Азиз говорит, что это неприемлемо. Записи без ведома… ну, вы знаете закон. Если суд не принимает пленку, то не имеет значения, сказал ли на ней парень, что убьет президента, а потом так и сделал. Пленки Ная бесполезны в суде.

Неужели одна ошибка вызвала все это?

— Жду вас в «Небесном рыцаре». — Сантини отключается.

Мики пробивается сквозь поток машин, мчась к югу от Бродвея с ревущей сиреной. Обернувшись на заднее сиденье, Воорт видит мятый пакет с сандвичами, который так и лежит там с полудня.

— Ривердейл, — бормочет он.

— Что из того?

— Уэнделл оставил в квартире папку с надписью «Ривердейл», но вот хочет ли он, чтобы мы ехали туда, или сам в ту сторону направляется? А если идет сам, то почему тогда радуется, что мы нашли папку? Радуется, что мы все поняли неправильно, и, значит, записка обманывает. Ничего не понимаю.

— Приятно знать, что мы на пороге разгадки. Посмотри на хорошую сторону дела. Может быть, Уэнделл истечет кровью до смерти.

— А может, я неправильно истолковал эту дерьмовую записку. Может, она никак не связана с учительством и Уэнделл убивает кого попало, как ты говорил это с самого начала. Он просто псих.

— Спасем последнюю жертву, Воорт, и разберемся.

— Да, спасем мошенника.

Мики прорезает Центральный парк, выскакивает на Пятьдесят девятую улицу, пролетает на красный свет, чтобы попасть на Пятьдесят шестую. С запада, похоже, идет гроза, не обращая внимания на прогноз погоды.

— Мы удаляемся от Ривердейла, скорость около сорока миль, — говорит Мики. — Поешь, и будешь чувствовать себя получше. Сандвичи неплохие.

— Почему же у меня не выходит из головы, что мы делаем ошибку? — спрашивает Воорт.

Глава 15

Температура переваливает за девяносто градусов по Фаренгейту, побивая все рекорды, вызывая падение напряжения, навлекая на город гигантскую грозу с другой стороны Гудзона. Оказавшись на улице, Уэнделл видит огромные сине-белые вспышки над небоскребами. Быстро наползающие тучи закрывают звезды. Уэнделл чувствует запах озона и электрических разрядов.

Ему нехорошо.

Никто не обращает внимания на него, плетущегося от Первой авеню вниз по Пятьдесят шестой улице к востоку. Очень мало кто из прохожих смотрит на предгрозовые всполохи, основная масса спешит домой, чтобы опередить яростную грозу.

«Немного кружится голова, но, по-моему, это не из-за потери крови. Никогда не думал, что скажу тебе это, Воорт, но когда я стоял над Прайсом — мертвым, как и мой сын Бен, — ярость куда-то исчезла и я понял, что обвинял тебя в том, что не было только твоей виной. Я сделал из тебя козла отпущения. Это было легче, чем совершать поступки, и легче, чем размышлять над своими ошибками».

Патрульная машина с бледным силуэтом водителя проплывает в каких-то двадцати футах от преступника, арест которого сделал бы карьеру этому полицейскому. Не заметив своей оплошности, он скажет вечером жене: «Другим полицейским все время везет, а мне никогда».

«Ученик превосходит ожидания учителя, — говорит Уэнделл в микрофон на шее. — Однако ученик создает мне новые трудности. Ты поразил меня, Воорт, тем, что признал свою ошибку, и тем, как находишь связь между моими подсказками. Но так ли уж ты хорош?»

В небе носятся и трещат синие молнии.

«Шесть лет назад ты чуть не убил меня, а теперь сделал противоположное. Но вот вопрос — не играешь ли ты со мной в прятки? А может быть, знаешь, куда я направляюсь?»

Уэнделл останавливается и ненадолго прислоняется к зданию, чтобы передохнуть, а потом, сделав над собой усилие, отталкивается от стены. Он проходит мимо закрытого антикварного магазина, опущенных ставней пиццерии, освещенных окон жилого дома. Воздух тих и горяч, а электрические вспышки творят в небе карусельное шоу.

Воротничок священника исчез, он брошен в лифте офиса Прайса. Дипломат валяется в укромном углу табачного магазина, где Уэнделлу понадобилось всего несколько минут, чтобы превратиться из священника в художника: стильные очки в черной оправе, серьга из фальшивого бриллианта в левом ухе и черный берет — это лицедейство завершило переход от человека воздержания к человеку эксцесса.

Уэнделл — художник, актер, кинорежиссер — произносит, тяжело дыша сквозь пульсирующую боль: «Несколько крошечных перемен чрезвычайно меняют восприятие».

Он подходит к небольшой открытой стоянке машин, которая расположена через дорогу от моста и огорожена забором с колючей проволокой наверху. Машины на стоянке притиснуты бампер к бамперу и громоздятся на гидравлических площадках. «Открыто 24 часа, — гласит вывеска на хибарке сторожа. — Спрашивайте наши специальные цены, если паркуетесь до 5 часов утра».

Уэнделл передает сторожу корешок квитанции, которую получил вчера, оставив здесь свой «шевроле-нова», но прихватив с собой ключ от багажника. Там лежат папки, которые он забрал из квартиры, аккуратно сложенная форма дорожного полицейского, шляпа, мятый темный костюм, висячие бачки и длинная борода, делающая Уэнделла похожим на еврея-хасида, бинокль ночного видения, новый бумажник с фальшивым удостоверением личности, восемь тысяч долларов, пара обойм с пулями девятого калибра, запасной глушитель для «глока», старая коробка из-под макарон фирмы «Ронзони», набитая магнитофонными пленками с многомесячными записями, а также восемь конвертов из плотной коричневой бумаги со штемпелями и марками, приготовленными для отправки экспресс-почтой в телерадиокомпании и редакции газет. В них содержатся результаты его расследования, длившегося двадцать один месяц.

— С вами все хорошо? — спрашивает сторож.

— Я только что из больницы.

— Сорок восемь баксов, дорогой, — говорит с восточноевропейским акцентом вороватый сторож. — Если вы оставляете машину на срок более суток, то платите по более высокому тарифу.

Он вытирает крем от пончиков с толстых губ и шаркающей походкой удаляется с деньгами Уэнделла, которые кладет себе в карман, а не в кассу. «Вероятно, он костерит папу, президента, первый прилет марсиан», — думает Уэнделл, однако следит, как работник начинает отгонять соседние машины, чтобы освободить взятую напрокат «нову».

«Ты в Ривердейле, Воорт? Вот что мне надо знать».

Он дает «на чай» сторожу, проверяет багажник, лихо выезжает со стоянки и включает радиостанцию, передающую только новости.

Он едет к северу по Первой авеню, а затем поворачивает на Шестьдесят вторую улицу, к магистрали Франклина Делано Рузвельта. Над Ист-Ривер и небоскребами Гарлема сверкают молнии.

«Веди машину ровно».

Однако боль вынуждает Уэнделла остановиться, чтобы передохнуть и перевязать рану. По одной из радиостанций он слышит: «Пятнадцать тысяч долларов. Такая награда обещана компанией Халла за информацию, которая приведет к аресту и осуждению убийцы».

«Вероятно, эта сумма меньше той, которую Халл получил в виде взятки», — мелькает мысль у Уэнделла.

«Эй-би-си удалось выяснить, что сын Ная был одним из трех учащихся, которые погибли, когда три года назад в школе Натана Хейла рухнули перила», — старается напугать диктор Эй-би-си, но вместо страха возникает волнение.

— О Боже! Как я скучаю по тебе, Бен! И по тебе, Марсия.

Сидеть гораздо легче, чем идти, силы понемногу восстанавливаются, и при движении теперь дышать немного проще, хотя боль не стала слабее. Уиллис-авеню-бридж — один из двух проездов на остров, где нет полицейского поста, и он пересекает Ист-Ривер и, оказавшись в Бронксе, едет по шоссе № 87 на север.

«Посмотри в зеркало заднего вида, нет ли полицейских».

Но Уэнделл видит там только одно — свою новую, блестящую серьгу.

«Все эти книги, написанные дизайнерами по костюмам, очень хороши, но там не сказано главного. Переодевание — это больше, чем физическое действие. Это исчезновение своего „я“, превращение в ничто, капитуляция воли, позволяющей представлять себе, кто ты такой».

Переключая радиостанции, он натыкается на телефонное шоу.

«Я согласна с последним звонившим, — говорит взволнованная женщина. — Уэнделл Най был и моим учителем. Просто ужасно, что полиция считает его виновным. Как быть невиновному в этой стране, пока его вина не доказана?»

Уэнделл едет по Мэйджер-Диген-экспрессвей к выезду на Мошолу-парквей. Он въезжает на магистраль Генри Гудзона и направляется на юг.

«И другое, — говорит автор следующего звонка. — Я отец, моя девочка учится в первом классе. В нашем округе уволили заместителя директора школы и девятнадцать учителей. Все ассоциации учителей и родителей нашего района объединились и позвонили в офис мэра и сенатору Рашу, требуя федерального разбирательства всей этой кутерьмы в Управлении образования».

Уэнделл чувствует, как в уголках глаз собираются слезы.

«Ривердейл, 1 миля».

За последнюю пару месяцев он иногда заглядывал в этот богатый соседний район, осматривая усаженные дубами улицы и отделенные друг от друга группы домов, красивые здания, частные теннисные корты, яхт-клуб и дороги, выводящие к Гудзону. Он запоминал, в каких жилых домах дежурят охранники, где есть плоские крыши и где расположены парковки для заезжих гостей вроде него.

Он едет по Ривердейл-авеню, коммерческой четырехполосной дороге, мимо магазинов и длинных аллей, за которыми вырисовываются контуры жилых домов, а дальше, в глубине, насколько он знает, есть узкие улочки и дорогие частные дома.

«Давайте послушаем, что скажет Джо из Литл-Нека», — предлагает ведущий ток-шоу.

«Нет прощения убийце. Нам надо ужесточить законы», — раздается сиплый голос — вероятно, человека пожилого.

«Согласен, Джо». — «Уэнделл Най должен сесть на электрический стул, если убил этих людей. Но я зол и на полицию тоже». — «Почему, Джо?» — «Копы объявили, что Най ведет какое-то расследование, но не сказали, что именно он расследует, и только просили Ная поделиться с ними результатами. Спросите, и я отвечу: это попахивает укрывательством».

Внезапно Уэнделл слышит сирену и видит, как в зеркале мелькнул красный свет мигалки патрульной машины. Автомобиль проносится мимо, сердце у Уэнделла бешено колотится. Когда на следующем светофоре его машина делает сложный поворот направо, позвонивший продолжает сквозь усилившийся треск в динамиках: «Мне хотелось бы знать, как получилось, что любитель сумел раскрыть мультимиллионное жульничество, а наша полиция так ничего и не обнаружила. И это тоже говорит об укрывательстве, благодаря которому полиция оставила этого богатого детектива на службе».

Уэнделл въезжает на стоянку около жилого дома, в специально отведенное место с табличкой «Посетители». Гроза усилилась, и после каждой вспышки молнии раздается мощный грохот грома.

На улице ни души. Уэнделл, превозмогая боль, открывает багажник, вынимает нужную одежду и переодевается на переднем сиденье. Он сует в рот кулак, чтобы сдержать мучительный крик.

Спустя несколько минут Уэнделл — уже еврей-хасид — открывает внешнюю входную дверь высотного жилого дома. На нем помятый черный костюм, стоптанные башмаки, косматая длинная борода и пейсы; в Ривердейле одна из самых больших ортодоксальных еврейских общин Нью-Йорка.

Дверь в коридор заперта — ясное дело, — но Уэнделл ждет и вскоре видит мужчину с чемоданчиком, идущего от стоянки к дому. Уэнделл делает вид, что нажимает на кнопку и говорит в интерком, а мужчина тем временем подходит к двери. Кружится голова.

— Не хочется подниматься, Глория, — говорит Уэнделл, а мужчина уже в холле. — Я неважно себя чувствую.

Насколько тот мужчина видит, это правда.

— Ладно, я зайду, но только на пять минут, — говорит Уэнделл, придерживая внутреннюю дверь за мужчиной, который открыл ее специальным ключом. — Вы следите за этим скандалом со школьным строительством? — уже в лифте спрашивает Уэнделл с неподдельным любопытством.

— Чего там волноваться? Ведь все равно не остановишь, — устало отвечает мужчина — вероятно, в столь поздний час он еще только возвращается с работы.

На Манхэттене гроза становится яростнее, что вызывает перебои в городской электросети. Когда Воорт и Мики добираются до угла Пятьдесят восьмой улицы и Второй авеню, они видят, что фонари на улицах мигают и потрескивают, а в зданиях ни одного освещенного окна.

— Странно, Везунчик. Ни капли дождя — одни раскаты грома. Где же дождь?

— Нам не остановить Уэнделла.

— Ты спас больше людских жизней, чем десяток полицейских. Азиз должен оставить тебя на службе.

Радио трещит от помех, а сообщения на волне полиции все время прерываются. Небо делается зеленым. Огромная вспышка молнии ударяет в верхушку моста Куинсборо.

— Знаешь, Мик, через десять лет мой сын будет разбираться в домашних портретах, и что же он увидит на моем? Полицейского, зашедшего не в ту квартиру и допустившего просчет?

Сквозь треск помех и поток срочных полицейских звонков, гул уличного движения и грозовых раскатов они едва разбирают сообщение о том, что Уэнделла Ная видели в Ист-Виллидже.

— Конечно, видели, — вздыхает Воорт. — И в Литл-Неке, и в Ред-Хуке тоже — и все за последние десять минут.

Другой диспетчер резко поясняет:

— Видели Ная за рулем машины, пересекающей Уиллис-авеню бридж, он был в берете.

Они пробираются к дому Приста, вокруг патрульные машины и автомобили без знаков. Звучат четыре гудка, которые означают, что городская радиостанция срочной полицейской связи сейчас начнет работу. Наклонившись к приемнику, Воорт понимает, что Полис-плаза, 1, передает подробное описание измененной внешности Уэнделла. Сведения получены от людей, видевших его в здании Прайса.

— Он был одет как священник, — говорит диспетчер.

Мики уже разворачивает машину. Воорту совсем не обязательно говорить: «Черт подери. И там и здесь священник. Ривердейл», — но он все же произносит это вслух.

На часах в машине 20.45 сменяется на 20.46.

На верхнем этаже Уэнделл поднимается по лестнице на крышу, где никого нет из-за небывалой бури. Боль сковывает движения, и он идет очень медленно. Вынимает из куртки военный бинокль ночного видения и подносит к глазам. С северо-восточного угла крыши открывается превосходный, чуть окрашенный линзами в зеленое, вид на особняк в стиле Тюдоров, который находится в четырех кварталах от Уэнделла.

Хрипло дыша, он произносит:

— Ты здесь, Воорт? Я потерял время из-за раны.

Особняк полностью освещен, и насколько видит Уэнделл, какой-то человек с немецкой овчаркой на поводке огибает дом и исчезает за углом. Хорошо одетая женщина и две маленькие близняшки спешат с чемоданами к «рейнджроверу», стоящему на подъездной аллее. Они садятся, и машина немедленно отъезжает.

— Так, патрульная машина, две. Да сюда катит целая армия.

В верхнем окне Уэнделл ловит бледное лицо человека, который внимательно оглядывает улицу и одновременно нервно говорит по сотовому. Он поднимает лицо, и Уэнделлу кажется, что он смотрит на него в упор. Но это невозможно — слишком уж большое расстояние.

От внезапной острой боли Уэнделл сгибается пополам, а когда снова смотрит на окно, занавеска полностью его закрывает.

Он уже собирается вернуться в машину, когда его внимание привлекает какое-то движение около дома Приста.

От боли двоится в глазах, но Уэнделл видит, как из двух черных «каприсов» выходят два Воорта.

— Опять «отлично», детектив, — шепчет Уэнделл, кривясь от боли. — Но может быть, я ухитрюсь прикончить к полуночи пять человек, а не четверых.

Когда ежедневно гудок извещает о конце рабочего дня, руки и плечи Уэнделла пылают огнем, ноги горят, шею ломит. Он таскает железо, доски и кирпичи целый день и может точно сказать, где нарастают мышцы — в тех местах, где болит.

— Хочешь подзаработать? — спрашивает табельщик.

Трудно представить, что на месте этого огромного котлована когда-нибудь появится школа, но Уэнделл видел синьки в руках приезжавшего на стройку архитектора. В северном крыле, рядом с задним входом, разместится кафетерий, а лаборатории будут выходить окнами на баскетбольную площадку.

— Мне хватит и нескольких баксов, — говорит Уэнделл. — Но почему бы и нет?

— Только это должно остаться между нами, ладно?

Они сидят в бытовке на строительной площадке компании «Пи энд Пи» — табельщик, девятнадцатилетний племянник владельца компании Джоуи Прист, его приятель прораб Ричи, профсоюзный босс Дуги и толстый электрик по имени Эл Крэйн.

Вся работа Джоуи состоит в том, что он записывает, кто сколько времени провел на рабочем месте; это было бы легко автоматизировать, но компания хочет, чтобы это делал человек. Это не работа, а приработок.

Джоуи Прист сидит, задрав ноги в грубых ботинках на откидной стол бытовки, охлаждаясь под ревущим кондиционером, и прихлебывает холодный баночный чай. У него мышцы никогда не болят. Он бросает ручку на список, где отмечаются часы.

— Если когда-нибудь захочешь уйти пораньше, я запишу тебе полный рабочий день и даже сверхурочные, а за это ты отстегнешь мне двадцать процентов от дополнительного заработка, идет?

— В понедельник, думаю, посплю подольше, — ухмыляется Уэнделл.

— Просто запомни. Двадцать процентов.

Это начало, но с тех пор, как оторвались перила, прошло много времени, и когда в день зарплаты Уэнделл получает чек, то отправляется в ювелирный магазин близ Медисон-сквер-гарден. Там он выбирает три пары часов новой марки «Фестива». Сто баксов штука.

— Джоуи, не знаешь, кто может заплатить двадцать пять за такие? Стоят сотню.

— Не подделка?

— А ты как думаешь? Я ведь здесь работаю.

Джоуи покупает часы, то же самое делает прораб Ричи Мэйхью, покупает часы и профсоюзник Дуги. А днем позже, когда Уэнделл нагружает тачки, к нему украдкой подходит Ричи. Это высокий и сильный мужчина, вечно улыбающийся блондин с забранными в хвост волосами. Он в тенниске, обнажающей бицепсы, а на плече татуировка — обнаженная брюнетка в туфлях на высоком каблуке.

— Можешь достать что-нибудь еще? — спрашивает Ричи.

— А что, например?

— Моему парню нужен DVD-плейер.

Уэнделл покупает DVD и приносит на стройку, делая вид, что украл.

— Сколько? — спрашивает Ричи?

— Я не платил за него, так почему должен платить ты? Отец обычно говорил мне, что лучше сделать одолжение, чем дать сотню баксов.

— Одолжение, — улыбаясь, повторяет Ричи. — Идем в бытовку.

На стройке никого нет. Он захлопывает дверь, и широкая улыбка на лице Ричи постепенно исчезает.

— Выворачивай карманы, Уэнделл. Снимай ботинки.

Дверь открывается, и в бытовку входят Дуги, Джоуи и здоровенный Эл Крэйн. Все остальные рабочие ушли со стройки в половине пятого, а ночного сторожа не будет до пяти.

— Эй, что такое? Если забуду, напомните мне, чтобы я не делал вам больше подарков, — говорит Уэнделл.

Его охлопывают, проверяют карманы, обыскивают багажник и отвинчивают приборную доску его только что купленного старенького «эскорта».

— Думаешь, я коп? — спрашивает Уэнделл, униженный и испуганный.

— Кто велел тебе продавать всякую дрянь у меня на стройке?

Джоуи и Дуги стоят в бытовке позади Уэнделла, Ричи покачивается перед ним, опираясь ногой на стул.

— Никто, Ричи. Все это я взял у парня из моего квартала.

— Выходит, ты решил открыть лавочку и привлечь внимание копов.

— Я больше не буду.

— Какое же одолжение ты хочешь?

— Мне было нужно немного баксов. Прости.

«Брошу эту глупую затею, если удастся выпутаться».

Пока Уэнделл одевается, Ричи, ехидно улыбаясь, опрокидывает стул.

— Так какое одолжение?

Дуги и Джоуи придвигаются поближе. Эл запирает дверь. Уэнделл понимает, что весь его гениальный план с первого же раза трещит по швам и горит синим пламенем из-за глупой ошибки. Уэнделл не в состоянии придумать другой ответ вместо заранее приготовленного.

— Все, что я хотел, — это вкалывать, но спина ноет из-за того, что весь день таскаю всякое дерьмо, понимаешь? Если у тебя есть возможность, дал бы мне что-нибудь полегче. — Сделав паузу, Уэнделл чувствует, как по лицу течет пот, несмотря на кондиционер. — Забудем, хорошо?

Ричи начинает смеяться, и другие парни тоже.

— Ну и тупой же ты! Ладно, угощу тебя пивом.

Но Уэнделл понимает, что проверка не закончена, и вовсе не потому, что его запихивают на заднее сиденье нового «чероки», принадлежащего Джоуи. Уэнделл сидит между здоровяками Элом и Дуги, машина едет по Вестсайдской автомагистрали на север. Невероятно далекими кажутся другие машины — таким же далеким кажется и замок на двери машины.

— Откуда ты? — спрашивает Ричи с переднего сиденья, словно продолжая невинную беседу.

— Из Куинса.

— Женат?

— Жена меня бросила, — говорит Уэнделл. — Сука такая.

— Ты довольно стар, чтобы вступать в профсоюз, — произносит Ричи, когда они едут по Бронксу.

— Начинать никогда не поздно.

— А где срок мотал? В «Могилах»? В «Аттике»?

Мелькает улыбка Ричи — от нее рябит в глазах.

— Значит, никакой тюряги? И никакого протокола, если бы мы проверили, дружбан?

— Красивые девки, — шепчет Джоуи, протискивая машину на стоянку у кабака со стриптизом. «Бриллиантовый клуб» — гласит вывеска с картинкой — женская нога в туфле на высоком каблуке. В шесть вечера стоянка лишь частично заполнена машинами; это место находится недалеко от парковой дороги Самвилл, по которой жители пригорода катят к себе домой — в Йонкерс, Тэрритаун, Катонах.

— Насмотритесь на танцующих голых девочек, парни. А потом скорей домой, в постель, и, закрыв глаза, представляйте, что под вами нежные тела стриптизерш, а не плаксивые толстые жены. Пиво за мной, — говорит Ричи; его приятелям это кажется забавным.

«Не надо было в это ввязываться».

Ричи заказывает кувшин пива «Бад» и три стакана. Дуги просит кока-колу.

— Я член общества «Анонимные алкоголики», — поясняет он.

— Сокращенно — АА. Нет, ты, скорее, член общества ГГ — «Говенные Говнюки», — говорит Ричи, рассмешив всех.

На площадке танцуют три девицы — трутся о шесты, проводят руками по телу, повторяют слова хита «Пронзи меня» и одновременно пялятся в телевизор, где крутят видео.

В заведении пахнет пивом, духами, по́том и плесенью. Нервы у Уэнделла на пределе — он знает, что сейчас должно произойти что-то страшное. Но Ричи говорит о шансах команды «Джетс» завоевать Суперкубок по бейсболу, Дуги рассказывает о двух сестренках, которых он трахает. Младшая покрасивее, но та, что постарше, движется как по спирали, что-то невероятное.

«Зачем же они привезли меня сюда?»

На смену выходит новая тройка танцовщиц.

На улице темнеет.

Немного погодя Ричи встает и, даже не думая расплачиваться, говорит:

— Мы с Дуги поведем машину. Уэнделл, это что у тебя, бумажник? Спрячь.

— Разве не надо платить?

— Здесь мы пьем бесплатно.

Когда они выходят на улицу, там темно, уличное освещение не работает. Ричи кажется раздраженным и расстроенным.

— Мы забросим тебя домой, — говорит он, снова направляя Уэнделла на заднее сиденье «чероки». — А утром захватим тебя на стройку, дружбан. Тебе не понадобится твоя тачка.

«Они собираются вытянуть из меня все. Знают, что я не тот, за кого себя выдаю».

Радио не работает, и все молчат. Они едут через городские трущобы Бронкса и по мосту Трогс-Нек в Куинс, где, слава Всевышнему, Уэнделл предусмотрительно снял комнату на свое новое имя, указанное в профсоюзном билете, — совсем небольшую комнатку в частном доме с ванной внизу, за двести долларов в месяц. Никакого найма на имя Уэнделла Ная.

Уэнделл выходит из машины и расстается с членами своей бригады. В голове только одна мысль: «Они хотят меня убить».

— Будь на выходе завтра в семь, — говорит Дуги, когда они отъезжают. — Я заеду за тобой. Поспи немного.

Целый месяц Уэнделл регулярно ездит с парнями в халявные заведения — стрип-бар, муссака-бар в Астории, спортивный бар в Ривердейле.

— А почему мы никогда не платим? — спрашивает он Ричи.

— А ты что, хочешь платить? — ухмыляется тот в ответ.

Уэнделл идет домой к Дуги во Флашинге, знакомится с его женой, ест равиоли и смотрит бейсбольный матч «Янкиз». Ловит голубую рыбу в Монтоки с Ричи и Элом. Когда взятая напрокат лодка оказывается перегружена, Ричи выбрасывает за борт улов. «Очень скверный характер», — думает Уэнделл, который теперь все время находится на взводе.

«Мое расследование зашло в тупик».

Четыре раза в неделю он ночует во Флашинге. Все остальные ночи напролет сидит дома в Интернете и пытается найти хоть какие-нибудь зацепки и точки пересечения «Пи энд Пи констракшн», Эйдена Прайса, Филиппа Халла и любого другого члена Управления образования. Он проверяет кредитные рейтинги, информацию по ипотеке, о судебных процессах, о личных автомобилях. Находит в Интернете протоколы заседаний управления или же покупает их в протокольном отделе на Ливингстон-стрит.

Но за четыре месяца расследования ему не удается ничего выяснить.

«И здесь у меня тоже провал», — думает Уэнделл. Он постоянно настороже, следит за каждым своим словом, ненадолго забываясь лишь в тревожном сне.

А потом наступает прорыв.

— Хочешь повести машину, Уэнделл?

Пятница, они сидят в стрип-баре и пьют «Маргариту». Джоуи дома с женой, которая на втором месяце беременности. Эл в Майами. Дуги сидит с мрачным видом на третьем табурете, гримасничая всякий раз, когда поворачивается в сторону танцовщиц. У него ломка.

— Я срезаю дорогу по газону и переворачиваюсь. А потом, известное дело, понадобится гребаный пластиковый диск для гребаной спины.

— Дуги, мы тебя высадим. Уэнделл, сегодня едем вместе.

Ричи обожает компанию, знает теперь Уэнделл, любит командовать и рисоваться, а также терпеть не может ездить по особым заданиям на своем новеньком «БМВ». Спустя час они несутся в «эскорте» Уэнделла к Саутстейт-парквей и Лонг-Айленду.

— Выезжай к Роквилл-центру и сверни на Тессер-плас. Припаркуйся у номера 3332. Оставайся в машине.

Ричи нажимает на кнопку звонка симпатичного дома в колониальном стиле. Подстриженную лужайку окаймляют кусты, под окнами тюльпаны. Ричи серьезно говорит с нервным человеком, который открывает дверь, часто кивает и всматривается в «эскорт», словно стараясь запомнить чертову машину.

Позднее Ричи сует в карман Уэнделлу сотню. И той же ночью Уэнделл находит в Интернете, что дом, куда они заезжали, принадлежит директору средней школы в Куинсе. Кредитный рейтинг владельца был такой, что страшно сказать.

Ему принадлежали тысячи магазинов, банков, служба внутренних доходов.

«Что ж, вот и начало», — озадаченно думает Уэнделл.

Прошло два месяца, но почти ничего не изменилось, если не считать, что Уэнделл стал еще больше нервничать. Парни продолжают пить и играть в покер, а Уэнделл почти каждую неделю куда-нибудь да возит Ричи — к судье в Бей-Ридж, к заместителю председателя профсоюза в Нью-Рошелл, в особняк в стиле Тюдоров в Ривердейле, принадлежащий владельцу «Пи энд Пи», которого Уэнделл видит на стройке и временами в стрип-баре.

— Владелец заведения, — говорит Ричи.

Всякий раз, когда подбирается очередной кусочек мозаики, Уэнделл испытывает прилив оптимизма, одновременно понимая, что у него все еще нет никаких улик против «Пи энд Пи». Ни единой.

Уже заложен фундамент школы. Возведены стены офиса директора. Но бытовка не дает покоя Уэнделлу. Он часто видит незнакомцев, которые входят и выходят из нее. Или людей, в чьи дома он возит Ричи. Иногда в бытовку входит сам Ричи, и еще там бывает довольно много людей с короткими стрижками и в дорогих костюмах. Это не архитекторы, потому что у них нет синек, и не юристы, потому что те надевают каски и идут поглядеть, как идут работы, — обычно задержки обходятся дорого и им приходится отбиваться в суде.

Какого черта они делают в бытовке? О чем говорят?

И Уэнделл снова рыщет в Интернете, набирает слова «оборудование» и «наблюдение», «шпион» и «универмаг „Шпионский“».

«Мы продаем первоклассные скрытые и беспроволочные системы видео- и аудиослежения, которые используются профессионалами из органов правопорядка. Предупреждение: в вашем штате или округе использование этих приборов может оказаться незаконным. По закону ответственность за использование оборудования несет сам покупатель».

Да, это правда.

Уэнделл поражается, узнав, сколько всего он может купить. Есть беспроводная радиокамера с часами, скрытая телекамера, камера, вмонтированная в чемоданчик, камера в видеопейджере и камера в плейере, в датчике обнаружения дыма, настенных часах и лампах.

Доставка через семь-десять дней.

Решая, какой аудиоприбор для него больше подходит, Уэнделл видит, что в диапазоне от трехсот до восьмисот долларов имеется магнитофон, вмонтированный в ручку или телефон, микрофон в пуговице, в очистителе воздуха, стенной вентиляции, солнцезащитных очках, а также параболический микрофон дальнего действия — вроде тех, что телекомпания «Фокс» использует на футбольных матчах.

«Предупреждение: эти приборы не предназначены для использования в целях тайного радиоперехвата».

«Но как спрятать подобную штуку в трейлере?»

Проходит месяц, и вот как-то вечером он играет в покер у Ричи в Трайбеке, в квартире верхнего этажа площадью в тысячу девятьсот футов, которую тот делит с Тони, Элом и двумя «советниками» из охранного агентства «Небесный рыцарь». Дуги в очередной раз на приеме у хирурга в больнице.

— Уэнделл, хочешь заняться работой табельщика, пока Джоуи отдыхает? Ты ведь просил меня об одолжении, когда мы познакомились. — Ричи ухмыляется и стучит себе по лбу. — Я ничего не забываю.

А спустя две недели Уэнделл, стоя на стремянке в бытовке, заменяет пожарный датчик на новый, с включающимся от звука голоса радиопередатчиком, информация от которого будет поступать в приемник, спрятанный в дверной панели его «эскорта». Новая сигнализация выглядит вполне естественной, как и прежняя: у нее красная лампочка, которая мигает, показывая, что батарея работает.

Входит Ричи и останавливается, узрев Уэнделла, застывшего на стремянке. Ричи переводит взгляд с датчика в руках Уэнделла на тот, что на потолке.

— Что-то не так с пожарной, дружбан?

— Датчик сломался, Ричи.

— Когда, сейчас? Сломался? — У Ричи озадаченный вид.

Уэнделл врет в тысячный раз и в тысячный раз уверен, что его поймают. Каждая минута — ложь, ложь во всем: как он ходит, работает; даже марка пива, которое пьет, — ложь. В иные дни, например, как сегодняшний, напряжение от этой лжи с особой целью такое, что ему хочется закричать или уволиться. Но даже в спокойные часы бремя постоянного обмана изматывает Уэнделла и вызывает депрессию.

Однажды у себя дома он долго хохочет, поняв, что эти парни его единственные друзья.

— У тебя есть бензин? — отрывисто спрашивает Ричи.

На этот раз они едут в Бруклин и через мост Верразано в Стейтен-Айленд, где никогда раньше не были. Ричи велит Уэнделлу купить две пластиковые канистры в автолавке «Пеп бойз». Он ждет, пока Уэнделл наполняет их бензином на колонке компании «Бритиш петролеум», и от ощущения чего-то нехорошего сердце начинает тяжело биться. Ричи показывает Уэнделлу на дом в стиле ранчо — один остов, — появившийся в новом районе.

— Полей бензином, подожги и улепетывай, как в штаны наложил.

— Нет, — произносит Уэнделл, а про себя, ужаснувшись, думает: «Это свыше моих сил».

— Просто дерево, дружбан. Там никто не живет.

— Это поджог.

Ричи улыбается, а другой бы на его месте рассердился. Улыбается, а другой бы на его месте дергался. У него так много разновидностей улыбки, как у эскимоса слов для обозначения снега, и ухмылка у Ричи сейчас широкая, дружелюбная, обнажающая белоснежные зубы.

— Это место застраховано. Думаешь, другое, то, что мы делаем из месяца в месяц, все по закону? Я за тебя поручился.

— Я не просил тебя об этом.

— Нет, просил, только без слов. Жги чертов дом. — Ричи ухмыляется и пожимает плечами: — Или не поджигай, тогда разворачиваемся и едем домой. Ничего с тобой не случится, обещаю.

После того как Уэнделл поджег дом, они с Ричи сидят в машине за несколько кварталов до тех пор, пока не становятся слышны гудки пожарных машин. Уэнделла охватывает чувство, похожее на тошноту.

— Жег в камине полено, Уэнделл? Это то же самое.

Позднее, в Интернете, Уэнделл находит, что та строительная площадка принадлежит некоему Бэрниси Кавано. Да и Джоуи обмолвился, что его дядя хвастал насчет отказа «Кавано контракторс» от заявок на подряды по двум объектам Управления образования.

«Я все еще не могу доказать связь. И найти Габриэль».

Той ночью Уэнделлу снится сон, в котором горит школа Натана Хейла, а он не может эвакуировать учащихся. Его привязали к стулу, а его перепуганный класс не может выйти. В комнате становится жарко, языки пламени лижут окна. Ребята кричат, что обрушился лестничный пролет, а Бен в классе, и вместо сирены пожарной тревоги Уэнделл слышит, как Воорт снова и снова твердит по интеркому: «Манхэйм фо Эйгьюлэр». Просыпается Уэнделл с криком и в поту.

На следующий день он анонимно посылает часть своих сбережений почтовым переводом Бэрниси Кавано. Оставшиеся деньги нужны ему на покупку оружия, удостоверений личности и других необходимых вещей.

Наконец он снова на стройке, магнитофон в датчике дыма работает.

Теперь, после случившегося, когда они с Ричи снова едут куда-нибудь, Уэнделл прихватываете собой «жучок». Он надеется, что скорее всего его не будут снова обыскивать. В конце концов, они же друзья.

Глава 16

Особняк Роберта Приста в Ривердейле оказывается трехэтажным домом в стиле Тюдоров, с покатой шиферной крышей, гранитными стенами и вмурованными по диагонали брусьями по фасаду. За окнами высотой в два этажа виден залитый светом центральный холл. Расположенные по бокам особняка флигели обвиты плющом. С балконов виден гараж, в котором стоит трио старых коллекционных автомобилей: малиновый «Мерседес-58», «Т-берд» цвета кобальта и кремовый «Сэвилл-60»; огромные крылья этих машин, похожие на стабилизаторы ракет, блестят в свете молний.

Вся округа, кажется, зудит, как москит-убийца в летнюю ночь. Здешние дубы росли еще до Линкольна. Дома сто́ят свыше двух миллионов долларов. Между обширными имениями — бывшие земельные участки поместий — образовался причудливый лабиринт узких проходов, пахнущих цветами, но это не совсем то, что мир знает о Бронксе.

22:51.

Мики останавливает «каприс» перед патрульной машиной, перегораживающей покрытую гравием подъездную аллею к дому Приста. Еще одна полицейская машина и спецмашина без номеров стоят пустые за домом.

— Ни одной «скорой помощи» и нет полицейской ленты. Он жив, — констатирует Воорт.

— Этот дом мог быть на снимках Уэнделла, — говорит Мики. — Но думаю, что и тысячи других домов выглядят так же.

— Не мог он, что ли, делать нормальные фотографии, как все люди?

— Здесь, Воорт, мы победим Ная. Мы остановим его.

Дойти до входной двери не удается — им преграждает путь лейтенант полиции, который называет себя Энтони Салливаном. Это гибкий и сильный на вид мужчина с тонкими сомалийскими чертами лица. Салливан говорит, что ему дана инструкция контролировать это место до приезда Воорта.

— На моем участке служат два ваших двоюродных брата. Это капитан Дайэтер и сержант Бретт. Капитан Воорт передал послание.

— С днем рождения?

— Дословно звучит так: «Пошли куда подальше Динса, да заодно и мэра. Тогда останешься полицейским».

— Мания — крест нашего рода, — отвечает Воорт.

Салливан кратко излагает меры, предпринятые для защиты. Лейтенант и еще один полицейский офицер из первой патрульной машины охраняют вход в дом. Полицейские из второй машины находятся на заднем дворе — заросшем лесом участке, который граничит с тремя другими имениями, но по крайней мере там же полоса подстриженной травы шириной десять футов, которая расположена между небольшим частным лесом Приста и настилом, ведущим к стеклянной раздвижной двери кухни.

— Все двери заперты, — говорит Салливан.

Бригада полицейских в штатском тоже на ногах — кружит по соседним дворам и улицам в надежде перехватить Уэнделла на подходе. Все три бригады держат связь через защищенные от прослушки полевые рации.

— Жена Приста и дочери-близняшки уехали как раз перед нашим появлением, — говорит Салливан. — Направились в аэропорт.

— А он не упомянул, надолго ли они уехали? — с большим интересом спрашивает Воорт.

— Жена позвонила ему, когда я был там, и просила сообщить учителям девочек, что они уехали путешествовать. Думаю, эта поездка не была запланированной, — говорит Салливан.

— Так вы говорите, что Прист отправил своих раньше, чем вы предупредили его об опасности? — спрашивает Воорт, на которого произвела впечатление проницательность лейтенанта. Воорт знает, что если кузен Дайэтер послал этого человека, то на него можно положиться.

— Мне показалось, Прист в курсе, что Уэнделл может явиться сюда и опередить нас. Хозяин сейчас в доме, наверху. Я отрядил к нему нашего человека и решил, что остальных лучше сосредоточить здесь.

Теперь Воорт чувствует запах дождя — волнующее сочетание электричества и влажности. Однако дождя еще нет, и Воорт осматривает местность вокруг. Он старается вспомнить советы ФБР по обеспечению круговой обороны, которые год назад слышал на Полис-плаза, 1, когда департаменту полиции угрожали бомбами.

Воорт отмечает темную линию жилых домов в пяти кварталах — их прямоугольные громадины слабо вырисовываются в блеске молний.

— Кто-нибудь проверяет те крыши?

— Я же говорил вам — все мои парни здесь.

— Прикажите осмотреть. Если найдут там кого — даже женщину, кочегара, старика в инвалидном кресле, — должна быть двойная проверка документов. Никаких исключений. Уэнделл весь день меняет внешность.

— Позвоню в участок. Нам здесь не хватает людей.

— Никто не входит в дом, пока вы не убедитесь, что знаете подошедшего, или пусть предъявляют удостоверение личности. Даже начальство.

— Думаете, он переоденется полицейским?

— Вполне возможно. И еще — можете передвинуть первую машину? Видите, где боковая улица смыкается с имением в виде Т? Она идет прямо ко входу. Блокируйте это направление, так чтобы он не мог развить скорость.

У Салливана перехватывает дыхание.

— Бомба в машине?

— Нет никаких оснований думать, что он появится именно так. Это просто предостережение.

Салливан озабоченно теребит щеку и кажется моложе, чем мгновение назад. Он передает Мики и Воорту портативную рацию и уходит, но Воорт зовет его назад.

— Мне интересны ваши другие впечатления о Присте.

Салливан кивает, как будто думал об этом.

— Странно. Когда мы приехали сюда, у него были два парня — гости, сказал он, — которые вели себя грубо и больше походили на… судя по отношению к нему, могу предположить, что они рабочие. Крепкие парни. Может быть, вооружены. Он выгнал их.

— Номера лицензий?

— Лицензии им были ни к чему.

— Имена?

— Джоуи Прист и Дуги… Лопес, кажется.

«„Джоуи“ и „Дуги“ — такие надписи были на пленках Уэнделла».

Салливан хмурится, у него не слишком большое желание рассказывать что-либо еще.

— Продолжайте, — напоминает Воорт, чувствуя растущее доверие к этому человеку.

— Ну, это просто ощущение, но Прист, кажется, нас испугался. Его отпустило, когда я сказал, что нам поручено его охранять. Интересно, почему он думал, что мы вообще придем.

— Три полицейские машины, остановившиеся возле дома, взбудоражат любого, вам не кажется?

— Здесь было совсем другое. При виде полицейских люди боятся, что это означает дурные вести. Прист, похоже, трясется за свою шкуру. Он потел как свинья, хотя кондиционер к тому времени создал температуру субарктических широт.

— Последний вопрос. Не могли бы вы сказать, соответствовала ли реакция Приста его неуверенности в цели вашего прихода — защита или арест?

Салливан усмехается:

— Насколько я понимаю, у Ная имеются записи о взятках в строительной промышленности. По крайней мере именно это я слышал.

Воорт благодарит Салливана, и тот уходит, чтобы проверить готовность.

«Как же Уэнделл сюда попадет? Что же еще я упускаю?» — думает Воорт.

— Давай познакомимся с Пристом, — говорит он Мики. — Всегда мечтал защищать паршивца, который ограбил город на два миллиарда. Это было делом моей жизни.

— А как насчет презумпции невиновности? — говорит Мики, грозя пальцем. — Доля Приста может составлять несколько миллионов. Помимо всего прочего, если мы спасем его задницу, тебя не уволят.

— Потеет как свинья, да? А разве свиньи в самом деле потеют?

Прослужив многие годы в полиции, Воорт знает, что зло — когда оно приходит — может явиться в земных размерах и очертаниях: девятилетняя школьница, калека в инвалидном кресле, миниатюрный колли, который виляет хвостом, а через мгновение его отношение меняется в худшую сторону.

Но когда Воорт с Мики входят в кабинет, человек, который медленно поднимается из кожаного кресла, поражает своей учтивостью.

Тело как бочка, незапоминающееся лицо, густые волосы зачесаны и уложены назад с помощью геля, глаза похожи на пару изюмин в тесте. Прист — толстый мальчик из пятого класса, который вырос и обогатился, но так и остался толстым мальчиком. Неудивительно, что ему нужен столь мощный кондиционер. Мясистая шея возникает прямо из пропотевшего воротника. Белая рубашка с открытым воротом фирмы «Барнис». Брюки на черных подтяжках от Ива Сен-Лорана. Часы «Ролекс». Вся эта упаковка дорогая и бесформенная. На большом столе перед окном с опущенными шторами Воорт видит груду полуразвернутых и свешивающихся на пол синек. Работающий, или пытающийся работать, человек спрятался в свой кабинет-бункер, который полицейские оцепляют снаружи.

Рядом Воорт замечает столик с белым картонным макетом плана развития города.

— Расскажите, как вы его ловите, — начинает строитель низким суровым ворчанием, и от этого исчезает впечатление о мальчике-толстячке. — Поведайте, что мои налоги ушли на что-то более стоящее, чем оплата бездействия полиции, в то время как псих бегает на свободе.

Его слова не задевают Воорта. В порыве гнева можно наделать ошибок, да и страх проявляется у всех по-разному: кто-то сохраняет спокойствие, кто-то даже шутит. Гнев — тоже ответная реакция, не хуже любой другой.

— Понимаю ваше разочарование, — говорит Воорт.

— Держу пари, что понимаете. — По тону строителя Воорт понимает, что Прист знает о его проблемах из выпусков новостей.

Комната большая, и, как многие другие обитатели тюдоровских особняков, Прист использует в декоре дома староанглийский стиль. Вдоль лестницы висит коллекция оружия, а холл украшен гравюрами со сценами охоты на лис. Стол с массивными ножками сработан из толстого дуба. На настенных гобеленах Декурти изображены сцены средневековой битвы. Прист замышляет операцию с недвижимостью, а тем временем над ним саксы одолевают норманнов.

— Сэр, мы делаем буквально все, чтобы арестовать этого человека, — говорит Воорт градостроителю. — Но очень возможно, что он вообще сюда не собирается.

— Кажется, вы не исключали любую возможность, но, похоже, не так уж много знаете.

— Да, сэр, у нас был всего день, чтобы свести все воедино, но мой шеф приказала отвечать на любые вопросы, — соглашаясь, говорит Воорт и знает, что вопросы испуганного человека часто говорят больше, чем ответы.

Его взгляд то и дело снова возвращается к макету, отражающему вклад Приста в развитие города. Наверху картонного небоскреба растут пластиковые деревья, а круговую дорожку, тянущуюся вдоль тротуара, усеяли пластиковые бегуны. Пластиковые такси выстроились в ряд, и пластиковые консьержи улыбаются пластиковым жильцам. Обитатели картонных небоскребов достаточно богаты, в трущобах не живут.

— Вопросы? — спрашивает Прист. — Как же выходит, что сорок тысяч полицейских находятся при исполнении и позволяют Уильяму Наю весь день спокойно мотаться по городу?

— Его зовут Уэнделл.

— Уильям, Уэнделл. Какая разница?

Теперь Воорт замечает, что рядом с синьками стоит хрустальный стакан с жидкостью янтарного цвета и кубиками льда. «Держу пари, что ты можешь мне рассказать об Уэнделле такое, до чего мне не добраться. Как бы использовать спиртное, чтобы ты разговорился?»

Воорт сохраняет вежливость.

— У Ная этот день распланирован, мистер Прист, и, вероятно, между нападениями он исчезает из виду.

— Я не понимаю, с чего вы решили, будто я мишень. Из-за Эйдена Прайса? Про него только что передали в «Новостях». Трагично, ужасно. Он работал на меня.

«Не сказал бы, что тебя интересует произошедшее».

Прист делает глоток виски.

— Но владелица бюро путешествий? Эксперт по статистике? Что может связывать меня с ними? Я никогда их не видел. И никогда не договаривался ни о какой поездке. Это делает моя секретарша.

У Воорта такое чувство, словно ему напевают самую длинную песню в криминальной истории города. Полицейские называют ее «Никогда». Когда Воорт был ребенком, его дядя обычно подбирал фразы к слову «никогда», используя старые бродвейские мотивы, и заставлял всю семью громко распевать:

Никогда не грабил этот бар.

Никогда не видел этот нож.

Никогда не крал машину Джо.

Никогда не бил свою жену…

— Объясните, с чего вы решили, что учитель имеет на меня зуб, — говорит Прист.

23.21.

В полицейской рации сквозь треск прорывается:

— Я засек белую «нову» на Бошате.

В комнате все замолкают.

— Ложная тревога. Шофер поворачивает, — сообщает рация.

Держа трясущимися руками стакан, Прист допивает его до дна, и Воорт видит, что кубики льда не растаяли. Он что, всегда так быстро пьет?

— Я никогда не работал в бруклинской школе, — ворчит Прист. — Если перила рухнули, то при чем здесь я? И что еще за мура это его расследование!

— На самом деле мы преувеличили, — лжет Воорт. — Это заявление было сделано для Уэнделла. Мы солгали, чтобы заставить его войти с нами в контакт.

Поднимавший было стакан Прист, — наверное, чтобы снова наполнить, — замирает.

Воорт кивает:

— Мы так и не нашли ничего серьезного, только магнитофонные пленки с обвинениями в адрес разных людей — вас, других подрядчиков и, черт возьми, даже президента. Мы взяли под охрану по крайней мере еще человек десять, не только вас. Най, ознакомившись со строительным планом Управления образования, просто выбрал оттуда имена и теперь обвиняет каждого.

Мики добавляет:

— Он заявляет, что пленки являются уликами, но это не так. Это все равно что убеждать безумца уйти с крыши. Так и не находишь слов, которые заставят его отойти от края.

— Охраняете еще десять человек? — с надеждой спрашивает Прист.

— Нет никаких доказательств и никаких связей.

И действительно, понимает Воорт, если начинаешь вдумываться: на этих пленках нет никаких серьезных свидетельств против Приста. Это его беспокоит.

Салливан говорит по радио:

— Я засек желтое такси на Бошат-авеню, замедляющее…

Все трое снова замолкают.

— Быстро уезжает, прибавив скорость.

— Хотите выпить? — дружелюбнее спрашивает трясущийся Прист.

— Хочу, но если выпью, меня уволят, — говорит Мики.

Воорт поднимает руку, предупреждая отказ.

— Может быть, после. Сэр, мы воссоздали следующее: кто-то избил Уэнделла шесть лет назад, после чего у него было сотрясение мозга.

— Рентгеновские лучи — скверная штука, — говорит Мики, качая головой.

— Не знаю, найдем ли мы напавшего на него, — говорит Воорт. — Нам только известно, что, возможно, это как-то связано со школой, а пленки Уэнделла вызывают жалость.

Прист наливает себе еще виски «Джонни Уокер».

— Х-м-м… Мне почти хочется его простить.

— Ну а мне нет, — перебивает Воорт. — Он убил троих. Обещаю вам: стоит ему только показаться здесь, и ему не жить.

— Благодарю вас, детективы. Знал бы, не орал на вас.

Воорт отмахивается.

— Эй, на вашем месте я бы тоже разорался, — мрачно говорит Мики. — Мы здесь, чтобы защитить вас.

«Ну а теперь пора нанести удар», — думает Воорт, а Прист тем временем наливает в стакан еще немного «Джонни Уокера».

— Доктор Олсо просил заверить вас, сэр, что случившееся не повлияет на вашу сделку. Просил передать, что ничего не меняется.

Прист медленно опускает стакан.

— Доктор Олсо сказал, — говорит Воорт, — что не позволит какому-то психу испортить «победную ситуацию» — это его точные слова.

— Он так сказал? — спрашивает Прист. Теперь у него вполне сосредоточенный взгляд.

— Миллионы сэкономленных долларов. Сохраненные работы, — говорит Мики, повторяя слова, которые они слышали от председателя. Воорт надеется, что, может быть, Прист пьян или достаточно напуган, чтобы это сработало. И если это так, то скорее всего им удастся что-то узнать.

23.29.

— Не думаю, что доктор Олсо сказал бы нам такое в обычное время, однако… — говорит Воорт, и Мики подхватывает:

— Мы просмотрели отчеты и увидели, что часть персонала обновилась.

— Поэтому доктор Олсо объяснил остальное и растолковал, как много это значит для города. Мы ничего не рассказали об этом телерепортеру из «Фокса», хотя он нас настойчиво расспрашивал.

И вот это, очевидно, ошибка. Потому что Прист начинает смеяться.

— Один из вас кто, Билли Кристал? — спрашивает он. — А другой Джим Кэрри?

— Простите?

Тем не менее Прист ухмыляется. Так и кажется, что он говорит: «Вы что же, думаете, если я выпил пару стаканов, то меня понесет?»

— Попытка не пытка, — говорит Воорт, контролируя свое разочарование и улыбаясь в ответ. По крайней мере Прист не сердится…

— Вы что, парни, меня проверяете? — спрашивает Прист, покачивая головой. — Просто здорово — я один из тех, за кем он охотится, а вы меня проверяете! — Теперь Прист выглядит сильным, и сочетание самоуверенности и прежнего страха озадачивает, если только он не является человеком настроения.

«Может, конечно, самоуверенность появилась оттого, что ему не грозит физическая опасность? Он начал успокаиваться, когда я сказал, что мы охраняем еще десять человек и не уверены в том, что он является мишенью».

— Слушайте, — объясняет Прист. — Я строил для министерства обороны, для компании «Локхид», для министерства строительства. Но в повседневной жизни из чистой паранойи никто не наносит удар по управлению образования. Какой-то серенький человечишко приходит на заседание управления образования и превращается в Макиавелли. Знаете, кто такой Макиавелли?

— Третий бейсмен на игре с «Кубками»? — спрашивает Мики.

— Ха-ха-ха-ха! Послушайте, я могу открыто говорить о сделке. Это у председателя паранойя, а у меня — нет. Вопрос только в том, как преподнести сделку. Он всегда боится, что гласность все извратит. Я же говорю — пусть все будет прозрачным.

— А это макет задуманного, да? — спрашивает Воорт, следя за взглядом Приста и внезапно узнавая некоторые строения объекта. Он не заметил их раньше, потому что его отвлек большой небоскреб. Он узнает квартал. Видит старую библиотеку «Джефферсон маркет» и магазины вдоль Шестой авеню, «Бальдаччи маркет», новое здание магазина грамзаписи «Тауэр рекордз». Все это находится по соседству с Воортом.

— Это революционизирует образование, — гордо произносит Прист, следя за взглядом Воорта.

— Что — это? — спрашивает Мики.

И Воорт, подойдя к макету с благоговением от увиденного, кладет руку поверх небоскреба и говорит:

— Это школа.

— Что? В тридцать этажей?

Радио трещит, оттуда доносится голос Салливана:

— Желтое такси возвращается.

Прист застывает на месте. Превращение ошеломляет.

— Такси замедляет ход, проезжает мимо. Черт возьми, водитель в тюрбане. Он индус. Уезжает.

Еще один кусочек мозаики у Воорта встает на свое место.

Прист не боится ареста. Он боится боли. Это патологический трус.

Прист переводит дух, берет себя в руки и снова возвращается к макету.

— Представьте себе, что идете по городу. Что вы видите? Высотные дома. Офисы. Пространство на Манхэттене на вес золота. Пространство! В Лос-Анджелесе это вода. А в Нью-Йорке — пространство. Теперь представьте, что поворачиваете за угол и видите школу, а сколько этажей в ней обычно?

— Два, — говорит Воорт, видя великолепие плана. — Или три. Вы вели переговоры с управлением образования насчет прав на воздушное пространство. Верно, сэр? И купили право на застройку поверх школ.

— Купил? Мы отказались от работ на нижних этажах, поскольку размещаем все наверху. Это вряд ли будет что-то стоить управлению. Освободятся деньги для всякого другого.

— Сколько школ вы строите таким образом? — спрашивает Мики.

— Для начала две. Если сработает, в городе появится около трехсот школ, многие из них с недвижимостью. Использование пустого пространства, джентльмены, — вот решение, которое поможет избежать этой вечной нехватки бюджета.

— Вы сделаете на этом миллионы, — говорит Воорт, а тем временем освещение тускнеет и кондиционер начинает затихать, но потом запускается снова.

Воорт слышит, как по крыше стучит дождь. Гроза наконец-то разразилась.

«Черт возьми, может быть, мы спугнули Уэнделла?»

Но на самом деле он не верит, что это возможно.

— Управление сэкономит миллионы, — говорит Прист. — Так почему бы мне на этом не сделать деньги? Я получаю распределение зон застройки. Получаю скидку по налогам. А они получают новое здание. Несколько лет управление осторожничало насчет привлечения частного капитала. Теперь они летят в тартарары и им нужна помощь. Что ж, есть сотни видов частной помощи. Победа везде и во всем.

«Сначала ты грабишь их вслепую, а потом получаешь контроль над обломками. Может быть, именно это переполнило чашу терпения Уэнделла?»

Радио отвлекает внимание от макета, и слышно, как Салливан кричит:

— Опять это такси! Это оно, оно!

— Он ждал, когда начнется дождь, — говорит Мики.

— Оставайтесь здесь, — приказывает Воорт Присту, но в этом нет необходимости, потому что он не из тех, кто стремится навстречу опасности.

Прист дико озирается.

Воорт и Мики бросаются к двери.

Как там говорится? «Когда мир рухнет, то это будет не взрыв, а плач»? Когда наступит финал, он кончится еле слышным тончайшим вздохом. Последним медленным вздохом. Облачко пара, исчезающее в воздухе.

Когда детективы подбегают к лужайке перед фасадом, Салливан держит водителя на земле лицом вниз. Льет как из ведра. Воорт с трудом различает предметы на расстоянии пятнадцати шагов. От грома закладывает уши, вместо такси желтое пятно с открытой дверцей, которое зажато между патрульной машиной и «каприсом». Над лежащей на земле фигурой склонились еще двое полицейских — крепко держат таксиста, пока их начальник не защелкнет наручники.

Сосредоточившись на водителе-индусе, Воорт замечает рядом с ним на лужайке бумажный пакет, которого здесь раньше не было. Ясно, там что-то есть, и Воорт думает: «Что же в этом пакете?»

Салливан переворачивает водителя, и Воорт понимает, что это не Уэнделл — еще не видя лица, а потом различает испуганные глаза, смуглую кожу, мокрую от дождя бороду и длинные волнистые волосы: тюрбан сбит набок.

— Это не он.

— Что? — произносит Салливан, а водитель говорит:

— Отпустите, мистеры. Он велел передать пакет.

— Кто? — спрашивает Салливан, словно они не знают.

— Еврей.

— Где ты его видел?

— На Ривердейл-авеню. Я ехал по шоссе семь-одиннадцать, — лепечет человек, трясясь от страха и глядя на вооруженных полицейских, которые кажутся почти такими же перепуганными, как и он.

— Уберите оружие, — велит Воорт.

В нем рождается, растет некое осознание.

Водитель дрожит, ливень прижимает его шелковую рубашку к телу, бьет по листве деревьев, а земля, кажется, отражает его гул.

— Еврей сказал, что здесь проходят учения, и просил доставить еду точно в двадцать три сорок. Сказал, что даст большие чаевые — двадцать долларов.

— Еду? — переспрашивает Мики и смотрит на пакет так, словно только что его увидел.

Зрачки Салливана расширяются.

— Уходите! Все! Быстро!

Дело набирает обороты, полицейские отходят назад, а Воорт не двигается — просто не отрываясь смотрит на пакет и знает, что предупреждение Салливана напрасно, ведь Уэнделл знает — если полицейские здесь, то пакет не окажется внутри дома Приста.

Взявшись за пакет, Мики спрашивает:

— Если мы все на лужайке перед домом, то кто охраняет заднюю лужайку?

Кто-то кричит: «Туда!» — поскольку Салливан бросается на задний двор с криком: «Один из вас — в дом!»

Большая круговая оборона смята в минуту. Полицейские мчатся во все стороны. Мики бежит к неохраняемой дороге посмотреть, не едет ли кто. Зовет на помощь индус:

— Наручники давят, сэр!

А Воорт переворачивает пакет и вытряхивает содержимое, пытаясь прикинуть, что там. И конечно, оттуда выпадают сандвичи. Теплые сандвичи в целлофане, кока-кола, салфетки и еще что-то небольшое.

Что-то в пару дюймов длиной лежит на траве. Пластиковое, прямоугольное.

Еще одна пленка?

Но зачем посылать пленку, если только…

И Воорт видит наконец ответ, засовывая пленку в карман.

Позади дома Уэнделла тоже нет.

Мики на улице, Салливана нет, и полицейские исчезли.

Воорт наедине с водителем, который говорит:

— Наручники очень сильно давят, сэр. Очень-очень сильно.

Обычно признание — один из самых лучших моментов следствия. Все нити сводятся воедино. Непонятное час назад выстраивается в логические цепочки и становится таким ясным, что удивляешься, почему раньше этого не понимал.

«На каждой следующей пленке ты говорил все дольше, Уэнделл. И теперь ты хочешь, чтобы мы прослушали эту, не так ли? Потому что, слушая запись, мы потеряем последние минуты и ты успеешь закончишь свои дела».

Воорт бежит к Мики, который нервно скользит взглядом по улице, ожидая нападения с любой стороны. К Воорту вдруг приходит понимание, что совершенно бесполезно пытаться остановить то, что должно произойти.

— Ключи, — задыхаясь, произносит Воорт. — Ключи от машины.

— Ты уезжаешь?

— Он не появится.

— Ты в своем уме?

— Он и не шел сюда! — перекрикивает ливень Воорт.

— О чем это ты? Таксист говорил с ним. Он уже в чертовом доме.

Воорт хватает напарника за грудки, Мики говорит «ладно-ладно» и отдает ключи.

Воорт бежит к «капрису», но тот заклинен между такси и патрульной машиной. Вся эта проклятая улица заставлена автомобилями, которые стоят бампер в бампер, потому что их водители сговорились — нью-йоркская повадка — сторониться удобных стоянок. Недостаточно и места, чтобы развить скорость, отодвинуть такси или патрульную машину с пути.

В рации на поясе Воорта раздается пронзительный крик Салливана:

— Задние двери заперты!

— Остаешься здесь и проверяешь все, — говорит Мики сзади. — Ты слышал, что сказал Салливан. Даже Прист знает, что Уэнделл идет.

В такси нет ключа зажигания. Ключа от патрульной машины, разумеется, тоже нет, и Воорту приходится возвращаться к водителю такси, приходится успокаивать промокшего перепуганного человека, говоря, что в конце концов кто-нибудь снимет наручники, и поэтому водитель позволяет Воорту ощупать его карманы в поисках ключей.

— Неужели в кармане их нет? Они, должно быть, упали в траву, когда тот мужчина сбил меня с ног.

Полицейский по рации сообщает:

— Я с Пристом. С ним все в порядке.

Воорт становится на колени на лужайке.

Ползая в грязи, он в ярости пытается найти ключ и объясняет Мики:

— Уэнделл тихий. Посвятил жизнь детям, и ученики любили его. Он вроде героя Джимми Стюарта из фильма «Жизнь чудесна».

— Не делай этого, Везунчик.

— Уэнделл боготворит героев. Хочет идти напрямик, — говорит Воорт, шаря в траве. — Биографии на полках — он все еще их читает. Полицейский Серпико пошел в «Нью-Йорк таймс» и заставил учредить комиссию из больших шишек…

Водитель понимает не ситуацию, а то, что время не ждет, и тоже пристально разглядывает землю.

— Карикатуры Томаса Наста подняли шум и помогли свалить Тамани-Холл. Герои Уэнделла сумели расшевелить общественное мнение, — говорит Воорт.

— Но не путем же убийств? — Однако Мики тоже начинает искать ключи.

— Поехали со мной, Мик. Мне потребуется помощь. Уэнделл оставил последнюю записку, после того как узнал, что мы обнаружили папку с надписью «Ривердейл». Знаешь, почему он обрадовался, что мы нашли ее? Он хотел, чтобы мы оказались здесь, потому что сам и не собирался сюда. Он задумал для нас иную работу.

— Ты понял это за десять часов, да? Не поеду, потому что ты не прав. Я сделал бы все для тебя, Воорт, но на этот раз ты ошибаешься.

— Вот! Ключи! Ой нет — это фольга, — говорит водитель.

— Камилла сказала, — настаивает Воорт, — что ни у кого нет улик против Приста. Мы предположили, что они есть у Ная, но так ничего и не получили. Эти пленки немногого стоят. Сотня долларов. Взятка.

— Кому какое дело, Воорт, получил он доказательства или нет?

— Он добывает их сейчас. Вот в чем дело. Добывает сейчас. — Воорт обходит лужу. — Если бы у Уэнделла были настоящие доказательства, ему оставалось бы только пойти в газеты. Ему нужна помощь, чтобы завершить начатое. Пленки, убийства — все это для того, чтобы раскрыть дело. В конце концов он хочет вовлечь во всю эту кутерьму жителей города.

— Вот ключи! — победоносно вопит водитель.

Воорт берет ключи.

— Неужели ты не понимаешь? Степень его ненависти к Присту и его уверенность в его виновности совершенно не важны. Но он действительно никого не трогает, не получив доказательств.

— Ты же этого не знаешь. — Воорт стоит, а Мики загораживает ему дорогу и умоляет: — Брось все это, Везунчик. Даже Азиз и Ева отступятся. Работу свою не вернешь. Останься здесь, охраняй Приста, и у тебя появится шанс.

Воорт опускает ключи в холодную ладонь Мики.

— Это мой вызов и мой риск, поэтому просто отгони гребаное такси. Уэнделл ведь идет не по мою душу, хотя знает, что я совершил ошибку.

— Кто же ему тогда нужен, гений?

Воорт насквозь промок и замерз, времени для споров больше нет. «Может, — думает он, — не будет и времени забрать обратно ключи». Но Мики говорит:

— Хорошо, черт побери. Я отгоню такси.

— Спасибо.

Часы на панели управления «каприса» показывают 23.46.

Воорт жмет на акселератор и уезжает один.

Глава 17

Многие сегодня ночью испытывают страх.

Например, доктор Артур Бирнбаум, директор школы Натана Хейла, один из тех, кто опасается выйти из дома.

«Это был худший день в моей жизни, — думает он. — Хуже, чем когда рухнула лестница. Хуже, чем когда мне пришлось говорить речь на похоронах. И этот день начался, когда в школе появились те два детектива».

Сейчас без четверти двенадцать, и телекомпания «Фокс» следит, как Уэнделл Най ведет обратный отсчет времени, а Бирнбаум смотрит из окна своей гостиной на шестнадцатом этаже на умытую дождем Риверсайд-драйв. Он молит Бога спасти его — Бога, который охраняет дураков вроде него, — просит спасти его брак, работу, жизнь.

Бирнбаум возносит свое испуганное желание как мантру. «Иди не ко мне, иди к кому-нибудь другому».

Из дальней спальни шестикомнатной квартиры зовет жена:

— Арти, ты идешь гулять с Дудлсом?

Бирнбаум слышит тихое поскуливание и, бросив взгляд вниз, видит десятилетнего бульдога, который уставился на него, задрав голову. Дудлса всегда выводят в одиннадцать. Выводят в это время уже десять лет — этот собачий возраст равен семидесяти годам человека. Ковыляющий, но дисциплинированный Дудлс явно испытывает физический дискомфорт, дрожит и подергивается и явно не понимает, почему хозяин не хватает поводок с пластиковым пакетиком и не кричит весело: «Порядок, фанаты!» — это знак того, что в Риверсайд-парке скоро появится еще одна кучка и лужи.

— Дорогой, ты скоро? — напоминает Эмми. — Он сейчас сделает на ковер!

В кухне раздается телефонный звонок, и голова Бирнбаума дергается в ту сторону.

«Пусть ошибутся номером. Пусть обратятся с ходатайством. Но пусть это будет не тот, о ком я думаю. Только не ты», — молится он.

Телефон замолкает.

А по телевизору Лу Мостаззио, молодой диктор «Последних новостей» компании «Фокс», заявляет со своей обычной ослепительной улыбкой: «Самый главный вопрос — кто же четвертая жертва и сможет ли полиция остановить этого безумного учителя раньше, чем он совершит еще одно убийство?»

Вторая ведущая, Шейла Чан, кивает с натренированным беспокойством: «Бригада нашей телекомпании будет следить за этой историей до самого конца».

«Я не знал, что причастен», — думает Артур Бирнбаум, словно это оправдывает все его дела, хотя он отлично понимает, что это не так.

— Дорогой, если ты не выведешь его, придется идти мне, — говорит Эмми Бирнбаум, расхаживая по комнате босиком, в ночной рубашке и пурпурном халатике. — Что с тобой? У тебя больной вид.

— По-моему, это из-за тунца, что был на ужин.

— Бедняжка! Я выведу Дудлса.

— Нет! — Он никогда не простил бы себе, если бы Уэнделл причинил вред его возлюбленной Эмми. «Тогда все ошибки навсегда останутся неисправленными», — с грустью признается себе Бирнбаум.

Вууу!

Все его демоны, кажутся, собираются сегодня ночью, словно они ждали, когда долги сойдутся воедино и будет подведен итог. Теперь ему слышится их вой в грозовых раскатах грома или даже в звонке вновь ожившего телефона.

— Тебе звонят, — говорит Эмми из кухни, — какой-то мужчина.

— Алло? — Но Бирнбаум прекрасно знает, кто это. По крайней мере Эмми не слышит — она стоит у окна и смотрит на молнии и дождь.

Он вздрагивает, когда знакомый голос спрашивает:

— Дружбан, ты собираешься на прогулку со своим гребаным псом или нет?

— Я хотел выйти после «Новостей».

— Хочешь сказать, что прячешься в надежде, что он появится где-то в другом месте? Хочешь, чтобы я рассказал Эмми?

— Нет! Мы же договорились.

— Тогда, амиго, немедленно тащи свою задницу на дождь!

— Сейчас спущусь, — шепчет Бирнбаум, и от его покорности тот окаянный голос становится спокойнее. Сперва угостил Артура Бирнбаума кнутом, а потом — пряником.

— Артур, я же говорил тебе — мы здесь, мы следим. Если он придет, мы тебя защитим. Поверь мне, это не единственное место, где он может появиться. Ничего не случится, и ты пойдешь спать.

— Я не вижу тебя внизу.

В голосе слышится удивление.

— Ты что же, хочешь, чтобы я стоял посреди Риверсайд-драйв с табличкой на шее: «Я здесь, Уэнделл»?

Отбой.

Бирнбаум чувствует, как ноги делаются ватными, и с ним что-нибудь произойдет, если он двинется.

Когда он кладет трубку на рычаг, сзади подходит Эмми и крепко обнимает. Она так близко, что он чувствует запах ее «Афродезии», волнующий его даже спустя семнадцать лет.

— Кто же это был в такой час?

— Новый учитель математики, — лжет Бирнбаум.

Кондиционер включен, но освещение в доме неяркое, а какое-то желтоватое, в свете уличных фонарей дождь идет стеной, и струи барабанят в окна Бирнбаума.

Бирнбаум смотрит на изнемогающего пса и слышит свой голос: «О'кей, фанаты». Обрубок хвоста начинает дергаться, а правое ухо Дудлса, которое еще может двигаться, чуть приподнимается.

Надевая летний дождевик, Бирнбаум молится Богу: «Пожалуйста, помоги. Если поможешь, обещаю, что это было в последний раз».

Вууу!

Бирнбаум достает зонтик из шкафчика в прихожей, с трудом веря, что и вправду идет на улицу. Человек и пес выходят в холл и смотрят, как дуга кабеля лифта поднимается к шестнадцатому этажу, где Бирнбаум живет с детства. Он получил эту квартиру в наследство от отца. Они с собакой гуляли в Риверсайд-парке все годы — и криминальные, и спокойные. Предшественниками Дудлса были лабрадор Нутси и корки по кличке Джек Рассел.

— Не торопи его, милый. Дай сделать дела! — кричит Эмми из холла, когда кабина лифта оказывается на их этаже.

Эмми — несмотря на страх, который Бирнбаум чувствует, — даже теперь хороша для него, все еще сексуальна в свои сорок три настолько, что мужчины обращают на нее внимание, когда она делает покупки в Фэрвее, а некоторые даже пытаются кадрить ее, когда она идет с подругами слушать Моцарта в Линкольн-центр. Но Эмми — верная, любящая жена и хорошая мать сыну, который сейчас в Чоате.

И все-таки никто не совершенен, даже Эмми. И самый большой ее недостаток, который касается Бирнбаума, состоит в том, что она ненавидит секс.

«Так вот что втянуло меня в беду», — думает он, когда двери лифта открываются, как некие ворота в ад, — мысль об аде вызывает направление, в котором этот тесный ящик уносит его. Дудлс стонет как грешник на Страшном суде. «Но грешник-то этот я», — думает Бирнбаум.

Секс. Раньше это нравилось Эмми, она даже любила этим заниматься. Крошка Эмми, когда они впервые встретились, казалась Артуру радостно ненасытной. «Давай сделаем это в парке», — говорила она. «Давай» — с открытыми занавесками. «Давай» — на заднем сиденье взятой напрокат машины. «Артур, ты что, в самом деле собираешься спать? Всего два часа ночи. Проснись!»

Казалось, Эмми существует как чистое проявление страсти. Она олицетворяла собой все: любое фото из эротического журнала, киноактрис… черт возьми, даже голых манекенов в витринах магазина удовольствий в Ист-Виллидже.

О, эти чудные годы!

А потом, после наэлектризованных двух лет брака и рождения Гриффина, страсть стала постепенно проходить. Их близость по ночам сократилась до четырех раз в неделю, и это было еще много, а затем до трех — Бирнбаум знал это, потому что считал. Во всяком случае, три раза — это еще достаточно хорошо. Даже два раза — неплохо.

Одного раза в неделю маловато, но терпимо.

И вот теперь их занятия любовью съежились до одного раза в… когда же в последний раз она хотела интимных отношений?

Господи, это было три месяца назад!

«Так случается с каждой парой, — заявила Эмми, когда он обратил ее внимание на это. — Каждая пара сбавляет обороты. Это становится обычным делом и таким же пресным, как плавленый сырок. Кстати, ты знаешь, что у тебя появляется плешь?»

Двери лифта открываются, и Дудлс тащит Бирнбаума наружу. Он слышит, как дождь отдается эхом в мраморном вестибюле.

Вууу!

Консьерж Ноэль просовывает голову в вестибюль из переднего холла.

— А я все думаю, куда это вы с мистером Дудлсом запропастились.

«Куда я запропастился? Прятался наверху и не отрывал глаз от телевизионных „Новостей“. Молился, чтобы этот ужасный день поскорее закончился, а мне бы удалось ускользнуть и полицейские никогда не заметили ошибки, которую я допустил в разговоре с ними».

— Ну, доктор Бирнбаум! Дождь льет, как в тропиках! — говорит Ноэль.

Когда Бирнбаум выходит на улицу, у него возникает странное воспоминание. Еще до перехода на административную работу, будучи учителем английского, он обычно показывал продвинутым классам учебный фильм, и одним из самых любимых классических фильмов была у него старая комедия «Пат и Майк». Пат — талантливая и самоуверенная теннисистка, но когда ее парень появился на матче, все ее самообладание рассыпалось в прах. Камера отразила это состояние Пат — теннисные мячи стали огромными, сетка отодвинулась далеко-далеко, ракетка делается крошечной, и даже люди на трибунах, кажется, смеются над девушкой.

Точно так же получается и сейчас, когда Бирнбаум выходит на улицу. Консьерж Ноэль, кажется, съеживается позади до размеров пятнышка на дождливом горизонте.

Вууу!

Дудлс тянет через улицу в сторону парка, но Бирнбаум решает, что туда идти не стоит. Он останется на этой стороне улицы, около дома. Да и поблизости он не видит никого из стражей порядка.

Секс.

Он вспоминает, как секс — вернее, его нехватка — втянул его в беду. Как-то вечером, после работы в Бруклине — после долгого дня, когда его отвергнутый дружок вставал всякий раз, когда официантка кафетерия или малопривлекательная учительница проходили мимо, — Артур поехал в «Рукилунг», что под Проспект-экспрессвей, заказал девятидолларовое пиво «Будвайзер» и стал глазеть с убыстряющимся от возбуждения пульсом на стриптизерш, которые извивались вокруг шеста в нескольких шагах от него.

Безвредное развлечение. Способ снять напряжение. Неделю спустя он снова оказался там.

— Мы не пойдем в парк, Дудлс. Делай все здесь, хорошо? Один раз переживешь без парка.

23.52.

А шесть лет назад Артур Бирнбаум — уже директор, уважаемый педагог, почитаемый администратор, бережливый распорядитель ресурсов и советник управления образования, не говоря уже о регулярной роли древнего и мудрого Моисея, когда приходится разрешать учительские споры, — этот самый Артур Бирнбаум превратился в мистера Хайда, который дня не мог прожить без стрип-бара и ежедневно крался туда с наступлением вечера.

Вот тогда-то он и знакомится с Ричи, который знает клубы получше, особенно тот, что в Бронксе.

Вууу!

— Зачем глядеть, когда можно пощупать? — говорил Ричи Бирнбауму.

— Я женат.

— Меняешь баб?

— Я никогда не обманывал жену.

— Обман? Почему же обман, если жена отказывает? Почему это ты обманываешь, если она трахается как крольчиха, пока ты не окольцован, а потом перестает? Я слышу такое постоянно. И скажу тебе, кто обманывает. Она.

«Ты красивый, сильный, я все время хочу тебя», — говорит женщина, с которой Ричи знакомит Бирнбаума; у нее квартира в двух кварталах от «Бриллиантового клуба».

— Да, есть услуга, которую ты тоже можешь мне оказать, — говорит ему Ричи спустя пару недель, которые Бирнбаум мучился сознанием своей вины и одновременно вкушал сладость запретного плода.

— Чего тебе надо, денег?

— Это скорее профессиональная услуга.

— Дай догадаться. У тебя есть родственник в моей школе, и у ребенка трудности с переходом из класса в класс.

В «Бриллиантовом клубе» они вдвоем, а на коленях у Артура сидит смазливая чернокожая девчушка и такое вытворяет задом, что он снова чувствует себя семнадцатилетним.

— Ну, Арти, это пустячок, в самом деле. Суть не в том, что ты должен делать, а в том, чего делать не должен.

Артур слушает еще вполуха, но нож гильотины уже медленно ползет вниз.

— Помнишь отчет, о котором говорил мне? Строительные дела?

— Я не говорил тебе про отчет.

— Ну ты просто упомянул о нем, — соглашаясь, кивает Ричи. — Понимаешь, отчет о том, собираетесь ли вы откладывать строительные работы в своей школе или нет.

Бирнбаум — не такой уж и дурак в делах, не связанных с сексом, — чувствует себя неуютно. Его дружок обмякает, а нижняя часть спины покрывается потом.

— Знаешь, раздел, в котором ты указываешь, есть ли какие-нибудь проблемы с рекомендациями? Ну там всякие жалобы.

Ошеломленный Артур чувствует, как у него кружится голова.

— Я не сделаю этого, — произносит он, сталкивая чернокожую девицу с колен.

И вот тогда Ричи вынимает снимки. Фотографии словно из какого-то низкопробного грязного фильма.

Бирнбаум чувствует, что его сейчас вырвет.

— Расскажи Эмми. Мне все равно.

— Эй, если ты не против, я не стану рассказывать.

Но Бирнбаум, конечно, не против, и не только из-за Эмми, а потому, что это превратило бы его в посмешище, каким, Бирнбаум это втайне знает, он и является.

— Почему я? — спрашивает он, сдаваясь.

— Мы проверили восемь-девять директоров разных школ, где остановлены работы. Ты извращенец, дружбан.

— Почему именно эти школы?

— Я только делаю то, что мне говорят.

Но Бирнбаум позже находит ответ. Не надо быть гением, чтобы сделать кое-какие расчеты.

Отсрочка строительных работ в школе Натана Хейла освобождает десять миллионов, которые можно направить куда-нибудь еще.

Уже 23.52, на улице парит от дождя, и, как скажет вам любой житель Манхэттена, в западной части острова и в приморской зоне гораздо холоднее.

Бирнбаум идет с Дудлсом от входа в дом до угла — это единственный способ дать собаке сделать свои дела.

Он с болью вспоминает ошибку, которую допустил в беседе с Воортом во второй половине дня.

«Я даже не упомянул про лестницу. Я все продолжал говорить об Уэнделле, о том, как беспокоился за него, и как будто забыл о рухнувших перилах. Я слишком нервничал, чтобы говорить об этом, боялся, что у меня слишком виноватый вид».

Дудлс наконец-то делает долгожданные дела, но потом вдруг начинает ворчать и вглядывается в дождь. Бирнбаум видит, что к ним кто-то ковыляет из темноты. Задумавшись, Бирнбаум не сопротивляется, пока собака тащила его к углу. Оттуда не видно ничего, кроме приближающейся фигуры.

Застыв на месте, Бирнбаум не может пошевелиться и лишь смотрит, как это больное привидение приближается к нему, волоча ногу. Видимо, мужчина — привидение слишком большое, чтобы принять его за женщину, — страдает от боли. Он держится за бок.

Это просто какой-то старый хасид. Их много живет в Верхнем Вест-Сайде. Вот только почему он без зонта?

Затем Бирнбаум боковым зрением видит, как две фигуры — тоже мужчины — быстро переходят улицу со стороны парка. Они приближаются к хасиду, хватают за руки и что-то негромко ему говорят. Мужчины тоже без зонтов.

А потом двое из парка волочат больного хасида назад через улицу. Раненый, кажется, сопротивляется.

«Я не хочу знать, что происходит, и не желаю смотреть».

— Шевелись, фанат, — говорит Бирнбаум Дудлсу и дергает поводок. Он поворачивает к дому, чувствуя, как колотится сердце. Входя внутрь, он не оглядывается. Ведет Дудлса к лифту и видит, как капли дождя падают с плаща на мраморный пол.

— Это был не он. Те люди, вероятно, знают друг друга, — разговаривает Бирнбаум сам с собой, вытирая Дудлсу лапы в передней. Но в горле пересохло.

Телевизор выключен. Эмми в спальне просматривает «Нью-Йорк джорнал» за эту неделю и читает передовую статью «Отказ от дешевой еды».

— Где твоя миленькая попочка? — спрашивает Бирнбаум, скользнув под одеяло и крайне нуждаясь в сексе или по крайней мере в прикосновении. — Я хочу твою миленькую попочку.

— У меня месячные, — говорит Эмми. — Лучше почитай.

Со скоростью семьдесят миль в час на «шевроле-каприс» с полицейскими фарами можно добраться от Ривердейла до Семьдесят девятой улицы за восемь минут. Задержавшись из-за потоков воды на дороге ниже Сто пятьдесят седьмой улицы, Воорт подъезжает ко входу в парк в 23.56.

Наконец он дозванивается до Сантини по сотовому, ведя машину одной рукой.

— Бирнбаум так и не упомянул о падении лестницы, а Олсо заявляет, что работы были сведены к нулю только после троекратного голосования, — говорит Воорт.

— Вы разговариваете со мной, — сердито произносит Сантини, — и это означает, что вас нет в доме Приста?

— Бирнбаум все говорил, как он сочувствует Уэнделлу. Из-за перил погибли ребята, а он об этом даже не упомянул. А ведь это директор поставил крест на работах.

— Вы бросили свой пост из-за него?

— Из-за всего! Магнитофонные пленки. Подсказки. На этих пленках — голоса директоров колледжей; и убийства Ная напрямую связаны с лестницей. Даже если я не прав, что-то в этом есть.

— Мне надо ехать. Мы думаем, что Уэнделла засекли возле дома Дзенски в Куинсе!

Щелчок.

«Твоей работе конец, — слышится в тоне Сантини. — Ты бросил свой пост. Теперь тебе никто не поможет».

Около водостока Воорта заносит, и, вздымая фонтаны брызг, он въезжает на Риверсайд-драйв и несется мимо довоенных причудливых домов с правой стороны и парка — с левой. Парк в цветении, мощные дубы и вязы заслоняют вид на реку и без ураганного ливня. Каменная ограда парка бежит вдоль Риверсайда, через каждый квартал или два от входов идут дорожки со ступеньками. Воорт вспоминает, как назначал здесь свидания. Взявшись за руки, они шли мимо площадок для игр, баскетбольных площадок, помещений для собачьих бегов и скамеек.

А теперь здесь воет сирена его автомобиля.

«Если ты здесь, Уэнделл, бросай все и беги».

Дождь льет, как будто вернулся юрский период. «Каприс» поднимает веер брызг, несется под мигающими фонарями и останавливается перед алым козырьком с надписью «Риверсайд, 112». В действительности вход с Восемьдесят третьей, но адрес по Риверсайд-драйв более престижен. Маленький чернокожий консьерж в летней униформе смотрит из-под козырька, как из машины выбирается насквозь промокший Воорт.

— Нужен Артур Бирнбаум! Какая у него квартира?

— Шестнадцать «эс», сэр.

Воорт притрагивается к своему значку.

— Не зовите его.

— Он только что поднялся наверх с собакой.

Воорт прерывает разговор, понимая, что это означает, что сейчас директор в безопасности. Кивая в сторону грозы, Воорт говорит:

— Вы хотите сказать, что он был на улице минуту назад?

«Риверсайд-драйв, — думает Воорт, — идеальное место для засады, и если ее не было, тогда, наверное, прав Мики. Может быть, я приехал не туда».

— Дождь ли, снег, но мистера Дудлса выводят на прогулку.

— Мистер как вы сказали? Ах да, собака. Бирнбаум поднялся наверх один?

— Если не считать пса.

— А есть другой путь попасть на этаж, кроме лифта?

Консьерж, кажется, озадачен вопросом, но тем не менее отвечает все так же вежливо:

— Цокольный этаж закрыт, и наверх оттуда не попасть без ключа от служебного лифта. Если я вас не знаю, то наверх не пропущу.

Воорт чувствует пульсирующую боль в затылке и понимает, что заканчивает этот день с тем же, с чем и начал, — узнал об огромном просчете.

«Я приехал сюда потому, что запаниковал. Я был не прав».

Что ж, он поднимется и допросит Бирнбаума. Только это и остается. Но когда Воорт идет мимо консьержа, ему приходит в голову еще одна мысль, и он спрашивает:

— Доктор Бирнбаум вечером выводил Дудлса в парк?

— Обычно он так и делает, но сегодня дошел только до угла дома. Такой дождь! Только какие-то сумасшедшие пошли в парк.

— Сумасшедшие?

— Еврей и еще двое. Я следил за ними, потому что сначала подумал, что это мистер Леви из восьмой «эф». Он домой приходит поздно, и я подумал, что он идет к доктору Бирнбауму. Но когда он упал, его подхватили друзья, и все трое ушли. — Консьерж качает головой: — Без зонтов, без плащей. Пошли через вон тот вход прямо в парк. И чего там делать в такую грозу?

Воорт на бегу кричит «спасибо» и направляется в парк.

Глава 18

Полночь.

День рождения Воорта кончился.

В Центральном парке часы Делакурта бьют двенадцать, а их вращающиеся фигурки, Алиса и Безумный Шляпник, скользят вперед в бесконечном кружении. На «Таймс-сквер» полупустые платформы подземки — на них лишь те, кто возвращается из гостей, и пригородные трудоголики, едущие домой. В барах Сохо полно народу. На взлетных полосах аэропорта Кеннеди стоят в ряд самолеты и ждут разрешения на вылет ночным рейсом в Европу. Игра «Метсов» отложена на ничейном восемнадцатом иннинге, а расположенный в центре поля экран фирмы «Даймондвиж» передает местные новости для затаивших дыхание зрителей. Город ждет новостей об Уэнделле.

Который в этот миг еле жив.

Боль возвращает сознание и заставляет желать возвращения во тьму и покой. Нервы пылают. Позвоночник ломит. Перемежающиеся волны жара и холода вызывают судорогу ноги. Что-то твердое и холодное прижимается к щеке.

«Я на полу в общественной уборной».

Разговор над Уэнделлом кажется то близким, то плывет вдаль. Он понимает, что этим людям поручили похитить его, если удастся, и убить в случае провала. Они так долго сидели на улице возле дома Бирнбаума, что полицейские патрули заметили их машину, поэтому они поставили ее за четыре квартала и вернулись пешком под ливнем.

— Терпеть не могу парковаться в Верхнем Вест-Сайде, — говорит один.

— Пока мы тащили его в обход, нас мог увидеть кто угодно, — говорит второй.

«Это Ричи», — думает Уэнделл сквозь боль.

— Он приходит в себя.

От сияющих писсуаров и раковин в глаза бьет режущий как бритва яркий свет. «Пуля, должно быть, ушла в сторону, когда я споткнулся об эту выбоину». Он знает: никогда не испытывал боли более сильной, чем шесть лет назад.

К лицу Уэнделла приближаются две пары ботинок.

— Мы думали, что ты из внеплановой проверки, когда нашли тебя с дымовым датчиком. Потом считали копом. Никогда и в голову не приходило, что ты был самим собой. Учителем.

Два лица наверху — то наплывают, то удаляются. Напарника Ричи Уэнделл видел постоянно — он крутился в бытовках на разных строительных площадках. Согласно магнитофонным записям, он работает на охранное агентство «Небесный рыцарь». Это вежливый мужчина с круглым лицом и пухлым телом. Именно он, вспоминает сквозь боль Уэнделл, впервые упомянул имя доктора Бирнбаума, когда он писал разговоры на пленку. Уэнделл как раз пытался обнаружить небольшой список директоров школ и членов Управления образования, которым они давали взятки, которых шантажировали и кому угрожали.

— Я помню, когда ты поставил эту гребаную сигнализацию, — говорит Ричи таким нежным голосом, который, принимая в расчет его ярость, свидетельствует о высшей степени самоконтроля. Как будто существует некий ответ, который может спасти каждого из присутствующих от той бури, которую выпустил на волю Уэнделл. — Месяцы записей. Где пленки, Уэнделл? — шепчет Ричи.

— В редакциях газет, — задыхаясь, произносит Уэнделл; воздух как бритва режет горло. Нет смысла врать. Ему кажется, будто в боку у него дыра, через которую выходит кислород. — И… на телевидении.

— Но ты ведь сделал копии, верно? — В голосе Ричи одновременно слышатся ярость, надежда и мольба. Копии пленок помогут защитнику в суде или заставят соответствующих людей исчезнуть до прихода полиции.

Но сейчас копии у полиции, и Уэнделл не издает ни звука. Всегда улыбающийся Ричи больше не улыбается. Красивое лицо как будто свело судорогой. Кажется, что глаза сдвинулись к переносице, а рот превратился в кружочек, маленькое «о» размером с пулевое отверстие. Чернота зрачков, похоже, заполнила белки. А тело, кажется, вот-вот взорвется. Малейший шум, даже намек на лживый ответ или секундная потеря контроля над собой, и Ричи бросается в бой.

— Где еще, Уэнделл? Где еще ты поставил микрофоны?

— В своей машине.

Ричи не выдерживает. Он бьет Уэнделла в лицо так сильно, что шея дергается назад, а боль одновременно пронизывает позвоночник и верхнюю часть туловища от самой раны. Его нервы не выдерживают боль. Сила этой муки переходит все границы, и Уэнделлу кажется, что от нее разлетится в пыль кирпичная кладка, взорвутся лампы и снесет крышу.

— Пойду отлить, — сообщает напарник Ричи.

Ричи едва не кричит от бешенства. Он знает, что еще нельзя трогать Уэнделла, но ничего не может с собой поделать.

— Я привел тебя! — орет Ричи. — Я был твоим другом. И меня теперь обвиняют. Меня!

— Убей меня, — говорит Уэнделл.

— Так и будет.

— Прямо сейчас, — произносит с мольбой Уэнделл.

— После того как все расскажешь, кусок дерьма.

То же самое было шесть лет назад — словно между избиениями не прошло ни секунды. Следующий удар Ричи приходится в живот, рядом с раной. Его крик отражается арматурой и стенами уборной, и звук, превратившись во что-то вязкое, течет и брызжет на пол разрозненными частицами.

— Что у тебя есть на Роберта Приста?

— Ничего.

— Не ври, Уэнделл. — Лицо Ричи теперь кажется изломанным — мешанина из кусочков мозаики вроде живописи кубистов.

— Я пытался, но… так ничего… и не нашел.

— Как ты разыскал Габриэль Вьера? В бытовке о ней никогда не говорили. Никто даже и не знал ее имени.

Дыра в легких Уэнделла, должно быть, увеличивается, потому что теперь не важна глубина вдоха — воздух как будто и вовсе не попадает в тело. В голове возникает легкость и растекается вниз. Кончики пальцев немеют, а пол делается все холоднее.

Ответ Уэнделла еле слышен, он что-то шепчет, и Ричи вынужден наклониться ближе.

— Снимки.

На долю секунды он мельком вспоминает. Это не сознательное усилие, а почти галлюцинация. Найти ее было самым трудным. Но статья о Прайсе в «Знатоке вин» подсказала ответ — тот хвастался своими городскими контактами и тем, что он иногда нанимал проституток и воришек для расследований.

Уэнделл мысленно переносится в Семьдесят восьмой участок Бруклина и вспоминает, как он дурачил тамошних детективов, заявляя, что в баре его обокрала какая-то девица.

— Можно взглянуть на снимки? — спросил он детективов.

— А почему нет? Но их примерно пятьдесят тысяч, — ответил скучающий детектив-скептик.

Но усердие победило, также как Линдберг, Серпико и Наст. Он нашел ее две недели спустя в компьютерном файле, когда, прокручивая картинки, подошел к букве В.

— Бесполезно, — соврал он детективу.

— Держись подальше от шлюх, — посоветовал тот.

Боль возвращает Уэнделла в настоящее, и он видит, что у них с Ричи перспективы примерно одинаковые. Сегодня ночью голос Ричи будет передаваться по всем радиостанциям, если уже не передается. Ричи может делать здесь все, что ему заблагорассудится, но это никак не изменит его судьбу. Думать все труднее, но Уэнделла удивляет, что Ричи все-таки остался в городе. Или выбор сделали за него? Что, если его напарник не только помогает следить за Уэнделлом, но и присматривает за обреченным Ричи?

Так или иначе, бледный мужчина ушел в кабинку и стоит спиной к Уэнделлу в ожидании струи.

— Чертова простата, — говорит он через плечо. — Ни помочиться, ни потрахаться, ни наклониться.

— Уэнделл?

— Чт…

От боли освещение кажется более тусклым, а Уэнделл косится в сторону, потому что видит, как в туалете прибавилось людей, но не может разобрать лиц. Позади Уэнделла в углу стоят школьники. Они пятятся и выглядят как силуэты за просвечивающей занавеской, да и есть ли кто-нибудь там вообще?

— На что ты там смотришь? — оборачиваясь, спрашивает Ричи.

— Разве ты их не видишь?

— Хватит капать мне на мозги, дружбан.

Ричи хватает Уэнделла, боль усиливается, и Уэнделл слышит крик. Кто-то умоляет Ричи убрать руки, остановиться.

Потом раздается другой крик — Уэнделл знает этот голос. Знает… по пленкам? по записям в бытовке?

— Стоять! Полиция!

Шестью минутами раньше — в 23.57 — Воорт входит в парк через ворота на Восемьдесят третьей улице, которые указал консьерж. В поле зрения никого, но имеется по меньшей мере шесть возможных направлений, куда те трое могли скрыться.

Он вынимает из кобуры «ЗИГ-зауэр» и шлепает по лужам. Город пропал за сеткой ливня, который хлещет так, как будто это Индонезия, а не Нью-Йорк. Или Заир, или Амазонка. Теплый сплошной ливень, кажется, вытесняет воздух. Земля под ногами превращается в океан. Вода хлещет по вязам, водопадом стекает с листьев и несется по склону холма, захлестывая ботинки Воорта. Размытая ливнем земля хлюпает под ногами, когда он сходит с тропы и пробирается в лесистую часть парка.

Он снова потерпел поражение, хотя почти настиг Уэнделла.

«Я даже не смог убедить Мики поехать со мной».

Если бы не дождь, можно было бы услышать шаги или крик, заметить впереди фигуры или уловить движение покачивающихся кустов там, где они только что прошли.

Вместо этого, напоминая себе последнего оставшегося в живых на Земле, Воорт возвращается на дорожку и бежит куда ноги несут — мимо пустых площадок баскетбольных, собачьих, запертой на засов детской…

Запыхавшись, Воорт останавливается.

Обернувшись и подчиняясь интуитивному импульсу, он думает почти бессознательно: «Неужели я вижу свет?»

Это там.

Свет сочится из-под ворот, от домика на детской площадке — вероятно, это общественный туалет. Наверное, кто-то ушел, не погасив свет, как и половина жителей города, которые каждую ночь делают то же самое. Но Воорт подходит к двери, которая, конечно, заперта на висячий замок и цепочку. Сквозь железную решетку Воорт окидывает взглядом детскую площадку. Видит железные качели и лесенку. Там же новая песочница и деревянные качели. Детскую часть парка успели перестроить до того, как улетучился остаток городского бюджета. По крайней мере четверть миллиона долларов ушло на оснащение площадки.

Замок на воротах оказывается обыкновенным — «железный сторож» за тридцать долларов.

Воорт уже собирается уходить, когда сквозь закрытое окно туалета прорывается крик.

Возясь с замком, Воорт видит с нарастающим волнением, что тот сломан. Цепочка просто пропущена через решетку для вида.

Створки ворот открываются бесшумно. Туалет в восьми футах слева. В окне движется тень, а Воорт тем временем скользит вперед, прижимается к наружной стене, медленно заходит за угол, внимательно глядя по сторонам, чтобы застать врасплох того, кто сторожит.

Часового нет.

Воорт слышит, как внутри говорит мужчина, но снаружи не может разобрать слов.

Неужели Уэнделл мертв?

Воорт бьет в дверь плечом, быстро входит и кричит: «Стоять! К стене!» «ЗИГ-зауэр» поднят, рукоятка стиснута двумя руками, чтобы точнее прицеливаться.

В точности такому способу штурма комнаты его учили, но есть главное отличие. На тренировках в учебном городке департамента полиции на Стейтен-Айленд в штурме всегда участвуют двое полицейских.

Двое, а не один.

Инструкторы всегда учили, что первый полицейский берет на себя середину комнаты, второй контролирует углы, и подчеркивали, что команда всегда должна состоять из двух человек, не менее.

Действительно замечательный совет.

Особенно в этом случае.

Потому что даже в первые доли секунды Воорт понимает, что у него могут возникнуть большие трудности, вдруг в туалете окажутся трое, — но видит он только двоих.

Один человек — должно быть, Уэнделл — лежит на полу скорчившись, рядом — шляпа и парик.

Молодой, бандитского вида парень с волосами, стянутыми на затылке в хвост, стоит, подняв руки вверх, даже без приказа Воорта.

Преступник.

Прошло меньше секунды, но где же третий? «Он позади меня, в кабинке».

Замечательная дедукция, ну просто Шерлок Холмс.

Понятно, что архитектору, который планировал детские площадки, и в голову не приходило брать в расчет штурм туалета силами одного полицейского. Он расположил кабинки слева, а раковины, писсуары и держатели с бумажными полотенцами справа.

И вот в следующую долю секунды Воорт слышит, как его голос заглушается спуском воды в унитазе.

Слишком поздно.

Пистолет делает разворот, а в это время кто-то врезается в Воорта сзади, отбрасывая к мужчине с волосами, стянутыми на затылке, руки которого опускаются, а вид такой испуганный, словно собирается бороться, а не сдаваться; он, должно быть, в отчаянии.

Теперь уже и Уэнделл зашевелился на полу, а к Воорту возвращаются рефлексы: он вспоминает те субботние вечера, которые он проводил в гимнастическом зале цокольного этажа с отцом и его братьями. Они устраивали учебные игры — трое против одного. Родственники тренировали Воорта задолго до того, как он увидел полицейскую академию. Тренировали, приводя в ярость, выскакивая из шкафов и нападая сзади; все это заставало его врасплох, и он кричал от бешенства.

И теперь, налетев на того, что со стянутыми волосами, Воорт использует толчок, аккумулирует силу толчка, наведя пистолет на незащищенное место на груди противника. Раздается сухой и резкий треск, как в камине от поленьев, и глаза мужчины расширяются. Он хватается за грудь. Какое бы увечье ни нанес ему Воорт, он из хулигана превратился в пациента.

И это к счастью, потому что прошла всего пара секунд, и мужчина позади Воорта все еще стоит. Уэнделл ползет к двери, но на него нет времени, потому что человек из кабинки разгибается и хватается за кобуру на лодыжке. Его пистолет поднимается вверх, а член свешивается из открытой молнии. Воорт тоже поднимает пистолет девятого калибра и осознает, что противник должен был вывести его из равновесия, а сам тем временем полез за пистолетом.

Оба выстрела раздаются одновременно, отражаясь эхом в помещении туалета, и Воорт чувствует, как что-то горячее пролетело с шипением мимо уха.

Нападавший из кабинки перестает двигаться. Пистолет с грохотом падает на пол. Он хмурится, словно только что вспомнил поручение, которое забыл выполнить. Учитывая то, что он оседает на пол, такое выражение лица совершенно не к месту и почти комичное. Он упирается локтем в сиденье унитаза.

Воорт видит паутину красных подтеков на пропитанной дождем рубашке мужчины и носком ботинка откидывает пистолет в сторону.

Трое на полу, Воорт стоит.

В туалете пахнет дерьмом, порохом, дождем и мокрой одеждой.

Уэнделл приподнимается, садится в дверном проеме, фигура темнеет на фоне сверкающих молний. Левая нога бездействует, а правая не перестает дергаться, царапая черным ботинком кафель. Это непроизвольная моторная реакция на ситуацию, бессознательное стремление выбраться наружу.

Уэнделл похож на полураздавленного жука, у которого все еще подергиваются конечности.

«Я сделал это — остановил его. И этих гадов тоже».

Эгоистичная мысль, но Воорту кажется, что, возможно, его карьера спасена.

В этот миг освещение гаснет. Напряжение окончательно и бесповоротно упало.

— Воорт…

Каркающие звуки исходят от фигуры в дверном проеме. При блеске молнии Воорт понимает, что Уэнделл собрал достаточно сил, чтобы попытаться встать, Это выглядит невероятно, сверхъестественно. Мертвый, кажется, снова возвращается к жизни — по крайней мере на некоторое время.

— Ты… пришел… на этот… раз…

— Да.

Молния создает карнавальный эффект, и мертвец в кабинке выглядит как манекен.

Противник, у которого волосы стянуты на затылке, сидит на полу, спиной к стене, судорожно глотая воздух, словно окунь, вытащенный из воды. Воорт прикидывает, сломаны ли у того ребра. Ни он, ни тот, в кабинке, не способны вытерпеть боль в отличие от Уэнделла, который продолжает двигаться к двери. Воорт делает шаг назад, чтобы одновременно видеть Уэнделла и парня со стянутыми на затылке волосами.

Тем временем учителю удалось подняться. Он опирается на косяк. От боли голос лишился интонаций, Уэнделл судорожно втягивает воздух.

— Я был несправедливо строг… к… тебе… Воорт.

— Лучше отправлю тебя в больницу.

Уэнделл со стоном хватает дверную ручку и падает на колени. Но снова выпрямляется.

— И… в тюрьму.

Ну да, разумеется, но Воорт не хотел начинать эту тему.

— Я просто не могу дать вам уйти, мистер Най, — говорит Воорт.

— Я… знаю.

— Присяжные могут решить, что вы невиновны. — Оказывается, Воорт и сам надеется на это.

— Да… они… могут.

Воорт надевает наручники на мужчину с хвостиком. Надевать наручники на Уэнделла нет необходимости.

— Вы могли прийти к нам с пленками. Этих людей надо было посадить в тюрьму, а не убивать.

— Ты… хороший полицейский.

При следующей вспышки молнии Воорту кажется, что лужи дождевой воды у ног Уэнделла стали розовыми.

— Спасибо, мистер Най. Это для меня кое-что значит. — «Что я такое говорю?» — Нельзя чинить самосуд. Знаете, на что был бы похож город, если бы люди так поступали?

Уэнделл кивает, он едва стоит на ногах в дверном проеме.

— Теперь… я все выполнил… Воорт.

— Я знаю хороших адвокатов.

— Мне… нужен… один. — Уэнделл трясется всем телом, и Воорт понимает, что тот и вправду смеется.

У Воорта горит все тело. Во рту пересохло, и он чувствует тошноту, которая появилась, когда он выстрелил в человека. Он не пытается сдержаться, и его рвет. Он отворачивается и почти желает, чтобы это случилось. Бандит с хвостиком становится свидетелем профессионального самоубийства Воорта в этом туалете.

Конечно, Уэнделла уже нет, когда Воорт смотрит на дверной проем.

Это совершенно не удивительно.

Ливень барабанит громче, порывы ветра становятся еще мощнее. Такое впечатление, что буря никогда не кончится.

Глава 19

— Он ушел, Везунчик?

Двадцать минут спустя Мики Коннор говорит по телефону из кабинета Роберта Приста в Ривердейле, где Мики и Прист сидят запершись с тех пор, как Воорт уехал. Электричество отключилось во всем городе. На столе и компьютере мигают свечи. Дядюшка Скрудж знакомится с шефом компании «Эппл» Стивом Джобсом. Сидя за столом, Прист прихлебывает из стакана «Джонни Уокера». Он в подпитии, но следит за каждым словом Мики, пока тот говорит по сотовому.

— Такое впечатление, что он далеко не уйдет, Везунчик. И потом, ты вывел из строя двоих. Ты проделал потрясную работу.

Снаружи полицейские с фонариками патрулируют имение. Лучи фонариков с трудом пробивают пелену дождя.

— Из того, что ты говоришь, складывается впечатление, что он падал от слабости. Черт побери, найди его! И бьюсь об заклад, что для тебя все еще может кончиться хорошо. Никто и не подумал ехать туда. Один ты.

Были времена, когда у людей вроде Роберта Приста были собственные генераторы электроэнергии на случай отсутствия электричества в сети. Но времена, когда случались аварийные отключения электричества, прошли, и люди перестали покупать генераторы уже много лет назад.

— Удачи, Везунчик. — Мики отключается и говорит Присту: — Похоже, что вы никогда бы и не стали четвертой жертвой. Он был разозлен на своего бывшего директора колледжа в школе Натана Хейла. Но Воорт остановил его.

— Слава Богу, — произносит Прист.

— И похоже, Эйден Прайс сильно ранил его.

— Я вздохну с облегчением, когда его возьмут.

— И мы тоже. Ну и денек!

Последние двадцать минут Мики старается держать себя в руках, а Прист развлекается тем, что рассуждает о выгодах партнерства между корпорацией и школой. Он вливает в себя виски стакан за стаканом, но совсем не кажется опьяневшим, если не считать бесконечного монолога о спасении школ, вызывающих тревогу, о передаче в дар спортивного табло и гимнастического оборудования и о некоторых «очень богатых личностях, которых я знаю», имеющих большой вкус к филантропии.

— И все они просят только одного — повесить маленькую табличку со своим именем. И поскольку ребятам надо завтракать, так ли уж было бы сложно снабжать их питанием?

— Кажется, ваши друзья — большие шишки, — замечает Мики.

— Давайте посмотрим, — говорит Прист под барабанный бой дождя по крыше. — Правительство? Кто сейчас полагается на правительство? Оно тратит деньги направо и налево. Правительство не могло бы содержать даже ларек со сладостями.

— Ваша правда, сэр.

Еще два стаканчика шотландского виски, и Прист признался, что у него есть пара мыслей насчет внесения изменений в курс обучения. Некоторые подходы к преподаванию истории и искусства.

— Я вот что имею в виду, Мики. Можно вас так называть? Я не говорю о контроле, Мики. Только о вложениях. Учителей-то хватает, ну давайте посмотрим фактам в лицо. Если ты можешь делать дело, то делаешь его, если же нет, то становишься учителем.

— Но вложение должны иметь все, — указал Мики, думая о Воорте.

Вот тогда-то и позвонил Сантини, а потом Воорт, сообщив ему о том, что случилось в Риверсайд-парке, и поступили новые инструкции о снятии охраны с Приста. Полицейские нужны по всему городу, чтобы разобраться с проблемами отключения электричества. Уличное освещение неисправно. Аварии мешают движению на дорогах. Диспетчеров службы 911 одолевают звонками о грабеже в Южном Бронксе.

— Вы хотите сказать, что уходите? — спрашивает Прист.

Перемена в нем поразительна. Лекторская самоуверенность исчезла, и он кажется таким ранимым, что, несмотря на отвращение, Мики и впрямь где-то в глубине души ощущает каплю жалости к этому человеку.

Однако он по рации уведомляет Салливана, что надо сворачиваться, отправляет полицейских в форме обратно в участок, где они получают новое задание, а полицейских в штатском — в Риверсайд-парк, чтобы те помогли прочесать парк и найти Уэнделла Ная.

— Но откуда вы знаете, что он в парке? — волнуется Прист, когда Мики отключает рацию.

— В любом случае успокойтесь, мистер Прист. Он шел не к вам. И уж конечно, теперь ни к кому не пойдет. Он ранен и, вероятно, умирает. Мы готовы взять его на всех мостах, а уличное движение — сплошная пробка.

— Я чувствовал бы себя уютнее, если бы вы остались, пока я не вызову по телефону друзей, — говорит Прист. — По крайней мере телефоны еще работают.

Мики согласно кивает:

— Позвонить друзьям — мысль хорошая, если вы от этого будете чувствовать себя лучше, но нам надо ехать.

Даже при свете свечей отчетливо видно, как блестит лоб Приста.

— Удачи вам с новой школой, сэр, только убедитесь, что двери по-прежнему заперты. — С этими словами Мики покидает комнату и дом, а Прист из окна второго этажа смотрит, как полицейские уезжают.

«Этот детектив, вероятно, прав. У меня нет совершенно никаких причин бояться».

Роберт Прист, специалист по городскому развитию и планированию, судя по слухам, убийца собственного отца, стоит в огромном холле своего дома, окруженный гобеленами и восточными коврами, и со всем своим влиянием и богатством не в состоянии включить проклятое электричество, а заодно и домашнюю сигнализацию. Словно на дворе четырнадцатый век, а не двадцать первый. Слава Богу, что есть телефоны. Дозвонившись до племянника Джоуи, он велит ехать прямо к нему, захватив пару друзей.

«Я мог бы позвонить Эйдену, но это невозможно».

Надо убедиться, что двери заперты. Детектив посоветовал. «Так что же он, черт побери, имел в виду? — внезапно думает Прист. — Что двери не были заперты?»

И он начинает обход дома, держа в одной руке стакан с виски, а в другой фонарик, и чувствует себя при этом взломщиком в собственном доме.

Передняя дверь заперта. Хорошо.

Окна гостиной заперты.

Столовая в порядке, ванная комната внизу тоже.

В рабочем кабинете все в порядке. Спальня для гостей на замке. «Надо позвонить в полицию и пожаловаться на полицейских, которые уехали раньше времени», — думает Прист. И когда он приближается к последней комнате, что ведет наружу, в нем прибавляется уверенности и вскипает негодование.

Пошатываясь, Прист входит в большую, лазурного цвета кухню с оборудованием из нержавеющей стали, беспокойный, как пятилетний мальчик, прислушивающийся к стукам за окном в три часа ночи.

Прист давно знает, что он патологический трус, знает это с пяти лет, когда обмочился, испугавшись мальчика на детской площадке, который отнял у него пластмассовый совок. В школе избегал спорта. В колледже никогда, как другие ребята, не рисковал бывать в злачных местах города. Став взрослым, он разбогател и нанял охранников — именно они, следуя приказам Приста, убили его отца и постоянно отпугивали конкурентов; они же следили и за Уэнделлом Наем.

Но до нынешнего вечера у Приста не было нужды смотреть в лицо своему давнему тайному пороку.

По сути дела, он убедил себя, что теперь он вовсе не трус. В конце концов, он приказывал убивать людей. Он рисковал оказаться под арестом и попасть в тюрьму из-за своего бизнеса. Он подобрал команду из самых безжалостных людей в городе, ориентируясь на их слова, когда они говорили о том, чтобы «заткнуть рот» оппозиции, «заставить замолчать» критиков, «прибить» любого мешающего достижению их целей.

«Эти детективы поняли, кто я такой, и я это знаю».

Прист злится на Воорта и Мики, и эта мысль отвлекает его, когда он входит в кухню.

А это означает, что у него уходит чуть больше времени на то, чтобы увидеть в четырех шагах от открытой стеклянной двери навалившегося на стол мужчину.

Прист застывает на месте, его взгляд прикован к пистолету, который лежит возле сахарницы, в дюйме от руки мужчины. Вся кухня залита электрическим светом.

Прист не в силах пошевелиться. Ноги подкашиваются. Человек не произносит ни звука, и Прист не двигается. Ужас, спиртное и ослабленная реакция соединились. Кажется, что земля извергла этого человека, а от полумертвого голоса, исходящего от фигуры, трясущиеся ноги Приста становятся словно резиновыми.

— …сядь…

Это не человеческий голос — в нем нет интонаций. Этот голос, который приносит с собой запах дождя и мокрой земли, так далек от живого, что, должно быть, его хозяин — инопланетянин, манипулирующий голосовыми связками мужчины.

Прист заставляет себя двинуться вперед, все еще держа фонарик и не отрывая глаз от мокрого пистолета. Стул скрипит, как ногти по классной доске. Прист чувствует запах дерьма и еще чего-то отвратительного, грязного, вырванного из нутра мужчины. Он с усилием отводит взгляд от пистолета и смотрит на осевшее, потустороннее тело с длинной фальшивой бородой и в широкополой шляпе. Ощущает запах мочи, смешанный со сладковатым густым ароматом, — похожий запах присутствовал на месте автокатастрофы, когда он был слишком напуган и не нашел в себе сил помочь вытащить окровавленные тела из машины.

Уэнделл едва шевелится. Ему не хватает воздуха. Ясно, что он агонизирует, и Прист вспоминает слова Мики о том, что этот человек «сильно ранен».

«Я просто посижу здесь. Сделаю все, что он скажет. Может быть, он умрет».

— …Робертттт… Прист…

Пистолет не то что у него в руке, но довольно близко к ней, гораздо ближе к Уэнделлу, чем к Присту.

— …ты убил… моего сыннна…

— Я не убивал.

Прист понятия не имеет, откуда у него появляется дар речи. Это равносильно тому, что солдат идет по полю боя в атаку, прямо на стреляющего противника. Единственная мысль — задержать Ная, пока он не ослабнет или пока не придет Джоуи и поможет.

— Уэнделл? Вас так зовут, да? Не знаю, кто вам такое сказал. Не знаю, думаете ли вы, что я убийца, но вы ошибаетесь, уверяю.

Мужчина передвигается еще на дюйм. Дыхание еле слышно.

— Полиция сказала, что вы считаете меня причастным. Но я никогда не работал в той школе, даже никогда в ней не был. Не могу представить, почему кто-то связал меня с тем, что случилось…

Уэнделл стонет и прижимает свободную руку к левой стороне внизу живота. Прист видит, что на одежде с этой стороны больше пятен.

— Может, воды?

Уэнделл отрицательно качает головой. Он бережет силы и не хочет воды.

Свободная рука поднимается, и в этот страшный миг Прист уверен, что сейчас раздастся выстрел. Но Уэнделл просто лезет во внутренний карман и достает из него что-то маленькое и серебристое, а затем толкает это по столу. В блеске молнии Прист видит металлический корпус магнитофона.

— Включи… запись.

Ничего хорошего. Это действительно страшно. Просто невозможно, чтобы нечто о прибылях Приста было записано на кассету. Но свободная рука Уэнделла, вся в крови, добралась до пистолета и Прист берет магнитофон и нажимает кнопку с надписью «Воспроизведение».

Он слышит слабое жужжание.

И почти слабеет сам, потому что узнает голос на пленке. Это Эйден Прайс.

«Шесть лет назад вы перешли границу и теперь делаете то же самое», — говорит Прайс.

Боже, он был у него в кабинете!

«Сажайте Арлину и детей в самолет».

Прист кричит.

Ему снова четыре года. Слезы катятся по щекам и падают на воротник. Его трясет, и он не в состоянии ни о чем думать, что-то слушать. Его мозг перестает работать.

Прист способен только на шепот.

— Пожалуйста, не делайте мне больно.

Мужчина напротив его не двигается.

Прист твердит:

— Простите меня. Простите. Простите.

Уэнделл соскальзывает чуть больше, и голова утрачивает всякое подобие жизни. Подбородок отваливается. Кухню внезапно наполняет терпкий запах свежей мочи.

— Я велел Прайсу не делать вам больно. Мне просто требовалась информация. А он решил избить вас.

Уэнделл издает свистящий звук. Это не сообщение, а испускание. Звук похож на «ссссссстт».

— Мы решили, что вы знаете больше, чем надо, о соглашении с Халлом. Мы никогда не думали, что пострадают дети. Только приостановили работы. Всего на несколько месяцев.

На пленке Прайс говорит: «Никто никогда не связывал вас…»

Рука Уэнделла падает со стола. Скрюченные пальцы висят в дюйме от пола.

— Мистер Най?

Прист заставляет себя встать. Уэнделл не двигается.

Прист медленно приближается к столу. Он дотрагивается до пистолета и тащит его к себе, подальше от Уэнделла. Невероятно, но тот еще дышит, поглощая кислород, но при каждом вдохе грудь подергивается, как газонокосилка, в которой кончился бензин.

— Ты плохо выглядишь, говнюк.

Теперь Прист злится, потому что, в конце концов, у него в руках пистолет. И нет гнева сильнее, чем гнев труса, когда он чувствует, что безбоязненно может излить его. Нет ярости большей, чем ярость человека, который в душе знает, что боится.

«Он взломал дверь. Его ищет полиция. Я просто убрал пистолет от него подальше».

— Ты ничтожество… Учителишка.

Прист никогда не нажимал на спусковой крючок, но это оказывается легко, как щелкнуть выключателем. Но выстрела нет. Только пустое щелканье металла о металл.

Прист хохочет. В пистолете даже нет патронов. Поди попробуй убить из этого.

Потом Прист делает шаг назад, потому что раненый шевелится. Невероятно, но, кажется, мужчина собирается с силами. Он отталкивает стул назад и встает. Такого не могло произойти. Присту хочется кричать.

— Трюк или удовольствие, — говорит мужчина, и голос его звучит по-другому. Это голос детектива, голос Конрада Воорта.

Другой детектив, Коннор, входит на кухню из патио.

— С днем рождения, — говорит Коннор Воорту. — А потом Присту: — Най умер в Риверсайд-парке. Руки за спину.

Глава 20

В комнате № 104 на Полис-плаза, 1, проходит церемония награждения детективов.

В комнате № 1209 увольняют неудачников.

104-я комната представляет собой средних размеров аудиторию с возвышением и рядами пружинистых мягких стульев с темно-синей вельветовой обивкой. Когда молодые детективы мечтают о славе, их мечты обычно заканчиваются 104-й комнатой с репортерами, начальством и членами семьи, преисполненными гордости или печали.

1209-я — пустая и маленькая комната с обыкновенным будничным столом. В ней нет ни одного флага — полицейского, городского или государственного. Три удобных кресла предназначены для должностных лиц, которым в этот день поручена неприятная миссия, а опозоренные детективы стоя сдают оружие и значки, и любая их последующая канцелярская работа считается профессиональной смертью.

Детективы, которых восхваляют в комнате № 104, как правило, сидят, а их начальство стоит и произносит речи.

Детективы, которых унижают в комнате № 1209, стоят, а их начальство сидит и произносит речи.

Утром, спустя неделю после ареста Роберта Приста, в комнате 104 на подиуме рядом с Воортом сидят комиссар Азиз, начальник детективов Ева Рамирес и заместитель мэра Томас Лаймонд Динс.

Сам мэр стоит у подиума и обращается к репортерам. Члены семьи Воорта, а также Камилла и Джулия сидят рядом, в первом ряду.

Мэр никогда не видел ни одной из этих женщин, но, произнося речь, думает: «Великолепные».

— За беспримерную храбрость, — говорит он, — за решительные оперативные действия в атмосфере критики и больших разногласий…

Мики из третьего ряда ухмыляется Воорту и показывает два больших пальца, поднятых вверх. Репортеры, которые еще неделю назад были готовы распять Воорта, теперь смотрят на него так, словно он получает Нобелевскую премию.

— За честность в признании своего промаха…

«Эта награда не будет повышением по службе, — сказал Динс Воорту, — потому что технически нельзя повысить человека, находившегося под следствием. Но понижения в должности тоже не будет. Вы останетесь в той же должности, в какой были в день смерти Габриэль Вьера. Учитывая то, в каком дерьме вы оказались, это действительно подвиг».

— Мы все совершаем ошибки, но лучшие из нас учатся на них. Мы все иногда не повинуемся приказам, но когда мы счастливы или страдаем, то оказываемся правы. Верно, детектив Воорт?

Репортеры смеются.

Джулия гордо машет из первого ряда, ослепительная в шелковом костюме изумрудного цвета, который подчеркивает достоинства ее небольшого гибкого тела. Даже мимолетные движения запястья невероятно женственны, а сексуальность, которая у нее в крови, чувствуется за двадцать футов.

Камилла в жакете и юбке кремового цвета, длинные волосы распущены, стройные красивые ноги — одна лежит на другой, тонкие пальцы постукивают по сумочке, а бездонная синева глаз видна даже с подиума. Воорту она кажется потрясающей — изгиб нежной спины и загорелой шеи, длинные ногти. Ему кажется, что он чувствует запах ее духов даже на таком расстоянии. Говорят, что обоняние является самым тонким из органов чувств.

«Я все-таки одурачил Приста, нацепив одежду Уэнделла. Как только Прист ощутил запах, ему уже никогда бы не пришло в голову, что я не Уэнделл».

Эта комната для Воорта знаменовала много жизненных перекрестков. Здесь произошли отставка деда и повышение по службе отца. В этой комнате наградили Воорта за поимку Норы Клей и Джона Зешки, и здесь же проходили жуткие бесконечные пресс-конференции после разрушения Всемирного торгового центра, когда Воорт и Мики разбирали завалы и просили людей из отдела ДНК помочь им идентифицировать фрагменты тел по отправленным почтой зубным щеткам, расческам и нижнему белью.

Эта комната предназначена для того, чтобы детективы завершали здесь дела. В ней департамент полиции предает гласности ход расследования или объясняет его. Это комната, где мир полиции официально открывает или скрывает себя.

— Благодарю вас, детектив Воорт.

Раздаются аплодисменты. Значок на груди невесом. Но когда Воорт возвращается на свое место, он слегка трется о кожу под рубашкой и действует на нервы.

Потом Воорт стоит в коридоре и отвечает на вопросы репортеров. Журналисты, кажется, напрочь забыли о своем антагонизме к нему две недели назад. Внезапно они решили, что он является лучшим полицейским департамента, а не худшим. Арест Приста заслоняет скандальные новости о полицейском взяточничестве и, кажется, возвращает к жизни когда-то сложившийся у населения образ полицейских.

— Что вы испытали, детектив, когда нашли Уэнделла Ная, лежащего в парке?

— Как по-вашему, Роберта Приста освободят под залог? И еще, Воорт, Воорт, сколько раз вы нажали на спусковой крючок, когда он в вас прицелился?

— Никаких комментариев, дело еще не закрыто. — Теперь, когда сотрудничества прессы в поимке Уэнделла больше не требуется, Азиз приказал вернуться к традиционной пиар-политике.

Заканчивают они в полдень, и Воорт рад, потому что только привилегированные детективы получают после церемоний награждения несколько свободных часов. Он получает для отдыха остаток дня. Снаружи печет солнце, голубеет небо, а Джулия с Камиллой ждут — не совсем вместе — на залитой солнечным светом площади у здания.

Все трое сияют улыбками. Неужели что-то может пойти не так? Ведь все они улыбаются.

Воорт берет женщин за руки — у Джулии рука гибкая, у Камиллы — нежная — и идет с ними к арке муниципального здания, через которую они попадут на Чамберс-стрит, главную магистраль Трайбеки, идущую с востока на запад.

— Джулия, спасибо, что пришла. Я хочу, чтобы ты и Донни-младший остались в доме, пока ты не найдешь квартиру поближе к его прежней школе.

— Как много это значит.

— Но, — говорит он, поворачиваясь к Камилле, — последнее время мы с Камиллой мало бывали вместе. Мужчине нужно побыть наедине со своей истинной любовью.

Джулия застывает на мгновение и медленно убирает руку.

— А я думала, мы все вместе куда-нибудь поедем, устроим пикник.

Воорт проводит по ее щеке указательным пальцем, по-братски.

— В другой раз.

С помощью слова или жеста можно дать будущему пройти мимо, а едва заметным прикосновением ногтя к пахнущей духами щеке преградить дорогу удобному случаю. Джулия мгновение осознает изменившуюся ситуацию, однако, все еще сияя и улыбаясь, произносит:

— Оставляю вас наедине.

Положив руку Камилле на талию, Воорт чувствует, как все ее тело обмякает.

— Конрад, Камилла, увидимся позже, — говорит Джулия.

Высокие каблуки способны сделать женщину сексуальной или потерявшей уверенность — в зависимости от того, почему она уходит от вас. Внезапно Джулия перестала быть для Воорта притягательной, но когда она уходит, он замечает, как мужчины на улице смотрят ей вслед, и чувствует острую боль. Страница перевернута, сомнений нет, это лишь болезненное сожаление самца.

Потом он мягко разворачивает Камиллу, и они идут к Гудзону.

— Грубовато с ней вышло, — говорит она.

— Неужели что-то меньшее сделало бы тебя счастливой?

— Нет.

— Отчего же мне кажется, что ты задумала нечто особенное?

— Запоздалый сюрприз в день рождения. Мы так и не смогли его отпраздновать.

Они неторопливо шествуют по кварталу, где везде идет реконструкция. Поток больших грузовиков со стальными балками и бетоном движется на юг, в сторону бывшего Всемирного торгового центра. Лязг строительства — желанный звук, победа созидания над разрушением, трудолюбия над ветхостью. Чамберс-стрит забита предвкушающими кинофестиваль Трайбеки: создателями фильмов, кинообозревателями, актерами — участниками кинопремьер. Фестиваль начнется сегодня на ступенях здания муниципалитета показом популярной китайской комедии «Булочка». Учащиеся Манхэттенского колледжа входят и выходят из кампуса, расположенного на западе от Гринвич-стрит. А Воорт с Камиллой бредут мимо частной школы № 234 и двухэтажного здания начальной школы, которая обслуживает учащихся из Бэттери-парк-сити.

«Полицейский раскрывает крупнейший скандал в истории города», — гласит огромный заголовок сегодняшней «Нью-Йорк пост»: газеты грудой лежат в киоске.

«Проходимец — окружному прокурору: „Давайте заключим сделку“» — заголовок в «Дейли ньюс».

В статье подробно описывается то, что Воорт уже знает. Ричи, бывший прораб Уэнделла, уже согласился давать показания против своих сообщников, как и два следователя Прайса. Юристы другой строительной компании хотят пересмотреть сделки. Бывший председатель профсоюза каменщиков, его голос также записан на ленте, договаривается о льготе.

Дело в том — независимо от того, сочтут пленки Уэнделла приемлемым доказательством или нет, — что двадцать миллионов людей читают полные расшифровки этих записей каждый день — в Нью-Йорке, в законодательном собрании штата и в Вашингтоне благодаря «Вашингтон пост».

«По делу о контрактах начнут следствие», — гласит заголовок в сегодняшней «Нью-Йорк таймс». Чуть ниже: «Полицейский аннулирует сделки».

У Гудзона они поворачивают на север, теперь Воорт знает, куда ведет Камилла. Вдруг он осознает, как давно он вот так не гулял — медленно, не торопясь. Пожалуй, много месяцев.

— Я мог бы остановить его, и он не ушел бы из того помещения, — говорит Воорт. — Я мог бы задержать его до приезда «скорой помощи».

— Ты действительно так считаешь?

Воорт не может ответить. Он просто не знает.

Они идут по велосипедной дорожке, солнечной и теплой, мимо школы Стивесант, над которой, согласно аннулированному плану, должны были возвести высотное кооперативное здание в тридцать этажей, — объект Роберта Приста. Они проходят маленькую площадку для гольфа, джазовую эстраду и останавливаются у пирса № 26.

Камилла открывает замок своим ключом и, когда они входят, запирает за собой ворота — они оба являются членами клуба.

Внутри каяки сложены по будкам, пахнет деревом, смолой, солью и рекой. Со стороны Атлантики веет бриз, и потому, возможно, запах такой же, как триста лет назад, когда юнга, предок Воорта, появился в Новом Свете, приплыв в эту гавань на «Золотой оленихе» Генри Гудзона.

Они переодеваются в гидрокостюмы, которые хранятся в недавно поставленной раздевалке с индивидуальными шкафчиками.

День достаточно теплый, и поэтому ветровки им не нужны. Две недели назад вместе с грозой преждевременно наступило лето.

Воорт идет к семнадцатифутовому «Персепшену», но Камилла говорит: «Подожди», — и он видит, как она открывает проход в складскую зону, где внутри огороженного помещения хранятся вещи членов клуба — весла, куртки, детали каяков, в том числе костюмы, неопреновые для зимнего времени.

— С днем рождения, Воорт.

— Рюкзак?

— Открой снаружи, — говорит она, подтаскивая тяжелую красную сумку через двойные двери к пирсу.

— Складной каяк!

— Я достала каждому из нас по такому. Я прикинула, что если мы поедем куда-нибудь дикарями, скажем, на Аляску, то сможем взять «Перышки» в самолет, загрузить их в пикап, поехать куда захотим и грести сколько душа пожелает. Так будет, если ты сможешь когда-нибудь улизнуть с работы. Хочешь спросить, как быть со мной? Я безработная.

— Никогда не был на Аляске, — говорит Воорт.

Из своего рюкзака Камилла вытаскивает конверт.

— Кто его положил сюда? Похож на авиабилеты.

Полчаса уходит на сборку «Перышка», и Воорт находит, что эта работа приятно отвлекает. Камилла уже наловчилась. Она показывает ему, как вставить друг в друга трубки с амортизационными шнурами, фиксирует пластиковые крестовидные шпангоуты и собирает каркас, на который они натягивают уретановую обшивку. Продев все, что нужно, они получают семнадцатифутовый, длинный, прочный и легко спускаемый на воду каяк и гребут к статуе Свободы.

Нет ни прилива, ни отлива. Река спокойна. В гавани паромы двигаются, пыхтя, взад и вперед, от Стейтен-Айленда. Тупоносые буксиры тянут баржи. Большое судно вылетает из-под моста Верразано. Воорт чувствует приятное напряжение мускулов, когда он гребет, солнце припекает, и его лучи успокаивающе ласкают плечи. Камилла, чемпион по каякам, несется вперед, белокурые волосы поблескивают, когда весло поднимает сверкающие брызги. Она — водоплавающее. Верхняя ее половина от животного. Глядя на нее, Воорт вспоминает про ацтеков, которые увидали испанских конкистадоров, прибывших в Мехико верхом, и поверили, что видят существо, состоящее из человека и лошади.

«Прости меня, Уэнделл».

Воорт поворачивает каяк назад и резко гребет. Перед ним открывается вид на южный Манхэттен. Он видит новое здание компании «Американ экспресс» и людей, бегущих трусцой по велосипедной дорожке. Видит багряную дымку пыли и выхлопных газов. Когда-то здесь стояли леса, которые увидели его предки, прибыв к этим берегам.

Глядя в небо над этой частью города, он всегда испытывает приступ скорби по своим двоюродным братьям и другим людям, погибшим во Всемирном торговом центре. У него такое чувство, словно он смотрит в небо на дыру, где раньше возвышались горы.

Воорт поворачивает назад. Камилла уже превратилась в красное пятнышко на глади воды, которое уменьшается в размерах, по мере того как приближается статуя Свободы.

«Благодарю тебя, Господи, за то, что у меня есть. Благодарю за то, что охраняешь моих близких. И еще молю тебя: помоги не опозориться снова. Помоги быть таким, каким хочешь и ты, и я. Помоги мне с этой минуты всего себя посвятить Камилле».

Над водой до него доносится голос Камиллы — чистый, счастливый и звучный:

— Лентяй, ты плывешь или нет?

— Я обгоню тебя!

Воорт гребет что есть сил.

С воды кажется, что город исчез.

Книга III. У АДСКИХ ВРАТ

Пиратский бриг «Гусар», груженный золотом, затонул на Ист-Ривер еще в XVIII веке. Кто же теперь уничтожает одного за другим людей, заинтересовавшихся судьбой этого корабля?

Обезумевший охотник за сокровищами, который пытается избавиться от конкурентов? Нью-йоркская мафия, желающая прибрать к рукам пиратское золото? Кто-то хитроумный и безжалостный, уверенный в своей безнаказанности?

Опытный детектив Конрад Воорт, ведущий дело об Адских Вратах, внезапно оказывается под двойным давлением. Весьма могущественные люди прилагают все усилия, чтобы прекратить расследование. А загадочные преступники начинают охоту не только на Конрада, но и на его невесту…

Глава 1

— Как назвать то, что никогда нельзя делать, но чего не делать вы просто не в состоянии? — вопрошает уличный проповедник на погрузочной платформе. — Лишний шаг, от которого не можете удержаться? Невоздержанность, которая ведет вас к Адским Вратам?

«Именно это я и сделал нынче вечером, — думает человек в первом ряду, сжимаясь, стараясь спрятаться. Понимая, что выбрал неправильное место. — Здесь слишком светло. Слишком просторно и слишком мало народу. Погоня, наверное, уже у дверей».

На проповеднике рабочий комбинезон. Одиннадцать часов, жаркий сентябрьский вечер. Раз в неделю заброшенный гараж в Южном Бронксе превращается в «церковь». Лампочки без плафонов освещают складные стулья, на которых устроились несколько полусонных проституток, бомжи и даже один шофер-дальнобойщик. Да, не следовало сюда приходить, и все-таки он не смог удержаться, хотел отыскать одну рыжую шлюху. Через сорок минут она заразит его СПИДом.

«Надо было просто пойти на работу. Водить такси, а не идти в Хантс-Пойнт. Спаси меня, хоть кто-нибудь», — молится человек в первом ряду.

— Для каждого человека соблазны различны. Но результат — один.

Человек в первом ряду плотнее натягивает бейсболку с надписью «Нью-Йорк метс» и украдкой бросает взгляд на распахнувшуюся дверь гаража. Три силуэта — мужчины, судя по фигурам, — только что возникли на пороге. Головы медленно поворачиваются, осматривая прихожан. Черты лиц неразличимы, но их взгляды наваливаются на беглеца бетонными плитами. Кажется, что тьме в человеческом обличье нужно лишь несколько секунд, чтобы собраться с силами и напасть.

— К Адским Вратам, — мягким голосом предостерегает лысый, бородатый проповедник, — можно попасть, набирая последнюю цифру номера телефона, который набирать не следует, — и вы знаете это. Они восхитительны, как последний глоток виски перед тем, как сесть за руль холодной ночью. Стремление к ним кажется логичным, как стремление порадовать любимых: родителей, начальника, ребенка.

Люди-тени скользят вперед.

— Эй вы! Если хотите сесть, впереди есть места.

Не желая привлекать внимание, они застывают, однако возобновляют движение, когда проповедник обращается к дальнобойщику и проститутке, шепчущимся в третьем ряду.

Всего несколько лет назад — до пожара, после которого предприятие закрылось, — к этой и другим платформам в районе оптовых складов Хантс-Пойнт подъезжали задним ходом восемнадцатиколесные фуры; здесь каждую ночь разгружали превосходную ветчину из Пармы, сладкий лук сорта «Видалия» из Джорджии, мясистые бананы из Гондураса, ящики с зеленым горошком, желтыми тыквами, кукурузой, черной фасолью. Всемирная энциклопедия еды — во плоти на прокорм Нью-Йорку. Изобилие, выращенное, изготовленное или созданное методами генной инженерии, со всех концов света.

— Если вы здесь, друзья, значит, вам знакомы соблазны.

Бомжи не сводят глаз со складных столов, уставленных пакетами с дармовым апельсиновым соком «Тропикана» и бесплатными пончиками «Данкин донатс».

— Вы и не думали, что будете жить в таком запустении.

Люди-тени замирают в полумраке возле первого ряда: двое с одной стороны, один — самый здоровый — с другой.

«Напрасно я пошел за ними в бар, — думает человек в середине первого ряда. — И тот, последний вопрос тоже напрасно задал».

Вид у него жалкий — скорее мальчик, чем мужчина. Грязные шорты цвета хаки и пыльные черные кеды. Футболка — вся в пятнах пота — обтягивает грушевидную фигуру, давным-давно утратившую спортивную форму. Бейсболка съехала на очки в черной оправе. Зато бицепсы рельефные, — видимо, это единственное, о чем парень заботится.

Он мог бы выиграть соревнования по армрестлингу. Но никогда не победит в беге.

«Не надо было спрашивать их о работе».

— Адскими Вратами мы, ньюйоркцы, называем часть реки всего в полумиле отсюда, — вещает проповедник под аккомпанемент гудящего буксира. Над головами прихожан плывет реквием в тональности фа-бемоль. — Это кладбище кораблей — прямо в городе. Там лежат на дне разбившийся шлюп «Ирэн» и шхуна «Диадема». Обломки буксира «Лисица» и брига «Гисборо». «Флэгг», «Сеятель», красавица «Ханна-Энн».

«Как же страшно! Нет сил встать…»

— Вообразите себе, как моряки боролись изо всех сил, а воды смыкались над ними. Но, друзья мои, эти люди достигли Адских Врат гораздо раньше, чем их корабли.

Человек в первом ряду срывается с места.

Вскакивает на платформу и несется мимо изумленного проповедника, прочь от преследователей. На бегу мельком замечает широко распахнутые темно-зеленые глаза, белые ладони, вскинутые, словно в попытке защититься.

Человек проскальзывает в приоткрытую дверь и попадает в заброшенный главный склад. Массивные остовы сгоревших машин вздымаются в тусклом свете, проникающем через забранные сеткой окна. Беглец несется мимо демонтированных лент транспортера, ржавых, почерневших подъемных кранов, затихших лебедок, ручных тележек без колес.

Среди обломков в дальнем конце большого зала смутно виднеется дверь. Выход.

Он ударяется обо что-то голенью, но сдерживает крик: это скорее спазм голосовых связок, чем самоконтроль.

«Кто-нибудь, позвоните в полицию!» То ли крик души, то ли молитва.

Единственный ответ — шаги за спиной.

Мечется луч фонарика.

То, что сейчас случится, никогда не попадет в газеты. Бомжи Хантс-Пойнт не болтают с полицейскими. Дальнобойщик не признается, что оставил без присмотра грузовик ценой в сто десять тысяч долларов. Проповедник не станет расспрашивать — в его районе это означает нарушение негласного договора.

А договор таков: не лезь не в свои дела, проповедник, а торговцы наркотиками и сутенеры не полезут к тебе.

«Возможно, когда-нибудь этот договор и меня приведет к Адским Вратам», — думает порой проповедник.

— Я не скажу-у-у-у-у! — кричит человек в бейсболке, протискиваясь сквозь нагромождение досок к выходу. Задыхаясь, он вываливается на улицу.

«Я не скажу».

Хантс-Пойнт — это целые кварталы заброшенных складов, заборов из колючей проволоки и баров, где спиртное — лишь побочный заработок. Редкие жилые дома зажаты между шиноремонтными мастерскими. Полицейские машины — когда они появляются — кажутся случайными, незваными гостями в районе, где с большинства машин и содрать-то нечего. Названия улиц — вроде Тиффани или Казанова — говорят о том, что сама география предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Вдалеке, в проемах между складами, беглецу видны огни Манхэттена — за нефтебазами на берегах Ист-Ривер.

— Отстаньте от меня-а-а-а-а!

Кеды шлепают по стеклу и асфальту. Он понимает, что бежит не туда. Налетает на забор из сетки, поверх которой вьется спиралью колючая проволока. Лунный свет освещает табличку рядом с дырой в заборе: «ПИРС ТИФФАНИ-СТРИТ. НОЧЬЮ НЕ ХОДИТЬ».

Дальше — только темная река, несущая пенные воды к самой бурной части порта. Вечерний воздух кажется таким же мутным, как вода.

«Я не умею плавать». Человек тяжело бежит по пирсу.

И, конечно, появляются они — бесшумные и целеустремленные, как дикие африканские собаки, которых он как-то видел в передаче на канале «Нэшнл джиогрэфик». Не надо, ох не надо было заговаривать с этими типами, не удержался, задал один секундный вопрос — и взгляды стали жесткими.

— Пожалуйста, не трогайте меня!

Он падает на колени. Пахнет сырым деревом и смолой. Страшно поднять голову, преследователи уже близко. Перед глазами появляется рука; на суставе указательного пальца видна крохотная татуировка. Эту картинку он заметил еще в баре: старомодная абордажная сабля и барракуда. Он еще подумал тогда о пиратах.

Генри Морган. Черная Борода. Ситцевый Джек. Капитан Гривз.

Сейчас палец согнут, барракуда словно распахнула пасть.

— Я не знаю, чем вы занимаетесь. Мне плевать, чем вы занимаетесь. Я уйду и никогда не вернусь… — скулит человек в бейсболке.

Бейсболка летит в воду.

Вдали воет сирена.

Слишком далеко.

И снова Адские Врата — на этот раз увиденные в телескоп с сорок первого этажа.

— Ты оставил его в воде, — холодно произносит Тед Стоун, прижавшись глазом к прибору.

Леон Бок стоит позади, рассматривая картины на стенах. Суровость тона его не смущает. В комнате тихо; слышно лишь гудение кондиционера. На такую высоту не доносится ни звука: ни от автострады Франклина Д. Рузвельта, ни от вертолетной площадки ООН, ни с набережной. Сквозь окна с тройными стеклами Манхэттен кажется диорамой. Город внизу заполнен движущимися игрушками.

— Появился полицейский патруль. Ничего другого не оставалось, — замечает Леон тусклым, безразличным голосом.

— Ты ведь побывал у него в квартире, — говорит Тед.

— В морозилке лежала пицца.

— Меня не интересует, чем он питается.

— Я знаю, о чем вы спрашиваете. Это не тот человек.

Тед высок и худ. До тридцати пяти он участвовал в соревнованиях по сквошу. Крохотные прямоугольные очки придают ему слегка недоуменный вид, но подчеркивают жестокий взгляд, если он смотрит поверх стекол. От такого взгляда у парней в барах сжимаются кулаки, зато это хорошо действует на подчиненных в кабинетах. Глаза холодны, как мрамор. Лицо длинное и невозмутимое. Густые, песочного цвета волосы коротко подстрижены, макушка по-мальчишески вихрится; Тед уже начал седеть. Легкий шерстяной костюм из мягкого кашемира. Веселенькие красные подтяжки лишь подчеркивают консервативность стиля. Письменный стол уставлен фотографиями прелестной девочки-подростка, играющей в теннис. Гибкая фигурка напоминает сложение Теда.

Девочка кажется счастливой.

Леон ниже ростом, зато шире в плечах и плотнее. Этот человек проводит жизнь не в кабинете, судя по тому, как сидит на нем пиджак от Армани — в тонкую полоску, на двух пуговицах. Вид у него спокойный и расслабленный. Узел на полосатом шелковом галстуке завязан идеально. Кожа загорелая, как у моряка, а лицо умное, широкое, плоское. Интригующие черты, да еще и чуть заметный акцент, — многие женщины гадают о его происхождении. Диапазон догадок широк: Марокко, Евразия, Аргентина, Россия? Женщины всегда выбирают нечто экзотичное. Что-то в этом человеке подсказывает, что прибыл он издалека.

Леон разворачивает швейцарскую шоколадную конфету в фольге.

— В любом случае мы должны все закончить дней за пять.

— Полиция найдет его раньше.

Стоун отрывается от телескопа. Бок пожимает плечами.

— В этой стране полицейским даже не разрешается бить людей, — говорит Леон. — А как тогда добиться результата?

— Время от времени им везет.

— Никто и никогда не называл встречу со мной везением.

За окном в лучах восходящего солнца горят Адские Врата. Кровавый свет стекает по башням Мидтауна, растекается по тросам моста, окрашивает лоскуты тумана над рекой. Сверху буксиры напоминают армию трудолюбивых муравьев. Механизированный поток, вливающийся в Адские Врата.

У Теда звонит телефон, и двое мужчин напряженно смотрят друг на друга — под внимательным взглядом дюжины пар широко раскрытых глаз. Вот деспотичный Георг III на подлинном портрете кисти Ричарда Баррингтона; 1779 год. Унылое высокомерие во взгляде герцога Корнуэлльского, в левой руке шпага, правая рука — на бедре; 1693 год. Ненасытное желание в черных зрачках испанской инфанты Марии-Ансонии, обрученной с принцем Вильямом Английским, дабы связать два королевских семейства. Брак не удался.

Стулья куплены в аукционном доме «Кристи». В стеклянной витрине красуются пистолеты с рукоятками красного дерева; при Ватерлоо из этого оружия стреляли во французских драгунов. Гобелен со сценами охоты некогда скрывал пятно от воды на стене замка в восьми милях от Инвернесса. Британские войска разграбили замок, и гобелен отправился в Лондон, а потом несколько раз сменил хозяев: им владели угольный магнат из Пенсильвании, продюсер из Чикаго, разработчик программного обеспечения из Силиконовой Долины и, наконец, любитель британского антиквариата Тед Стоун.

Возможно, у Бока есть французские предки, думает Тед, вспоминая, как насмешливо тот смотрит на британскую живопись и как пафосно благоговеет перед едой. Как будто они никогда не делают ошибок. Они пресмыкались перед Гитлером. Они продают комплектующие для ядерного оружия всем подряд. Они проиграли войну с алжирцами, их дважды пришлось спасать от немцев. Но попробуй съесть гамбургер на глазах французского курьера, который и среднюю школу-то не закончил, и он посмотрит на тебя как на гориллу.

— Я хочу, чтобы за этой квартирой установили постоянное наблюдение, Леон.

— Разумеется.

— И хочу знать, придет ли туда полиция.

Вид у Бока невозмутимый; это равнодушие культивировали почти две тысячи лет. Должно быть, всем его предкам, не умевшим повалить дуб одним лишь презрительным взглядом, запретили размножаться еще во времена эдак Карла Великого, а теперь, столетия спустя, этот человек способен лишь на скупую усмешку. Бок умеет напустить абсолютно пренебрежительный вид, не шевельнув ни одним мускулом. На лице у него словно написано: «Я, по-твоему, что, дурак? Думаешь, я прилетел из Сантьяго, Бонна или откуда там еще ты меня вытребовал и не знаю, что делать?»

— Установи имя любого полицейского, который там появится, и номер его водительского удостоверения, — требует Тед.

— Полагаю, я управлюсь за три дня — раньше, чем ваш воображаемый везучий полицейский сумеет понять, что происходит.

Теда захлестывает теплый поток облегчения, ему очень хочется поверить, что так и будет. Но Бок пожимает плечами.

— Впрочем, торопиться тут нельзя, — говорит он. — Это вам не точная наука. Возможно, мне понадобится еще десять дней, а не три.

Тед Стоун возвращается к телескопу — давая понять, что разговор окончен. Через полминуты дверь у него за спиной закрывается.

Внизу, на реке, солнце окрашивает воды Адских Врат золотом — цвет дублонов, тисненых акционерных сертификатов и южноафриканских крюгеррандов, которые Тед собирал в качестве альтернативы для ценных бумаг.

Рубашка пропотела насквозь, несмотря на кондиционер.

«Не надо было это вообще начинать. И никак нельзя затягивать больше чем еще на пять дней. Пожалуйста, пожалуйста, пусть все закончится меньше чем за пять дней».

Бессознательно он принимает ту же позу, что и король Карл на портрете, законченном за две недели до победы американцев в Войне за независимость. На портрете вид у Карла довольно уверенный, даже надменный, но, быть может, это только игра. Быть может, он тоже был охвачен страхом. Быть может, делал вид перед художником, а сам заходился безмолвным криком от ужаса.

«Если кто мне и поможет, то только Леон».

— Так, значит, вот они, Адские Врата, — говорит Камилла.

Воорт открывает глаза и заслоняет их от теплого полуденного солнца. Рядом с ним на пляжном полотенце — эффектная блондинка в черном бикини на шнуровке. Мечта мальчика-подростка во плоти.

Воорту нравятся ее длинные волосы, упругое тело спортсменки, загорелая, гладкая кожа, подчеркивающая яркую голубизну ирландских глаз.

В зеленой листве берез и дубов позади полоски пляжа сидят перелетные танагры — маленькие и яркие. Два складных каяка — желтый для Воорта, красный для Камиллы — лежат на берегу, оставленные здесь два часа назад.

— Даже не верится, что мы в центре Нью-Йорка, — замечает она.

— Готова вернуться через Врата?

— Уснуть во время спора — не значит победить в нем.

— Я уснул потому, что устал.

— А все потому, что уже несколько недель пашешь за себя и за Микки. Работаешь без напарника. Если попадешь в переделку, Воорт, кто будет спасать твою прекрасную крепкую задницу?

Хороший день, несмотря на пикировку. Можно расслабиться. Первый выходной за две недели.

— Что бы там ни было, он справится, — отвечает Воорт, понимая, что скорее всего лжет.

Она расчесывает волосы, наклоняется ближе. Даже когда Камилла сердится, губы у нее восхитительные.

— Это уже интересно, потому что ты даже не знаешь, в чем причина, — говорит Камилла. — Ты ему: «Привет, Микки!» — он в ответ: «Да». Конец беседы. И что делать?

— Отдать все внимание прекрасным барышням, — отвечает Воорт. Он неплохо знает проблемы Микки и рисковал работой, защищая лучшего друга.

— В жизни не слышала, чтобы так бездарно и нахально уходили от темы, — усмехается Камилла.

— Ага. Но тебе же нравится, — улыбается в ответ Воорт.

Что-то такое появляется в женщине, когда ты наконец решился. Какое-то ощущение надежности, отметающее прежние вопросы. Сон становится крепче. Тебя наполняет уверенность, о которой прежде ты и не догадывался. Понимаешь, чего тебе не хватало.

— По крайней мере поговори с Микки, — просит она.

— Знаешь, что говорят об ирландских женщинах? — Воорт встает и начинает собирать остатки ленча. — Они не умирают. Просто потихоньку тают под ветром. И через некоторое время остается лишь недовольный голос у очага.

— А знаешь, что говорят о голландских мужчинах? — парирует она. — Они не умирают — просто потому, что вообще не жили.

— Ладно, на этот раз я с ним и правда поговорю.

Ее поцелуи по-прежнему заводят его. Любые разногласия между ними в эти дни — ничто по сравнению с преградами, которые они преодолели. Сначала самый богатый коп Нью-Йорка три месяца ухаживал за упрямой красавицей режиссером. То было время самых восхитительных сексуальных переживаний в жизни Воорта; и ее темперамент — ритм жизни — соответствовал его. Но было и что-то еще, не поддающееся определению. Какое-то сводящее с ума изначальное родство.

Воорт так влюбился, что уже считал Камиллу членом семьи, и каждый день молился за нее в церкви.

«Господи, — просил он, — помоги мне дать ей столько же счастья, сколько она мне дает».

Теперь, загружая остатки ленча в каяки, он вспомнил второй этап их отношений, когда Камилла стала исчезать по вечерам — к психиатру, как выяснилось позже. Раскрылось и предательство — такое ужасное, что, казалось, он никогда не сможет простить ее.

«Она хотела вернуться, но я сказал «нет»».

Вот почему он сам изумился, когда в один прекрасный день, после завершения дела Шески, понял, что звонит в ее дверь. Они снова стали друзьями, потом любовниками, но теперь — после четырех лет знакомства — в их отношениях уже нет былой рискованной остроты. Смесь доверия, уважения и химии, и вместе с тем — достаточно непредсказуемости, чтобы ожидать радостных сюрпризов в грядущие годы.

— Кто пройдет Врата последним, займется списком гостей к свадьбе — надо бы сократить до двух сотен, — говорит он.

— Лучше бы это делать тебе, учитывая, сколько Воортов бывает в нашем доме каждый вечер.

Река влечет складные каяки к Адским Вратам. В этот час прилив несет воды из пролива Лонг-Айленд на юг — в сторону текущей на север пенной Ист-Ривер. Сталкиваются они в S-образном изгибе впереди.

Дальше виднеются башни Манхэттена.

— Ур-ра! — В облаке водяной пыли Камилла выводит каяк из кипящего водоворота на гребень четырехфутовой волны. В колледже она была чемпионкой по гребле на каяке. Теперь же, после того как ее — режиссера теленовостей — уволили с Эн-би-си, она каждый день проводит по нескольку часов на лодочной станции на Гудзоне, собирая на заказ модели для частных клиентов. Со стороны кажется, это превращение из интеллектуалки в безработную спортсменку далось ей легко.

Воорт не отстает; он худой, широкоплечий мужчина, покрытый бронзовым загаром, припорошенный морской солью. На таких парней женщины всегда обращают внимание: в конторах, церквях, супермаркетах, джазовых клубах.

Они идут под железнодорожным мостом, связывающим Куинс с футбольными полями на острове Рэндаллс-Айленд. Позади остался Бразер-Майнор, остров, где они с Камиллой устроили пикник, с теплым французским багетом, копченой гаудой, розовыми полосками прошутто и ледяной водой «Эвиан». На Майноре нет людей; в развалинах и рощах здесь живут перелетные птицы. Еще дальше за кормой, из окон тюрьмы Райкерс, заключенные смеются над всеми, кто развлекается на воде.

— Камилла, осторожно!

На них с мерным пыхтением надвигается большой тупоносый буксир, спаренные двигатели ревут, дизели работают на полной тяге, чтобы пройти Адские Врата. Капитан включает сирену. Пожалуй, думает Воорт, гребцы для него лишь раздражающая помеха на фарватере. Праздные бездельники, которые мешаются на оживленной водной магистрали. Здесь вам коммерческий водный путь для настоящих речников, а не игровая площадка для яппи с их дорогущими игрушками.

— И тебя туда же! — кричит Камилла, легко убираясь с дороги. Она умеет быть учтивой, как школьница, а через мгновение — грубой, как шофер-дальнобойщик.

Буксир тащит баржу с песком. Вокруг вскипают пенные водовороты.

— Воорт, он пытается заставить меня снизить скорость.

— Ну, это просто нереально.

В водовороте кружится что-то большое и белое.

«Надеюсь, это не то, что я думаю. Это что, рука?»

Весь день они словно путешествовали через три века семейной истории (впрочем, таким же путешествием бывала для Воорта и любая поездка на метро). Все началось в восемь утра: они вытащили рюкзаки и складные каяки из его дома на Тринадцатой улице, который Воорты занимали с конца Войны за независимость — именно тогда континентальный конгресс отдал семье землю и любые построенные на ней здания в вечную собственность, свободную от налогов.

— В награду за то, что мы не позволили британцам высадиться в Нью-Джерси, — рассказал он Камилле во время первого свидания.

Потом прошли под автострадой ФДР до «пляжа» Двадцатой улицы — полоски песка, камней и заброшенных свай, на двадцать футов вдающихся в Ист-Ривер. Там под взглядами восхищенных зевак — стариков шахматистов — собрали свои плавсредства.

— Здесь стояли корабли, в трюмах которых британцы держали закованных американских военнопленных. Плавучие тюрьмы, — сказал ей Воорт. Об этом рассказывал ему в детстве отец.

Полтора часа они плыли вверх по реке, сквозь панораму семейных преданий. Вот остров Рузвельта, сюда на исходе позапрошлого века Воорты-копы свозили городских сирот. Там здание ООН, возле которого Воорты сотни раз сдерживали толпы демонстрантов. Здесь остров Норт-Бразер, куда Воорты доставили повариху Мэри Маллон[98] — знаменитую «Тифозную Мэри» — доживать свой век в одиночестве.

— Она всю дорогу пела, — рассказывал Воорт Камилле.

В сущности, Воорты защищали город с тех пор, как тут поселились первые голландцы. Когда-то месили дорожную грязь, патрулируя улицы Нового Амстердама. А теперь ездят на «хондах» с гибридным двигателем по Центральному парку.

— Что там в воде, Воорт? — вдруг восклицает Камилла. — Боже мой!

— Он шевелится!

Воорт налегает на весло, чтобы человек смог за что-нибудь ухватиться, но тело затягивает в водоворот.

«Я тоже попался».

Невозможно удерживать каяк на месте и одновременно тянуться к ноге в черном ботинке. Потом нога исчезает, однако на поверхности мелькают кулаки, словно человек кружится под водой.

Из водоворота выныривает голова.

«Я ошибся. Его, наверное, рубануло винтом. Этот тип просто не может быть живым».

Тем временем на берегу — в парке «Астория» — люди начинают понимать, что в двадцати футах от береговых скал происходит что-то странное.

Воорт наклоняется влево, ставит весло ребром, пытаясь противодействовать течению. Камилла подвела свой каяк к утопленнику и теперь норовит подтолкнуть тело к берегу.

— Вместе! — кричит она. Режиссеру просто необходимо покомандовать.

Они потихоньку толкают тело к софтбольному полю в парке Астория.

Игра остановилась. Игроки в красной и синей форме выстраиваются на камнях, готовые броситься на помощь, если гребцы смогут подобраться достаточно близко. Люди тянут биты, но те слишком коротки.

— Хватай!

Кто-то орет:

— Берегись! — И Воорт разворачивает каяк влево, чтобы увернуться от проносящегося мимо тяжелого бревна.

Камилла внезапно попадает на стремнину, каяк вращается. Переворачивается вверх дном. Сердце Воорта замирает, но за долю секунды лодка снова выравнивается. Длинные волосы развеваются, мускулы напряжены; ругаясь, она собирается с силами и подводит нос каяка к телу, выигрывая еще два фута.

— Камилла, выбирайся на берег и звони 911.

Какой-то рыбак снял с лески крючок, заменил его поплавками и грузилами и теперь старается забросить подальше, как самодельный спасательный трос. Воорту летящие к нему красно-белые пластиковые поплавки напоминают падающие с неба елочные игрушки.

— Камилла, на берег! Я займусь парнем!

Но река дает им шанс: несет их к берегу, так что игроки поднимают тело и, встав на колени, хватают корпуса каяков. Тянутся руки, хватают за запястья, тащат; наконец запыхавшиеся, отдувающиеся Воорт и Камилла выползают на берег.

Вот еще не хватало, какой-то мужик весом фунтов в двести что-то кричит ему в лицо. Зачем так орать?

— Я коп! — вопит он. Воорт замечает название команды — «Теспианцы» — на синей футболке. — Вы что, рехнулись, полезли туда? Черт вас побери! Психи! Ваш приятель погиб! Ума лишились?

— Маршрут недотягивает даже до второго класса сложности, — приходит на помощь Воорту Камилла и пренебрежительно машет рукой. Она права. Если бы не возня с телом, сплав был бы простым. Через четыре месяца они планируют провести медовый месяц на более сложных реках Андалусии.

— Камилла, как ты?

Выглядит она превосходно.

— Твой сотовый у меня в переднем отсеке.

Это означает: «Звони в 911».

— Прости, милый, — добавляет Камилла.

Она сгибается, и ее выворачивает.

Воорт представляется и берет командование на себя. Приказывает подвернувшемуся копу никого не подпускать.

— Вы прекрасно сработали, — добавляет он, заметив, как тот потрясен. — Поблагодарите своих ребят.

Воорт набирает 911. Потом звонит напарнику, Микки, в особняк на берегу Лонг-Айленда.

Там никто не берет трубку. Сотовый телефон Микки тоже не отвечает.

Последнее время так бывало даже в рабочее время. Микки просто нигде нет.

Адские Врата пенятся позади; Воорт наклоняется и осматривает тело, глубокие раны, пытается нащупать переломы, всматривается в лицо. Оно посечено, но не отекло, а значит, смерть наступила вчера ночью или сегодня, решает Воорт, может быть, всего несколько часов назад. Хотя опыт обращения с утопленниками у него невелик, мог и ошибиться.

На руках синяки. Правое бедро странно выгнуто. На череп обрушилась чертова прорва ударов — возможно, от лодок, камней, бревен, — что бы там ни порвало его футболку на спине. Река несет массу тупых предметов, бьющихся обо что попало.

— Кто это? — Камилла снова подходит к Воорту и с ужасом смотрит на тело; однако в голосе ее чувствуется способность отстраниться от ситуации — инстинкт телережиссера, который никуда не денется, даже если она не на работе.

Воорт заставляет ее отойти от тела.

— Но ведь это я нашла его, приятель!

Один взгляд Воорта — и Камилла пятится.

— Как по-твоему, — спрашивает она, — он спрыгнул или упал?

Воорт снова опускается на колени, хмурится:

— Видишь, у него карманы вывернуты. Тут поработало не течение. Люди.

Глава 2

Смеркается, и по всему городу люди предаются рискованным излишествам. Киноагент решает остаться поработать, вместо того чтобы пойти на футбольный матч, в котором участвует ее шестнадцатилетний сын. Через двенадцать лет она будет вспоминать об этом, умирая от рака. Запершись в кабинке туалета в аэропорту Кеннеди, пилот «Боинга-747» припадает к миниатюрной бутылочке «Джек Дэниелс» перед полетом. Всего один глоток, говорит он себе. Секретарша, торопясь с работы домой, срезает путь через Центральный парк, хотя стоило бы обойти его подальше. Отправляясь в казино в Атлантик-Сити, школьный учитель физкультуры берет с собой кредитную карточку, несмотря на протесты жены. «Если что, смогу добыть наличных», — возбужденно думает он.

— Как невеста, Воорт?

— Отлично, Тина.

— Тебе факс пришел.

Кабинет у помощника судебно-медицинского эксперта Тины Тадессе маленький, но уютный. Она из тех, кто умеет окружить себя комфортом. Стены увешаны огромными фотографиями пляжей Сомали. Благодаря изобилию горшков с пальмами, тюльпанами и орхидеями в воздухе разлит аромат цветов, забивающий гораздо худшие запахи из коридора. Подавая ему листки факсов, она касается его пальцев, и Воорт вздрагивает. Тина — высокая, роскошная африканка, очень сексуальная; а ее сестра работает в инвестиционном банке и помолвлена с одним из кузенов Воорта, тоже детективом. Им уже доводилось работать вместе, и Тина ему нравится. Одно время он подумывал, не поухаживать ли за ней, но у нее тогда был приятель. Школу она закончила в Швейцарии, а в США переехала вместе с родителями-дипломатами.

Порвав с тем приятелем, Тина время от времени намекает Воорту, что свободна — на случай, если он вновь окажется один.

— Наметили день свадьбы?

— В декабре.

Ее глаза — черные магниты. Кожа бархатная. Блестящие волосы до плеч. Даже работая в доме смерти, Тина ухитряется пахнуть хорошими духами.

Около месяца назад Воорт пригласил ее на чашку кофе, убедив самого себя, что хочет поговорить о делах, потом понял, что это вранье, и больше не звонил. Но по ночам он иногда ловит себя на мыслях о ней. Время от времени, в минуты близости с Камиллой, перед глазами возникает образ обнаженной Тины. Воображать это стройное тело — всего лишь невинная фантазия, говорит он себе.

«У всех бывают фантазии».

— Большая свадьба или маленькая?

— У нас большая голландская семья. Для тех, кому не хватит места в доме, натянем тент.

Воорт ненавидит морги: по кабинетам и коридорам гуляет эхо, запахи пристают к одежде, копы и врачи склоняются над каталками, трубки впиваются в тела, высасывая жизненные соки, а не вливая их.

Он ненавидит блестящие шкафы и кондиционеры: те морозят так, что комфортно лишь мертвецам. Ненавидит, когда после больших пожаров или авиакатастроф коридоры заполняются носилками, а на парковках выстраиваются кареты «скорой помощи». После морга его всегда тянет в церковь; ходишь тут, словно в стальном гробу. И везде мерещится тиканье часов. Хочется немедленно взять выходной и заняться любовью с Камиллой — чтобы почувствовать себя живым.

Некоторые копы привыкают: шутят о трупах, курят сигары, чтобы избавиться от запаха… Воорту кажется, что они утратили что-то важное.

Когда Конраду было восемь, отец привел его в старый морг.

— Почему тут пахнет, как в больнице, если лечить уже некого? — спросил мальчик.

— Если станешь копом, то будешь приходить сюда часто. Приходить, чтобы другие люди не попадали сюда раньше срока.

А потом отец повел его в «Лаки Тимс пицца» и заказал пиццу с двойной порцией сыра, сосисок и пепперони, а еще маслины, сладкий зеленый перец и жареный лук. Все любимые добавки сына. Как будто хотел извиниться за то, что показал такую мерзость, и отпраздновать возможность есть, пить, дышать.

— Что это за факс, Воорт? — спрашивает Тина.

— Список пропавших без вести.

Она покачивает стройной ножкой, иногда из-под небесно-голубого медицинского халата виден чулок.

— Я передвинула твоего утопленника в начало очереди. Хотя никто из ждавших раньше не протестовал. Хочешь понаблюдать?

— Нет.

Впрочем, Воорт все равно следует за ней. Она идет плавно, словно под музыку — музыку тела, которая слышна ей одной. Ставит высокие каблуки ровно один за другим. Ни один мужчина не смог бы идти так, даже если бы попытался.

Пока Тина выбирает инструменты для вскрытия, Воорт просматривает имена пропавших. В начале списка числятся некие Бет Ааронс (белая), Харви Кларк (белый) и Клеон Фрэнсис (черный). Дальше идут Марсель Пол и Кларисса Санчес, потом Эрика Макс и Питер Дегранж (42 года, особая примета — шрам на носу, проживает в Катона, штат Нью-Йорк).

В данный момент все эти имена — просто комбинации букв. У них нет лиц, страстей, антипатий. Но Воорт знает, что за каждым именем — тревожный звонок в управление. Каждое имя значит, что чья-то дочь, супруг, любовница или друг сидит у телефона или смотрит в окно, со страхом ожидая приезда полицейской машины, появления детектива, который приведет их в это ужасное место.

— Вероятно, он утонул, — наконец произносит Тина, склоняясь над искромсанным телом. — В легких есть вода. Диатомовые водоросли родом из Ист-Ривер. Позже я смогу подтвердить это, сейчас уверена процентов на девяносто пять.

— Когда началось обильное кровотечение — до того, как он умер?

— После, — отвечает она, изучая раны взглядом профессионала. — Посмертная травма, похоже, нанесена ударом корабля или кораблей. По тому, как опухло тело, я бы сказала, что покойник провел в воде меньше суток.

— Как насчет вывернутых карманов?

Тина пристально смотрит на него; взгляд изумленный, словно Воорт сказал какую-то глупость.

— В медицинской школе я пропустила занятия по карманам.

— Но ты нашла что-то еще. — Его пульс ускоряется.

— Мне нравится наблюдать, как думает умный человек.

Воорт смотрит на линии разрезов, лоскуты кожи, словно в этом теле одновременно два Джона Доу,[99] два неизвестных: до и после. Белое опухшее тело с темными волосками. Красная, влажная борозда заполнена серо-оранжево-синими внутренностями.

— Тут небольшие синяки. — Затянутый в резиновую перчатку указательный палец застывает над дугой багровых меток размером с десятицентовую монету на левой лопатке.

Тина механически качает головой. Во взгляде — одобрение; жилка на шее пульсирует в такт речи.

— Эти следы не от ударов о лодку. Посмотри на рисунок, расположение.

— Пальцы.

— Вот и я так думаю. Здесь синяки крупнее — видимо, надавили ладонями. Это — порванные кровеносные сосуды. При разрывах кровь просачивается в межклеточное пространство. Посмотри на другое плечо. А еще на внутренней стороне левого предплечья и вдоль бицепсов. Там тоже синяки.

— Словно кто-то выворачивал ему руку за спину.

Воорт сопровождает слова жестами.

— Еще синяки? Его держали несколько человек.

Тина пожимает плечами:

— Неплохая гипотеза.

— Его утопили? Сунули в воду?

— Тут возможны варианты, cheri.[100] Не исключено, что несколько человек дрались с ним — до того, как он умер. Однако следы могли появиться, если его, скажем, прижали к стене. Спина слишком повреждена, нельзя сказать точно. Драка могла произойти за несколько часов до смерти. Вариант: его ограбили, а он, не соображая, где находится, упал в воду, спрыгнул, когда удирал, или его столкнули.

— В Адских Вратах такое бешеное течение, что попасть в воду он мог где угодно в пределах пяти миль к северу или югу.

Внезапно лицо Тины оказывается совсем близко.

— Неужели ты не боишься за себя, имея дело с людьми, способными сотворить такое?

— Отметь, что причина смерти не установлена.

— Он для тебя что-то значит?

Воорт на мгновение задумывается.

— Значит, потому что нашел его я. И мне на миг показалось, что его можно спасти. Наверное, из-за этого.

— Я освобожусь через двадцать минут. — Подтекст: «Хочешь, пойдем куда-нибудь вместе?»

— У меня дома гости. — Хотя, надо признать, он ощутил возбуждение и даже какую-то досаду на собственное самообладание.

«Черт, какой же я кобель. И ничего не могу поделать. Кобель, влюбленный в Камиллу, но все равно кобель».

— Ну что ж, еще раз поздравляю с помолвкой, Конрад.

Они пожимают друг другу руки. Длинные пальцы, шелковистая кожа. Ее улыбка словно подсказывает, что он мог бы еще передумать.

— Я лишился дома. Лишился машины. Я разорен.

Девять часов вечера. Воорт и Микки сидят в кабинете на третьем этаже особняка, в котором семья Воорта живет уже двести лет. Снизу доносится шум вечеринки: музыка и смех. По коридорам бегают племянники Воорта. В этом доме собиралась большая семья еще со времен президентства Джеймса Монро. Гавань, где тебя всегда ждут. Предки Воорта возвращались сюда с войны, приезжали, потеряв работу во время Великой депрессии. Копы Воорты по-прежнему ночуют здесь, если через несколько часов опять на работу, а до своих домов в других районах слишком далеко.

— Кон, я был уверен, что акции технологических компаний будут расти. Поэтому занял денег и купил еще.

Человек в мягком кресле напротив Воорта — его лучший друг — делает большой глоток виски «Лафройг», уставившись на тканый ковер колониальной эпохи. Его стыд почти осязаем. Он не совсем трезв, он в шоке, он способен говорить только об испытанном ударе, — а ведь всего несколько месяцев назад такой исход казался невероятным. Микки словно упал в пропасть, он смотрит на Воорта так, будто глубокая яма отделяет его от всего, что когда-то составляло его жизнь.

— Сколько ты занял, Мик?

— Я ведь понимаю, что ни черта не делал на работе. Знаю, что ты прикрывал меня. В сущности, ты работаешь за двоих, дружище.

— Ты рассказал Сил, что произошло?

— Я и себе-то не решаюсь признаться.

— Тебе нужны деньги?

— Мне нужен джинн из бутылки. Мне нужен хеппи-энд, как в фильмах Фрэнка Капры. Мне нужна машина времени, чтобы вернуться назад и купить двухпроцентные краткосрочные векселя казначейства вместо грабительских акций «Три-Стар энерджи». Вот что мне нужно.

Микки опрокидывает стакан неразбавленного солодового виски.

— Прошу вас, мистер Диккенс, я хочу еще.

Всему виной развал экономики: бары и рестораны закрываются, городское строительство замирает. Мэру пришлось увольнять копов и пожарных. Мосты ржавеют, а автомагистрали покрылись ямами. Университеты перестали нанимать профессоров. Управляющие пенсионных фондов дают показания в конгрессе. Библиотеки сокращают рабочее время. Ради экономии электричества фонари в жилых районах по вечерам включают через один.

— Кон, я слышал по Си-эн-би-си, будто брокерские конторы с Уолл-стрит урежут премиальные выплаты. Эти компании платят тридцать пять процентов городских налогов. Конгресс попытался бы приватизировать кислород, если бы придумал, как это сделать. Чертов президент ввел бы плату за воздух, если бы только мог.

Звонит телефон. Воорт смотрит на определитель номера и видит, что это Хейзел, его любимая специалистка по компьютерам в Полис-плаза, 1.[101] Он просил ее просмотреть списки пропавших людей — вдобавок к полудюжине других дел, порученных ему и Микки.

— Сколько, Микки?

— Год назад у меня было двенадцать миллионов долларов. Двенадцать миллионов. В детстве мне казалось, что так много может быть только у Рокфеллеров. Я не мог даже вообразить такую сумму. А потом понял, как ее получить самому. А теперь… — Он не договаривает.

Даже голос звучит по-другому — словно слова произносит не Микки.

— Мик, Сил — хирург. Она хорошо зарабатывает.

— Она женщина, — отрезает Микки, словно Воорт сказал несусветную глупость.

— Ну ты и динозавр старомодный!

— Кон, что бы ни говорили женщины, они перестают уважать мужчин, если зарабатывают больше их. И тогда мужчина перестает уважать себя. Ах, тебе не понять. Ты родился богатым.

Телефон замолкает. Воорту остается надеяться, что Хейзел оставит сообщение на автоответчике.

«Отвлечь его. Пусть думает о работе».

— Микки, когда я увидел то тело…

— Все, что мне надо было сделать, — просто уйти с рынка. Ведь были же знаки. Но я решил, что могу сорвать куш. Когда я в последний раз смотрел, то был должен больше четверти миллиона. Взял кредит под залог собственности. И все просрал.

Месяца три назад, вспоминает Воорт, «Нью-Йорк дейли ньюс» напечатала о них статью. «Самые богатые копы Нью-Йорка».

В 1990-х Микки прославился как финансовый гений. Он брал свое жалованье — и удваивал и утраивал его, а потом снова утраивал. Другие детективы называли Воорта и Микки «Меррилл и Линч» или «Пейн и Уэббер».

Микки тратил деньги так же быстро, как зарабатывал. «Удовольствия в могилу не возьмешь», — говорил он. На речном берегу в Рослине он отстроил настоящее поместье: большой дом, навес для лодок, частный причал и гараж на две машины. Одевался Микки как фотомодель с обложки журнала «Джи Кью». Нанял дизайнера для ремонта их кабинета в управлении, забивал маленький холодильник дорогими сортами кофе, сыра, пива, хлеба.

«Хоть мы и работаем в дерьме, это не значит, что нужно в нем жить», — твердил он.

— Пошли вниз, Мик. Поешь чего-нибудь.

— Зачем? От еды только протрезвеешь, — отвечает Микки и встает, чтобы налить себе еще «Лафройга».

Снова звонит телефон. Микки стучит себя по голове.

— Давай напьемся. Хочу забыться, — ухмыляется Микки. — Составь мне компанию.

— Тебе все равно придется сказать Сил.

— Не-а, у меня есть план. Я нашел квартиру в Астории. Она просто великолепна, Кон. Такая маленькая, что уличный шум не мешает слушать друг друга; а в подвале есть стиральная машина. Дезинсекцию проводят раз в месяц. Настоящий рай. Поскорее бы показать ее Сил, когда она узнает, что произошло. Она тоже пострадает за то, что я погорел. Мы так по-старомодному влюбились. Общие счета.

— Почему бы вам не переехать на время сюда? — предлагает Воорт. — Ты же умеешь мыть окна, верно?

Микки смеется, но экономический кризис сказался на нем, как и на всем городе. Крепкая спина ссутулилась. В черных как смоль волосах появилась седина. Подтянутый живот расплылся, над ремнем нависли складки жира.

«Сила наша превращается в слабость», — думает Воорт. Микки всегда был максималистом. К себе он так же суров, как и к другим. Смотреть на него сейчас — все равно что смотреть, как падает «Боинг-747».

— Знаешь, что я сегодня вспоминал? — говорит Воорт. — Как ты появился на полицейском катере, когда меня сбросили в реку. В деле Бейнбриджа.

— Ты тогда вымок.

— И замерз.

— Я спас твою задницу.

— Переезжайте сюда, поживете, пока не поймешь, что делать, — повторяет Воорт. — Дом большой. Камилле понравится. Эдакая коммуна, как в Айдахо. Ты сможешь доить корову.

Микки хохочет. Но когда он поднимает голову, Воорт с удивлением замечает блеск в глазах друга.

— Возьми наконец трубку, Кон. Хоть один из нас должен помнить о служебных обязанностях.

Он с трудом встает и, покачиваясь, идет к бару. Воорт берет телефон.

— Воорт? Это Хейзел. Я обновила список пропавших, как ты хотел. Тут появилось одно описание, которое могло бы тебя заинтересовать.

— Умница!

— Белый мужчина. Тридцать восемь лет. Рост метр восемьдесят, вес — девяносто килограммов, расплывшийся, как ты говорил. Глаза карие, волосы каштановые. Похоже на твоего утопленника. Зовут Колин Минс. Заявила сестра из Литтл-Нек.

— Особые приметы?

— Ромбовидное родимое пятно на внутренней стороне левого бедра.

Воорт ощущает прилив адреналина.

— Годится.

— Теперь одежда. В рапорте сказано, что, вероятно, одет он был в шорты цвета хаки с кучей карманов. И — готов? — черные кеды.

— Он самый!

— Сейчас скажу тебе имя… Только, знаешь, мне так не хватало пива. В вашем маленьком холодильнике ничего такого нет, а?

— У Микки припасен «Саранак». Угощайся.

— Скажи этому типу, что мне нужны биржевые советы. Когда рынок снова пойдет вверх, я хочу присоседиться к вам, двум гениям.

— Я ему передам.

— Договорились. Сестру зовут Ребекка Минс. Адрес — Литтл-Нек, Грейди-плейс, 21. Если тебя удивляет, почему Колин так быстро попал в наш список, то все просто: Ребекка училась в школе с детективом из сто одиннадцатого участка и попросила его об услуге.

— Подробности, Хейзел.

— Вчера Колин не явился на работу. Он таксист в «Пайонир Йеллоу». Работу никогда не прогуливал. Всегда звонил домой.

— Брат и сестра живут вместе?

— У них разные квартиры в одном доме.

— Сестра говорила, куда он мог отправиться в ту ночь, когда пропал?

— Тут больше ничего не сказано. Но у нее свой бизнес, работает на дому.

Воорт записывает имя детектива, которому звонила Ребекка. Когда он заканчивает разговор, Микки пьяно грозит пальцем.

— Мой приемный отец частенько исчезал в Вегасе. Однажды он не возвращался два месяца. Я тебе не говорил?.. Закончил он в обществе «Анонимных игроков».[102] Но мне это ни к чему. Всякие глупости насчет Высшей Силы… Я способен остановиться сам.

— Разве я упоминал об «Анонимных игроках»?

— Дружище, я исправлюсь. Стану грозой преступного мира. Масса людей находится в еще худшем положении, чем я. У меня замечательная жена, замечательные друзья. На моей стороне знаменитый Кон. Кстати говоря, что на нас сейчас висит? Шесть дел, семь?

— Одиннадцать.

— Сколько?! Ева просто издевается над нами! — Он перескакивает с одной темы на другую. — Но к черту, все к черту! Как говорится, «морпех — всегда морпех». Морпехам все нипочем.

— Тут на бумагах нужна твоя подпись.

— Мне легче, просыпается оптимизм. Может, рынок начнет расти уже завтра, — говорит Микки, берясь за ручку. — Если я сумею наскрести немного наличных, то смогу наверстать потери. Возможно все, верно?

Воорту кажется, что его затягивает в омут. Он выдвигает ящик стола и вручает Микки заполненные бланки рапортов и жалоб. Он заполнял их за напарника — по ночам на подключенном к сети компьютере или по утрам, перед тем, как отправиться на работу.

— Подпиши здесь. И внизу. Поставь дату. Сегодня пятое.

— Ну разве не может рынок пойти вверх? — Так маленькие дети спрашивают взрослых о Санта-Клаусе. Микки подписывает бумаги, которые — теоретически — должны бы убедить управление, что он усердно работал над делами вместе с Воортом.

«Он спас мне жизнь. Нельзя бросить друга из-за того, что у него черная полоса».

— Возьми себя в руки, Микки. Это всего лишь деньги. Заболеть раком было бы хуже.

— Всего лишь деньги? Да иди ты. А лучше дай свои.

Спускаясь вниз, Воорт говорит себе, что все это временно. Мик справится. У каждого случаются тяжелые времена.

«Что до Колина Минса, то я заеду в Куинс завтра утром. Прихвачу Микки, если он протрезвеет, но, боюсь, он опять будет отсыпаться после дурной ночи».

Коридоры увешаны портретами — семейная история Воортов-копов: мужчины с бакенбардами и длинными, подкрученными усами; мужчины на мотоциклах с колясками образца 1920-х годов, — они тогда громили подпольные ликероводочные заводы и ловили контрабандистов, везущих виски из Канады.

«Одна только мебель в этом роскошно обставленном особняке ценой в пять миллионов долларов, несомненно, стоит еще три миллиона, — написал год назад журнал «Файн хоумс» в статье о родовом гнезде детективов. — Письменные столы, платяные шкафы и даже добрая часть превосходного столового серебра — это трофеи Войны за независимость, вынесенные из домов бежавших тори или добытые с британских кораблей».

Воорт здесь вырос. В девять лет — после гибели родителей в авиакатастрофе — он уехал отсюда и некоторое время жил у родственников, но через два года вернулся — по собственной воле (и с согласия семьи). До восемнадцати лет с ним все время жил кто-нибудь из холостых дядюшек. Нельзя было допустить, чтобы дом пустовал. Слишком многое он значил для всех.

В восемнадцатый день рождения последний из живших с Конрадом дядюшек — лейтенант полиции — повел его смотреть бейсбол из семейной ложи (играли «Нью-Йорк метс»), а потом уехал, и Воорт остался в доме хозяином. Так и жил — пока учился в Нью-Йоркском университете, а потом и в полицейской академии.

Хотя на самом деле Воорт никогда не жил здесь один. Он — глава большой семьи, и этот дом — их Капитолий. Если необходим ремонт, члены семьи сами плотничают или тянут электропроводку. Два года назад в доме остановился кузен Мэтт, пока ходил на сеансы химиотерапии. В прошлом году здесь жила вдова кузена — она лишилась жилья, когда рухнул Всемирный торговый центр, а потом нашла квартиру недалеко от школы, где учился ее сын.

— Утром в день ареста заходим мы в этот хеджевый фонд…[103] — доносится с кухни громовой голос. Воорт узнает дядю Вима, отставного детектива из отдела по борьбе с мошенничеством в окружной прокуратуре. — Где же наш надменный директор? Он же смеялся над нами несколько месяцев. Сидит в угловом кабинете — письменный стол из красного дерева, костюмчик «Бруно Магли». Видели бы вы его лицо, когда я надел на него наручники!

Через вращающуюся дверь Воорт заходит в огромную, теплую кухню в голландском стиле. Полдюжины родственников сидят вместе с Камиллой за большим, старым столом. На огромной плите — как в ресторане — булькает рагу в кастрюле, столы уставлены блюдами с горячей кукурузой, тыквой, размятой с чесноком картошкой, салатом с макаронами, винными бутылками, кувшинами с холодным сидром, закипает кофеварка, а рядом — полдюжины пирогов, приготовленных в курортном районе Хадсон-Вэлли или в пекарнях Куинса (их привезли живущие там Воорты).

По традиции, каждая заглядывающая в гости семья привозит еду с собой. Люди сами готовят, сами угощаются и потом сами убирают за собой.

Камилла теперь тоже член семьи Воортов — осталось только оформить все юридически. Склонив голову набок, она сидит во главе стола, положив подбородок на ладони, и внимательно слушает. При виде входящего Конрада глаза ее радостно вспыхивают. На ней джинсовый комбинезон и розовая футболка. Волосы подобраны, так что видны бирюзовые сережки-гвоздики. На душе у Воорта теплеет от вида бриллиантового кольца на ее безымянном пальце. Когда-то его носила мать, а до нее — бабушка. Когда-нибудь они отдадут его дочери или невестке, думает Воорт, массируя ей плечи.

Дядя Вим продолжает:

— И знаете, что произошло, когда мы доставили его в участок? Он только глянул на камеру — и обоссался. Прямо на пол. «Вы же, говорит, не посадите меня с настоящими уголовниками, правда же?» А я ему: «Настоящими? Эти ребятки залезли в дом и стянули шестьсот долларов. А ты обокрал пенсионный фонд и дома престарелых. Ты присвоил столько, что хватит построить метро до аэропорта Кеннеди».

— Это мой любимый момент, — замечает кузен Мэтт, кивая Воорту.

— А он ноет, — продолжает Вим, — «Меня же не посадят в обычную тюрьму, а? Разве нельзя меня отправить в ту тюрьму в Пенсильвании? Которая для бизнесменов?»

Камилла подмигивает Воорту. Эту историю она слышала уже три раза.

Мэтт заканчивает:

— А Вим отвечает: «Роджер, надеюсь, тебя посадят в камеру с самым крутым педиком Синг-Синга и к концу первой же недели ты петухом закукарекаешь».

Раздавшийся смех звучит неуместно. Похоже, город катится все ниже: все словно ждут чего-то плохого, ищут, на кого свалить вину.

— Садись, — говорит Камилла жениху. — Я подам. — И приносит рагу, от которого у Воорта текут слюнки. Он зачерпывает ложкой ароматные кусочки говядины, батата, горошек с фермы Мэтта, цветную капусту, бамию, ломтики редьки и маслины без косточек. — Ты говорил с Микки? — спрашивает она, когда остальные уходят в гостиную, оставляя влюбленных наедине. В семье всегда тонко чувствуют, когда надо оставить Воорта в покое.

— Конечно.

— Все в порядке?

— Абсолютно, — лжет Воорт.

— А у меня для тебя особенный десерт, — говорит Камилла, наклоняясь ближе, и гладит его по бедру. В паху приятно ноет.

— Мороженое?

— Теплее.

— Тогда оставлю немножко места, — говорит он, и тут через вращающуюся дверь в кухню вваливается Микки — смущенный и пьяный.

— Эй, Кон, прости, я пролил виски на твои рапорты. Попытался распечатать заново, но, по-моему, что-то сделал с компьютером…

— Что?

— Экран завис. Не могу заставить его реагировать на команды. Привет, Камилла, это ты готовила рагу? Пахнет великолепно.

— Сейчас, по-моему, даже оно пахнет виски.

Микки поднимает руки.

— Я понимаю, что ты сердишься. Кон покрывает меня. И с тобой меньше времени проводит. Ты имеешь полное право злиться.

— Спасибо, что разрешил.

— Камилла, — одергивает ее Воорт.

На мгновение у Микки словно закружилась голова. Он опирается о стену.

— Я просто хотел сказать тебе о компьютере, Воорт. Бьюсь об заклад, ты все поправишь в две секунды. Я настоящий динозавр, когда доходит до таких штук.

— Уверен, проблем не будет. Ты голоден?

— Еще немножко пролилось на клавиатуру, но я не знал, как ее вытереть, не трогая клавиши… ну, чтобы не дать неправильную команду. Не хотел все испортить.

— Какая забота, — замечает Камилла.

— Садись поешь. Я проверю, — вздыхает Воорт.

— Да, садись, Микки. — Камилла встает, чтобы принести еду. И добавляет: — Пока не упал.

Поднявшись наверх, Воорт видит, что на клавиатуру попало гораздо больше «Лафройга», чем «немножко». На клавишах тает лед, на буквах «t» и «g» лужицы воды. Капли текут под другие буквы, ручейками стекают со стола. Полтора часа уходит на то, чтобы все вытереть и перезагрузить компьютер, еще полчаса — чтобы заставить программы работать, заново распечатать рапорты и все выключить. Закончив, Воорт выдергивает вилку из розетки. Потом оттирает запах виски при помощи ароматического мыла и бумажных полотенец.

К тому времени как он заканчивает, музыка внизу умолкает. Смех тоже. Свет в коридорах выключен. Из одной из гостевых спален доносится храп. Значит, Микки остался, не поехал домой. Уже легче.

Но когда Воорт добирается до собственной спальни, он видит, что Камилла завернулась в одеяло и повернулась к нему спиной. Торшер не горит. Спина под слишком большой для нее футболкой вздрагивает в такт с неровным дыханием. Она не спит.

— Камилла?

Нет ответа.

— Он спас мне жизнь.

Камилла оборачивается. В глазах — боль и смущение.

— Знаю, — жалобно говорит она. — Я ведь тоже была в воде. Когда он появился на той лодке, я сначала решила, что это мираж.

Воорт молчит. Начинает раздеваться.

— Ты прав, — покаянно вздыхает Камилла.

— Он просто пролил немного виски.

— Наверное, я злюсь на себя за то, что сержусь на него. Микки просто не имеет права быть слабым. Ты и он — самые сильные мужчины, каких я знаю. А я сержусь из-за того, что он отнимает время, которое ты мог бы провести со мной. Эгоистка.

Она снова отворачивается.

«Она потеряла работу. А я несколько недель пренебрегал ею, потому что покрываю Микки. Я даже не знаю, что она делает по ночам, пока я печатаю его рапорты. Слишком вымотан, чтобы спрашивать. По правде сказать, семье от нее больше толку, чем от меня».

— Ты не эгоистка, — говорит Воорт.

Он целует ее в плечо и голый залезает под одеяло. От нее потрясающе пахнет: духами, тальком и каким-то особым женским ароматом. Когда Воорт обнимает ее, у него уже стоит. Член прижимается к ягодицам. Идеально подогнано, мелькает мысль.

— Ты говорила о десерте. Его еще можно получить?

Камилла поворачивается к нему. Целует в щеку. И снова отворачивается.

«Похоже, нельзя».

Камилла лежит лицом к открытому окну, предпочитая жениху уличные шумы — ночное беспокойство бессонного города.

Через некоторое время Воорт засыпает; ему снится Тина Тадессе.

Она не сводит с него черных глаз, обнимает сильными тонкими руками. Во сне он чувствует теплый мускусный запах, смешанный с ароматом духов.

— Войди в меня, Воорт, — шепчет она. Очень, очень возбуждающе.

Даже во сне он заходит в этот день слишком далеко.

Глава 3

— Почему у нас больше денег, чем у других людей?

Восьмилетний Конрад Воорт стоит в форме детской бейсбольной лиги на крыше дома и снизу вверх смотрит на Большого Билла. Восхитительно теплая июльская ночь. Радио настроено на репортаж с матча «Нью-Йорк метс». Внизу полдюжины дядюшек развалились в деревянных креслах — пьют пиво, смеются над тем, как плохо сыграл Сталлоне в «Рокки-3», восторгаются игроком «Окленд атлетикс» Рики Хендерсоном.

— Билли Мартинс — величайший менеджер из ныне живущих.

Лето просто великолепное. Рон Рейган — президент, а мэр Коч[104] — главнокомандующий Полицейского управления Нью-Йорка — только что вернулся после дружеского визита в Каир.

— Обретут ли руины Нью-Йорка через тысячу лет такое же величие, как пирамиды Египта? Не думаю, — заявил Коч по возвращении.

Билл Воорт смотрит на сына сверху вниз; кажется, он всегда знал, что вопрос о деньгах когда-нибудь возникнет.

— У нас больше, потому что твой тезка выиграл сражение, а не проиграл его. Потому что Воорты разумно вкладывали деньги. Нам с тобой повезло, парень. Везение в жизни необходимо. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что игрок с первой базы из «Пауэллз райдерз» заявил, что я — богатенький придурок и что я живу классно потому, что он живет в дерьме. Так ему отец сказал.

Дядя Брам кричит:

— Эй, Билл, комиссар превращается в маленького коммуняку! Пошли-ка его в русский колхоз!

Дяди смеются.

Но Конраду как-то неуютно на душе при мысли о тощем, сердитом мальчике. Он вспоминает, что, когда игра закончилась, тот устало поплелся из парка в сторону бедных кварталов — в другую часть острова. В район, куда несутся под вой сирен полицейские машины. В район, который мелькает в заголовках криминальной хроники в «Дейли ньюс». В район, который показывают по Второму каналу, в новостях о пожарах, перестрелках, арестах наркоманов, беспорядках.

— Эй, Хрущев, будешь бифштекс? — говорит дядя Брам, подавая тарелку. — Или ты предпочел бы помои, какие едят русские? Я дрался с красными в Корее, чтобы малыши вроде тебя могли есть бифштексы.

— Отстань от него, — вмешивается дядя Вим, один из самых любимых родственников Конрада.

Когда на следующее утро Конрад просыпается, папа сидит у него на постели с таким выражением на лице, от которого у мальчика всегда теплеет на душе, он чувствует, что его высоко ценят и в то же время испытывают. Билл говорит:

— Ты хотел велосипед. Я подумал, что сегодня можно было бы купить…

— Спасибо!

— Позавтракаем оладьями с черникой в «Атинз дайнер». Потом отправимся в «Байк-сити», присмотрим тебе велик — легкий-легкий и такой быстрый, чтобы в следующий раз я за тобой в Центральном парке не смог угнаться.

Через час отец и сын в большом «бьюике» едут на север по Шестой авеню в сторону моста Трайборо и «Байк-сити» — сказочного, на взгляд Конрада, места, где продаются почти все двухколесные конструкции, известные в цивилизованном мире. Однако вместо «Байк-сити» папа сворачивает в Гарлем — мимо 125-й улицы, мимо винных магазинов и похоронных бюро, — потом выезжает на Стоу-Драйв и останавливается на заваленной булыжниками парковке, возле обгоревших многоквартирных домов.

В пол-одиннадцатого утра так жарко, что дюжина мальчишек и девчонок носится под струей, бьющей из поливающего улицу водоразборного крана. Капли воды сверкают на ярком солнце, брызгают на покосившийся грузовик у обочины, ободранный и заброшенный.

На улице сто градусов по Фаренгейту,[105] и в прогнозе обещали новые температурные рекорды. Кондиционер выключен, в машину проникает влажная жара. Конрад опускает стекло. Из-за проблесковых маячков на крыше дети держатся от машины подальше.

— Папа, зачем мы здесь?

— Просто посиди, дружок.

— Можно включить кондиционер?

— Не сейчас, начальник.

Конраду уже случалось сопровождать папу на работу, бывать на месте преступления. В будни он часто проводит вторую половину дня в Полис-плаза, 1, где считается кем-то вроде полицейского талисмана. Он не чужой в Гарлеме, но не очень понимает, зачем они приехали сюда сегодня, когда не нужно раскрывать преступлений.

Потом папа заводит машину, нажимает кнопку электростеклоподъемника. Струя прохладного воздуха омывает Конрада, а «бьюик» едет прочь из Гарлема, на север и наконец вплывает на огромную парковку мечты всех детей — торгового центра «Байк-сити» в Бронксе. И папа выбирает велосипед: сверхлегкая алюминиевая рама, выкрашенная блестящей черной краской, переключатели передач «Сан-тур», амортизатор и — самый писк — пятнадцать скоростей.

Это не просто велосипед. О таком мечтает любой мальчишка. Сел на него — и можно представить, что ведешь болид на гонках в Индианаполисе, гонишься за бандитами, сражаешься со звездолетом Чужих или мчишься на велике по небу, как мальчишки в фильме «Инопланетянин».

— Нравится, Конрад?

— Он лучше всех!

— Мы можем купить эту машинку или… — говорит папа, к разочарованию сына отходя от кассы и сворачивая в другой проход, — …«пежо», который стоит вдвое дешевле. Тогда мы сможем купить два велосипеда и отдать один кому-нибудь из детей у того крана. Или какому-нибудь другому бедному ребенку, вроде твоего приятеля в парке.

Конрад хмурится.

— Или, — продолжает папа, направляясь к другому стенду, — мы можем купить «рейли», который стоит втрое меньше первого велосипеда, и купить два велосипеда для других детей, или, если хочешь, поедем в магазин попроще, купим десять уцененных моделей и отдадим девять. Выбирать тебе. Я сегодня решил, так или иначе, потратить определенную сумму. Расходы запланированы.

— Я не знаю тех ребят.

— Все для тебя — или делимся?

Конрад понимает, что все всерьез. Отец хочет испытать сына.

— Папа, что мне делать?

— Решай сам.

— Это к тому, что я спросил вчера?

— Это к тому, чтобы понять, кто ты есть.

— Один для меня. Один для другого мальчика, — решает Конрад. — Это правильный ответ?

— Зачем спрашивать меня? А, например, десять велосипедов для других ребят и ни одного для тебя? У тебя уже есть «швинн».

— Я хочу вот этот. — Конрад доволен решением. Гора с плеч. Хотя он не уверен, правильно ли все понял. — Объясни, — просит он, желая угодить Биллу.

— Когда-нибудь нас с мамой не станет. Надеюсь, такого не случится еще много лет. Но когда случится — дом будет принадлежать тебе. Ты станешь главой семьи. Все будут рассчитывать на тебя, и только ты сможешь найти баланс между тем, что хотят другие, и тем, чего хочешь ты. У тебя есть больше, чем у других. Если ты не наделаешь глупостей, у тебя, вероятно, всегда будет больше, и это делает тебя не таким, как все. Не лучше. Просто не таким. Однако твои желания не всегда будут совпадать с их желаниями, несмотря на то, что ты их любишь и захочешь осчастливить.

Не прошло и года, как родители погибли в авиакатастрофе.

Воорт вспоминает о велосипедах, выезжая на своем «ягуаре» из тоннеля Мидтаун и направляясь на восток против потока почти в час пик, в сторону городских предместий, туда, где Лонг-Айленд соединяется с Куинсом. Здания здесь ниже. Пробки рассасываются, но и очарование исчезает. Воорт минует большое кладбище, фабрику канцтоваров, фабрику застежек-молний и депо Лонг-Айлендской железной дороги. Город — это страна в миниатюре. И сейчас он в ее сердце. Куинс — это Айова или Висконсин Нью-Йорка.

«Что мне делать с Микки?»

Напарник сейчас на втором этаже особняка — отсыпается после попойки.

Воорту не хватает общества Микки. Его грубости. Несмолкаемой болтовни. Саркастических комментариев, которые он отпускает по поводу всех новостей по радио, всех выступлений политиков, всех отговорок подозреваемых и половины решений, которые Воорт принимает в личной жизни.

«Просто дай ему еще пару недель, Камилла».

Но на самом деле Микки все быстрее катится вниз.

Прямо сейчас лучший друг, нетвердо держась на ногах, спускается на кухню, где рассерженная невеста Воорта собирает ленч, чтобы взять с собой на лодочную станцию.

«Мне сейчас надо думать о Колине Минсе».

Воорт сворачивает с Лонг-Айлендской автострады возле Парковой магистрали Литтл-Нек. Город превращается в пригород. Красивые, большие дома с зелеными газонами и зелеными изгородями; дубы заслоняют от света ухоженные улицы. На остановках дети ждут автобусы, которые отвезут их в государственные или частные школы. По спортивному радиоканалу звезда тенниса Амит Амос говорит об Открытом чемпионате США, который скоро начнется в Форест-Хиллз.

Следуя указаниям Хейзел, Воорт петляет по улицам, сворачивает в сторону торгового бульвара Норзерн и разыскивает квартал ухоженных обшитых вагонкой домов позади одноэтажных магазинов, выстроившихся вдоль главной улицы Литтл-Нек. Эти недорогие домики образуют буферную зону, отделяющую бары и продовольственные магазины от расположенных в глубине более богатых домов.

Остановившись возле дома 21 по Грейди-плейс, Воорт рассматривает почтовые ящики. Надпись «КОЛИН МИНС» относится к квартире наверху. Внизу, по словам Хейзел, живет сестра. У женщины, которая открывает на стук, такое же грушевидное лицо, как у трупа, и такие же пшеничные волосы. Светло-карие глаза, в которых при виде полицейского значка появляется испуг, широко расставлены, как и у утопленника. У женщины рыхловатое тело, как и у ее брата, — для Воорта такое сложение означает неправильное питание и отсутствие тренировок. Возраст — между тридцатью и сорока; грузное тело выпирает из мешковатых джинсов и лимонного топика, лишь подчеркивающего полные руки и обвисшую грудь. Узкие очки для чтения в красной пластмассовой оправе висят на шнурке.

— О Господи! Колин?

Воорт никогда не привыкнет сообщать о смерти, даже если прослужит детективом еще двадцать лет.

— Я — детектив Конрад Воорт.

По ее лицу текут слезы. Колени подгибаются, Воорт едва успевает подхватить тяжело осевшую женщину.

— Что-то случилось с Колином. — Плач Ребекки Минс слышен в наушнике «бродяги», наблюдающего за происходящим с другой стороны улицы. Крупный, сильный мужчина в грязной одежде жует «Эгг макмаффин», прислонившись к мусорному контейнеру в проулке за таверной «Шэмрок». Из укрытия хорошо виден дом Минса. «Бродяга» откладывает булку и прибавляет звук, чтобы слышать каждое слово.

— Возможно, это все-таки не ваш брат, — отвечает блондин, несколько минут назад подъехавший на «ягуаре».

«Что же это за коп ездит на такой тачке?»

Наблюдатель записывает в блокноте «Воорт» и делает пометку «Произносится похоже на «форт»». Ему все прекрасно видно, да и сидеть на солнышке — сплошное удовольствие.

Внезапно полицейский поворачивается — кажется, смотрит в его сторону, хотя на самом деле это не так.

Коп застывает, уставившись словно прямо на наблюдателя.

«Это невозможно. Он никак не может знать, что я здесь».

Коп заслоняет глаза рукой. Сердце наблюдателя колотится быстрее.

Коп медленно отворачивается и помогает Ребекке Минс удержаться на ногах.

«Разумеется, полиция должна проверить, нет ли утопленника в списке пропавших. Леон говорил, что ничего страшного, если появится какой-нибудь коп».

Но «бродяга» все равно записывает номер «ягуара», чтобы Леон выяснил номер карточки социального страхования. А уж зная НСС, можно быстро узнать о человеке вдвое больше, чем знает родная семья.

«Он так сюда смотрел, что меня в дрожь бросило».

Теперь в наушнике слышно, как коп пытается успокоить женщину — будто его это и вправду волнует. Повторяет, что, возможно, его визит не имеет никакого отношения к ее пропавшему брату, но он должен все проверить. Бла-бла-бла. Наблюдателю становится смешно. Коп спрашивает:

— Ребекка, вы не могли бы взглянуть на эти фотографии?

— Это он!

Она кричит так громко, что слушатель чуть не срывает проклятый наушник. Ее боль сливается с шумом уличного движения на бульваре Норзерн. Автобусы. Шорох шин по асфальту.

Воорт и толстая сестра исчезают в доме.

«Переключиться с крыльца на микрофон в гостиной».

Визгливые причитания звучат так громко, что наблюдателю приходится уменьшить громкость. Господи, думает он, эта баба, наверное, сидит совсем рядом с телефоном, где установлен «жучок», на безобразной зеленой софе. Вопит дюймах в шести от треклятого передатчика.

— Ну-ну, успокойтесь. Обопритесь на меня, — говорит блондинистый коп с типично американскими интонациями.

Бродяга ухмыляется. Некоторые парни трахнут что угодно, даже такой вот мешок сала.

— Утонул? — плачет женщина.

Наблюдатель поднимает пакет из «Макдоналдса». «Прекрасно, можно одновременно есть и слушать. Мы же не хотим, чтобы «Эгг макмаффин» остыл, верно?»

— Можно задать вам несколько вопросов? — спрашивает Воорт.

Снова рыдания.

— Ребекка, хотите, я сделаю кофе? Кухня там? Я быстро.

Наблюдатель доедает аппетитный «макмаффин» и берется за картошку. Пересолил, мелькает мысль. Он сидит, вытянув ноги. В контейнере мяукает кошка. За тридцать часов, проведенных на посту, окрестности поразили его. Полицейские патрули проходят регулярно, так что приходится сидеть в проулке. Из «Шэмрока» выбрасывают хорошую еду. За все это время он заметил лишь одну крысу.

В гостиной снова раздаются шаги.

— Сахар?

— Спасибо.

— Молока?

«Это что, черт побери, за посиделки?»

Теперь слышны раздражающие сосущие звуки — так старики с зубными протезами хлюпают, когда пьют чай. Перед глазами «бродяги» встает квартира, в которую он полтора дня назад забрался всего за пару секунд, пока хозяйка была у зубного врача. Настоящий свинарник: повсюду тысячи соломенных шляпок и их детали (поля, верхушки, тульи). В стиле конца девятнадцатого века. Психованная она, что ли? Целый день сидит и делает шляпки? И даже не разные. Одна и та же модель, снова и снова, словно не человек, а автомат.

— Колин говорил, куда идет? — спрашивает коп.

— Нет.

— Были у него проблемы с соседями, с девушкой? Может быть, что-то на работе?

— Он даже в детстве всегда удирал, если начиналась драка.

«Он и пытался», — ухмыляется, вспоминая, слушатель.

— Ваш брат задолжал кому-то деньги?

Всхлип.

— Он откладывал все, что зарабатывал. Но какое это имеет отношение к тому, что он утонул? Почему вы задаете такие вопросы?

Коп говорит мягко, успокаивающе, участливо — как их всех учат.

— Мне очень жаль, Ребекка, но, возможно, перед смертью ваш брат дрался.

— Дрался? — Она начинает дышать чаше.

— Мы можем отложить разговор, если вы слишком расстроены.

— Я хочу знать!

— Ну, он был так изранен, что трудно понять точно, что именно произошло, но, возможно, перед тем как утонуть, он с кем-то боролся. Карманы были вывернуты. Бумажника нет. Часов нет. Колец нет. В крови не было ни алкоголя, ни наркотиков.

— Вы хотите сказать, что его ограбили?

«Бродяга» явственно представляет, как коп пожимает плечами.

— Похоже, его держали два или три человека.

«Бродяга» вскидывается. «Откуда он знает, что три?»

Сестра явно ошеломлена. Теперь она тихо плачет.

— Где его нашли?

— Возле парка Астория. Впрочем, течение такое сильное, что он мог упасть в воду где угодно. Простите, что спрашиваю, но, может, Колина в последнее время что-то угнетало?

— О Боже! Колин. Что мне делать?

Бродяга давится ломтиком картошки и захлебывается кашлем. К тому времени как он прочищает горло, женщина говорит:

— Нет, я не возражаю, чтобы вы осмотрели его квартиру. Я провожу вас.

«Дерьмо».

— Ребекка, в этих местах много бродяг? — мимоходом спрашивает коп.

«Да что же это такое?!»

— Ни разу не видела, — отвечает женщина.

Шаги затихают, потом становятся громче, когда детектив с сестрой оказываются в зоне «жучка», установленного в коридоре.

По скрипучим звукам наблюдатель может представить, что происходит. Коп и сестра поднимаются по лестнице, проходят по вытертому ковру, обходят хлам, наваленный Колином на верхней площадке: ботинки, старый зонтик, ржавая лопата для уборки снега, вешалка с кепками с логотипами «Сони» и «Бостон ред сокс». Она отпирает замок. Скрип шагов указывает, что они вошли в прихожую душной квартиры таксиста.

— Я люблю его, хоть он и неряха, — говорит сестра.

Наблюдатель мысленно видит плохо подобранную мягкую мебель Колина, старый черно-белый телевизор, самодельные книжные полки и кучу дешевых гравюр, на которых деревянные парусники восемнадцатого века борются со штормами в море.

— Колин любил корабли, но плавать ему довелось только на стейтен-айлендском пароме, — замечает женщина. Наблюдатель представляет, как Воорт осматривается по сторонам.

— Много книг о пиратах, — раздается голос Воорта, сопровождаемый приглушенными стуками.

«Наверное, снимает книги. Что ж, козел, там ничего нет».

— Ему нравились пираты, — говорит сестра. — Вы знаете, что капитан Кидд действительно спрятал клад на Лонг-Айленде? Мне Колин рассказывал. Когда мы были детьми, он бродил по пляжу Джонс-бич и искал золотые дублоны. Вот дурачок. Вокруг десять тысяч купальщиков, а Колин верил, что если хорошенько приглядится, то разглядит что-то блестящее.

«Слезай с этой темы».

Коп говорит:

— Можно спросить? Если он неряха, кто убирается в квартире?

Бродяга резко выпрямляется.

— А что? — спрашивает сестра.

— Ну, здесь везде пыль: на телевизоре, на полках, на полу. Но вот тут книжные полки протерты?

— Наверное, он сам вытер, — говорит сестра.

У наблюдателя пропадает аппетит.

— Наверное. — Судя по тону копа, у него, вероятно, возникла другая, более правдоподобная версия.

Шаги удаляются, и наблюдатель решает, что Воорт сейчас в ванной. Слышен скрип открывающегося шкафчика и звяканье: коп перебирает аптечку покойного таксиста: зовиракс, противогрибковый крем, пена для бритья «Барбасол», парацетамол. Потом шаги переходят в спальню, и в наушнике снова появляется звук. Кажется, будто Воорт рычит как целая бронетанковая дивизия.

— Ребекка, вы разрешите мне заглянуть в комод и письменный стол Колина?

— Если хотите. Только зачем?

— Может быть, я получу представление о том, куда ваш брат ходил, с кем разговаривал. Может, он вел ежедневник или делал какие-то заметки.

«Ничего такого, гадина. Я проверял».

— Колина все любили.

Судя по звукам, коп роется в комоде.

«В этой комнате ничего для тебя нет», — думает наблюдатель, но теперь он слегка взмок.

— А что такого особенного в этих ботинках? — удивляется женщина.

«Ой-ой».

— У кого-нибудь еще есть ключи от этой квартиры? — спрашивает коп.

— По-моему, нет, детектив.

— Сюда в последнее время приходили какие-нибудь рабочие? Электрик? Водопроводчик?

«Черт-черт-черт-черт…»

— В июле морили тараканов.

Наблюдатель вскакивает, когда снова слышит голос женщины:

— А с кроватью что?

«Что ты такое делаешь с этой гребаной кроватью?»

— Ну, Ребекка, видите, как простыня подоткнута между матрацем и пружинами вот здесь в углу?

— Колин никогда не заправлял постель.

— Верно. Возможно, это пустяки, но смотрите, что получается, если простыню вытащить. Она висит свободно, видите? А если матрац приподнять, то угол простыни оказывается под ним. И если потом матрац опустить, простыня так там и останется.

— И что? — не понимает женщина.

Этот коп слишком умен. И похоже, все выходит из-под контроля, потому что перед домом останавливается фургон химчистки. Наблюдатель взволнованно смотрит на пластиковый пакет на плече курьера — внутри, судя по форме, спортивная куртка. Через наушник он слышит, как звонит дверной звонок.

«Закон Мерфи в действии?»

Женщина забирает у курьера куртку.

И разумеется, белобрысый коп спрашивает (тут даже полный идиот спросил бы):

— Это одежда Колина?

И разумеется, мисс Сотрудничество отвечает:

— Нет, я не против, чтобы вы проверили карманы. — И дальше: — Эй, да здесь внутри листок бумаги! Список!

Наблюдатель вытаскивает сотовый телефон. Пальцы дрожат.

— Ханна. Мэри Энн, — читает Воорт. — Это подружки Колина?

— Это не женщины. Это затонувшие корабли.

Наблюдатель набирает на мобильнике номер Леона Бока.

— Ох, — вздыхает женщина, — Колин искал свой дурацкий клад.

— Клад? — повторяет коп.

— Бок, — отзывается голос с неуловимым акцентом.

— Вы-то знаете. «Гусар», — говорит копу сестра.

— Нет, не знаю, — отвечает коп.

— Перезвоню позже. Я должен слушать, — шипит разъяренный наблюдатель.

— О, Колин столько болтал об этом корабле, что мне казалось, о нем знают все, — раздается в наушнике голос Ребекки Минс. — «Гусар», британский корабль, который затонул в Нью-Йорке двести лет назад. По словам Колина, на нем везли драгоценные камни или серебро. Я перестала обращать внимание на эту чепуху лет двадцать назад. Колин помешан на кладах. Капитан Кидд. Капитан Блэк… Пожалуйста, детектив, поймите. Мой брат мог смотреть «Остров сокровищ» двадцать раз подряд, и ему не надоедало. Он любил морские истории, любил читать о пиратах. Таксист, живущий в мире фантазий. Я любила его, но это был большой ребенок.

— Все равно, расскажите мне еще о «Гусаре», — просит Воорт.

В наушнике слышно, как сестра вздыхает.

— Зачем? Это все полная чушь, — говорит женщина. — Клад в Нью-Йорке? Я говорила ему: «Ну хватит уже. Ну подумай, если клад и был, его ведь нашли бы еще сто лет назад!» Колин все время ездит на Манхэттен, в ту специальную библиотеку. Или останавливает дождливой ночью машину и высматривает места, где, как ему кажется, «Гусар» затонул. О Боже! Вот что произошло. Уверена, он подошел слишком близко к краю и свалился. Или там его ограбили. В Хантс-Пойнт или в Астории.

Наблюдатель стонет.

Женщина говорит Воорту:

— Пару раз Колин даже пытался собрать деньги, чтобы найти корабль. Писал Дональду Трампу, Теду Тернеру. Разумеется, они так и не ответили. Он писал настоящим охотникам за кладами, вроде Мела Фишера из Ки-Уэст, — предлагал свои услуги. Но Колин даже плавать не умел. Такими вещами занимаются настоящие ныряльщики, а не таксисты. Поэтому для Колина это стало навязчивой идеей. Решил, что если не найдет этот корабль, то вообще ничего никогда не найдет. Ему пришлось бы признать, что он — просто толстяк, так и не закончивший школу. Я его люблю, но таким он и был.

— А где эта специальная библиотека на Манхэттене? — спрашивает Воорт.

Женщина начинает говорить быстрее, словно спорит с братом или пытается отгородиться от настоящего, погрузившись в прошлое.

— Я всегда говорила: «Колин, пролив Ист-Ривер узкий. Вряд ли корабль шел к океану. Каждый день через Адские Врата проходят корабли с гидролокаторами. Буксиры. Яхты. За несколько веков течение уже вынесло бы все ценное на берег. Полиция постоянно посылает ныряльщиков». Я уговаривала его пойти в вечернюю школу, юридическую школу, любую школу. Но Колин говорил: «Нет, «Гусар» там. Я соберу деньги. Найду его. Мы разбогатеем. Увидишь».

— Похоже, он очень увлекся, — замечает Воорт.

«Как и ты», — думает наблюдатель, уже совершенно мокрый от пота.

Голос женщины становится тише, слышны всхлипывания. Она громко плачет. До нее наконец дошло. Когда наблюдатель вновь набирает номер Бока, она говорит Воорту:

— Таксист и шляпница. Что за парочка. Родители гордились бы нами.

— Мне нравятся ваши шляпы, — лжет коп.

Телефон Бока начинает звонить.

— Соломенные шляпы, — говорит женщина с досадой. — Мы с Колином остановились в развитии лет в двенадцать. Он смотрел «Остров сокровищ» и не мог выбросить из головы сундук с золотом. А я? Бог знает, откуда взялась идея с этими шляпами. Я не могу перестать их делать. Продаю через оптовика в Чайнатауне.

— Снова ты, — раздается голос Бока.

— У моего деда была такая шляпа, — говорит Воорт.

— Он знает, что кто-то обыскал квартиру, — шепчет наблюдатель, боясь Бока, а не копа.

— Мистер Воорт, люди покупают мои шляпы на Четвертое июля. Их надевают в канун Нового года. Потом, после полуночи, я вижу их на улицах. Люди ломают их после того, как используют. Они смешны. Дурацкие шляпы.

В наушники слышны звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков.

— У Колина была тут папка с материалами по «Гусару». Толстая папка. Где же она? — бормочет сестра.

— Я сожалею о вашем брате.

— Ты оставил отпечатки? — спрашивает бесстрастный голос Бока.

— В папке были рисунки и статьи, — продолжает сестра. — Он собирал материалы много лет. Там была карта, которую он нашел в библиотеке.

— Я был в перчатках, — убеждает Бока наблюдатель.

— В этом ящике ее тоже нет, — говорит сестра. — Ничего не понимаю.

— Не тревожьтесь, — успокаивает коп, словно знает, что папки и не будет, что кто-то ее взял. — Ребекка, кто-то должен опознать тело. Если хотите, я могу отвезти вас на Манхэттен и обратно.

— О Боже! Я не могу!

— Вероятно, детектив использовал магию, — спокойно предполагает Бок.

— Я просто не могу, — объясняет сестра. — Мне пришлось опознавать родителей, когда они умерли. Можно, я попрошу пойти друга? Не могу увидеть Колина вот так.

— Вероятно, детектив рассеял по квартире волшебную пыль, — говорит Бок.

— Ты велел мне торопиться. Я торопился, — защищается наблюдатель.

— Тут ты прав, — признает Бок после опасной паузы.

Снова мерзкий голос Воорта:

— Разумеется, друг может пойти. Вот номер моего телефона.

Входная дверь открылась. Коп и сестра стоят на ступенях. Издали Воорт мог бы сойти за политического агитатора или торговца вразнос. День становится все жарче. Бродяга потеет, но не от жары. Из контейнера выпрыгивает кошка, оглядывается и, почувствовав в наблюдателе потенциальную опасность, ныряет в «Шэмрок» через приоткрытое окно.

«Может, они больше не будут говорить о библиотеке».

Но тут коп произносит:

— Так где та специальная библиотека, куда любил ходить ваш брат?

— Пока он не поехал в морской порт… — начинает Бок. — И, кстати говоря, разве копы работают не с напарниками?

— Этот — нет, — отвечает наблюдатель, не расслышав последние слова сестры.

Воорт в наушнике молчит, словно что-то обдумывая. Затем снова поворачивается к проулку и смотрит в сторону наблюдателя. Будто у него в глазах бинокли или рентген. Будто чувства у него обострены не хуже, чем у Леона Бока.

«Он хочет подойти сюда».

Наблюдатель лезет в карман армейских штанов, нащупывает твердую поверхность «глока». События этого дня полностью, совершенно выходят из-под контроля.

Воорт говорит сестре:

— О, не беда.

Делает шаг в сторону проулка.

В наушнике слышен его голос:

— Морской порт мне как раз по дороге на работу.

Глава 4

— Пираты? — Хохот Микки раздается из трубки установленного в машине Воорта телефона.

— Я же тебе сказал, это его книги. Не мои.

— Клад? — Микки саркастически хихикает, но по крайней мере слушает. — Может, Колин утонул потому, что Синяя Борода заставил его прогуляться по доске?

Воорт вздыхает:

— Помнишь кузенов Беттини?

— Которые хотели ограбить банк «Леуми»?

— Да, только их тоннель вел в пиццерию по соседству.

— Они поссорились еще на полдороге, — вспоминает Микки. — Механик застрелил парикмахера. К чему ты клонишь?

— Не важно, веришь ли ты в клад на дне реки. Важно, во что верят они.

— Кто? Русалки?

Воорт жмет на тормоз и смотрит вперед, вглядываясь в длинную ленту дороги: сплошь сталь и выхлопные газы. Он на самой большой в мире парковке — Лонг-Айлендской магистрали. Правильнее ее было бы назвать Черепаший путь. Времятеряловка.

В пробке столько машин, что, если бы они вдруг исчезли, работа по их замене подстегнула бы экономику всей страны.

— Черт меня побери! — гогочет Микки.

По крайней мере он на работе, думает Воорт. Мучается похмельем, но работает. Хотя бы разбирает бумаги, делает заметки, готовится.

— Говоришь, квартиру обыскали? Ты уверен, Кон?

— Мне так кажется. Папка с материалами исчезла. И, Мик, он был неряхой.

Они оба знают, что труднее всего незаметно обыскать грязную квартиру, где пыль накапливалась долгое время. В кино умники полицейские используют разные уловки, чтобы позже определить, входил ли кто-то в помещение. Приклеивают волосок между дверью и косяком. Рассыпают по полу пудру, на которой останутся следы.

В реальной жизни копы, работающие под прикрытием, учатся быть неряхами.

«Пусть везде будут пыль и грязь. И что станет делать взломщик? Займется уборкой?» — говаривал дядя Вим.

— Поверь мне, Мик. На комоде лежал слой пыли в четверть дюйма толщиной, но ботинки сверкали. На ручках ящиков пыли нет, а на столе и в самих ящиках — полно.

— Клад. Ну да, как же.

Поток машин невероятно ускоряется — аж до пяти миль в час. Двигаясь рывками, Воорт подползает к контрольным постам возле тоннеля Мидтаун, где вся масса машин втискивается в единственную открытую полосу.

«А еще меня беспокоит тот бродяга. То, как он оглядывался».

— Как голова после вчерашней ночи? — спрашивает Воорт.

— Допиваю третий галлон томатного сока. Послушай, Воорт, твоей невесте не хватает секса. Утром она была так холодна, что кондиционера не надо.

— Зато вчера вечером ты разозлил ее так, что нам не требовалось отопление.

Воорт слышит шелест бумаг.

— Кстати говоря, Кон, чем именно я занимаюсь в деле Озавы? Тут Ева заглянула и спросила.

Воорт вздыхает:

— У Фрэнка Озавы, судьи Верховного суда штата, есть племянник, которого арестовали за то, что он на прошлой неделе зарезал проститутку в Южном Мидтауне. Полицейские нашли у нее в сумочке его кредитные карточки, а под ногтями — частицы его кожи. Шея у него была расцарапана. Но Дж. Л. Корриган, замечательный адвокат Озавы, утверждает, что парень трахнул ее и ушел, а она привела в отель кого-то другого, и вот этот другой ее и прирезал. Карточки она, мол, стащила. А поцарапала его во время секса.

— Значит, нам надо, чтобы племянника кто-то видел у отеля.

— Или в квартале — в нужное время. Нам нужен свидетель, — говорит Воорт. — Я везде оставлял наш телефон.

— Да, что-то такое припоминаю. Воорт, ты действительно считаешь, что тебе стоит браться за новые дела в одиночку? У нас их и так много. Кстати, есть новости, приятель, рынок поднялся на сто пятьдесят пять пунктов. По слухам, «Ай-би-эм» собирается приобрести «Зефир».

Воорт с досадой слышит, как у Микки учащается дыхание.

— Рынок достиг нижней точки. Теперь пора возмещать убытки.

Воорт вешает трубку.

Нью-Йоркский морской порт у Саут-стрит был в XIX веке одним из самых процветающих районов города. Весь манхэттенский Ист-Сайд от Баттери-парк до Двадцать третьей улицы состоял из причалов и кораблей. Клиперы, груженные товарами из сотни стран — вином, одеждой, пряностями, икрой, — ходили до Верразано-Нэрроуз и обратно. Быстрые лихтеры — рабочие лошадки парусного флота — перевозили товары через залив: одни на склады, другие со складов. Бриги и шхуны ждали, когда освободится местечко у причала, а бары на берегу процветали, служа временными пристанищами для моряков и дешевыми борделями.

Полицейский Воорт, приписанный к морскому порту, был одним из самых занятых людей в городе.

Теперь, выйдя из такси — «ягуар» он оставил дома, — Воорт стоит возле одной из тех стандартных застекленных «коробок», что усеивают американские порты. Нынешний морской порт мог бы с тем же успехом называться Фэнл-холл в Бостоне или балтиморским Харбор-плейс. Вместо моряков — туристы из Берлина, Токио, Сан-Франциско. Здесь сувенирные лавки, там ларек с бельгийскими вафлями, киоск мороженого, пицца-на-скорую-руку.

Наконец Воорт находит библиотеку на узкой мощенной булыжником улочке, протянувшейся с севера на юг прямо за рядом трехэтажных особняков судоходной компании, образующим западную стену морского порта. На двери — нацарапанная от руки записка: «Дьюк и мистер Т желают пиццу-кальцоне. Будем в десять. Ждите здесь — или вам же хуже».

Почему-то даже информационные объявления в Нью-Йорке похожи на угрозы.

«Тот бродяга в Литтл-Нек двигался как-то очень быстро. Просто исчез».

Сидя на крыльце под сентябрьским солнышком, Воорт пытается определить, что еще насторожило его в том типе. Вспоминает, как когда-то папа готовился к секретной операции. Билл перемазался хуже, чем мальчишка после игры в футбол, а пахло от него, как от мусорного бака в августе. С фальшивой бородой он смахивал на члена «семьи» Чарльза Мэнсона — Конрад видел их по телевизору.

«Похож я на бомжа, Конрад?»

И да, и нет.

«Что неправильно, Шерлок?»

Ты выглядишь слишком гордым.

Папа усмехается и ерошит сыну волосы. Потом объясняет:

— Обычные люди на улице смотрят тебе в глаза как равные или прячут взгляд. Бродяги заглядывают в лицо, желая чего-то или хитря, нервничая или стесняясь.

«Одет тот человек был правильно, — думает теперь Воорт. — А вот смотрел он на меня как-то не так. Или это воображение разыгралось?»

К дому приближаются две фигуры: высокий, сутулый, худой человек и чихуахуа, идущий рядом с хозяином без всякого поводка. Парень уминает сочную пиццу-кальцоне в салфетке. Пес, заметив, что Воорт загораживает ему дорогу к крыльцу, угрожающе рычит.

— Я — детектив Конрад Воорт.

Парень театрально хватается за грудь. Из-за оставленной им записки и глупой ухмылки у Воорта складывается впечатление, что для него все — повод для шутки.

— Не видел я эту девочку, — выдыхает сутулый. — Понимаете, шел дождь.

— Мы можем зайти внутрь, сэр?

Сутулый оседает на порог.

— Лепке… Лепке… Федералы сжимают кольцо. Я спрятал бабло на кладбище.

— Гав, — благодарно отвечает Дьюк. Или собака — это мистер Т?

— Дело важное, — терпеливо говорит Воорт, пока сутулый отпирает библиотеку. На вид шутник молод, лет двадцати шести, но черные волосы над высоким лбом уже редеют. На воротничке белой рубашки — пятно томатного сока. Судя по рябоватой коже и морщинам, жизнь его проходит между работой и DVD-проигрывателем.

— О Боже! — восклицает парень, когда они входят в крохотное помещение библиотеки. — Я оставил тело рядом с письменным столом, но его нет. Только не говорите, что доктор Икс еще жив!

Воорт отбрасывает вежливость.

— Сэр, вчера утонул человек. Это не кино. И не несчастный случай. Хватит дурью маяться.

— Простите. — Внезапно библиотекарь становится похож на послушного ребенка. Покраснел до корней волос. — Сюда никто никогда не ходит. А когда кто-то появляется, меня несет. Кто утонул?

Пес сворачивается калачиком на подушке, уложенной на свободном пятачке на нижней полке. Воорт осматривает библиотеку. Три прохода длиной в пятнадцать футов, вдоль них — забитые книгами полки. Дощатые полы, один-единственный скрипучий стол и стойка библиотекаря. Стульям с жесткими спинками на вид около двух десятков лет. На стене над каталогом (по десятичной системе классификации Дьюи) висят картины маслом, изображающие буксиры. Под потолком крутится вентилятор. Полное отсутствие электроники и запах бумаги, от времени ставшей темной и ломкой.

— Приходилось слышать о корабле под названием «Гусар»?

— Опять?!

На лице написано столь искреннее изумление, что Воорт понимает: на этот раз парень не шутит.

Библиотекарь хмурится:

— Вы уже четвертый, кто за месяц спросил меня об этом старом кладе.

Клуб Джона Пола Джонса (названный в честь героя Войны за независимость) — это престижная новая пристань для яхт возле Бруклинского моста — только для избранных. Небольшой каменный мол защищает стоящие на якоре яхты и роскошную плавучую баржу, на которой и расположился клуб, а также пришвартованные рядом знаменитейшие портовые рестораны: «Манхэттенс уотер клаб» и «Бруклинс ривер кафе». Клуб щедро оплатил девяносто девять лет аренды.

Тед Стоун — член этого клуба. До причала можно быстро доехать на такси от его пентхауса и офиса, расположенных по соседству с ООН.

В данный момент весьма довольный Тед вместе с красавицей дочерью, четырнадцатилетней Кандейс, потягивает свежевыжатый апельсиновый сок с мякотью в гриль-баре и смотрит в венецианское окно. Служащие готовят его сорокадвухфутовую яхту к выходу, чтобы он отвез Кандейс в Куинс на вечерние матчи Открытого чемпионата США по теннису. Тед всегда радуется, делая что-то вместе с Кандейс.

А вот при виде Леона Бока, появившегося в дверях бара, он совсем не радуется.

— Папа, я жду не дождусь, когда же увижу матч Алон — Девиль!

Бок останавливается под картиной «Эндевор», грозный, как стихия. На нем выцветшие джинсы и желтая ветровка.

— Мистер Стоун, на два слова.

У причала — игрушки членов клуба: пятидесятифутовая «Кантер Атлантик» и «Грэнд Бэнкс 42 классик». «Гаттерас 76» в прекрасном состоянии и стремительная «Ферретти 53». В моменты редких приступов пессимизма Теду кажется, что эти суда — лишь спасательные шлюпки, обслуживающие остров. Он вспоминает старые кинохроники Гаваны в ночь прихода к власти Кастро, когда люди, владевшие яхтами вроде этих, хлынули на причалы, прихватив ценные бумаги и драгоценности, запустили мощные двигатели и бежали.

— Одну минуту, милая. Мне надо поговорить с этим человеком.

— Мы же пропустим начало.

— Ерунда. На «Кандейс» мы можем делать тридцать узлов.

Тед целует гладкий лоб, любуясь ее свежестью, волнением, умным взглядом, юностью. Бок, заметив, что Стоун встал, выходит из бара в главный зал, где можно поговорить без помех.

Помещение оформлено в пастельных тонах. На картинах — клиперы, пароходы, роскошные старые яхты Дж. П. Моргана и Малколма Форбса. Ковер такой толстый, что на нем можно спать. Кожаные кресла. Пальмы в кадушках колышутся от дуновения бесшумно работающего кондиционера. Комната залита косыми лучами естественного света.

Бок — большой, спокойный, внушительный — ждет.

Рассказывает о детективе.

И под конец добавляет:

— Не хочу ничего предпринимать без вашего одобрения.

— Правильно, что ты пришел сам. Терпеть не могу телефоны, даже если они защищены. Хоть и можно заблокировать прослушку, но со временем изобретут что-то, что поможет пробить защиту и все услышать.

— Детективы тоже люди, с ними тоже происходят несчастные случаи.

Стоун сосредоточенно хмурится, говоря себе, что здесь нет хорошего варианта — только разные степени риска. Медленно качает головой:

— Если полиция усомнится, что это несчастный случай, против нас выступит целая армия. А мне здесь жить. Это ты можешь отправиться домой — откуда бы ты там ни был.

— Тогда есть другие способы.

Бок обдумывает варианты. Стоун смотрит, как Кандейс расхаживает перед венецианским окном. Яхта готова. Девочка хочет ехать. Ему нравится, что теннисный матч кажется ей таким важным.

Бок тихо рассказывает Стоуну, как он однажды нейтрализовал одного журналиста в Испании.

— Он потом покончил с собой.

— Надо думать!

— Ну-ну, я же не делал этого лично. Заплатил кое-кому.

— Но я не хочу, чтобы он покончил с собой, — говорит Стоун. — Эффект может быть тот же, что при убийстве. А если он все записывает? А если он оставит записку? Нет, ты говорил, что у него есть друзья в управлении и родственники. Чиновники, — добавляет он пренебрежительно, — выходят из себя, когда что-то может их лично коснуться. Это у них в крови. Мне нужно, чтобы он заткнулся, но остался жив — по крайней мере пока. Внешне живой. Внутри мертвый.

— Мистер Стоун, я не волшебник.

— Уверен, ты что-нибудь придумаешь.

Бок на мгновение задумывается.

— Можно разыграть вариацию на испанскую тему, — предлагает он.

— Иисусе, — в ужасе выдыхает Тед. — Но разве у него нет напарника?

— Пока нет.

Стоун с шумом выдыхает:

— Ну хорошо. Но только если он доберется до Макгриви.

— Как говорил Уайлд: «Умеренность губительна. Успех сопутствует только излишеству».

— Может быть, он не узнает о Макгриви или узнает через несколько дней — в этом случае разницы не будет. Поэтому, если пройдет неделя, а он не тронет Макгриви, временно забудь о нем.

Стоун машет рассерженной Кандейс, появившейся в дверях:

— Еще полно времени, милая.

Отечески улыбаясь, он возвращается в гриль-бар.

— Я никогда не насмотрюсь на теннис, — говорит отцу Кандейс.

— Всегда хочется еще и еще, — отвечает ей папа.

— Расскажите мне о «Гусаре».

Воорт склоняется над столом библиотекаря (табличка на письменном столе гласит, что его зовут Лайл Б. Московитц), разглядывая карты и статьи о старом корабле с сокровищами.

Дьюк лежит на пристроенной на книжной полке подушке, наблюдая за Воортом одним выпуклым глазом. На картинах буксиры курсируют по гавани. Лайл Б. Московитц, перестав валять дурака, оказался довольно приятным, хоть и несколько занудным парнем.

— Детектив, знаете что-нибудь о Нью-Йорке времен Войны за независимость? Большинство людей не знает, — смеется он.

— С удовольствием узнаю, — отзывается Воорт, не упоминая о еженедельных уроках в детстве, документах в домашней библиотеке, семейных дневниках и экспонатах в застекленных витринах.

— Ну хорошо, — начинает Лайл, вытянув руки, словно создавая в уме воображаемую картину. Его глаза сияют. — Двадцать третье ноября 1780 года. Нью-Йорк оккупирован. Британские войска расквартированы в частных домах. Британские орудия заполняют гавань. Военнопленные американцы заперты на кораблях, привязанные, как животные, больные, скованные, умирающие. Каждое утро здоровые пленники перевозят умерших на берег залива Уоллэбаут и хоронят в неглубоких могилах. Считается, что одиннадцать тысяч заключенных умерли от оспы, желтой лихорадки и дизентерии. Черт, да за всю войну в боях погибло всего семь тысяч американцев.

— «Гусар», — напоминает Воорт.

— Встречайте корабль. — Лайл делает шаг назад и кивает мимо стеллажей на реку — словно, стоит выйти из дому, и увидишь убранные паруса и мачты, услышишь скрип дерева и звон кандалов. — Сто четырнадцать футов в длину. Тридцать четыре в ширину. Двадцать шесть пушек. Трехмачтовый военный фрегат «Гусар».

— Перевозивший заключенных, — добавляет Воорт, помнящий из старых семейных дневников, что по крайней мере полдюжины Воортов-солдат пропали во время Войны за независимость.

— И золото, — шепчет Лайл. — Девятьсот шестьдесят тысяч гиней короля Георга III. Предназначенные для войск в Ньюпорте на Род-Айленде. В пересчете на наши деньги это около шестисот миллионов долларов.

Воорт свистит. Это серьезно.

— Теплый, солнечный день. Голубое небо. — Лайл раскидывает руки, изображая плывущий корабль. — Адские Врата тогда были другими. Рифы были опаснее. Скалы выступали из воды, как на этой старой литографии.

Он показывает статью со старым черно-белым рисунком, на котором деревянный корабль терпит крушение в неистовый шторм. Парус изорван. Вид у моряков перепуганный. Корпус ударяется о грозного вида скалу, которая, кажется, вырастает прямо из моря.

— Погодите минуту, — говорит Воорт. — Так это в Нью-Йорке?

— А вы себе представляете, сколько кораблей ушло на дно в нескольких милях отсюда? — хмыкает Лайл. — Забавно, но, когда речь идет о кладах, люди думают о южных морях. Пальмах. Гротах. Кто, черт побери, вспоминает о Южном Бронксе?

— Продолжайте.

— Где-то около полудня течение несет «Гусара» к порту. Он налетает на Пот-Рок. В пробоину хлещет вода. Узники умоляют, чтобы их расковали. Но британцы полагают, что сумеют удержать «Гусара» на плаву. Капитан, — Лайл тычет в карту гавани тощим указательным пальцем, — старается добраться до Порт-Морриса, чтобы сесть на мель.

— Не вышло.

— Просчитались.

— Они освободили пленников.

— К сожалению… Да и глубина восемьдесят футов. Бритты спаслись, но заключенные отправились на дно, как и, по американской версии, золото.

— А какова британская версия?

— Что его забрали до того, как «Гусар» отошел от берега. Что его отправили сушей на Род-Айленд.

— Тогда почему вы смеетесь?

— Потому что британская версия лжет, — отвечает Лайл. — Если все было так, какого черта они две недели отчаянно старались поднять «Гусара»? Что на нем было такого важного? Пушки? Возможно, если бы не последующие события. Пленные? Верно.

— Подъем затонувшего судна был в те времена нелегким делом.

— Вот именно! — восклицает Лайл Московитц, этот источник знаний. — Тогда не было кислородных баков. Воздушных шлангов. Не умели защищаться от декомпрессии. Мы в водолазных колоколах опускаемся на восемьдесят футов. Они в основном переворачивали ванны, наполненные воздухом. Ныряльщик отправляется под воду. Он дышит внутри ванны. Выплывает, чтобы порыться в обломках. Нырять предоставляют рабам или заключенным, ведь в половине случаев они тонут или умирают от азотных пузырьков в крови.

— Значит, золото так и не нашли. И «Гусара» ищут до сих пор.

— Не-а. До времен Томаса Джефферсона.

— Президента Томаса Джефферсона? Ведь его правление длилось с 1801-го по 1809-й.

— Вы могли бы спросить, — ухмыляется Лайл, на мгновение делаясь даже как-то симпатичнее, — почему он выжидал и стал субсидировать экспедицию только после того, как ушел с должности. Почему он не сделал этого, пока был президентом. Черт, ведь Льюиса и Кларка он в 1804 году посылал в Орегон за государственный счет? Но когда дошло до «Гусара», он ждал.

— Значит, и награду он получил сам? — заканчивает Воорт. У него возникло ощущение, что все только начинается.

Лайл подмигивает:

— Я всего лишь скромный библиотекарь. Но вспомните, когда Джефферсон был президентом, у него были в Лондоне шпионы и дипломаты. Он получал информацию, недоступную обычным людям. Были ли среди всего прочего и сведения о грузе «Гусара»? Никто не знает.

— Насколько я понимаю, у Джефферсона ничего не вышло.

— Как и у всех после него. В течение двух с половиной столетий каждые тридцать-сорок лет кто-то отправлялся на поиски «Гусара». В 1880 году это был Джордж Томас и его корпорация «Найденный клад». Он договорился с министерством финансов США поделить все, что найдет. В 1930-е годы — Саймон Лейк, использовавший подводные лодки. В 1990-х — Барри Клиффорд, охотник за кладами, который нашел у Кейп-Кода «Вдовушку» — пиратский корабль восемнадцатого века.

— Тоже не повезло.

— Несколько монет. Тарелка. В общем, цацки, — машет рукой Лайл, используя слово на идиш, означающее мелкие, ничего не стоящие предметы.

— Вообще-то река такая узкая, что кто-нибудь уже нашел бы обломки.

Лайл — моряк, обреченный жить на суше, — качает головой. Пес возмущенно тявкает, словно даже представитель семейства собачьих понимает, что Воорт сказал глупость.

— Течения! — объясняет Лайл. — А илистый грунт хуже, чем Смоляные ямы Ла-Бреа в Лос-Анджелесе. Не говоря уже о том, что сто лет назад на реке проводили большие взрывные работы. Были разбиты тонны и тонны камня. По словам ныряльщиков, там даже руку, вытянутую перед собой, не разглядеть, а если и разглядишь, на дне друг на друга навалено больше десятка разбитых кораблей. Добавьте бетонирование и пятьдесят тысяч тонн мусора, который сваливали с 1780 года. Машины. Грузовые контейнеры. Убитые мафиози, ха-ха! Возможно, незаконно выброшенные канистры со всякой химией. Чертовы подковы.

— Да уж, — говорит Воорт, вспоминая рассказы полицейских ныряльщиков, подтверждающие проблемы с видимостью. — Можно, я немного почитаю?

Он обдумывает услышанное, читая статьи, которые дополняют рассказ Лайла, оказавшийся не только занимательным, но и точным. Подходит пес, обнюхивает ногу Воорта, смотрит на него и словно подмигивает.

Воорт давно понял, что собаки бывают двух типов. Одни просто животные, а другие, кажется, понимают человеческую речь. Дьюк из вторых. Выпуклые глаза не отрываются от Воорта.

Оторвавшись наконец от бумаг, Воорт замечает, что Лайл играет в видеоигру на сотовом телефоне. Слышно только тихое попискивание. Воорт подходит поближе. Оказывается, эти звуки изображают лазерные взрывы, когда зенитные батареи землян на крышах Манхэттена стреляют по НЛО, атакующим Нью-Йорк.

— Лайл, а разве для поиска обломков не требуется разрешение?

— От министерства образования. На него работают государственные археологи. Но там никогда не отказывают.

— А кто еще расспрашивал вас о «Гусаре»?

Лайл останавливает межгалактическую войну. Пока непонятно, кто побеждает — Земля или чужаки.

— Во-первых, один таксист. Колин Минс. Он ходит сюда много лет. Помешан на кладах.

— Говорил он что-нибудь особенное об этом корабле, когда был здесь в последний раз?

— То, что говорит всегда. Что когда-нибудь найдет его. Этот парень живет в царстве грез, — говорит Лайл. Потом вспыхивает. — Как и я, наверное.

— Тяфффф, — говорит пес. У Воорта такое ощущение, что чихуахуа только что посоветовал парню не судить себя так строго.

— А еще кто, Лайл?

— Макмэннис? Макгаверн? Как же зовут того второго типа? — задумывается Лайл. — Погодите. Он расписался в журнале. Так полагается. Вам, кстати, тоже.

— Покажите.

Лайл ведет Воорта к небольшому деревянному пюпитру, на котором лежит большая открытая книга в твердой обложке. Посетители записывали свои имена на пожелтевших страницах с проштампованной датой.

— Макгриви! — объявляет Лайл, проверив записи двухнедельной давности. — Капитан буксира. Теперь вспомнил. Славный малый. Он говорил, что вместе с братом владеет небольшой буксирной компанией на Стейтен-Айленде.

— Что он хотел знать о «Гусаре»?

— Он, в отличие от вас, не задавал вопросов. Просто рылся в бумагах. Но ему нравились картины с буксирами. Об этом он и говорил. Хотел знать, кто художник.

— А четвертый посетитель?

— Парень перед Макгриви. Вот его подпись!

— Маркус Сандерс, — вслух читает Воорт, отмечая двойную спираль верхней петли в буквы «S». — Что вы помните о нем?

— Интересный такой мужик, явно богатый, весь из себя спокойный, невозмутимый. Белый. Где-то, пожалуй, под сорок. Такой типичный белый протестант англосаксонского происхождения, похож на Джорджа Буша — худой и отчужденный. Учтивый. Часы, помнится, необычные. Синие, с серебряным ободком. Вежливый, но не дружелюбный. Помнится, все время звонил по мобильнику. В тот день других читателей не было, поэтому я сказал ему: нет проблем, говорите. Все звонки были насчет билетов на теннис. Он все время говорил: «не беспокойся, милая», «не сердись, милая».

Лайл — настоящий человек-магнитофон.

— Мне кажется, он разговаривал с дочерью. Что-то такое в том, как он произносил «милая». Кстати, вы, если хотите, тоже можете пользоваться телефоном, хоть тут и библиотека.

— Рффф, — произносит пес, словно соглашаясь.

Но, поразмыслив о том, что Лайл, несомненно, слушает каждое слово, Воорт решает позвонить Хейзел с улицы. Он просит ее узнать о Кевине Макгриви (адрес: Стейтен-Айленд, Мейсон-террас, 902) и Маркусе Сандерсе, проживающем, согласно регистрационной книге, по адресу Бродвей, 1289.

— Маркус пишется через «с» или «к»?

— «С».

— Мне понадобится несколько часов. Сейчас я занята. Ты, знаешь ли, не единственный детектив, на которого я работаю. Просто мой любимчик.

Потом со своего «Палм пайлота» Воорт набирает сотовый номер одного из кузенов — капитана Грега из речных Воортов, дома которых расположены на другом берегу гавани, на Стейтен-Айленде.

— Грег слушает!

— С вами говорит комиссар.

— Привет! Мы приедем вечером. Я сегодня утром вдруг поймал большую акулу-мако, и рыбка лежит на льду. Немножко белого вина, толченого чеснока. Немножко тимьяна и шафрана. Полагаю, у нас будет шведский стол с акульими стейками, а?

— Ты сейчас работаешь?

— Мы только что поставили транспортник «Вольво» в Порт-Элизабет. Я еду домой. А что?

— Знаком с владельцами буксиров по фамилии Макгриви?

Молчание. Воорт решает, что связь оборвалась.

Потом Грег тихо спрашивает:

— Так ты этим делом занимаешься?

Воорт чувствует, как ровный пульс ускоряется, подозрения вырастают в нечто более реальное. Сухость во рту означает, что только что хождения вокруг да около превратились в настоящее расследование.

— Каким делом?

— Они мертвы, — говорит Грег. — Братья. Партнеры. Если ты об этом не знаешь, почему звонишь? Ах, треклятый Манхэттен никогда не обращает внимания на Стейтен-Айленд. Для вас мы — что Индиана. Это произошло неделю назад. — Похоже, Грег сердится. — Ты где?

— Морской порт у Саут-стрит.

— Так и знал, что инспектор не понимает, о чем говорит. — Грег бормочет что-то еще, похожее на «пошел в задницу».

— Расскажи мне о Макгриви.

— Конрад, спускайся к пристани в южной части морского порта. Жди с краю, возле высокого корабля. Я подъеду за тобой. Отвезу к человеку, который тебе все расскажет. Сукин сын, Конрад.

— Они были твоими друзьями?

— Кто-нибудь подкинет тебя обратно на Манхэттен, когда мы закончим. Бедняги.

Глава 5

Даже опасности, поджидающие полицейских, словно изменились с тех пор, как Воорт стал детективом. Угрозы, с которыми сталкивается город, стали коварнее, их труднее определить.

У стадиона «Ши» патрульный внимательно рассматривает банку из-под майонеза, наполненную янтарной жидкостью. Пять лет назад он бы предположил, что это шотландское виски, а не взрывчатка. Женщина, пытающаяся взять в аренду легкий самолет «Пайпер кэб» недалеко от Лонг-Айленда, обнаруживает, что ФБР интересовалось ее водительскими правами и работой. Таможенник, увидев в чемодане пакет с белым порошком, звонит по горячей линии «Сибирская язва», а не в Управление по борьбе с наркотиками. Бруклинский почтальон нервно рассматривает содержимое своей сумки. Раньше, проходя по улицам, он боялся собак, а вовсе не почты.

Иногда Воорту кажется, что сферой его полномочий стала вся планета. Но участок работы по-прежнему ограничен одним маленьким кварталом.

— Возникла проблема, — говорит Грег.

Паранойя или умудренность опытом? Чудовища или призраки? Воорт стоит рядом с Грегом в рубке «Анны». Буксир выходит из Морского порта, и детектива поражают изменения в гавани. На севере военные вертолеты проносятся, словно стальные стрекозы, над судами, приближающимися к зданию Организации Объединенных Наций. Канонерки сопровождают даже проходящие мимо знакомые буксиры.

— Может быть, я не смогу отвезти тебя к Макгриви, — продолжает Грег.

«Откуда будет нанесен следующий удар?» — размышляет Воорт. Снова с неба? С моря? С прогулочного катера, который в четверти мили к югу останавливает Береговая охрана? С причала для круизных судов, на котором он участвовал в антитеррористических учениях и где собаки сейчас обнюхивают багажники машин, въезжающих в зону высадки пассажиров?

— Насколько я понимаю, ты позвонил семье Макгриви, — говорит Воорт. — И получил втык за то, что мне что-то рассказал.

— Внутренние правила?

«То есть останется ли наш разговор между нами, как бывает на Тринадцатой улице? Могу ли я сослаться на семейный кодекс — такой же действенный, как присяга, которую ты принес, когда поступил в Полицейское управление Нью-Йорка?»

— Я знаю слишком мало, чтобы обещать.

Обычно Грег оптимистичен и откровенен, поэтому сейчас его нерешительность сбивает с толку.

— Я сделаю все, что в моих силах, но решать тебе, — говорит Воорт. — Если тебя это не устраивает — разворачивайся.

— Ну хотя бы гипотетически, — предлагает Грег, когда буксир идет мимо статуи Свободы. Он уверен, что в конце концов Воорт поможет семейству Макгриви.

— Гипотетически.

Воорт смотрит на леди Свободу, на вооруженный сторожевой катер Береговой охраны, отчаливающий от ее левой ноги. Было время, когда на каяке можно было дойти почти до самых ее зеленых кос. А в последний раз его отогнали моряки с пулеметами.

— Предположим, — начинает Грег, — жил-был один старик. Славный такой. И он потерял двух сыновей. Это его почти убило.

— Как потерял?

— При пожаре на буксире.

Воорт закрывает глаза.

— Его жена еще жива, — продолжает Грег. — Но они оба не могут ни есть, ни спать.

— Родители, пережившие детей. Хуже не придумаешь.

— Предположим, наш старик — ему семьдесят шесть — к тому же болен. И у него финансовые проблемы. Страховая компания отказывается платить. Он в отчаянии. В один прекрасный день он убирается в доме сына, что довольно трудно, и находит в чулане деньги. Наличные, Конрад. В коробке из-под обуви. Он понятия не имеет, откуда они взялись, но, в сущности, других денег у него нет. С буксирным бизнесом покончено. Ему надо платить по закладной. Гипотетически, если бы ты узнал об этом, ты бы решил, что об этом необходимо доложить, если бы расследовал не связанное с этим дело? — неловко спрашивает Грег.

Воорт с шумом выдыхает воздух.

— Давай еще добавим, что этот тип — друг моих любимых кузенов. Он хочет узнать, что случилось с его сыновьями, но ему нужны наличные. Почему страховая компания отказывается платить? Гипотетически?

— Внутренние правила?

— Я еще даже не знаю, действительно ли это никак не связано!

— Упрямец. — Грег хмурится, выбирая из двух зол. — Можно задать вопрос? Над чем ты-то работаешь, раз начал спрашивать меня о Макгриви?

Но Воорт не намерен упоминать идиотскую историю о затонувшем в гавани кладе.

— Я понимаю твою проблему, Грег. И сделаю все, что смогу. Обещаю. А пока скажи своему гипотетическому другу, что, если он сейчас заплатит по счетам этими деньгами, потом городским властям будет труднее их заполучить. Скорее всего им придется заключить со стариком сделку. В конце концов, он просто нашел деньги, верно? — Воорт подмигивает. — Он полагал, что все законно.

Вибрация. Звонит сотовый телефон Воорта. Номер незнакомый, и он не отвечает. Ему кажется, что, если сейчас прервать разговор, Грег может пойти на попятный.

Грег вздыхает:

— Кэп Макгриви сказал, чтобы я сам решал, везти тебя или нет.

Дымок от сигареты «Мальборо» кружится в рубке. Грег — ровесник Воорта, у него вьющиеся черные волосы и льдисто-голубые глаза. Еще у него бицепсы, как у штангиста, живот, как у любителя пива, вечно небритая щетина, как у Ясира Арафата, и цепкий разум, благодаря которому он стал одним из лучших в своем выпуске в Нью-Йоркском университете.

— Сколько было в коробке?

«Анна», гордость флота Воортов, была построена в 1977 году на заводе «Айрон уоркс» в Хуме, штат Луизиана, и наречена в честь прабабки Воорта. 123 фута в длину, 114-дюймовые винты. Чистый вес — 118 тонн. Радар «Сперри». Рулевое устройство «Виккерс». Двухбарабанные буксирные лебедки фирмы Эйч-би-эль наматывают стальные тросы толщиной в два дюйма, которые заводили в док самые большие корабли на свете.

— Двадцать две тысячи четыреста шестьдесят семь долларов, — отвечает Грег.

— Значит, кто-то понемногу добавлял в тайник. Или брал из первоначально положенной суммы.

— Зная братьев, я бы сказал, что брал. Они не из тех, кто регулярно получает взятки. Может быть, один раз. Разок.

— Ага, ты бы и про этот один раз, возможно, не подумал.

— Эта семья живет впроголодь, — огрызается Грег.

— Когда случился пожар?

— Десять дней назад на «Линде», их главном судне.

«Двое из четверых, расписавшихся в книге регистрации в библиотеке, — искавших «Гусара» — погибли».

Потом мелькает еще одна мысль: «Я один из двоих оставшихся».

Но Грегу он говорит только:

— Если страховая компания отказывается платить, они, вероятно, считают, что это был поджог.

— О, даже Кэп Макгриви так считает.

— Тогда чего же он хочет от меня? — Но потом Воорт понимает. — Кто это сделал?

— Ага. Если это не сыновья, то кто же?

Прямо по курсу все ближе знакомый рыжеватый берег Стейтен-Айленда: мозаика паромных причалов, буксирных стоянок и заброшенных участков.

— Расскажи мне немного об этой семье, — просит Воорт, думая при этом: «Не исключено, что сыновья виновны».

«Анна» с пыхтением движется по узкому каналу Килл-ван-Калл, отделяющему Стейтен-Айленд от Нью-Джерси. Пахнет ядовитыми испарениями и химикатами. Приземистые, круглые нефтехранилища на джерсийском берегу выглядят так, словно их ввинтили в землю.

— Они — мелочь, Конрад. Одна из последних семей в буксирном бизнесе. Когда-то были сотни. А теперь только мы, Брауны. Макаллистер…

— Макаллистер — гигант.

Грег кивает.

— Крупные и мелкие компании. Моран и Макаллистер держат девяносто процентов бизнеса. Мелкие довольствуются остатками или помогают. В самом низу — баржи Макгриви. И даже не все баржи, потому что их буксиры — старые модели с одним двигателем, а по закону положено иметь два винта, иначе нельзя перевозить нефть. Тридцать лет назад мощности буксиров Макгриви хватало, чтобы тянуть корабли. Но теперь корабли стали слишком большими.

— Значит, ребята работают по сниженным ценам, — говорит Воорт.

— Верно. Нужно перевезти контейнер с песком, подъемный кран — получи скидку у Макгриви. Но деньги иссякают. Еще пара лет, и половина семейных предприятий исчезнет.

Воорт сравнивает обязательства перед чужими людьми. Перед найденным в реке утопленником-таксистом и убитым горем стариком, другом кузена Грега. И спрашивает:

— Способен кто-то из работников Макгриви устроить пожар? Макгриви мог бы получить страховку, если кто-то из членов семьи неплатежеспособен… если были какие-то обиды.

— У них был один помощник. Он тоже погиб. Это семейный бизнес, кузен. Кэп Джек не может больше работать. У него правая нога не действует. Он сидит дома диспетчером, а его жена Элис ведет бухгалтерию. Сыновья управляют буксирами. Они все рыщут в поисках работы. Иногда им везет, и их нанимают телевизионщики… ну, знаешь, съемочная группа нанимает лодку на день. Но обычно это «коровы» — изо дня в день.

Мобильник Воорта жужжит. На этот раз звонит Микки.

Выйдя на палубу, Воорт видит, как приближается причал; «Анна» подходит к залатанному пирсу, где люди в защитных масках что-то сваривают на стоящей в доке «Мари». Воорт понимает, что, раз Грег так и не повернул назад, они отправляются к Макгриви.

— Здорово, Кон! — раздается в трубке голос Микки. — У твоей новой подружки такой сексуальный голос!

Перед мысленным взором Воорта возникает Тина Тадессе; с видением приходит чувство вины.

— Звать Люси, — продолжает Микки. — Фамилия не имеет значения. Хочет поговорить с «клевым копом», который раздал визитки по всей Тридцать первой улице, выпытывая сведения об Озаве.

— Она может назвать место и время?

— Ну, эта секс-бомба ни черта мне не сказала, когда поняла, что я не клевый коп. Десять минут назад я дал ей твой сотовый номер. Трудно быть клевым.

— Я проверю автоответчик. — У Воорта оживает надежда на возможный прорыв. Он опрашивал проституток Уэст-Сайда, чтобы узнать, не видел ли кто из них подозреваемого по этому делу.

Теперь он слушает сообщение «Люси».

«(Хи-хи.) Если это тот детектив, который спрашивал о нападении на Тридцать первой улице, то я не уверена, что видела того человека, но в ту ночь я говорила на Двадцать восьмой с одним парнем…»

«Еще один район для патрульных машин».

«…который сутулился, как вы говорили, и с губами у него было что-то странное. Он говорил как-то боком».

Возбуждение усиливается. Убийство произошло на следующий день после того, как племяннику судьи Озавы удалили гнилой зуб. В ночь убийства он из-за этого мог невнятно говорить.

«А вы по-прежнему с той подружкой, которая была в статье о вас в Интернете? И вы правда богатый?» — продолжает «Люси».

Воорт ругается про себя. Судя по определителю номера, девушка звонила из телефона-автомата. Перезвонить ей невозможно.

«Мы можем встретиться сегодня вечером, в десять, перед домом 692 на Западной Двадцать седьмой. Я небольшого роста, с длинными черными волосами. А как вы выглядите, я знаю. Приходите один, иначе я не буду с вами разговаривать. Выбраться могу всего на десять минут. Моему дружку не нравится, когда я исчезаю».

«То есть твоему сутенеру».

Он перезванивает Микки.

— Я не говорил девушкам о стоматологе. Сам узнал об этом позже. Так что это могло быть на самом деле.

Микки смеется над статьей в Интернете.

— Знаешь, что сказала бы Мэрилин Монро, живи она в наши дни? Что Интернет — лучший друг девушки. Давай встретимся в девять пятьдесят в «Шарушкарии» рядом с «Джиммис бурритос».

Это означает: «Я пойду с тобой, прикрою твою спину. Нельзя идти на встречу с анонимом в одиночку».

— Завидуешь, Мик?

— Я человек женатый и счастливый. Ну по крайней мере женатый. Ну, то есть человек, которого жена оставит, как только увидит наш следующий отчет от «Пейн Уэббер».

Воорт думает, что до встречи надо вернуться домой: пообедать, повидать Камиллу, сгладить острые углы. Но ему не хочется оставлять Микки одного. Последнее время Микки, оставшийся один, — это Микки, идущий в бар.

— Давай пересечемся пораньше и перекусим, — предлагает Воорт. — Угощаю.

Камилле он скажет, что снова работает допоздна (это в общем-то соответствует истине). С ней можно помириться после того, как Микки вернется на Лонг-Айленд. По расчетам Воорта, он будет дома самое позднее к одиннадцати.

«Я знал, что Мик придет в норму».

Буксир останавливается у причала. Грег выходит из рубки.

— Так мне посоветовать Кэпу Макгриви потратить деньги, а? Хорошая идея.

— Какие деньги? — удивляется Воорт.

Дом Макгриви маленький и приземистый, выкрашен в бирюзовый цвет, контрастирующий с бурым, нуждающимся в поливке газоном. Все дома на узкой, холмистой улице были построены сразу после Второй мировой войны для солдат, вернувшихся из-за океана и собирающихся заводить семьи. Оранжевая ограда покосилась, словно вот-вот опрокинется и утонет.

Когда Воорт заходит, впечатление такое, что похороны только закончились, хотя они прошли две недели назад. Возможно, так будет всегда, пока Джек и Элис Макгриви живы.

— Грег сказал, что вам можно доверять, — говорит Кэп Джек Макгриви, переводя взгляд с Воорта на Грега.

Сквозь эркерное окно Воорт замечает белый водопроводный фургон водопроводной службы — он проезжает по улице второй раз за несколько минут. Снова смотрит на Кэпа Джека, который сидит, выпрямившись в старом кожаном кресле, стратегически расположенном у окна в лучах вечернего солнца. Седой старик проводит дни, пытаясь сохранить тепло, словно рептилия.

— Я сожалею о ваших сыновьях, сэр.

Воорт давно заметил, что старики превращаются в обломки своих профессий. Заходя в дома пожилых людей, он каждый раз видел результаты десятилетий приверженности определенной работе. У сантехников проблемы с коленями. Машинистки потирают опухшие суставы пальцев. Сотрудники корпораций сидят на лекарствах от язвы. Бывшие юристы, впадая в старческое слабоумие, ощущают потребность бороться с кем-нибудь — с кем угодно. С официантками. Сборщиками налогов. Соседями, выгуливающими собак.

Страсть к борьбе въедается в кровь.

На грубой коже капитана Макгриви следы от удаленных раковых опухолей и бородавок. Бледные зрачки увеличены толстыми линзами; кажется, он так часто смотрел на солнце, что глаза выцвели. Парализованная нога, как узнал Воорт, — результат обрыва троса пятнадцать лет назад.

На руках шрамы от острых, как бритва, ограждений на лодках.

— Грег обещал, что вы поможете.

Воорт опускается на колени, чтобы быть ниже старого моряка, чтобы смотреть на него снизу вверх, а не сверху вниз.

— Рассказывайте так, как хотите, сэр.

В любом человеке всегда есть что-то, не поддающееся старости. Волосы. Легкие. Зрение. Чувство юмора. В случае Макгриви голос по-прежнему кажется сильным, как у диктора. Он говорит тем уверенным тоном, какому посторонние люди повинуются во время чрезвычайных ситуаций, какой может успокоить толпу, если надо без толкотни вывести ее из задымленного театра.

— Четыре утра, — произносит он нараспев, словно теперь до конца дней будет пересматривать фильм о своей жизни. — К этому времени они уже всегда на причале. Первым Бад. Кевин спит дольше. Помощником был Бэрд Марти. Мы работали с ним много лет.

Покрытая старческими пятнами рука Макгриви дрожит. В ней зажат бланк договора страхования — со штампом «ОТКАЗАНО».

— В пять они должны были тащить подъемный кран в Бруклин — на работы по ремонту пирса.

Внезапно он замолкает.

Воорт ждет пару минут, потом подсказывает:

— Они собирались готовить буксир к работе?

— Мистер Кларк Вейль из «Самого надежного страхования» толкует это по-другому. Он утверждает, что мои мальчики не собирались работать. Говорит, что они пришли, чтобы сжечь корабль. Мы кругом в долгах, мистер Воорт. А он заявил, что Бад и Кевин рассыпали катализатор по камбузу, в котором выросли. По рубке, в которой играли. До самых коек, на которых спали. Вейль сказал, что у них было самодельное устройство с реле времени. Никто не отрицает, что кто-то использовал катализатор. Судя по тому, как там выгорела вся палуба, это действительно был поджог.

— Что еще вы знаете об устройстве?

Макгриви повышает голос, начинает сердиться.

— Всякие хозтовары, мистер Воорт. Обычные невинные вещества. Вейль обнаружил рядом две желатиновые капсулы и заявил, что мои мальчики наполнили одну старым добрым глицерином, а другую такими пилюлями, какие используют врачи. Средства от головной боли и антисептики. Вейль нашел и то и другое в аптечке Бада.

— Просто в бутылочках? Или в капсулах?

— Тоже мне доказательство, — фыркает Грег. — Пилюли от головной боли.

— Химикалии безвредны, если их не смешивать друг с другом, — произносит Макгриви. — А смешаешь — и через шестьдесят секунд они раскаляются добела.

— Черт, у меня в аптечке тоже есть пилюли от головной боли, — рычит Грег. — Может, я тоже сожгу свою лодку.

— Заткнись, — огрызается Воорт, глядя в окно на еще один военный вертолет, проносящийся вдали над берегом. — Кэп Макгриви, что было дальше?

— Ну, тут всевидящий и всезнающий Вейль начинает путаться. Он говорит, что мои сыновья случайно слишком рано открыли вентиль на трубе, по которой на камбуз подается пропан из бака снаружи, хотя хотел бы я знать, как это можно случайно открыть вентиль, который так просто не открутишь. Он сказал, что взорвалась маленькая горелка плиты. Это всего лишь одна из проблем в его версии.

— Ваши сыновья погибли от взрыва? — мягко спрашивает Воорт.

Макгриви несколько раз моргает. На мгновение Воорту кажется, что старик сейчас заплачет. Потом он говорит:

— Они задохнулись в дыму. Вейль считает, что первым свалился Кевин, а двое других попытались вытащить его. Кевин был в самом низу.

— Простите, что спрашиваю, сэр, но что еще не так в этой истории? Вы сказали, что есть и другие проблемы.

— Ну зачем сжигать собственную лодку в четыре утра, когда все на свете знают, что ты именно там? Все начинают работать на буксирах в четыре утра.

Воорт кивает, словно это хороший довод, но про себя думает, что, будь глупость основанием для снятия подозрений, половина заключенных Синг-Синга там бы не сидели.

«Может быть, сыновья планировали устроить пожар, а потом объявить это несчастным случаем, но все обернулось против них же. Такое уже случалось».

— А еще, — продолжает Макгриви, — они всегда перед работой заходят в «Столовку Фреда». Пьют кофе там, а не на лодке. Сами они варят кофе гораздо позже.

«Ну и что? Они не могут сварить кофе два раза?» — думает Воорт.

— Деньги, Джек, — вмешивается Грег.

Мгновение Макгриви пристально смотрит в лицо Воорту, потом тянется вниз и достает откуда-то из-под кресла обувную коробку.

— Скажите, пожалуйста, детектив. Зачем сжигать любимую лодку, когда не спишь по ночам, пытаясь придумать, как ее сохранить? Зачем творить такое ради денег, если у тебя уже есть вот это?

Это, разумеется, интересная мысль, особенно в сочетании со смертью Колина Минса.

Глаза Макгриви моргают — блестящие, широко раскрытые, мокрые от слез.

Воорт не дотрагивается до денег. Лучше не оставлять на них своих отпечатков.

— Кто-нибудь видел других людей возле вашего буксира перед тем, как начался пожар?

— В это время прочие экипажи на канале занимались собственными лодками. Нет.

— Кто-нибудь из соседей заметил другие лодки на канале?

— Нет.

— Были какие-то следы присутствия на буксире кого-то еще, кроме ваших сыновей и помощника?

— Если и были, все сгорело, — отвечает Макгриви. — Как они и хотели.

— Кого вы называете «они»?

В первый раз старик смотрит на Воорта сердито.

— Не надо быть гением, чтобы связать это с коробкой.

— Есть идеи, откуда Кевин это взял?

Макгриви с отвращением кивает на Грега. Воорт решает, что потом проверит рапорты пожарной охраны и полиции о пожаре. Заглянет на другие лодки. Проверит документы Береговой охраны, чтобы посмотреть, не поступало ли каких-либо сообщений с канала Килл-ван-Калл примерно тогда, когда начался пожар.

Макгриви произносит:

— Им за что-то заплатили. Как по-вашему?

«Наркотики?»

В 8.45 Воорт сидит за круглым столиком в «Шарушкарии», бразильском дворце жареного мяса к западу от Бродвея. Свеча озаряет романтическим ореолом пустую тарелку напротив. Сам Воорт набрасывает заметки, поджидая Микки, но у него противно сосет под ложечкой. Пятьдесят минут назад Микки ответил на звонок по мобильнику и сказал, что скоро будет. «Скоро» пришло и ушло.

— Попробуйте кашасу, Воорт. За счет заведения.

— Спасибо, Фабио, но я на работе.

— А где ваш напарник, этот биржевой гений, который дал мне дурной совет про «Телемакс саут»?

— Если узнаешь, сообщи мне.

«Контрабандные сигареты?» — пишет Воорт.

Он рассматривает имена и схемы в блокноте. Слова «Колин Минс» обведены кружком. «Макгриви» и «помощник» тоже. Кружки соединены линией, как будто в реальной жизни они были связаны. Но Воорт добавляет еще один знак вопроса над линией.

«Клад?»

Даже писать это кажется глупым.

— Буксиры в порту видят все — но и не видят. Понимаете, о чем я? — вспоминает Воорт слова старого капитана Макгриви.

Мысленно Воорт возвращается в маленький дом, слышит слова Грега.

— Ты ведешь допрос, кузен. Все время.

«Шарушкарию» заполняют горластые едоки, рассаживаются за большими круглыми столами. Огромный шведский стол с салатами тянется на помосте вдоль всего зала. Ресторан специализируется на мясе — в огромных количествах, жареное, ешь, сколько влезет. Воорт смотрит, как мимо проплывают стейки, куски телятины и колбаски на шампурах. Мясо шипит на костях. Истекает жиром. Сверкают ножи — это официанты ловко отрезают сочные куски горячего мяса в тарелки.

— Желаете ребрышек, сэр?

— Я жду друга.

8.55.

— Женщины всегда опаздывают, — сообщает услужливый официант, пребывающий в невинном заблуждении. Люди всегда будут толковать жизнь неправильно.

Телефон Воорта жужжит. Он вытаскивает трубку и смотрит на номер, но это не Микки. Хейзел всегда работает допоздна.

— По адресам, которые ты дал, нет ни Маркуса Сандерса, ни вообще никакого Сандерса.

— Какая неожиданность.

— Я также проверила все связанное с «Гусаром». Ты был прав, Воорт. Штат выдал разрешение на его поиски три недели назад. «Селвидж экспертс интернэшнл». Так называется организация. Разрешение дает им право обыскивать всю Ист-Ривер.

— Адрес компании?

— На Каймановых островах, как и у всех корпораций, оберегающих свои финансовые и деловые секреты.

Воорт вздыхает:

— Кто-то же должен был подписать заявление. Кто?

— Просто их юрист. Подожди, найду имя. Я где-то записывала. Вот оно! Теодор Стоун! Из Нью-Йорка.

Она диктует адрес конторы, Воорт записывает.

Воорт вспоминает, как вчера был на реке.

— Не знаешь, они уже начали поиски? Я плавал на каяке возле Адских Врат и ничего не видел.

«Опять-таки, как должны выглядеть охотники за кладами? Они используют ныряльщиков? Гидролокатор? Возможно, я был рядом и ничего не заметил».

Тут он замечает, что привлек сердитые взгляды с пары соседних столиков. Тем временем Хейзел вздыхает:

— Воорт, я тебя ненавижу. Я торчу в кабинете, в котором даже нет окна, а ты катаешься на каяке?

Человек за соседним столиком шипит:

— Говорить по мобильнику в ресторане неприлично, мистер.

— Как и говорить с набитым ртом, — отвечает Воорт, закрывая телефон, и делает знак официанту. Пошел этот Микки к черту. Можно и поесть. Мысленно он возвращается в гостиную Макгриви, к получасовой лекции о незаконных доходах в порту.

Макгриви: Люди хотят перевозить героин. Или сигареты без акцизных марок. Почти все время контейнеры пусты. Береговая охрана никогда не проверяет, что внутри. Но мои сыновья не стали бы перевозить наркотики.

Грег: Но, поверь, предложения есть.

Макгриви: Тип по имени Лю хотел перевозить людей!

Грег: Как это бывает? «Эй, приятель! Можно, я просто передам тебе этот пакет перед тем, как попадем в доки? Отдашь потом, в баре, — после того, как я пройду таможню».

Макгриви: Однажды какой-то тип хотел, чтобы его провезли три мили навстречу кораблю.

Некоторые из таких афер Воорту знакомы. Но кое-что в новинку.

Грег: Ну, а вот так? Ночью зажигаешь огни, уходишь от Джерси и возвращаешься мимо рифов. Другая лодка должна была идти следом.

Грег и Макгриви играют в «кто больше».

Макгриви: Всегда появляется что-то новенькое. Приводишь корабль, а тебя поджидают с подарками. Ничего не просят, просто предлагают телевизор или ящик виски. Один раз была машина. Наверное, тем нужно было что-то серьезное. Но до сих пор мы всегда отказывались.

Грег (обращаясь к Макгриви): А нам как-то предлагал пять тысяч долларов агент Интерпола. Ну, то есть это он сказал, я, мол, агент Интерпола. Хотел притвориться помощником. Заявил, что расследует деятельность одной судоходной компании, но ему не положено работать в США.

Воорт: Почему я никогда не слышал об этом?

Грег: М-м, внутренние правила?

Макгриви: Береговая охрана — придурки. Каждый год меняют личный состав. Эти ребята ни черта не знают о порте, а к тому времени, как они что-то начинают понимать, срок и заканчивается.

— Вы, несомненно, сужаете круг возможностей, — сказал ему Воорт.

— Сеньор желает колбаски «чоризо»? — с улыбкой спрашивает официант.

Воорт быстро ест. Официанты нарезают порции вырезки, пашины, филе. Он воздерживается от спиртного. Снова пытается звонить Микки, но попадает на автоответчик. Черт, может быть, Микки как раз у дверей ресторана — вылезает из такси.

Ну конечно.

— Если получишь это сообщение, встречай меня на углу Двадцать шестой и Одиннадцатой без пяти десять. Отсюда я сейчас ухожу.

Отказавшись от десерта, Воорт оплачивает счет. Возбуждение растет, потому что было бы здорово, если бы информация «Люси» оказалась достоверной, если бы девушка действительно видела в ту ночь Озаву.

На улице похолодало, начинается дождь. С Гудзона хлещет почти осенний ветер. Холод гонит людей искать такси, в рестораны, в подземку. Воорт слышит гром. Поднимает воротник спортивной куртки. Покупает зонтик у одного из уличных торговцев-нигерийцев. Неясно, кто окажется сильнее — зонт или ветер.

«Я мог бы пообедать с Камиллой», — говорит себе Воорт, набирая ее номер.

— Прости за вчерашнее, — говорит она.

— Я слишком много работал, — отвечает он.

— Все в городе раздражены.

— Хочешь потом послушать джаз? В «Джиннис блу хаус»? Я тебя встречу. Особая примета — розы.

Микки не ждет на углу Двадцать шестой и Одиннадцатой. Не подъезжает такси, везущее напарника Воорта. Никто не окликает из дверного проема, куда Микки мог нырнуть, спасаясь от дождя.

«Он меня достал. — И, мысленно обращаясь к Микки: — Ты не испортишь мне еще одну ночь. И не испортишь эту встречу».

Проститутки, как хорошо известно, не заслуживают доверия. Непоследовательная логика их поведения понятна лишь им самим и сутенерам. Воорт сворачивает за угол Двадцать седьмой и Одиннадцатой, зная, что «Люси» там может и не оказаться. Она может быть в гостинице с клиентом. Может дремать в каком-нибудь притоне. Возможно, она вообще забыла об этом звонке.

Даже если город изменился, проститутки ему нужны по-прежнему. Воорт знает, что на Двадцать восьмой — через улицу — на фоне темных домов разворачивается еженощный цирк. Окна авторемонтных мастерских загорожены ставнями. Большие магазины закрыты. Холодный дождь барабанит по проезжающим время от времени машинам, сидящие в них одинокие самцы разглядывают молодых женщин, которые стоят, точно призраки, между припаркованными машинами. Все боятся: мужчины — болезней и грабежа, женщины — полиции, сутенеров и психов.

Но на Двадцать седьмой, где у Воорта назначено свидание, тихо. Здания безлюдны. Из-за ремонтных работ улица перекрыта, но рабочие ушли. Машины проезжают в пятидесяти футах отсюда — за углом, по Одиннадцатой авеню. Воорт видит бензоколонку «Мобил», закрытую и жалкую, неработающую забегаловку и узкий переулок позади, между обгоревшим, заколоченным многоквартирным домом и закрытым магазинчиком автозапчастей.

— Ух ты! Ты еще клевее, чем на снимке.

Воорт оборачивается на голос. Это, должно быть, «Люси», у которой образовалось «окно» между клиентами. Она на другой стороне улицы, все еще слишком далеко, чтобы Воорт смог разглядеть лицо. Он делает шаг в ее сторону и чувствует, как что-то острое, горячее впивается в ногу сзади.

— Ай!

Какого черта?

Он смотрит вниз, охваченный болью и удивлением.

Что-то торчит из брючины.

Воорт слышит торопливые шаги за спиной.

«О, черт!»

Это игла.

Глава 6

Наркотик подействовал почти мгновенно. Нельзя пошевелиться, нельзя закричать, нельзя даже моргнуть. Однако Воорт полностью сознает, что делают трое напавших.

«Меня несут к закрытой бензоколонке».

Он с обостренной четкостью видит кирпичные стены, проплывающий мимо перекресток и прорези в вязаных шлемах. Чувствует, что его держат за лодыжки, запястья, плечи. Дождь льется стремительными потоками с черного неба в просветы между плоских крыш. Запах гари и мусора забивает ноздри. В горле резкий привкус, похожий на йод, — вероятно, от наркотика.

Пистолета нет. Голоса нет. Он пытается пошевелить ногами. Безуспешно.

Воплощается один из самых страшных кошмаров Воорта: на него несется нечто опасное: автобус или чудовище, — а он не может пошевелиться.

«Как медведь» — это скорее вспышка в памяти, чем осознанная мысль. На долю секунды возникает образ, усугубляющий ужас от происходящего.

Западный Массачусетс, июль. Воорт, Камилла и Мэтт идут по лесу с егерем, приятелем кузена. На сосне сидит медведь, глядя на них с высоты тридцати футов. Егерь вскидывает винтовку с оптическим прицелом.

«Меня подстрелили, как зверя».

Хлопок выстрела, медведь покачивается, в ляжку впивается игла. Зверь валится в сеть, и Воорт, стоящий рядом, встречается взглядом с застывшим желтым глазом.

— Он боится? — спрашивает Камилла.

— В ужасе, — отвечает егерь. — Вот почему мы используем наркотическую смесь — иммобилизующее и успокаивающее средство. Иначе у него мог бы случиться сердечный приступ просто от страха.

— Он в сознании? — спрашивает Воорт.

— В полном. Но может быстро очухаться, поэтому держитесь сзади, пока я прикреплю ему бирку для зоологов.

«Господи, помоги мне быстро очухаться», — молится теперь Воорт, пытаясь сохранять спокойствие.

На него напали тихо. Профи. Они знали, какие точки на теле нажимать и как удерживать человека. За пару секунд его низвели до положения пятилетнего ребенка, пытающегося брыкаться в руках взрослых.

«Так не должно быть».

Это означает: среди угроз, которые они с Микки многие годы представляли себе, противостоять которым тренировались, о которых говорили, к которым готовились, игла с наркотиком не рассматривалась.

«Этого просто не может быть».

Он бог знает сколько раз слышал эти же слова от ошеломленных жертв перестрелок, пожаров, изнасилований, аварий.

«Это не гангстеры. Те не пользуются иглами».

Воорт пытается побороть панику логикой мысли.

«Контролируй свой разум. Выясни, кто эти типы».

Верхняя половина стальной двери распахивается. Белый свет заливает зрачки. Воорт хочет закрыть глаза, но не может даже опустить веки. Он никогда не думал, что свет может причинить такую боль. Ощущение такое, будто электрический разряд пробивает глазные яблоки, насквозь прожигая нервные клетки, вонзаясь в мозг. Кажется, все чувства обострились, словно компенсируя неспособность двигаться.

«На полу расстелен брезент или кусок синтетической ткани, значит, эти типы уже бывали здесь. Мы сейчас в уборной. Но зачем брезент?

Собрать кровь?

Не думай об этом. Разгляди цвет глаз за стеклами шлемов. Рано или поздно этим людям придется заговорить. Если бы они собирались убить тебя, то сделали бы это сразу же. Запоминай голоса. Запоминай запахи».

Брезент хрустит, когда они укладывают его. Дверь захлопнулась, щелкает замок. Он видит помещение словно через длинную трубу, блокирующую периферическое зрение. Виден кусок унитаза и ряд белой плитки. С изогнутой сточной трубы капает конденсат.

«Сигнализация от взлома в туалет не проведена. Они, наверное, все здесь разведали, прежде чем девушка позвонила».

Мужской голос за спиной произносит тихо, спокойно:

— Он замечательно выглядит.

«Егерь говорил о медведе точно такими же словами».

— Вдохни, детектив. Выдохни.

Воорт отмечает необычную интонацию. Говорящий слегка растягивает гласные «е» и «и».

Пахнет аммиаком, табаком, первобытным тестостероном. Перед лицом Воорта появляются две пары кроссовок «Рибок» большого размера. Он запоминает цвет (белый с зеленым) полосатых носков и прямые вытертые джинсы — в пятнах жира и белой краски, словно они принадлежат рабочему. Вероятно, третий человек остался на улице. Наблюдатель.

«Если это не гангстеры, то кто послал этих типов? Озава? Это самый логичный вариант. Зачем маски? Чтобы я не увидел лица? Или чтобы скрыть лица от свидетелей?»

Стук сердца заглушает городские шумы. Отдается в ушах. Воорту пока удается сдерживать панику, но она вот-вот нахлынет на него.

— Прикрой ему глаза.

«Похоже на нападение военных или спецназа».

Перед глазами мелькает рука. Кусок ткани загораживает свет, погружая Воорта в темноту.

«Я видел татуировку на суставе указательного пальца, но разглядеть не успел. Неужели эти типы здесь из-за какого-то другого дела? У нас с Микки дюжина дел.

Черт. Микки опоздал».

Он чувствует щекой брезент.

«Найди улики. Если сможешь найти улики, получишь хоть какой-то контроль».

Что-то касается верхней части лица.

Мысленно Воорт дергается в сторону. На самом же деле он застыл, как тот медведь.

— Воорт?

Что бы ни коснулось щеки, оно гладкое и острое, но тупее ножа. Он чувствует теплую кожу. Воображение рисует медленно скользящий по лицу ноготь.

— Через несколько секунд ты сможешь издавать звуки. Очень тихо. Как мелкое животное. Мышка. — Голос тусклый и безжизненный, с каким-то неопределенным акцентом.

Теперь руки расстегивают его ремень.

— Хорошая кожа, — говорит голос. Воорт не верит своим ушам. Этот тип восхищается его ботинками.

«С меня снимают брюки.

О нет!»

Наклонившиеся над Воортом люди переворачивают его на живот, стараясь, чтобы он не ударился головой об пол. Шуршит брезент. В трубе журчит вода. Воорт чувствует запах мочи и лизола. Теплый воздух обдувает нижнюю часть лица, — вероятно, тянет из щели под дверью.

«Палец касается моей задницы, он ничего не может сделать. Нет-нет-нет-нет-нет».

Воорт пытается отпихнуть, оттолкнуть этих людей.

«Я не могу ничего контролировать».

В учебных фильмах для копов, во время учений по взятию и освобождению заложников всегда есть стратегия, дающая возможность удержать хотя бы минимум контроля. Надо разговаривать с нападающими. Уговаривать их. Использовать в качестве оружия то, что есть под рукой: вазы, свернутые в трубку журналы, карандаши, подсвечники. Пытаться подружиться с людьми, которых хочется убить.

— Думал когда-нибудь о том, что происходит с людьми, которых ты отправил в тюрьму, а, Конрад?

«Это люди, которых я арестовал?»

— Жестокое и необычное наказание. — Что-то в этом голосе ослабляет волю, сопротивление. — Конституция запрещает жестокое наказание. Но когда тебя трахнул бывший зэк, больной СПИДом, — это жестоко, хоть и не так уж необычно. Это приводит в бешенство, хочется сделать то же самое с кем-то еще. Тихоня становится дикарем. Улавливаешь?

Воорт весь в поту. Ощущение такое, будто пот покрывает кожу, как масляная пленка.

«Ты не доберешься до меня».

Но он сейчас беспомощней паралитика. Паралитики по крайней мере могут говорить.

— Держу пари, — медленная речь словно воздействует на часть мозга Воорта, контролирующую скорости мысли, — что вы каждый вечер рассиживаетесь со всеми этими дядюшками на кухне в доме на Тринадцатой улице, хм-м-м-м? Обжираетесь. Смеетесь над людьми, которых посадили в тюрьму.

Воорт чувствует, как ему разводят запястья и лодыжки. Слышит неясный приглушенный протест — просто писк — и понимает, что этот звук издало его собственное горло.

«Они привязывают меня к трубам».

Голос продолжает:

— Или, может быть, вы с Камиллой шутите об этом в спальне на третьем этаже? В этом особенном душе — с четырьмя насадками…

«Откуда ты об этом знаешь?»

— Камилла говорит: «Конрад, намыль мне животик…»

Палец скользит вдоль позвоночника.

— Конрад, обожаю, когда ты делаешь это.

Воорт чувствует тошноту.

Но заставляет себя думать: «Это не нью-йоркский акцент».

Что сужает выбор до примерно трех миллионов обитателей и гостей столичной зоны.

— Все еще пытаешься отвлечься? Я потрясен.

«Восточная Европа? Я сажал в тюрьму людей с восточноевропейским акцентом?»

Разумеется, сажал. Он вызывает их в памяти, чтобы сохранить подобие контроля. Череда лиц. Русские с Брайтон-Бич. Пара польских художников-взломщиков. Крупные, белокурые парни. Компания румын, занимавшихся страховками от ДТП. Целая банда мошенников.

— Парня отпустили из тюрьмы, Воорт, — продолжает голос, а тем временем маслянистая жидкость капает на спину, затекает между ног. — Но ему уже не быть прежним. Внешне он выглядит нормально, но понял, что ему это нравится.

Воорт ничего не может поделать. Он вспоминает больных СПИДом в тюремных больницах. Худые, обозленные, откашливающие мокроту. Кожа покрыта язвами размером с десятицентовую монету.

«Отвяжись от меня».

— Или ты предпочел бы, чтобы мы наградили СПИДом кого-нибудь из твоей огромной семьи? Мы могли бы сказать им, что сделали это из-за тебя.

Воорт пытается брыкаться. С губ срывается слабый-слабый, почти неслышный писк.

Голос все такой же бесстрастный.

— Кузен Мэтт? Очень легко. На север по Парковой магистрали Таконик. Направо по шоссе Двадцать три. Налево по Тэллирэнд. Мимо сарая с лошадьми.

«Откуда ты об этом знаешь?»

— У Камиллы, — продолжает голос, — великолепная задница. Дядя Брам? Отправился на Бермуды на две недели. Дядя Вим? Чем больше думаешь, тем страшнее.

Палец пробегает по спине ласково и плавно — так Камилла будит его, когда ее охватывает желание. Потом раздается какое-то мычание, и твердые колени с усилием раздвигают бедра Воорта. Запах лука и табака. Что-то теплое и какое-то… мясистое скользит по бедрам.

— Ты беспомощен. И, по мнению моих друзей, очень мил.

Сердце безумно колотится, кровь словно раздувает артерии, как воздушные шарики.

Рука ерошит волосы.

— Один такой жалостный писк будет означать «да». Два — «нет». Заняться нам кем-то из них? Или тобой? Пусть и у тебя будет хоть какой-то выбор.

Капли пота затекают в ноздри, просачиваются в рот через промокший кляп. Что-то теплое — Воорт знает, что это член, — упирается в него сзади.

— Значит, ты, сука. Мы трахнем тебя.

Руки разводят ягодицы. Воорт слышит свое мычание: он пытается просить не трогать его. Но не способен произнести ни слова. Даже паралитик может говорить.

Руки отпускают его.

«Пожалуйста, не делайте этого».

Слышно, как капает из крана вода.

Воорт теряет контроль над сфинктером. Теплая струйка сочится между ног на пол. Тот медведь тоже описался от страха.

— Ты не можешь защитить себя. Не можешь защитить свою семью. — В голосе звучит отвращение. — Ты никого не можешь защитить.

Воорт крепко зажмуривается под повязкой. «Я не буду чувствовать этого», — твердит он про себя.

— Хотя знаешь что? Может, мы и не сделаем этого. Если ты окажешь нам мелкую услугу. Главное здесь не возможность, а добрая воля. Легче, чем ты думаешь. Маленькая любезность с твоей стороны. Ну что, сохраним девственность великого детектива? Пожалеем домашних?

«Он имеет в виду то, что говорит? Я буду торговаться». Мысль приходит неожиданно.

Теперь человек сверху вытягивается на Воорте во весь рост.

— Проявишь добрую волю, Конрад?

«Да», — отвечает он мысленно — то ли правду, то ли ложь, — стараясь заговорить, не зная, что хочет сказать, отчаянно желая, чтобы они остановились.

— Ты хочешь сказать, что окажешь услугу?

«Я сделаю это».

— Видишь, мы большие, а ты маленький. Мы проникли в управление. В компьютер. Мы все знаем о твоей семье. Мы всегда знаем, где ты.

Где-то в небе с ревом проносится самолет. До него — до безопасности — тысяча миль. Настоящее унижение, понимает Воорт, это когда у человека отняли даже способность разозлиться. Когда заставили его признать, что нужны ему. Это притупляет ненависть до стыда и подавляет гнев до неизбывного страха.

Как говаривал один старый коп, самое худшее происходит между адом и завтраком.

— Второго предупреждения не будет. Ты войдешь в туалет. Шагнешь из каяка. Опустишь засов. Или на твоем месте окажется кто-то другой из семьи. А теперь о хорошем. Нам нужно только одно: чтобы ты взял отпуск. — Рука исчезла. Человека сверху больше нет. — Да-да. Весь этот тарарам из-за отпуска! Просто удивительно: такая мелочь, а сколько значит.

Воорт ловит ртом воздух, пытаясь дышать, пытаясь осознать услышанное.

— Скажи своему лейтенанту, что хочешь в отпуск. Скажи, что заболел. Уезжай из города и подожди две недели. Повеселись, расслабься. Потом вернешься, и живи, как раньше. Продолжай с того места, где остановился. Никто, кроме нас, не узнает, что произошло. И кстати, Воорт. Мы все время будем знать, где ты.

Откуда-то снаружи, приглушенный расстоянием, доносится крик:

— Кон!

Микки.

Воорт представляет себе, как стоящий над ним человек замирает, нахмурившись, склонив голову набок.

— Кон! Ты здесь?

Голос напарника затихает. Наверное, Микки уходит. Голос незнакомца теперь звучит совсем близко. Дыхание щекочет ухо.

— Сбеги с невестой.

Воорт чувствует, как внутри что-то ломается.

— Женщины любят романтические причуды.

Взгляд незнакомца — словно прикосновение рук к коже.

— Пискни эдак жалостно, если возьмешь отпуск.

«Да».

— Или это просто слова? Ты бы сказал что угодно, лишь бы выбраться отсюда. Мне кажется, не станешь ты брать отпуск.

Воорт стонет. Он возьмет отпуск. Правда. Он понимает, что уже может немного двигать головой — на дюйм в обе стороны. В случае с медведем это означало, что минут через двадцать животное снова смогло встать — помеченное, зарегистрированное, с виду нормальное, но, как теперь понимает Воорт, навсегда ущербное.

Мужчина целует его в губы.

Потом внезапно с него снимают наручники, вытаскивают из-под него брезент. Раздается пронзительный электрический вой, вроде того, что издает ручной пылесос. Воорта перекатывают на спину. Вместо брезента под ним теперь холодные плитки. Слышно поскрипывание пластика.

«Они скатывают брезент».

На губах остается вкус поцелуя.

Кончики пальцев начинает покалывать. Очень похоже на то, как разгоняется кровь, когда приходишь с холода. В ушах тихое жужжание. Локти становятся теплыми. Тепло растекается по предплечьям и бицепсам. В горле пересохло. Веки зудят. Тело становится легким, словно гемоглобин в крови заменили каким-то новым химическим препаратом, и теперь по жилам течет жизненная сила иной природы.

Воорту вспоминаются слова егеря из массачусетских лесов: «Теперь медведь будет бояться людей. Оно и к лучшему».

Что-то мягко касается лица. Москит? Воорт пытается поднять руку, чтобы отогнать его. Нет, сил еще не хватает.

Запахи внезапно меняются. Уксус, тунец и сладковатый, густой запах крови, напоминающий о старых «Тампаксах» в мусорных бачках в туалете или ванной.

Скрип двери, струя теплого воздуха в лицо, но дверь захлопывается, и дуновение исчезает.

Снова слышится шум дождя. Вдали — гул дорожного движения и визг тормозов. Шорохи снующих под полом грызунов.

Ощущение, что в помещении есть другие люди, исчезло.

Наконец Воорту удается поднять руку. Он медленно стягивает повязку с глаз. В голове пульсирует боль. Пить хочется смертельно.

Вокруг на полу раскиданы предметы, которых раньше не было: обертки от «Сникерсов», смятые пластиковые бутылки, мятая туалетная бумага, еще какой-то мусор. Уборная выглядит так, словно сюда вломился бездомный наркоман.

«Они сначала все тут вычистили, а потом раскидали ложные улики. Теперь здесь только фальшивые отпечатки пальцев и ДНК».

Простая лампочка без плафона освещает Воорта, с трудом поднимающегося на колени. Приступ рвоты выворачивает его наизнанку. Он видит свою тень на стене. Но не может избавиться от вкуса поцелуя.

«Я не смог защитить семью. Не смог защитить себя».

Встать не получается — слишком кружится голова. Воорт снова сворачивается в углу, дрожа, как наркоман во время ломки. Холодно, но от страха, от облегчения или от наркотиков — он не знает.

«Я помню кузена Альфа. Он служил охранником в Синг-Синге и оказался в заложниках. После этого он так и не стал прежним. Вечно пьяный, всегда как-то уходил, отодвигался. Все говорил о том, что потерял контроль и зависел от хулиганов».

Несколько мелких следов на запястьях кажутся единственным свидетельством произошедшего.

«Звонившая мне «проститутка» исчезла, если это вообще была проститутка. Я так и не увидел ее лица, даже в профиль. И сомневаюсь, что ее хотя бы звали Люси».

Он натягивает брюки; собственные дрожащие ноги кажутся ему тощими и желтоватыми.

Снова вспоминаются слова егеря: «Теперь, когда мы пометили нашего медведя, мы будем знать о нем все. Где он спит. Что ест. Отныне все его секреты — наши».

Воорт ковыляет в ночь, в неизменно равнодушный к бедам людей город. Дождь словно становится холоднее. Мимо с ревом проносятся сверкающие машины. Воорт сворачивает на Одиннадцатую авеню — просто еще один пешеход, уставившийся себе под ноги.

Он по-прежнему чувствует поцелуй, прикосновения рук к ягодицам, словно они нанесены, как татуировка, на нервные окончания. Дождь не приносит очищения. Беспомощность кажется настолько сокрушительной, что Воорт не понимает, как может двигаться. Неожиданно он осознает, что таращится на рекламный щит над фонарем на углу Восемнадцатой и Одиннадцатой: на нем радостно скалится четверка репортеров Эн-би-си — роскошно одетых и причесанных мужчин и женщин, которые, наверное, никогда не отклонялись от знакомого курса, уютного образа жизни, состоящего из передвижений между студией, пятизвездочными ресторанами и роскошными квартирами на верхних этажах, подальше от улиц.

«МЫ ЗНАЕМ ВСЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, ПОКА ВЫ СПИТЕ» — гласит надпись на щите.

«Я даже не знаю, расследование какого именно дела им нужно прекратить. А может, они планируют что-то на будущее или прячут что-то из прошлого. Я чувствую себя таким грязным».

Раздается рев гудка, и Воорт понимает, что стоит посреди улицы, уставившись на часы на стене. Невозможно поверить, как мало времени прошло.

«Я никому не скажу о том, что произошло».

Дождь становится все холоднее. Воорт ковыляет по набережной реки. Больше на улице никого нет, даже людей с собаками. Он идет мимо Челси-пирс, элитного спортивного комплекса, примыкающего к Гудзону: мимо застекленных гимнастических залов, где маленькие девочки как-то слишком ненадежно балансируют на деревянных брусьях; мимо застекленных баскетбольных площадок, где маленькие мальчики в спортивных костюмчиках как-то чересчур сильно бьют друг друга, прыгая под корзинами, стараясь причинить боль, а не просто победить. Идет мимо лодочного навеса, где они с Камиллой хранят каяки, а потом — мимо места, где стоял Всемирный торговый центр. Три его кузена потеряли там жизни, пытаясь спасти других людей.

«Я бы согласился на что угодно».

Его худшие кошмары сулили боль, но не унижение. Угрозы, но не внезапное нападение. Кто из полицейских не пытался представить себе, как справится с приставленным ко лбу пистолетом? Или с угрозами по телефону? И кто из копов не подкреплял эти видения знаниями, полученными из признаний, показаний, конфиденциальной информации? «Мы зарубили его, — признаются преступники. — Похоронили в Коннектикуте. Били его лопатами. Утопили, но сначала вспороли брюхо, чтобы он не всплыл».

Поздно ночью, выпив несколько раз по нескольку стаканов в нескольких барах, они с Микки сказали друг другу:

— Если бы кто-то угрожал мне, я бы выдержал. Но если бы угрожали семье, я бы остановился.

Разговоры за выпивкой.

В конце концов Воорт оказывается в Гринвич-Виллидж, неподалеку от дома, хотя совершенно не помнит, как сюда попал. Часы на Библиотеке Джефферсона показывают два тридцать. Дождь перестал. Улицы сверкают. На Шестой авеню людно даже самой глухой ночью. Несколько баров открыто. Под навесом у французского бистро официанты подают омлеты. Перед греческой закусочной даже выстроилась небольшая очередь. Из бара доносится треньканье пианино — что-то из Барри Манилова. Стало теплее.

— Это Конрад Воорт?

Перед ним женщина, гладкошерстный ретривер на поводке виляет хвостом. Он смутно узнает соседку, которая живет через два дома от него.

— Что с вами случилось? — спрашивает она.

— Попал под сильный дождь.

Говорить мучительно. Воорт смотрит на женщину — актрису телесериалов — словно из дальнего далека.

Она уходит, а Воорт, шатаясь, идет по Тринадцатой улице, к дому.

Вот и он, теплый и ярко освещенный. Убежище. Золотой свет льется из гостиной нижнего этажа и кухни. Знакомые машины припаркованы у дома, под кленами. «Тойота-приус» кузена Мэтта. «Тойота-форанер» кузины Марлы. «БМВ» Микки.

«Не хочу туда идти».

Воорт уже поворачивает назад, но его окликают. Дверь открыта. Льющийся из нее свет, кажется, воскрешает боль в черепе. Или это снова наркотик? Обеспокоенное семейство поджидало его. Они звонили на сотовый. Почему он не отвечал? Несколько часов назад появился Микки; он разыскивал Воорта, тот, по его словам, исчез.

— Я работал. Ничего страшного, — отвечает Воорт.

— Ты промок. — Лица кажутся огромными и вытянутыми. Их забота наполняет его стыдом, словно он каким-то образом подвел не только себя, но и их.

— Немножко воды еще никому не повредило.

— Кон, прости, что опоздал. — Микки явно подавлен, лицо бледное, осунувшееся, морщинистое. Глаза — черные изюмины, рот — бесполезная дыра, как у кричащего человека на картине Эдварда Мунка. — Я опоздал, — твердит Микки. — На пять минут. Не могу поверить. Не могу поверить, что опоздал.

— Не беспокойся об этом.

— Деньги? К черту деньги. Не могу поверить, что я так расстроился из-за денег. Семья и друзья важнее. Не знаю, что со мной было, Кон, но я вернулся. Я с тобой. Во всем. Больше я не опоздаю.

— Бывает и хуже.

Как там было в старой песне? «И хочешь поправиться, но никогда не оправишься»?

Собственный голос словно разносится по пустой комнате или звучит откуда-то из ямы.

Кузина Марла на прощание целует Воорта в щеку. Он едва удерживается, чтобы не отскочить. «Я не заслуживаю участия».

— Главный магазин надо открывать рано, — говорит Марла. Грег оставил для Воорта отличный кусок акульего стейка. — Спасибо, что помог с капитаном сам-знаешь-каким. Ты настоящий друг.

Вим начинает рассказывать историю о том, как он сам однажды попал в бурю, когда стоял на посту, но тетя Мэв сгоняет его на тротуар.

— Вим, сделай всем одолжение на сей раз. Заткнись, — требует она.

Наконец они остаются одни в фойе, и Камилла обнимает Воорта.

— Мне было страшно, — шепчет она.

— Почему? Я и раньше работал допоздна.

— Это все из-за Микки. Никогда не видела его таким. — Она говорит слишком быстро, как бывает, когда она нервничает — большая редкость. — По-моему, это его разбудило. Он страшно боялся, что с тобой что-то случилось.

— Я устал. — Воорт поворачивается к ведущей наверх лестнице.

«Надо поспать. Чтобы все это осталось во вчерашнем дне. Завтра я проснусь и придумаю, как с этим справиться. Они только угрожали. На самом деле ничего не произошло».

Он все еще ощущает человека на спине.

Камилла поднимается следом. Она, чтоб ее, идет за ним.

Больше всего Воорту хочется, чтобы она ушла. Ему надо побыть одному. Он не хочет, чтобы она была в спальне, когда он будет сдирать промокшие рубашку и брюки. Ему хочется сжечь вещи, но Камилла услужливо подбирает их и уносит вниз, к стиральной машине. Воорт проскальзывает в ванную и включает горячий душ.

Намыливается, трет мочалкой. Трет очень сильно.

«Боже, помоги мне выбраться».

— Это блок камер «Б»?

Кокетливо улыбаясь, Камилла залезает под душ.

— Нам надо прекратить эти встречи, — шутит она. — Остальные заключенные начинают что-то подозревать. Привет, большой парень. — Она берет мыло из рук Воорта, размазывая пену. — Повернись. Я займусь тобой.

«Заняться тобой» — эти слова употребил человек в той уборной.

Ее прикосновение — это невыносимо. Ощущение ее рук на коже вызывает отвращение. Камилла наклоняется, чтобы намылить его, и Воорт отшатывается, когда ее руки касаются ягодиц.

— Что с тобой? — В голубых глазах обида. Вода течет по ее груди и животу. Капает с сосков и светлых волосков на лобке. Собирается лужицей у ног.

— Боюсь щекотки, — лжет Воорт.

— С каких это пор?

— Я закончу сам. — Он забирает у нее мыло.

Теперь он понимает, что возвращение домой было ошибкой. По крайней мере сегодня. Надо было снять комнату. Надо было позвонить и сказать, что он работает. Надо было дать себе время выспаться, подумать, помолиться… да что угодно.

— Еще раз прости насчет вчерашнего, — говорит Камилла, когда Воорт заходит в спальню. Она сидит на кровати нагая, скрестив ноги. Раньше эта поза всегда казалась ему красивой. Неужели она действительно считает, что он так расстроен из-за нее?

— Я не могу даже вспомнить прошлую ночь, — отвечает он. — Кажется, это было давным-давно.

— Ты в пижаме? Ты же никогда их не носишь.

— Замерз под дождем.

Камилла усмехается. Поглаживает плед. Ее тело кажется Воорту странным: мягким, бугорчатым, розовым.

— Я тебя согрею.

Воорт замирает. Потом говорит:

— Поедем в Испанию.

— Что?

— Просто поедем. Зачем ждать несколько месяцев? К тому времени как мы поженимся, ты, возможно, снова найдешь работу, а уж ты-то знаешь, что такое телевидение. Тебя просто не отпустят. Черт возьми, если Микки полегчало, пусть-ка он теперь попашет — для разнообразия.

— Ну-у, конечно, мне бы очень хотелось поехать, но…

— И хорошо! Я забронирую, — перебивает он, надеясь, что улыбка выглядит нормальной. Подтаскивает стул к голландскому письменному столу. Садится вместо того, чтобы лечь в постель. — У меня отпуск на подходе. Я его откладывал. А теперь подумал о том, что ты вчера сказала, и решил, что ты права. Мы оба могли бы поехать.

«Я чересчур подробно объясняю».

— Прекрасная идея, но все так внезапно, — тянет Камилла, словно что-то в услышанном ее беспокоит, а что именно — непонятно.

— Так что? Мы все спланируем за пару дней.

Собственная улыбка кажется ему натянутой, резиновой, кривой.

— Утром я позвоню лейтенанту Сантини. Черт побери, он уговаривал меня взять отпуск. Можем поехать куда-нибудь еще. Не обязательно в Испанию. Испанию прибережем для медового месяца. Ткнем пальцем в атлас. Это будет здорово. Возьмем каяки.

— Милый, — перебивает Камилла. — Иди в постель.

Воорт выключает свет и ложится рядом с ней. Она прижимается к нему — и это невыносимо. Исходящее от нее влажное тепло, дыхание у груди вызывают отвращение. Как и ощущение ее ног, прижимающихся к его ногам, раздвигающих бедра, устраивающихся между ними.

Ступня скользит вверх по его икре.

— Я правда устал, Камилла.

Ступня отдергивается.

— Все эти прогулки под дождем меня измотали.

Воорт лежит, уставившись в потолок. Слушает стук дождя.

«Я никогда не знал, что бывает такой страх и такая беспомощность».

Воорт говорит себе, что такое настроение пройдет. Он встречался со множеством жертв изнасилований, расспрашивал их, утешал, успокаивал членов их семей.

«Это другое».

Почему?

«Это были женщины».

Воорт говорит себе, что большинство женщин в общем-то оправляются от этого и живут совершенно нормально.

«Так ли это? Откуда мне, черт побери, знать?

Наблюдают ли сейчас за домом?»

Он не спит до рассвета.

Глава 7

По пути в аэропорт Кеннеди Воорт замечает, что за ними следует «форд-эксплорер». Тот держится в хвосте взятого в автосервисе седана «линкольн-таункар» и на автостраде ФДР, и после поворота на север возле Адских Врат, и на платной дороге к мосту Трайборо.

Иногда «форд» отстает. Иногда перестраивается с полосы на полосу. Но, оглядываясь, Воорт все время видит его. Номер заляпан грязью.

— Аргентина! — радуется Камилла. — Звучит так романтично.

С каждой милей он уезжает все дальше от семьи, которую его учили защищать, от людей, которые даже понятия не имеют о нависавшей над ними угрозе. Воорт спрашивает себя, кого он старается уберечь, уезжая. Их? Или себя?

«Следи и за другими машинами. Появление «эксплорера» могло быть совпадением. Красный цвет плохо подходит для слежки. Или они хотят, чтобы я знал об этом?»

Камилла разглядывает город из окна машины. Она одета для путешествия — в кремовый брючный костюм свободного покроя. Серебряные серьги-кольца сверкают меж прядей прямых белокурых волос. В зеркальных солнцезащитных очках от Армани отражается тусклое солнце, заливающее редкие машины на Парковой магистрали Гранд-сентрал; сегодня — для разнообразия — пробки нет.

«Я все три дня оглядывался через плечо», — продолжает накручивать себя Воорт.

Камилла листает книгу, озаглавленную «Добро пожаловать в Аргентину!».

— Воорт, здесь хвалят два места для гребли на каяке.

Взгляд в зеркало заднего вида. За тонированным ветровым стеклом «эксплорера» удается разглядеть две фигуры. Вроде взрослые.

Камилла читает:

— «Дельта реки Парана близ Буэнос-Айреса состоит из многочисленных живописных островов и каналов. Патагония — горная страна с захватывающими речными порогами и озерами».

— Мы побываем и там, и там, — обещает Воорт. — Со складными каяками.

— Никогда не замечала за тобой такой импульсивности, — говорит она.

— Я полон сюрпризов.

Когда Камилла целует его, Воорт сдерживается, чтобы не отшатнуться. Ее язык у него во рту — жаркий и липкий. Он берет левее, чтобы обогнать «хонду-одиссей». «Эксплорер» — за пять машин от них — тоже меняет полосу.

«Я не мог просто оставить ее здесь. Хватит того, что я оставил остальных».

Он немного расслабляется, когда «линкольн» сворачивает на дорогу к аэропорту, а «форд» уезжает дальше, в сторону Лонг-Айленда. Потом — новая мысль: «Этот голубой «шеви» тоже держался за нами на съезде с магистрали».

На самом же деле кто угодно может оказаться первоклассным наблюдателем. «Шеви» сворачивает к терминалу «Дельта эрлайнз»; но десять минут спустя Воорт ловит на себе внимательный взгляд молодой брюнетки в очереди к «Аэролинеас Аргентинас» в терминале Б.

«Она смотрит на всех. Не только на меня».

Похожий на бизнесмена человек в сером костюме, тоже в очереди, кажется, полностью сосредоточился на «Интернэшнл геральд трибюн», но страниц не переворачивает.

«Насколько им важно вытурить меня из Штатов? Насколько велика или важна награда?»

Как раз перед тем, как подходит очередь Воорта в кассу, пожилой человек впереди оборачивается и о чем-то спрашивает по-испански.

— Простите, сэр. Я не понимаю испанского.

Красивое лицо, седые волосы — на вид профессор. Зеленый кашемировый свитер, шерстяные брюки со стрелками, начищенные мокасины. Великолепная осанка. Белозубая улыбка. Общий эффект: мужчина пожилой, но прекрасно сохранился — время к нему милосердно.

— Простите, — отвечает мужчина по-английски — с акцентом, но не тем, что Воорт слышал на автозаправке. — Мне показалось, что я видел вас во время рейса на прошлой неделе.

— Мы никогда не бывали в Аргентине. — Камилла, по случаю отпуска настроенная доброжелательнее, берет инициативу на себя. Она уже сбросила манхэттенскую защитную маску и относится к незнакомцам с большим доверием. Воорт предпочел бы, чтобы она заткнулась.

— Какие места в моей прекрасной стране вы собираетесь посетить? — спрашивает седой.

— Мы еще не решили, — отвечает Воорт.

— Вы позволите посоветовать, где лучше всего побывать?

— Это так мило! — Камилла готова все записывать; вынимает «Палм пайлот» — он всегда под рукой.

Седой берет ее за запястье тремя пальцами. Пожилому человеку — в отличие от молодого — дозволительно коснуться чужой невесты.

— Возможно, я смогу выкроить несколько часов и показать вам Буэнос-Айрес. Иногда этот город ошеломляет.

На визитке, которую он вручает Воорту, значится «Д-р Эммануэль Фаркас, гастроэнтеролог на пенсии».

— У нас уже есть планы, — говорит Воорт.

— Позвоните, если передумаете. — Доктор Фаркас слегка кланяется, напоминая Воорту немецких дипломатов из фильмов 1930-х годов.

— Почему ты отказался? — спрашивает Камилла, когда они заходят в салон бизнес-класса. — Мы понятия не имеем, что будем делать завтра. А он казался очень милым.

«Откуда мне знать, оставят ли они меня в покое, когда я вернусь?»

— Мне хотелось импровизаций. Так романтичнее.

Самолет с ревом несется по взлетной полосе, и на мгновение Воорта охватывает облегчение, словно все проблемы остались позади. Он знает, что это лишь иллюзия, но позволяет себе поддаться ей. Манхэттен исчезает. На вершине Эмпайр-стейт-билдинг горят зеленые и красные огни — цвета казино или рождественской елки, цвета обманчивых надежд.

Пунктирная линия огней обозначает порт. Сердце пронзает болью при виде пустоты в небе там, где раньше был Всемирный торговый центр. Он старается не смотреть на район по соседству с Двадцать восьмой улицей, где на него напали.

Камилла шаловливо хихикает.

— Ты слышал, что я сказала? Моя подруга Дебби Атлас на прошлой неделе вступила в Клуб любителей авиасекса.

«Эти люди не причинят вреда никому из семьи, пока меня нет. Если они что-то сделают, я все расскажу. Вот что произошло. Мы словно заключили сделку».

— Да кому же захочется заниматься любовью в уборной? — говорит Воорт. — Тесно.

— Можно проявить изобретательность.

Воорта захлестывает такая мощная волна отвращения, что он выпускает ее руку. На мгновение самолет словно окутывает запах лизола и мочи. В голове стучит.

Пальцы Камиллы пробегают по его руке.

— А еще Дебби и ее парень занимались этим под одеялом во время полета.

— Ты тоже рассказываешь друзьям обо всем, что делаем мы?

— Они бы тогда решили, что их сексуальная жизнь не удалась.

— Если бы я только не подхватил эту проклятую инфекцию! Доктор Страхан обещал, что еще неделя лечения, и все будет в порядке, — лжет Воорт.

Скинув туфли, Камилла с ногами устраивается в кресле, берет бокал шампанского. До Воорта доносится запах новых духов «Десит».[106] Из той рекламы, где мужчина и женщина раздеваются в номере отеля, под шепот множества голосов: «Де-сит!»

В десять вечера самолет летит на юг вдоль восточного побережья. В салоне тепло. На подносе перед Воортом остатки ужина — аргентинская говядина и зеленый салат. Рядом хрустальный бокал с красным вином «Мендоса». Сырное ассорти на фарфоровой тарелочке. Стюардесса катит тележку, предлагая мороженое, политое горячим шоколадом.

— Начинается кино, — говорит он. — Я хотел еще раз посмотреть «Зеленую милю».

Член висит, как тряпка, предатель. У Воорта не было эрекции уже несколько дней, даже когда он просыпался от еженощных кошмаров. Не заслуживает удовлетворения.

Камилла вздыхает и снова берется за «Добро пожаловать в Аргентину!».

— «Если вы любите поло, то полюбите и Буэнос-Айрес», — читает она. — Может, сходим на матч?

Меньше всего Воорту сейчас хочется смотреть фильм про тюрьму. Он натягивает маску для сна и пытается забыться. Задремав, он снова оказывается на автозаправке. Чувствует запах табака и пота. Труба под раковиной корчится, готовая вот-вот оторваться. Воорт отчаянно вырывается. Поднимает глаза и видит, что нападающие сняли маски. И с ужасом понимает, что это члены его семьи. Вим и Мэтт смотрят на него, как обычно копы смотрят на подозреваемых в комнатах для допросов.

— Не насилуйте меня, — умоляет он.

— Проснитесь!

Во взгляде склонившейся над ним стюардессы сочувствие. Камилла встряхивает его за плечо.

— Ты говорил во сне, милый.

Воорта кидает в пот.

— Что я сказал?

— Я не смогла разобрать ни слова.

«Благодарю тебя, Господи, за эту мелочь».

Из-за спины стюардессы — через три рядя от них — какая-то пассажирка смотрит поверх журнала «Тайм». Раньше он ее не замечал. Ужасно утомительно пытаться запомнить все эти лица. Воорт решает, что ей, наверное, чуть больше двадцати; маленькая, изящная женщина сидит с недовольным видом, скрестив ноги в чулках.

— Воорт, у тебя такой усталый вид, — говорит Камилла.

Она кладет голову ему на грудь — словно котенок, прижавшийся к взволнованно бьющемуся сердцу. Дышит, словно мурлычет. Через несколько секунд она тихо засыпает.

Но Воорт не хочет спать. Он смотрит в черноту за окном, слушает гул двигателей и ждет утра. Женщина на месте 8В слегка похрапывает.

«С самолета-то мне никуда не деться. И вряд ли она должна все время наблюдать».

Буэнос-Айрес возникает из облаков в девять — огромный, раскинувшийся к западу от рыжеватой дельты Ла-Платы. Воорт видит мозаику современных зданий и беленых домов с черепичными крышами, широких бульваров в европейском стиле и крытых жестью хибар в трущобах. Глядя на приближающуюся землю, он чувствует, как улетучиваются демоны минувшей ночи. Никто не следил за ними в самолете. Никто не поджидает здесь. Такая слежка требует слишком много средств. Те, кто угрожал ему, сделают именно то, что обещали, — то есть ничего, — если он уберется подальше.

Камилла снова зачитывает сведения из путеводителя:

— «Авенида Девятого июля — самый широкий бульвар в мире».

Из толпы на выдаче багажа выныривает доктор Фаркас: не желают ли они пообедать с ним сегодня вечером? Или быть его гостями на вечере танго?

— Признаться, вы, красавица, напоминаете мне Эмилию, мою покойную жену. Десять лет назад мы праздновали нашу тридцатую годовщину в Нью-Йорке. Все были так добры к нам. Мы смотрели великолепное шоу.

— В каком отеле вы останавливались? — спрашивает Воорт для проверки и кивает, выслушав ответ.

— Ах, танго! Мы в Аргентине не можем справиться с правительством, но танцевать умеем, — вздыхает доктор Фаркас.

Воорт спрашивает доктора Фаркаса, какое именно шоу тот смотрел на Бродвее десять лет назад. Названия старых ресторанов, о которых упоминает Фаркас, кажутся точными. Рассказ о джазовом концерте в ныне закрытом «Хокс нест» тоже похож на правду.

Но Воорт снова отклоняет приглашение.

— Мы собирались побыть несколько дней вдвоем.

В улыбке доктора сквозит мужская солидарность, уважение к романтическому уединению. Поклонившись, он уходит, слегка прихрамывая, катит небольшой чемодан. Со спины кажется более хрупким.

— Ты словно допрашивал его, — произносит Камилла, когда они уже сидят в такси. — Мне его жалко. Он кажется одиноким. Давай позвоним ему.

— По-моему, я потерял его визитку.

— Здесь, знаешь ли, есть телефонные книги.

И Воорт сдается.

— Смотри, оказывается, его карточка была у меня в кармане. — Он вытаскивает визитку, разыгрывая удивление.

Все утро они гуляют по старому городу, делают покупки в антикварных магазинчиках на пешеходной улице Флорида: серебряную табакерку и посеребренный сосуд из тыквы для популярного напитка мате. Воорт чувствует себя не живым. Они пьют кофе на улице возле Пласа-де-Колон и бродят по роскошным ботаническим садам. Камиллу восхищает, что в метро на платформах висят настоящие картины, а еще там установлены стеклянные витрины, заполненные историческими предметами: старыми шпагами и мундирами, — и никто их не ворует.

— В этом городе чувствуешь себя в безопасности, — говорит Камилла. — Так здорово!

Они берут напрокат машину, собираясь завтра съездить в дельту. Ужинают в десять с доктором Фаркасом — он заехал за ними на старинном «мерседесе» и повез в ресторан с огромным залом, где за стеклом вращается на вертеле целая корова, а посетители сидят вплотную друг к другу за грубыми, длинными столами. Официанты в накрахмаленных белых фартуках подают сочные говяжьи стейки, картофель фри, толстые дольки сладкого лука и красных помидоров и отличное аргентинское каберне, которое и Воорт, и Камилла пьют в огромном количестве.

«Если Фаркас их человек, тут ничего не поделаешь. Я, наверное, все равно поехал бы с ним сегодня. А завтра мы отделаемся от него».

— Разве плохо получилось? — спрашивает Камилла после того, как доктор Фаркас в полночь высадил их возле отеля на Пласа-Сан-Мартин. — В аэропорту ты вел себя так, словно подозревал, что он собирается напасть на нас.

— Когда ты права — ты права, — отвечает Воорт.

— Воздержание смягчает сердце. — Камилла берет его под руку, и они идут через площадь к отелю. «Ну сколько можно?» — с досадой думает он. Дубы вдоль аллей. Поцелуи на скамейках. Величественный генерал Хосе де Сан-Мартин — герой аргентинской революции против Испании — смотрит с пьедестала; суровое лицо всадника напоминает Воорту собственных предков, и он вспыхивает от стыда. Все небо усеяно звездами, но в Южном полушарии они выглядят настолько по-другому, что даже Воорт, обычно не любитель любоваться ночным небом, замечает чуждые созвездия, доказывающие, что он не дома.

«Зачем я привез ее?» — спрашивает он себя. Но ответ прост: «Как бы я смог оставить ее дома?»

В далеком прошлом — пять дней назад — они не могли оторваться друг от друга. Он знает, что продолжение разговоров о сексе разбудит ее изобретательность (о, у них богатый репертуар!), никакие выдумки про инфекции мочевых путей не помешают. Но не подыграть тоже было бы не похоже на него.

— Еще несколько дней — и мы заново изобретем Камасутру, — обещает он; когда они добираются до номера, отмечает, что волосок на двери в прихожую на месте. Как и волоски в шкафу.

— Я люблю тебя, — говорит Камилла.

— А я — тебя.

— Я так возбуждена, Воорт. Давай ласкать друг друга, — предлагает Камилла, выходя из ванной в белой кружевной сорочке. Член Воорта скукоживается как дохлый червяк.

«И никуда не денешься».

— Иди сюда, — говорит он.

Воорт не может даже мастурбировать. Чувствует себя истощенным, старым. Камилла тянется к нему, но ее прикосновение вызывает в памяти автозаправку.

В четыре утра он, задыхающийся, потный, сидит в постели. Ноздри забиты запахом лизола. Омерзительное ощущение чужих рук на ягодицах так и не исчезло.

«Отвлекись, займись работой.

На пороге какого открытия я оказался дома?»

Но вместо этого приходит другая мысль: «Расстанься с ней. Ты больше не мужчина.

Уходи из полиции».

Новое, современное восьмиполосное шоссе несет их на север через промышленные и сельскохозяйственные зоны в сторону пампасов и полоски субтропического леса. Ориентируясь по карте, они находят парковку над главным рукавом реки Парана — широким светло-бурым потоком, берущим начало из Амазонки, в сотнях миль отсюда. Дороги здесь грунтовые. Толстые, искривленные стволы деревьев увиты лианами. На обочинах валяется мусор. По дороге снуют босые мальчишки-торговцы на дешевых велосипедах.

— Как по-твоему, радость моя, водятся здесь аллигаторы?

— Ну, если бы водились, путеводитель вряд ли рекомендовал бы это место для гребли.

Они вынимают из багажника рюкзаки со складными каяками, собирают лодки на заросшем травой берегу и спускаются в воду.

— Воорт, смотри! Попугаи!

Воорт готов поверить, что за ними никто не следит. Никто не сворачивал за ними с шоссе, и, поскольку у них нет разработанного маршрута, никто не сможет поджидать их там, где они решат остановиться вечером.

«Вряд ли нападение было расплатой. Будь это так, какая им разница, уеду я из Нью-Йорка или нет? Почему бы им было просто не осуществить угрозу сразу же? Кто они?!» Крик души.

Камилла читает:

— «Многочисленные рукава дельты живописны, но обманчивы. Очень легко заблудиться в лабиринте островов. Будьте осторожны!»

День жаркий, небо синее; ни Воорт, ни Камилла не сказали ни слова о его вчерашней несостоятельности. За несколько минут цивилизация словно исчезла. В темной, бурной воде ничего не видно. Они разрезают маслянистую волну, поднятую проплывающим мимо потрепанным грузовым судном — таким ветхим, что не смогло бы пройти техосмотр в Нью-Йорке.

Они сворачивают в один из узких каналов. Покосившиеся дома стоят на сваях на расчищенных участках леса. Течение проносит мимо распухшего дохлого тапира. В кронах деревьев пронзительно перекликаются парочки ярких попугаев. Иногда мимо с ревом проносится современный катер.

— До Нью-Йорка словно триллионы миль, — говорит Камилла.

На ней футболка с логотипом «Таргет» — осталась после старой телепередачи — поверх бикини. Воорт надел майку софтбольной команды Полицейского управления Нью-Йорка и мешковатые спортивные трусы «Лэндз-энд». На обоих высокие неопреновые ботинки — на случай, если придется идти пешком по грязи.

В полдень они выбираются на берег и перекусывают свежим хлебом, сыром, салями и бананами, запивая все холодной минеральной водой.

— А все-таки любопытно… почему ты за все платишь наличными, а не кредитной карточкой? — спрашивает Камилла.

— В путеводителе говорится, что здесь за это берут дополнительные проценты.

Но Камилла — режиссер новостей. Она не бросает заинтересовавшую тему. И снова заговаривает об этом вечером, когда они одеваются, собираясь на обед, в маленьком отеле «Дельта», — администратор здесь принял наличные.

— Помнишь ту передачу пару лет назад, которую «Таргет» делала по списку «Самых разыскиваемых»? Как ФБР выслеживало их по платежам по кредитным картам?

— Ты меня разоблачила. Меня преследует ФБР.

— Мы делали еще одну передачу — о водителе грузовика, незаконно перевозившем срубленные деревья из государственных заповедников. Ему все это страшно не нравилось, но он не мог заставить себя сдать своего босса. Я довела его до слез. В конечном счете, успокоившись, он рассказал.

— Для этих воспоминаний есть какие-то особые причины?

Их номер расположен на третьем этаже, балкон выходит на площадь. Воорт надевает летние брюки, темно-синюю спортивную куртку и белую рубашку. Камилла застегивает молнию на цветастой юбке в пол, на ногах — сандалии из ремешков. Светло-зеленый топ сочетается с легкой шерстяной кофточкой. В путеводителе сказано, что вечером в дельте можно простудиться.

— Не хочешь говорить мне, что происходит, — хорошо, — мягко произносит Камилла. — Но не лги мне.

Легкий ветерок пахнет зеленью, дизельным топливом, барбекю и чем-то, что напоминает Воорту яблочное повидло, но какое-то не такое.

— Сначала, в Нью-Йорке, я думала, что тут замешана женщина. Но женщина тут ни при чем, — продолжает она.

— Да.

— Перед тем как я в прошлый раз вышла замуж, мой муж — бывший — ухаживал за мной как сумасшедший. А потом, на следующее утро после церемонии, я, помнится, приготовила ему омлет. Пока он еще спал. Он спустился вниз. Посмотрел на еду. У него что-то во взгляде изменилось. Он сам изменился, но я еще несколько месяцев делала вид, что не видела этого или неправильно поняла. Сказал он только одно: «Ненавижу омлет». Но имел в виду совсем другое. Я обещала себе, что никогда больше не буду обманываться.

— Я люблю омлет.

— Чего ты боишься? Ты пугаешь меня. Это на тебя не похоже. Ты сильный человек. Самый сильный из всех, кого я знаю. Ты решишь любую проблему.

— Умираю от голода, — запинаясь, говорит Воорт. — Пойдем есть.

Из дельты они выезжают на шоссе, ведущее с севера на юг, и направляются в бескрайние пампасы. Мили, часы — целый день езды; Воорт все дальше от Нью-Йорка. Он едет в пустоту. Они с Камиллой почти не разговаривают. Он едет за край мира. Большие и малые города остаются позади; они в пустыне — и по-прежнему едут на юг.

Становится холоднее. Они едут в сторону Антарктики. Пейзаж немного напоминает Нью-Мексико. Сушь и заросли полыни. А еще Воорт видит покрытые снегом вулканические пики на западе, и все время дует свежий ветер, и нет животных — только бесконечная двухполосная дорога, вся в рытвинах. Деревья небольшие, чахлые и, кажется, наклонены к югу, словно даже растения стараются вырвать из земли корни и сбежать. На стоянках под жестяными навесами индейцы в толстых свитерах продают коку и буррито с ветчиной и сыром.

— Теперь я знаю, почему сотрудники турфирм называют отпуск «побегом», — говорит Камилла. Она старается держаться подальше от Воорта — насколько позволяет переднее сиденье взятого напрокат «пежо».

Местность становится зеленее. Дорога явно идет в гору. Впереди видна сплошная линия громадных, темных гор, в шапках туч. Полынь сменяется бурой травой, а трава — сосновым лесом. Тучи нависают вдали, как часовые. Огромные стрелы сине-зеленых молний гоняются друг за другом по бескрайнему небу.

— «Патагония — один из самых красивых в мире уголков дикой природы», — вслух читает Камилла.

Дорога взбирается вверх, в Барилоче, — и похожие на пряничные домики отели, и узкие улочки, и количество магазинов для лыжников, сувенирных лавок, ресторанчиков — все напоминает туристический городок где-нибудь в высокогорье. Среди машин на улицах много американских моделей двадцатилетней давности, блестящих и ухоженных, похоже, их владельцы знают, что даже в случае мелкой неполадки второго шанса для машины здесь не будет. Склоны гор исчерчены лентами лыжных трасс, хотя в сентябре, когда в Аргентине весна, все закрыто.

— Вы принимаете наличные? — спрашивает Воорт у улыбающегося клерка в первом же четырехзвездочном отеле.

— Да, но мне нужно прокатать кредитную карточку на случай, если у вас будут дополнительные расходы.

Воорт благодарит клерка, и они уходят в другой отель. Но и там правила те же.

Пройдя четыре квартала, Воорт обнаруживает красивый пансион, весь в цветущих альпийских цветах, за белым заборчиком. Хозяин от руки записывает имена постояльцев в журнал, а еще принимает дорожные чеки.

— Я искупаюсь. — Судя по тону, Камилла хочет побыть одна.

— А я прогуляюсь.

Воорт сердится, хотя она ничего не сделала, — его бесит сам факт ее существования. Раздражение усиливается, просто кипит в крови.

— Так вот что такое брак? — кидает он. Камилла отворачивается.

— Вы из Нью-Йорка, да?

Воорт медленно оборачивается. И с ужасом видит девушку из самолета, сидевшую в трех рядах от них. Теперь с ней парень, на обоих жилеты на меху, ботинки и мешковатые вельветовые брюки. В руке у девушки маршрутная карта, которую она, очевидно, собирается купить. Они в книжном магазине.

— Меня зовут Рейчел. Живу на углу Семьдесят первой и Амстердам-авеню. Вас в прошлом году показывали по телевизору. Эй, Чак, — говорит она парню, — мы летели одним самолетом. И его показывали по ящику. Он коп.

— Какое совпадение. — Парень смотрит на Воорта так, словно тот попытался отбить у него девушку, — реакция грубая, но естественная. Или все это только игра?

«Откуда она могла узнать, что мы с Камиллой приедем сюда? Минуточку. Камилла сказала доктору Фаркасу».

— Ваша фамилия Воорт, — говорит девушка. — Правильно?

— Какая хорошая память.

— Вы — тот самый детектив, который в прошлом году выследил этого серийного убийцу. Как его… Шемпа… Штампрас? Фамилия вроде на «Ш».

— Шеска.

— Настоящий герой, — говорит Рейчел парню. И спрашивает Воорта: — Вы живете в Барилоче? Я слышала, будто Тед Тернер где-то здесь купил дом, и Сильвестр Сталлоне тоже. Это вроде как наимоднейшее место.

— А что привело в Аргентину вас? — спрашивает Воорт с колотящимся сердцем.

— Чак здесь живет. Он фанатеет от лыж и каяка. Воорт, а вы любите лыжи или каяк?

— Извините, — отвечает Воорт. — Мне надо кое с кем встретиться.

Возможно ли, чтобы тот милый старик, доктор Фаркас, работал на людей из Нью-Йорка? А если это он, то возможно ли, чтобы на них работали сразу два человека, летевших одним самолетом?

«Я становлюсь параноиком. Масса туристов посещает одни и те же города».

— Вы уезжаете? Вы же только что приехали, — удивляется клерк, когда Воорт возвращается в пансион.

«Так вот какой отныне будет жизнь?»

— Что же, черт побери, стряслось в ту дождливую ночь? — спрашивает Камилла, когда он несет вниз багаж.

Машина несет их на юг, мимо отелей, прилепившихся на скалах над ледниковыми озерами. В Южном полушарии весна, но Антарктика близко, а ведь считается, что антарктический ветер влияет на погоду во всем мире. Машина дребезжит от порывов ветра в соснах. Рядом с дорогой падает ветка.

— Останови, Воорт.

Машина останавливается у обрыва.

— Я так не могу, — говорит она. — Если мы не собираемся разговаривать, давай по крайней мере поплаваем на каяке.

Под обрывом начинается зигзагообразная тропинка, ведущая, как указывает знак, к галечному пляжу. Воорт смотрит на голубое овальное озеро. По поверхности бегут пенистые гребешки волн.

— Я спускаюсь, — заявляет Камилла. — Ты — как хочешь.

Воорт понимает, что сбежать и отвлечься не удалось. В «пежо» они переодеваются в одежду для холодной погоды: «сухие» гидрокостюмы фирмы «Кокатат» с каучуковыми уплотнителями на шее, запястьях и лодыжках, неопреновые ботинки на молнии (если придется идти по воде), сиэтлские сомбреро для защиты от солнца и ветра и прорезиненные перчатки.

О такой поездке они мечтали с самой первой встречи, и вот они здесь — а настроение как при разводе. Воорт спускается первым. Тропинка узкая и каменистая, но, когда он спрашивает, не слишком ли тяжелый у нее рюкзак, Камилла бросает:

— Иди давай.

Спуск занимает двадцать минут; добравшись до пляжа, они видят, что волны сильнее, чем казалось сверху. Котловина прямо-таки кипит. Пенные гребни взлетают на четыре фута. За узкой полоской пляжа озеро окружают гранитные стены и валуны. Если уж попал в воду, в другом месте на берег не выбраться.

Вода такая холодная, что, упав, человек может выдержать всего несколько минут даже в гидрокостюме.

— Зачем ты вообще предложил мне поехать? — спрашивает Камилла.

Волны бьются друг о друга со всех сторон, словно вопреки закону природы.

— В этом есть свои плюсы, — замечает Камилла. — Здесь тебе не придется все время смотреть в зеркало заднего вида.

Складные каяки скрипят при спуске на воду. Воорт, сгорбившись, гребет вперед, водяная пыль оседает на гидрокостюме, перчатках, лице. Он рад этому вызову, возбуждению, тяжелой нагрузке. Ему нравится, что требуется все внимание, чтобы не опрокинуться. Что нужно преодолевать препятствия, напрягая все силы. По крайней мере они с Камиллой двигаются по воде вместе, пусть и в отдельных суденышках.

— Куда там Адским Вратам, — говорит он.

— Ты сводишь меня с ума, — отвечает она.

Волны становятся больше, холодный ветер словно бьет в зубы. Камилла гребет сильными, широкими взмахами. Воорт слышит, как она вскрикивает от напряжения.

— Это лучше секса! — кричит она. — По крайней мере того секса, который у нас был последнее время.

— Я тебе объяснял. Это из-за лекарства, — откликается он.

— Лекарства? Воорт, если собираешься сочинять сказку о лекарствах, вози с собой пилюли или не заводи романа с журналисткой.

Полтора часа спустя они, совершенно измученные, снова на пляже. Плечи Воорта ноют. Сведенные судорогой пальцы с трудом разбирают каяки. Ноги болят, когда они с сорокафунтовыми рюкзаками взбираются на скалу. Небо стало пасмурным, по-зимнему серым, вечерний ветер несет с собой мрак патагонской ночи.

Но вся его ярость на время улеглась.

«Господи, помоги мне, — молится Воорт. Он снова за рулем, в тепле, рядом дремлет Камилла. — Помоги мне прийти в себя и найти с ней верный тон. Это не должно быть так уж трудно».

Нет ответа.

«Папа? Ты здесь?»

Папа не приходит. Впервые за двадцать четыре года.

Похоже, он дошел до точки.

Воорт находит небольшой отель над стремительной рекой. Внизу пенятся пороги, вода устремляется в пещеру. Администратор принимает наличные. В номере камин и огромная дубовая кровать с толстым пледом ручной работы, на столе ваза с фруктами и бутылка аргентинского белого вина. На нижнем этаже уютный на вид ресторан со свечами на столиках. Пахнет в ресторане сосновыми дровами.

— Я мечтала о подобном месте, Воорт.

— Я тоже.

— Что будем заказывать? Стейк? Стейк? Или стейк?

Воорт смеется. Им подают озерную форель и свежие овощи. На этот вечер они словно заключили перемирие. Вся враждебность осталась на озере. Но Воорт понимает, что для обоих этот ужин — лишь затишье в битве. Драгоценное, потому что временное.

Камилла так красива, что сердце Воорта колотится все сильнее, грудь вздымается. Ощущение такое, словно его выпотрошили, вытянули все жилы.

Воорту кажется, будто кровь у него жидкая, как вода, а сам он стар, как доктор Фаркас.

«Они сделали это со мной. Положили на пол и раздели легко, будто младенца. Лапали за интимные места. Угрожали тем, кого я люблю, и я был беспомощен и не мог никому помочь, даже себе».

Форель кажется безвкусной. Свеча похожа на мерцающий лед.

В Нью-Йорке лучше не станет, понимает он, держа ее за руку. Воорт словно парит над планетой. Расстояние побеждает иллюзию. Отныне, где бы он ни был, жизнь будет подобна смерти. Отражение в бокале вина — такое же, как неделю назад. Но это только кажется. Все по-другому.

Позже Камилла засыпает. В камине пылает огонь. Воорт тепло одевается. Выходит из отеля и идет в лес. Холодный свет полной луны заливает стройные сосны. Выбеливает пену далеко у подножия утеса, с которого он смотрит на ревущую реку.

Образ возникает сам по себе, словно притянутый гравитацией. Воорт представляет, как крохотная фигурка катится кувырком в лунном свете, крутясь, как винт вертолета, на горбатые валуны далеко внизу.

«Не могу поверить, что я додумался до такого».

Никогда в жизни таких мыслей у него не возникало.

Воорт опускается на колени и берет камешек. Вытягивает руку над краем утеса и разжимает пальцы. Ускоряясь, камень исчезает в темноте. Вода заглушает звук падения.

Потом у него появляется идея.

Погрузившись в глубокую задумчивость, Воорт устало бредет через лес, отводит ветки от лица. Возвращаясь в номер, чувствует, что пальцы совсем окоченели.

«Идея не блестящая, но лучшая в данных обстоятельствах. Либо так, либо сдаться».

Гнев Воорта — как прицел, наведенный на правильную мишень.

Женщина, спящая в десяти футах от него, любила и ждала его. Она преодолела свой страх предательства, чтобы стать единым целым с Воортом. Они — семья. Она сохранила свою сущность, но слилась с ним в новое существо, создала с ним единую пару. Он и она.

«Прости за то, что я собираюсь сделать с тобой».

Воорт пододвигает кресло к постели. Садится и смотрит на лицо Камиллы. Пламя подчеркивает ее скулы. Руки движутся под одеялом, словно продолжая грести, как будто во сне она стремится к какой-то важной цели.

Потом она открывает сонные глаза, точно какое-то шестое чувство подсказало ей, что он смотрит.

Рука тянется под одеялом.

Она берет Воорта за руку.

— Ты замерз, — говорит Камилла.

Кожа у нее теплая на ощупь, и он чувствует ее неповторимый аромат. Это не просто духи. Воорт уже скучает по этому запаху, хотя он еще здесь. Она растирает ему костяшки пальцев, словно старается снова разжечь искру, добыть жар из обуглившегося, поврежденного дерева.

Воорт понимает, что понадобится вся его энергия и талант, вся способность думать, настаивать и убеждать, вся удача, связи и состояние, чтобы совершить то, что он должен сделать, — и уцелеть.

Воорт придвигается ближе к Камилле.

«Не захожу ли я слишком далеко? И ради кого я делаю это? Ради семьи — или ради себя?»

Самое главное — что Камилла доверяет ему.

Теперь наконец Воорта охватывает волна гнева. Перерождение.

Он начинает со лжи.

Глава 8

Военным преступникам, как и всем людям, нужен отпуск. Они устают от работы и жаждут расслабиться, сходить на музыкальное шоу на Бродвее, купить «Гейм бой» одиннадцатилетнему сыну, выпить «Маргариту», не тревожась о том, что какие-то экстремисты устроят взрыв в холле отеля, посетить выставку «Сокровища прерий» в Метрополитен-музее.

— Великолепная вечеринка, Тед, — говорит Толо Сундра, вглядываясь с кормы моторной яхты «Кандейс» в теплую, звездную ночь. — Мой кузен был прав.

Майор Сундра (известный в отдаленных районах Индонезии как Мясник из Кинабалу или Меч Дьявола) потягивает ледяной «Бомбейский сапфир», смакуя можжевеловый привкус джина, потом поворачивается и оценивающе смотрит на двух других гостей сегодняшнего круиза по манхэттенскому Уэст-Сайду. Это крепкий мужчина с густыми, коротко стриженными черными волосами и мягким, напевным голосом. На нем шикарный кремовый костюм, рубашка синяя, как Саргассово море, и веселенький галстук в малиновую полоску. «Кандейс» идет мимо Гарлема. Окна офисов и квартир залиты светом.

Ни Тед, ни Сундра не взяли с собой жен.

— Когда-нибудь мой народ сможет так же наслаждаться всеми преимуществами электроэнергии, как вы здесь. Они получат лучшее здравоохранение, диеты, лучшую жизнь! — замечает майор Сундра.

— Вы очень заботитесь о своем народе, — отзывается Тед Стоун, думая: «Трепло!»

Из своих обширных источников Тед знает, что — на данный момент — майор Сундра не самая главная цель расследования Брюссельской комиссии. Это фигура второго плана, а не герой газетных заголовков. Он широко известен лишь в узких кругах, но это не помешало ему за последние десять лет отхватить — по данным следователей — немалый кусок средств, выделенных ООН для строительства дорог на Борнео, также получить свой процент от перепродажи в Европе лекарств от СПИДа из США, урвать свое от незаконных поставок сигарет; а еще ходят слухи о банде, поставляющей мальчиков-подростков на Тайвань.

— Я люблю людей, забочусь о них, — скромно отвечает майор Сундра.

Если обвинения справедливы (что вполне вероятно) и если Сундра желает обосноваться в Нью-Йорке, его весьма уникальные проблемы надо решать легально, на территории США.

— Когда вырастешь, главное — найти свою нишу, — всегда говорил отец Теда.

Но сегодня его задача — привлечь друга и выяснить интересы; так что пора точно выяснить, каких именно людей любит майор Сундра, думает Тед, оглядываясь на стройную блондинку, склонившуюся над столом тикового дерева в каюте. В глубоком вырезе вечернего платья из черного бархата видна шелковистая кожа, ложбинка между грудей, когда девушка наклоняется, чтобы вдохнуть еще одну дорожку порошка. Ее услуги стоят тысячу долларов за ночь.

Четвертый пассажир — худой, сексуальный, рыжий — рассказывал Теду, что она никогда не употребляет наркотики. Ага, зато она залпом выпивает четвертую стопку лимонной «Столичной», запивая «Оушн спрей» со льдом. Это вам не уличная шлюха.

«Я тоже люблю людей», — мелькает у Теда шаловливая мысль.

Тед не любит платить за секс. Он предпочитает соблазнять не слишком умных женщин. Шлюха, когда время истекает, отправляется домой. Женщина, которую удалось очаровать, удовлетворяет мужчину столько, сколько ему хочется. Это он решает, когда и что. Не деньги. И не женщина.

— В любом случае, как я говорил, Австрия там, где… — начинает Тед, но тут раздается чириканье спутникового телефона.

— Никаких дел сегодня вечером, — весело вмешивается Сундра. — Сегодняшний вечер — для удовольствий. — Взмах рукой, держащей стакан, в сторону блондинки. — Может быть, завтра я смогу побывать у вас в офисе?

— Как вам будет удобно.

— В девять тридцать не слишком рано, сэр?

— В девять тридцать — идеально, сэр.

Он не сводит взгляда с блондинки. Та улыбается и стоит, слегка покачиваясь; все в ней говорит об опьянении, желании и безудержной страсти к саморазрушению, столь привлекательной для некоторых мужчин. Потом она поворачивается и уходит по застланной ковром лестнице вниз, к одной из прекрасно оборудованных кают. Из незаметных динамиков тихо льется мелодия Джонни Хартмана. В хрустальных вазах стоят живые тюльпаны. Бар забит: «Столи», «Бомбей», «Мейкерс Марк». Тед ведет «Кандейс» и наслаждается тем, как волны покачивают ее, намекая, что в напарниках у него великая сила. Он маневрирует по порту, чувствуя себя равным огромной силе земного притяжения.

«Без этого копа я чувствую себя в гораздо большей безопасности».

— Вы меня извините? — спрашивает он, берясь за телефон. Широкая, прямая спина Сундры удаляется по узкому коридору, ведущему к каютам и блондинке.

— Тед Стоун слушает.

— У меня хорошие новости и… хорошие новости. — Это шутка, но сухой голос Леона Бока не меняется, о чем бы он ни объявлял — о выигрыше в лотерею или о вспышке чумы. Кажется, единственное, что может оживить его, — это стильная обувь и высокая кухня. — Вы будете довольны, мистер Стоун.

Сердце Теда колотится все быстрее.

— Наверняка я буду знать через час.

— А вторая часть? Это насчет копа? Второго раза я не выдержу.

— Он по-прежнему планирует вернуться только через неделю. У нас есть доступ к системе бронирования авиабилетов, так что, если он передумает, мы узнаем. Если он пройдет таможню, мы узнаем. Если он воспользуется кредиткой, тоже узнаем, и в любом случае в ту секунду, когда он попытается начать с того места, где остановился…

— Так что, если он вернется рано, я в полном порядке.

— Поверьте мне, он сломался. Если бы он мог говорить, то умолял бы.

Тед чувствует себя довольным, удачливым, процветающим. Это настраивает на философский лад.

— История запятнана кровью.

— Вы в безопасности.

Но через час Леон звонит снова.

— Мне нужно еще время. — Его голос бесстрастен, но полон такой злобы, что мог бы пронзить землю, дерево, саму судьбу… он такой тихий, что едва различим в телефонных проводах, привыкших собирать молекулы звука в слова обычных человеческих существ.

— Сколько времени? — уныло спрашивает Тед.

— Терпение — добродетель нищих, — вздыхает Бок.

— Умеешь хранить секреты? — спрашивает папа.

Третьеклассник Конрад взволнованно отрывается от домашнего задания. Холодный ноябрьский вечер он проводит в Полис-плаза, 1 — в гостях у кузена Марка из ОСР, Отдела служебных расследований. Последние два часа Конрад то писал доклад об Олдосе Воорте, ночном дозорном, поймавшем первого серийного убийцу Нового Амстердама, то выпытывает у Марка, что даже полицейские иногда воруют деньги, работают на гангстеров, бьют подозреваемых и употребляют героин.

Тот день, когда Марк объявил, что они возбудили дело против копа, работающего под прикрытием в Инвуде, был и горьким, и радостным для ОСР.

— Пташка улетит, Конрад. Этого воробушка уволят, но под суд он не пойдет.

— Почему? — с недоумением спросил мальчик.

— Ведомственные интересы, что бы под этим ни подразумевалось.

— Почему ты называешь его воробьем?

— Гангстер, разговоры которого мы записали, назвал его маленькой птичкой с большим аппетитом.

Теперь, хватая куртку, Конрад спрашивает папу:

— Мы поедем на место преступления?

— Нет.

— В суд — послушать, как кто-то из Воортов дает показания?

— Не сегодня, — отвечает Большой Билл торжественно и серьезно, возбуждая у Конрада любопытство, как всегда, когда мальчика ждет полицейский урок.

— Ну намекни!

Вместо этого «бьюик-лесабр» везет их в Гарлем и дальше, через мост Джорджа Вашингтона, который Воорты-полицейские охраняли от нацистских диверсантов в 1940-е годы — после того, как войсковой транспорт «Нормандия» сгорел прямо у причала в порту.

— Все считали, что его потопили немцы, — говорит папа.

Они сворачивают на север по Пэлисейдс-паркуэй у Форт-Ли, где в 1952 году детективы Воорты — в составе оперативной группы трех штатов — провели несколько недель в номере отеля, нянчась с Альбертом Сицилиано из криминальной «семьи» Бамбара. Они играли с ним в шашки и первыми пробовали принесенные для него макароны. Они заслоняли его своими телами, каждый день различными маршрутами доставляя его в окружной суд.

— Конрад, что ты почувствовал, когда услышал о Воробье?

Мальчик повторяет слова кузена Марка:

— Он бросает тень на всю полицию.

— Дядя Вим считал, что ты слишком молод для сегодняшнего урока, но я ему сказал, — папа подмигивает, — что комиссар умеет хранить секреты. Я обучаю его и тебя. Таковы внутренние правила. О том, что происходит, не болтать — ни друзьям, ни учителям, ни даже приятелям в управлении.

Они заезжают на небольшую парковку перед церковью из серого камня возле Пэлисейдс, к югу от Уэст-Пойнта. Внизу Конрад видит широкий, спокойный Гудзон. Восходящая луна ярко освещает палую листву. Конрад узнает машины на стоянке. Дядя Вим здесь, дядя Брам тоже. Приехали сержант Марк из ОСР, инспектор Уиллис Воорт и кузен Дитер, только что окончивший Полицейскую академию. Еще мальчик видит «форд», принадлежащий лейтенанту Джейн Воорт из Бей-Риджа.

Конрад знает эту церковь. Он бывал здесь во время одного из традиционных семейных пикников. Когда-то здесь находился перевалочный пункт для контрабандного серебра, которое Воорты перевозили во время Войны за независимость: оно предназначалось Франции в уплату за оружие.

— У нас особенные отношения с этой церковью, — говорит папа. — Мы жертвуем деньги. Они разрешают нам устраивать здесь чрезвычайные собрания.

— Какие чрезвычайные собрания?

— Терпение, дружок.

В церкви все кажутся очень серьезными, говорят тихими голосами — и все в гражданской одежде. Очень необычно: собралось столько Воортов, и ни одного в форме, думает немного напуганный мальчик.

Напряжение нарастает. В церкви холодно. В дымоходе воет ветер, взметает золу в камине. Папа усаживает сына в резное кресло в коридоре, под портретом сурового священника с высоким кружевным воротничком. За спиной священника в ночном небе плывет крест, к которому прибит окровавленный Иисус.

— Ради Бога, Билл, — говорит Вим. — Ему всего восемь.

— Заканчивай домашнюю работу. Жди, пока мы выйдем.

Дверь с грохотом захлопывается.

Следующие сорок минут Конрад слышит приглушенный разговор — время от времени голоса повышаются, — но стены глушат звук, и разобрать удается всего несколько слов. «Наказание». «Воробей». «Позор». «Предатель». Четко доносится голос Вима:

— Этот гребаный подонок.

Когда они выходят, уже поздно. Вид у них далеко не радостный. Вим говорит мальчику:

— Когда-нибудь и ты окажешься здесь.

Потом папа ведет его обедать и за чизбургерами говорит:

— Мне бесконечно интересно твое мнение. Что-нибудь понял?

Конрад поливает бутерброд кетчупом, откусывает немного, хмурится.

— По одному человеку от каждой ветви семьи. Один из Бронкса. Один из Куинса. Похоже на то, что я слышал о конгрессе.

— Иногда ты меня пугаешь. — По тону Билла мальчик понимает, что ему только что сделали комплимент. — Но мы не устанавливаем правила. Мы просто решаем проблемы.

— Служебное положение значения не имеет. Куинс послал сержанта, а от Бронкса был капитан.

— Это тоже напоминает конгресс. Но больше это похоже на индейский племенной совет, откуда твои предки и взяли идею. Никто не обязан делать то, что мы говорим. Мы сообщаем новости.

Папа ждет большего, но Конрад очень не любит ошибаться.

Билл подбадривает сына улыбкой.

— Отгадай.

— Мне кажется, Марк рассказывал вам о том бесчестном полицейском, Воробье. Наверное, вы говорили о том, чтобы с ним что-то сделать.

— А нам-то зачем напрягаться, босс?

— Потому что это плохой полицейский?

Билл пожимает плечами:

— На свете тысячи копов. Мы не объявляем сбор всякий раз, когда кто-то из них делает что-то плохое.

Конрад жует картошку-фри.

— Этот Воробей причинил вред кому-то из Воортов?

— Теплее.

И внезапно мальчик понимает. Испуганный, расстроенный, понявший самое главное в этом уроке, он ахает:

— Воробей тоже Воорт!

— Это твой кузен Аль. Управление может отмахнуться от этого, но не мы, — говорит папа. — Помнишь, Марк говорил, что все, чем занимается ОСР, — секрет? Он рисковал карьерой, рассказав нам об Але. Но теперь и мы знаем то, что знает окружной прокурор, что знает комиссар, что никогда не узнают газеты… по крайней мере не от нас.

— А что Аль сделал?

— Для твоего урока это не важно.

— Вы накажете его?

— Не так, как ты думаешь. Он изгнан. Никаких приглашений. Никакой поддержки, работы, помощи. Собрание заботится о семье, Конрад. Кузен Марк был обязан рассказать нам и управлению, что произошло. А уж мы-то обязаны поступить с Алем по-честному, если управление испортит дело.

— А что, если кто-то из семьи любит Аля и все равно будет ему помогать?

— Это их дело. Обычно такого не случается.

— Ты это имел в виду, когда сказал, что есть политика управления и есть политика семьи?

— Есть старая поговорка: «В эпоху испытаний главное — семья».

Таможенник в Мехико хмурится, переводя взгляд с лица Воорта на паспорт и обратно. Стюард звонит по сотовому телефону сразу же после того, как показывает Воорту его место.

— Время полета до Нью-Йорка приблизительно семь часов. Мы надеемся на спокойное путешествие.

«За билеты «Аэромехико» я платил наличными. И по-прежнему числюсь в системе бронирования «Америкэн эрлайнз» на полет из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк на следующей неделе. Если кто-то будет проверять по компьютеру, они подумают, что я все еще в Аргентине».

Стюардессы начинают подавать завтрак; самолет потряхивает. Женщина, сидящая рядом с Воортом, нервно хватает его за руку. До этого привлекательная брюнетка — не Камилла — сидела, уткнувшись в «Нью-Йорк таймс».

Сердце колотится так, словно самолет уже приземлился, словно сказанная Камилле полуправда уже перенесла его домой.

«Они приставили мне пистолет к голове. Знали семейные привычки. И сказали, что проникли в полицейский компьютер».

Самолет дрожит, удерживая высоту, и солнце за окном кажется глазом, пристально глядящим сквозь оргстекло. Мыслями Воорт снова в отеле, снова слышит, как трещат дрова в камине. Взлетают светящиеся искры — и угасают, как светлячки на стальной решетке.

«У меня нет возможности узнать, заплатили ли они кому-то в управлении или взломали компьютер. Да и вообще, сказали ли они правду.

Но мне кажется, они собираются сделать что-то плохое в ближайшие несколько дней».

Камилла ужасно испугалась за него, и от этого было еще хуже. Но Воорт просто не мог рассказать ей о мужчине, улегшемся на него сверху, о кисло-сладком ощущении, оставшемся в душе, о поцелуе, о крайнем унижении. Внутри поднимался гнев.

— Ты сошел с ума? — ахнула Камилла, когда Воорт добрался до того, что понял на утесе. — Ты хочешь, чтобы я осталась здесь?

«Мне надо найти их».

— Всего на несколько дней. Я буду звонить. Подключу знакомства. Найму для тебя частную охрану.

— Охрану для меня? Я могу позвонить приятелям из Эн-би-си, найти их местного представителя и позаботиться о своей безопасности. Проблема не в безопасности, милый друг. Проблема в том, что ты изображаешь Джона Уэйна.[107]

— Ты — следователь, — спокойно ответил Воорт, намекая на целый ряд аргументов. — И ты решила выйти за копа. Я говорил тебе. Если мы вернемся вместе, им будет легче узнать, что я дома.

— А как же вся остальная семья? Или ты собираешься выслать из страны еще и две сотни Воортов?

— Я же говорил тебе, что собираюсь предпринять на этот счет.

Он попытался успокоить ее. Снова объяснил свой план, словно это действительно могло сработать. И добавил, заранее зная, что ничего подобного не сделает:

— Если ты не согласишься, я пойму. И никуда не поеду. Мы просто останемся здесь.

— Просто закончим наш веселенький отпуск, да? Так нечестно, и ты это знаешь! — почти кричит Камилла. — Ты не спал. Не прикасался ко мне. Ты в другом мире. Если ты ничего с этим не сделаешь, то сгоришь, а виновата буду я. Ненавижу мужчин! Лучше стану монашкой.

Самолет болтает все сильнее; Воорт вспоминает, как уговаривал ее, просил о доверии, твердил: «Верь мне, пожалуйста, верь мне».

— Ты мне не доверяешь? — спросил он.

— Воорт, — ответила Камилла, — если ты солгал, если ты не будешь отмечаться каждые несколько часов, если не будешь использовать мои находки из Интернета, я прилечу домой следующим же самолетом.

— Согласен. Хейзел творит чудеса, не покидая кабинета. Колдуй здесь. В деле Най ты сработала великолепно.

Вот тут она пошла на уступки и даже попыталась пошутить:

— Помнишь старые школьные сочинения? «Как я провел лето?» Видела бы меня сегодня миссис О'Тул!

— Собираетесь устроить прием? — спрашивает Воорта соседка.

Он поворачивается. Большие голубые глаза; тонкие, темные брови изящно выщипаны. Губы полные и блестящие. Воорт чувствует аромат «Шанель».

— Ненавижу летать, — говорит она. — Разговоры меня успокаивают. Я вижу, вы составляете список. Я всегда так делаю перед праздником.

Небрежно нацарапанный список начинается с имени «Озава» и заканчивается Тедом Стоуном.

— Празднуем день рождения, — отвечает Воорт. Но это имена людей, которых он никогда не хотел бы собрать в одном доме, тем более в одной комнате. Линдон Чайлд — шантажист, пославший Воорту письмо со словами: «Из-за тебя меня не освободили досрочно». Джули Твен отравила мужа. «Думаешь, ты в безопасности потому, что ты детектив?» — прошипела она, когда ее уводили из зала суда. Тед Стоун — юрист, представляющий консорциум по поиску кладов, который, возможно, имеет какое-то отношение к утопленнику и смерти братьев Макгриви. Рекламный агент Болдуин Бреннан, рыдавший, когда Воорт и Микки арестовали его за изнасилование пятнадцатилетней девочки.

— Я боюсь! В тюрьме меня изнасилуют, — стонал он.

— Привыкнешь, — ответил Микки.

«Этот список займет Камиллу на несколько дней. И сведения об этих людях мне по-настоящему помогут».

Самолет уже над Пенсильванией. Соседка снова уткнулась в газету. Список Воорта становится все длиннее. Имена подозреваемых, источников информации. Мужчины и женщины, которых он арестовал. Люди, которые избежали наказания, но все равно остались недовольны.

«Сомневаюсь, что тут дело в недовольстве. При чем тут недовольство и мой отъезд на две недели?»

— Как защититься? — спрашивает соседка.

Воорт резко оборачивается. Она показывает на заголовок в «Таймс» — статья о последних зверствах на Ближнем Востоке.

— Террористы, — говорит женщина. — Похоже, мы не можем остановить их. Нельзя защитить всех. Непонятно даже, с чего начинать.

— С выяснения, кто они.

«Они не сказали, от какого именно дела я должен отказаться, значит, им, наверное, наплевать, займусь ли я им снова. Почему?»

Соседка продолжает говорить:

— Уверена, вас я тоже напугала. Когда мне приходится лететь, муж всегда говорит мне: «Прими валиум, Ясмина. Заткнись и спи».

У незнакомца, который смотрит на Воорта из зеркала в уборной, кудрявые темные волосы, аккуратные усики и круглые очки в проволочной оправе. Вкладыши под пятки увеличивают рост. Защечные вкладыши делают лицо круглее.

«Это подозреваемые должны прибегать к маскировке. Не я».

— Мы приземлимся через сорок минут, — радостно объявляет капитан. — Опережаем расписание. Прекрасный сюрприз для всех, кто вас встречает.

Самолет вырывается из низких облаков. Внизу, пропитанный насквозь грязным химическим туманом, сверкает мегаполис, подобный доисторическому океану, заполненному бестолковыми, тычущимися на ощупь обитателями. Частицы светящегося планктона.

Шасси аэробуса касается взлетно-посадочной полосы. Воорт слышит визг тормозов, старающихся остановить несущееся на полной скорости судно.

«Я буду лгать семье, если, конечно, смогу хотя бы выбраться из аэропорта.

А не солгал ли я и самому себе?»

Рейс 347 компании «Аэромехико» останавливается у выхода «4А» в аэропорту Ньюарка — не в аэропорту Кеннеди, откуда Воорт улетал. Он ждет, пока самолет опустеет, потом выходит в зону прилета. Седой капитан полиции из управления аэропорта стоит, прислонившись к стене.

— Это ты? — спрашивает кузен Эллис Воорт. — Скажи что-нибудь, чтобы я знал, что это действительно ты.

— Воровал в последнее время «Сникерсы»?

— Объяснишь мне, Джеймс Бонд, какого черта тут творится? Где Камилла?

— С таможней у меня все в порядке?

— Штамп тебе поставят на площадке перед ангаром. Я сказал им, что ты работаешь под прикрытием. Поклялся, что ты не везешь наркотики.

— Аспирин считается?

— Почему здесь нет Микки? Почему ты позвонил мне?

— Эллис, даже ребенком ты хорошо умел хранить секреты. Отец чуть не убил тебя за те украденные «Сникерсы», но ты меня не выдал. Пошли.

Нью-джерсийское платное шоссе выводит их на Пэлисейдс-паркуэй, и вот они едут той самой дорогой, по которой Воорт ехал с отцом двадцать пять лет назад. Они останавливаются у церкви из серого камня. Современные машины меньше. Воорт помнит, какими высокими казались резные кресла: тогда его ноги не доставали до пола. А стол, за которым заседал совет, был на уровне глаз. Теперь он достает до бедер.

Только суровый священник на картине совершенно не изменился.

«Папа, я скажу им то, что им надо знать. Все им знать не нужно».

Еле слышный голос в голове отвечает:

— Гнев может придать тебе проницательности, дружок. А может и завести слишком далеко.

Воорт тяжело выдыхает. Мысленно отталкивает отца. На самом деле, убеждает он себя, это говорил не папа. Это говорило чувство вины.

Со своего места во главе стола он оглядывает нынешний совет. Его совет. Вим по-прежнему здесь, но теперь здесь и кузен Мэтт — от представителей семьи штатских профессий. Здесь же стройная Спрус Воорт из Флашинг-Медоуса рядом с дядей Вимом и лейтенантом Маргарет Воорт из 68-го участка в Бей-Ридж. То, что Конрад вернулся из Аргентины раньше намеченного, подчеркивает для них важность собрания.

Воорт начинает:

— Семье угрожали. Вам. Вашим детям. Вашим женам или мужьям. Всем.

Семейные правила запрещают перебивать. Каждый должен высказаться до конца. Задавать вопросы или спорить можно, когда оратор закончит.

Воорт повторяет ту версию, которую рассказал Камилле: ему угрожали пистолетом. Он видит гнев на лицах, но не уверен, какой будет реакция в конце.

Воорт заканчивает, и первым отвечает Вим — самый крупный из них, седой медведь. От него можно ожидать поддержки.

— Тебе следовало рассказать нам сразу, — резко говорит он.

— Благодаря моему отъезду угрозы не было, дядя. Только если бы я оставался.

— Или вернулся слишком рано, — возражает Спрус.

— Конрад, здесь не тебе было решать, — говорит Эллис.

— Игла? Кто, черт побери, пользуется иглами? — рычит дядя Вим. — Они обошлись с тобой как с животным. Иглами стреляют в собак.

Мэтт бледен как смерть.

— Они знали, что Рейчел оставляет окно открытым? Простите.

Мэтт выходит, сжимая в руке сотовый телефон. Воорт в общих чертах описывает, что он хочет сделать, не вдаваясь в детали.

— Ты будешь изображать наживку, — задумчиво говорит Вим.

— Наживку съедают. Я предпочитаю называть это приманкой.

— Но ты бросишь все, если мы попросим, да? — спрашивает Спрус, глядя ему в глаза. Воорту кажется, что в комнате становится жарко.

— Не уверен, что это хорошая идея, — говорит он.

— Обещай, что ты бросишь, если мы скажем!

В разгар спора возвращается Мэтт.

— Дай им то, что они хотят. Это всего на неделю.

— Если им сойдет с рук один раз, это случится снова!

— У тебя нет детей, Брам!

— Мы обеспечим всем охрану, — говорит Вим. — Составим график. Возьмите себя в руки. Мы выясним, кто это, раньше, чем они даже узнают, что мы в курсе. Мы поддержим Конрада.

— Мне плевать, что вы решите. Я, черт побери, хочу, чтобы перед моим домом стояла машина двадцать четыре часа в сутки, — говорит Мэтт.

— Подожди, подожди. Тут все непросто.

— Все важное непросто. Давайте тогда голосовать!

Решение принято. «Остановись. Садись в самолет. Возвращайся за границу и отдыхай дальше. Не подвергай нас опасности. Прости».

Счет шесть — пять, но это все равно что одиннадцать — ноль.

У Воорта кружится голова. Его тошнит. Все не так, как должно быть. В одну секунду родственники словно становятся меньше. Они не могут контролировать, что он делает, но Воорту нужно одобрение. Он никогда не шел против решения. Надо попробовать еще раз.

— Тогда на заправке я испугался, — слышит Воорт собственный голос. — В жизни не думал, что могу так бояться.

У него болит горло, болит спина, в затылке стучит. Собственный голос кажется неестественным и бесплотным, словно слова идут прямо из мозга, минуя губы.

— Был момент, когда я согласился бы на что угодно. Вы понимаете, о чем я говорю? Настолько слаб я был.

Молчание.

— Иисусе, — вздыхает Эллис.

— То, что произошло, было ужасно, но не стоит усложнять, — качает головой Спрус. — Не смешивай свои личные проблемы с семейными. Ты не можешь подвергать риску нас всех из-за того, что тебя унизили. Это не наша проблема.

Вим говорит мягко:

— Любой, находящийся в этой комнате, испугался бы. Это не имеет отношения к тебе как к мужчине или копу.

— Сходи к врачу, — предлагает Спрус.

— Может, они блефовали, — говорит Эллис.

— А может, они чокнутые отморозки и сделают то, что говорят.

Они снова голосуют. Снова шесть против пяти.

— Прости, — говорит Мэтт. — Брось это дело. Вот потом вернешься — и расследуй все, что хочешь.

— Потом, — отвечает Воорт, — может быть слишком поздно.

— Для долга? Или слишком поздно для мести? — спрашивает Спрус.

У Мэтта совершенно убитый вид. До сих пор они с Воортом были практически лучшими друзьями.

— Послушай, если с кем-то из детей что-то случится, как ты справишься с этим? Сейчас смелость — бросить все это. Эти ребята держат нас за яйца.

— Подходящее выражение, — замечает Воорт.

— Я бы поддержал тебя в чем угодно другом.

— А я бы научил своих детей драться, Мэтт.

— Нет, ты бы позволил пристрелить себя, чтобы защитить их.

— Давай-ка найдем ближайший бар, — в отчаянии просит Воорт Эллиса.

Спрус говорит:

— Пойдешь против решения — и ты покойник, кузен. Добьешься успеха — и, если тебе повезет, мы, может быть, забудем, что были против тебя. Потерпишь неудачу — и, в лучшем случае, лишишься семьи, как кузен Аль. Никто из нас даже не знал, когда этот старый козел умер.

Выходя, Воорт вспоминает одну из старых присказок отца.

«Разделенная семья гибнет вместе», — говаривал Билл.

— Они согласились? — спрашивает Камилла по спутниковой линии связи тридцать минут спустя.

— Конечно.

— Даже Мэтт?

— Особенно он, — отвечает Воорт, поднимая второй стакан «Лафройг», глядя, как Эллис уходит в уборную — возможно, чтобы позвонить остальным и доложить, собирается Воорт подчиниться общему решению или нет. — Расскажи мне, что ты нашла, Камилла.

— Мне повезло. Помогает моя прежняя команда. Я сказала им, что из этого можно раскрутить историю, из которой получится хорошая передача, так что они загорелись. Никто из твоего списка не выходил недавно из тюрьмы. Никто не освобождался условно-досрочно. Никаких процессов не планируется. В новостях нет ничего нового ни об одном из твоих дел. Ничего особенного о Колине Минсе.

— Тогда у нас несколько дней на то, чтобы выбрать одно направление, сосредоточиться на нем и надеяться, что мы правы.

— Ну, у того, кто напал на тебя, есть средства, а ведь ни в одном из твоих официальных дел не были замешаны представители высшего класса. Разве что Озава, и то с натяжкой. И те люди добрались до тебя, когда ты занялся этим делом.

— Узнать, что я занимаюсь делом Озавы, можно было из газет или в управлении. Хм-м-м… У консорциума по поиску сокровищ вполне могут быть деньги.

— Я тоже подумала об этом. Как ты просил, связалась по электронной почте с Микки. Он занимался твоими обычными делами — не кладами, и, по его словам, все вроде бы прекрасно. И кстати говоря, он продолжил дело Озавы, и ему никто не угрожал. Как ты хотел, я не сказала ему, что происходит.

Воорт на мгновение задумывается.

— Спроси своих приятелей из Эн-би-си о том юристе, Теде Стоуне. Дела. Клиенты. Репутация. Новости. Он — единственная связь с консорциумом.

— Будь осторожен.

На этом разговор заканчивается.

По комнате вдруг словно проносится теплый ветерок, и Воорт поднимает голову, охваченный весьма необычным, но мощным ощущением присутствия отца. Даже чувствует запах лосьона после бритья «Олд спайс».

Воорт никогда не подвергал сомнению реальность таких посещений. И надеется, что и теперь все реально. Голос в голове звучит совершенно отчетливо.

— Я горжусь тобой, сын. Ты рассказал семье все, что им надо знать, чтобы защитить себя. Но когда ты собираешься рассказать правду невесте?

— Я мог бы все бросить, папа.

— Ты знал, что ни за что не добьешься единогласного решения, так что шесть к пяти или десять к одному — какая разница? А еще, дружок, ты проглядел улику.

— Какую?

— Она была у тебя под носом все пять дней.

Сердце Воорта начинает биться быстрее.

— Это означает, что ты бы продолжал даже после голосования?

— Всего раз или два в жизни человека, — произносит призрачный голос, — случается что-то по-настоящему важное. То, как ты справишься с этим, на всю жизнь определяет, кто ты есть.

— Они что-то затевают…

— Хотел бы я, чтобы мы знали, идет речь о человеческих жизнях или только о деньгах.

— Если пострадает кто-то из детей…

Призрак словно приближается, и на долю секунды Воорт ощущает прикосновение к правой руке — так когда-то держал его папа во время прогулок. Ему хочется плакать.

Голос произносит:

— Я не завидую тебе. В новые времена последствия кажутся тяжелее. Но целью всех уроков, Конрад, было научить тебя, что добро против добра — это всегда нелегко. Ты предупредил Воортов. Они примут меры предосторожности.

— Папа, а ты когда-нибудь решал признать кого-то виновным заранее?

— Ты был ребенком. О таком с детьми не говорят, даже с одаренными.

— Я хочу размазать их.

— Месть влечет новую месть.

Призрак исчезает. Музыка становится громче, а через открытую дверь по бару проносится порыв ветра, словно папа, потратив слишком много сил на возможность поговорить, вышел, как живой человек. Наверное, даже столетний старик может скучать по отцу.

Воорт достает телефон. Набирает номер по памяти. Он принял решение.

— Кон! — изумленно восклицает Микки. — Слушай, приятель, я абсолютно трезв. Ни капли с тех пор, как ты уехал. Ты вернулся? Что стряслось? Скажи мне, что нужно.

Глава 9

— Если мы разбудим генеральшу среди ночи, это весьма поможет нашей карьере, — говорит Микки полтора часа спустя.

— Мне в любом случае понадобится ее одобрение, так что можно начать и сейчас.

Выбравшись из «БМВ» Микки (машина продается), они идут по узкой, выложенной плитками дорожке к одноэтажному коттеджу в Форест-Хиллз, Куинс. С аккуратным газоном и дощатой оградой, он похож на тысячи других домов полицейских, в которых бывал Воорт. Ночь теплая. Свет на крыльце загорается через три минуты после того, как Воорт позвонил в дверь.

— Надеюсь, вы пришли с очень интересными вестями. — С этими словами Эва Рамирес, первая в Нью-Йорке женщина — главный детектив, открывает дверь.

Будучи одним из пяти главных «супершефов» управления, Эва считается претендентом на должность комиссара, если Уоррен Азиз уйдет. Миниатюрная, привлекательная, упрямая, она поднималась по служебной лестнице, в течение восемнадцати лет украшая свой послужной список наградами. На работе она предпочитает темный деловой костюм (юбка-пиджак), но сейчас на ней розовый махровый халат, из-под которого виднеется оборка ночной рубашки. Медно-красные волосы, на службе собранные в высокую прическу, сейчас падают почти до плеч. Зеленые глаза, которые копы видят обычно через контактные линзы, сердито смотрят из-под очков в розовой оправе. Она разведена и живет одна.

Шлепанцы с кроличьими ушками — абсолютно не полицейского вида.

Даже Микки, обычно недолюбливающий начальство, высоко ценит Эву. Она славится тем, что всегда поддерживает попавших в переплет подчиненных.

— Афера на шестьсот миллионов долларов, — говорит Воорт. — Три убийства. Угрозы в адрес дюжины офицеров. Ради этого стоило тебя будить?

— Если окажется, что все так и есть на самом деле.

Это дом копа, думает Воорт, идя за ней на кухню. Деревянные панели. Масса керамических безделушек: козлики, овечки и играющие на флейтах пастушки в кожаных жилетах. Множество фотографий в рамках запечатлели продвижение Эвы по службе: от курсанта до лейтенанта уголовной полиции. На паре снимков присутствует ее бывший муж. По слухам, он все еще полицейский — и пьяница.

— Я жду. — Эва тем временем ставит на газовую плиту чайник, потом достает три фарфоровые кружки.

Воорт пересказывает вариант с пистолетом, а не с изнасилованием. Эва слушает, и лицо ее делается жестким, сердитым, задумчивым, подозрительным.

— Тебе пригрозили, и ты просто уехал, — произносит она, дослушав до конца.

— Я считал, что для моей семьи будет безопаснее, если сначала покажется, что я сдался.

— Ты даже не сказал Сантини? — Это о новом лейтенанте Воорта.

— По их словам, шеф, у них есть внутренний источник.

— Доказательства?

— Мне не хотелось проверять.

Эва кладет в кружки пакетики чая.

— Ты считаешь, что это Сантини? — недоверчиво спрашивает она.

— Мне надо было предупредить семью, прежде чем принимать другие меры.

— И они согласились, чтобы ты продолжал! — восхищается Эва. Ей уже приходилось работать с Воортом, и он ей нравится.

— На самом деле они бы предпочли, чтобы я все бросил.

Эва снимает с плиты шипящий чайник.

— С такой семьей тебе придется непросто. Чего ты хочешь от меня?

— «Пэ и пэ». — Воорт не поддерживает разговор о семье, словно от этого проблема исчезнет.

В глазах Эвы мелькает удивление, потом она задумчиво кивает. «Пэ и пэ» означает «приют и пакет». Этот термин появился в 1960-е годы и означает обеспечение свидетелей, важных информантов и работающих под прикрытием копов временным жильем и документами. «Пакет» — это готовые к использованию паспорт, водительское удостоверение, номер социального страхования, кредитные карточки.

Просто добавь фотографии.

«Приют» — квартира, конфискованная или позаимствованная в счет судебных издержек для нужд Полицейского управления Нью-Йорка — аналогично тому, как ФБР реквизирует машины торговцев наркотиками. Такие квартиры часто оборудованы скрытыми видеокамерами, микрофонами и датчиками движения. Используют их один раз, после чего продают или возвращают.

Воорт знает, что, если Эва даст санкцию, через час пойдут в ход договоренности с телефонными и энергетическими компаниями, бюро регистрации избирателей, автомобильным бюро и почтой, чтобы дать жизнь новой личности. Но никто, кроме Воорта, Эвы и Микки, не будет знать, для кого эта новая личность создана. Каждую минуту в работе находятся два или три «Пэ и пэ».

Документы бывают на все случаи жизни. Работающие под прикрытием копы становились и членами профсоюза могильщиков, и отстраненными от работы анестезиологами, и сотрудниками подпольных тотализаторов, и наследниками миллионеров.

— Ты хочешь стать другим детективом? — спрашивает Эва.

— Мне нужны полномочия для расследования. Я полагаю, у нас всего насколько дней, чтобы выяснить, что происходит.

Эва кивает:

— Значит, мы введем твое новое удостоверение в нашу систему — на тот случай, если у твоих приятелей есть доступ.

— Мы же отслеживаем доступ, — говорит Микки.

— А если мы провороним их? Или они все равно доберутся до тебя?

— По крайней мере моя семья в безопасности, — говорит Воорт. — Они пойдут по ложному следу. Если все это не было блефом. А если было — с семьей по-любому ничего не грозит.

Эва перестает расхаживать по кухне; шлепанцы-кролики словно вгрызаются в грубый ворс ковра. На кухне пахнет ромашковым чаем, но пар от кружки Воорта больше не поднимается.

— Я хотела бы организовать защиту для твоей семьи, — говорит Эва. Воорт знает, что она ограничена дефицитом бюджета, нехваткой сотрудников, что на этой неделе понадобится выделить дополнительные силы для ООН, для серии дополнительных игр Национальной бейсбольной лиги и для Открытого чемпионата США по теннису. Отвлечение постоянного личного состава для антитеррористических мероприятий еще больше урезает возможности Эвы.

— Я ценю это, шеф.

— Посмотрим, получится ли немного усилить патрули в их районах. Составь мне список.

— Уже написал.

— Сделай так, чтобы они звонили в участки, если им хотя бы покажется, что происходит что-то не то. Воорт, ты будешь один.

— А я что, невидимка? — протестует Микки.

— Ты, — отвечает Эва, — очень близко подошел к отстранению от работы. Думаешь, эти фальшивые рапорты хоть кого-то обманули?

Бывший морпех Микки краснеет.

— С этим покончено, шеф.

— Докладывай мне напрямую, Воорт. Если найдешь этих типов, держи себя в руках.

— Я славлюсь самообладанием.

— Как по-твоему, почему они просто не убили тебя в той уборной?

— Это инициировало бы дальнейшее расследование. Они решили, что могут запугать меня.

И ведь у них получилось.

— Они были уверены, что до возвращения Кона все закончат, — говорит Микки. — Либо не будет доказательств, либо им станет наплевать. Они исчезнут.

— Ты действительно веришь, что на дне Ист-Ривер может лежать клад в шестьсот миллионов долларов? — В голосе Эвы звучит настоящее любопытство, а перед глазами, похоже, появляются из воды груды дукатов, драгоценных камней и запертых сундуков.

Воорт говорит медленно, словно проверяя логичность своих аргументов:

— Отец, бывало, говорил, что у сложных задач обычно простые решения. Знаю только, что перед нападением самое важное дело было связано с «Гусаром». Дело на шестьсот миллионов долларов. А еще утопленник в Куинсе, зациклившийся на этом корабле, а еще целых два буксирщика погибли, а перед этим они получили за что-то деньги и работали возле Адских Врат. Напали на меня в тот же день, когда я узнал об этом.

— Отправляйся на реку, — говорит Эва. — Проверь эту компанию, если они еще там.

Воорт продолжает:

— Я все время думаю об этом деле. Это кажется самым вероятным. Шеф, никакие представители властей не присматривают за ныряльщиками, поэтому, если они тайно найдут клад, им не придется расплачиваться с инвесторами. Не придется делиться с государством. Им плевать, что потом я вернусь, потому что они уже отхватят состояние, которого никто никогда не хватится.

— Шестьсот миллионов, — вздыхает Микки. — Свободные от налогов.

— Не заводись, — обрывает Воорт.

Через полчаса Воорт и Микки едут по Лонг-Айлендской скоростной автостраде, направляясь к дому Микки в Рослине. Домой на Тринадцатую улицу Воорту никак нельзя. По словам Эвы, новые документы будут готовы только завтра.

— Мой дом выставлен на продажу. — Голос Микки абсолютно спокоен. — Все до пенни пойдет «Ситибанку». И Дяде Сэму.

— Значит, ты рассказал Сил, что произошло. Хорошо.

— Ты был прав. Я дурак, и она жутко разозлилась, но, если признаться во всем, становится легче.

«Я не могу рассказать Камилле. Еще нет. Может быть, никогда не смогу».

Воорт, нахмурившись, смотрит в зеркало заднего вида.

Микки вздыхает:

— Если бы я не опоздал в тот вечер…

— Забудь.

— Будь я там, ничего бы не произошло.

— Они прихватили бы еще и тебя, — возражает Воорт — просто чтобы что-то сказать, а сам наклоняется ближе к зеркалу, поправляя воротник рубашки, чтобы лучше видеть.

— Что ты делаешь?

— Папа сказал, что это очевидно. Еще один элемент в мозаике, который я не смог заметить.

— Папа? Ты имеешь в виду твоего покойного отца? Послушай моего совета. Выспись, — говорит Микки. Они подъезжают к повороту на Рослин. — Сколько ты на ногах — часов двадцать?

— Мне нужна машина. Тебе лучше выйти за пару кварталов от дома.

— Эва велела быть рядом с тобой.

— С каких это пор ты слушаешь Эву? — поднимает брови Воорт. — И в любом случае, мне лучше держаться подальше отсюда. Что, если они наблюдают? Подумай о Сил.

Воорт помнит квартал — в фешенебельном районе Бруклин-Хайтс, выходящем на Променад и Ист-Ривер. Он высаживал здесь Тину, когда они встречались в последний раз, но отказался от приглашения зайти. Многоквартирные дома содержатся в порядке. Вдоль улиц посажены деревья. Припаркованные машины выглядят новее и ухоженнее, чем на большинстве улиц города.

Охранник в вестибюле подает Воорту внутренний телефон — после того, как видит значок. Тина сонно отвечает на пятом гудке.

— Когда я предлагала заходить в любое время, я имела в виду до двух ночи. Видимо, что-то важное. Дай мне пять минут. Я открою лифт. Он открывается прямо в квартиру.

Дверь открывается, и Тина хохочет, увидев парик.

— Блондином ты мне нравишься больше.

— Голова чешется, — отвечает Воорт, стягивая парик.

Она босиком; голубые велюровые брюки и трикотажная куртка с капюшоном соблазнительно облегают высокую, худощавую фигуру. Молния расстегнута, приоткрывая маленькую ложбинку. Пахнет ладаном, мылом, детской присыпкой. Разлапистые ветки пальмы в горшке почти достают до высокого потолка, на светлых стенах множество увеличенных фотографий Восточной Африки — с оригиналов Питера Бирда. Женщины племени масаи с кольцами на шеях. Львы на рассвете.

— Ты кажешься выше, Воорт. Вкладыши в ботинках? Я считала, ты гораздо увереннее в себе.

У нее за плечом он мельком замечает волшебное зрелище: подсвеченный Бруклинский мост и Ист-Сайд на Манхэттене. Окна во всю стену обрамляют картину: морской порт у Саут-стрит и ночное движение на реке. Здание на Полис-плаза, 1 светится, словно само генерирует электричество из трудолюбия сотрудников.

Воорт всегда считал, что из Бруклина открываются лучшие виды на Нью-Йорк.

— Я не хотела обидеть, — говорит Тина.

По-прежнему босая, она ведет гостя по блестящим половицам в жилую часть квартиры — квадрат, образованный диванами, стоящими друг против друга возле кофейного столика. Тина идет на цыпочках, чтобы казалось, что на самом деле на ней туфли на высоких каблуках. Кухня смежная с застекленной спальней. Там Воорт видит тускло освещенную двуспальную кровать, измятое одеяло, груду пурпурных атласных подушек на той стороне, где она спала.

Тело выдает невероятную реакцию.

Впервые после нападения у Воорта эрекция.

— Тина, помнишь следы пальцев на утопленнике?

— Фотографии у меня в кабинете.

— На меня тоже напали — на следующий день.

Улыбка Тины гаснет.

— Эти ребята были профессионалами. Думаю, мои синяки похожи на его, но я не уверен.

— Снимай рубашку, — командует она.

Диваны обиты темной кожей. Для окраски восточных ковров использовались натуральные красители — синий, зеленый, оранжево-красный. Воорт видит свое отражение в окне, наложенное поверх огней моста. Рубашка снята. В воздухе словно разлили какой-то аромат. Воорт ничего не может поделать с тем, как тело реагирует на прикосновения длинных пальцев Тины к отметинам на шее и груди.

— Повернись, — просит она.

Мягкие руки пробуждают нервные окончания. Во рту все пересохло. В голове стучит, но не от боли. Воорт мучительно сознает близость стройного тела за спиной. Слияние двух стихий вызовет взрыв.

«Я и не думал, что у меня сможет встать снова — или по крайней мере так быстро».

— Да, захват использовался такой же, — замечает Тина. — Это совершенно очевидно.

— Профессионалы.

— Я могу измерить расстояние между синяками, — говорит она. Синяки поблекли от первоначального лилового оттенка до зеленовато-желтого. — У меня где-то здесь есть циркуль. Можно получить примерное представление о длине пальцев, размере руки. Тебе сильно досталось?

— Нет. — У Воорта перехватывает дыхание.

— Где-нибудь еще?

Есть еще синяки на бедрах и лодыжках, но Воорт говорит:

— Ты можешь составить представление по тому, что видишь.

— Как хочешь, но эти синяки являются уликами. У меня есть «Полароид». Есть циркуль. Если бы я могла сравнить характер повреждений у обеих жертв, это помогло бы тебе в суде.

Воорт снимает брюки.

Ее лицо рядом, черные глаза закрыты. Губы оказываются совсем близко, когда Тина наклоняется с циркулем в руке.

— Это, наверное, было страшно больно.

— Видела бы ты этих парней.

— Надеюсь, увижу. На первых полосах газет, когда ты их арестуешь.

Воорт с трудом сдерживает желание. Он не может понять, почему никак не реагировал на Камиллу, а теперь кровь стучит в ушах с такой силой, что трудно думать.

«Или именно это я и хотел узнать?»

— Можешь прикрыть свои прекрасные ноги. — Тина словно отстраняется от него, даже не двинувшись. — Где невеста?

— В Аргентине.

Она поднимает брови.

— У тебя усталый вид.

— Прилетел сегодня.

— Диван раскладывается. Я достану одеяло.

Воорт знает, что должен уйти, но вместо этого садится.

— Прости, пижамы для тебя нет.

Что-то в этой квартире создает ощущение безопасности, и от этого наваливается смертельная усталость.

— Спасибо, Тина.

Она целует его в щеку. Теплые губы не спешат отрываться от него. В квартире витают пряные ароматы, которых он раньше не замечал. Запахи мешаются друг с другом.

— Спокойной ночи, Воорт, — говорит Тина и выключает свет, впуская в комнату городское зарево. За окном машины скользят по мосту, в небе подмигивает самолет. До ее спальни тридцать футов. Красивая женщина может творить чудеса. Может отогнать опасность. Может стереть проблемы. Может на время зачеркнуть историю и скрыть все на свете, кроме желания.

— Нужно что-нибудь еще, Воорт?

На самом деле ее слова означают: «Начинать тебе. Стоит лишь войти в спальню».

Воорт думает о том, можно ли заглянуть в квартиру с моста. Ему хотелось бы заметить наблюдателей. Представляет, как бросается туда с пистолетом в руке.

Во сне он снова оказывается в самолете «Аэромехико», только на этот раз рядом сидит Камилла, а не незнакомая женщина. Внезапно Воорт понимает, что позади сидит Вим. Через проход устроилась Спрус. Самолет начинает трясти; оглянувшись, Воорт с ужасом видит, что родственники заполняют весь салон. Здесь и папа, а рядом с ним мама. Грег читает журнал. Таня, русская подопечная Камиллы по программе «младшая сестра», смотрит видео, на голове у нее наушники.

— Встречайте меня в десять, — раздается в динамике голос командира, когда аэробус начинает потряхивать.

Вместо того чтобы пристегнуться, Воорт встает. Нужно сказать пилоту, чтобы изменил курс. Он пробирается по раскачивающемуся проходу. Дверь кабины заперта.

Внезапно самолет входит в пике — Воорт как раз колотит в дверь кабины. Но когда дверь открывается, вместо кабины перед ним уборная на автозаправке «Мобил».

А вместо пилота Воорт видит на полу себя — связанного и обнаженного.

На него смотрят три человека в вязаных шлемах.

Один из них говорит со странным акцентом:

— Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что на самом деле происходит.

Просыпается Воорт весь в поту. Солнечный свет проникает через венецианское окно, сверкает на шпилях за рекой. Слышно, как в квартире этажом выше бегает и играет ребенок. Нью-йоркские дома кажутся полными жизни.

— Страшный сон? — раздается голос Тины.

Она в кухонной зоне. Пахнет свежесваренным кофе. Цокот высоких каблучков — как музыка. Ее спокойствие кажется непоколебимым. Собираясь на работу, она надела юбку и блузку с воротом апаш. Серьги в виде колец покачиваются и поблескивают.

Новые начинания всегда на время смывают тревоги.

— Мне кажется, Воорт, у тебя какие-то проблемы.

Вся комната пропиталась незавершенностью, желанием, сожалением.

— Я буду признателен, если ты никому не скажешь, что я в Нью-Йорке, — говорит Воорт.

— Вернешься вечером?

Очень тихо он отвечает:

— Нет.

Тина возится в одном из деревянных шкафчиков.

— Не надо решать сейчас. Я оставлю у портье ключ и карточку с номером мобильного. Мне понравилось, когда ты здесь. По-моему, тебе тоже было приятно.

— Да, — отвечает Воорт.

— Я вегетарианка. В холодильнике найдешь мюсли, гранолу и сухофрукты. Бери все, что хочешь. — Она улыбается. — Перед работой я всегда хожу в спортзал. Надо поддерживать форму. А то весь день смотрю на покойников.

— Спасибо за все, Тина.

— О, я эгоистка. — Она весело смотрит на топорщащееся одеяло. — Но, полагаю, все люди — эгоисты. Эти штуки похожи на собачий хвост, правда? Песик возбуждается — и он сразу же встает торчком.

— Где ты? — спрашивает по спутниковому телефону Камилла. — Я начала волноваться. Ты сказал, что будешь звонить.

— Я проспал десять часов подряд, — отвечает Воорт. Он звонит ей из Уэст-Сайда, с полицейской стоянки для конфискованных машин. Они с Микки договорились встретиться здесь и выбрать неприметные машины.

— Хорошо. Тебе надо было отдохнуть. А я пока не сумела найти ничего серьезного о Теде Стоуне. Даже забавно, насколько трудно что-то узнать об этом типе. Обычно юристы везде светятся. «Кто есть кто». Организации выпускников. Но одна из моих старых практиканток сказала, что вроде бы пару лет назад программа «Вот так история!» пыталась его раскрутить. Она попробует позвонить и проверить, но даже телевизионщики предпочитают помалкивать. Очень странно.

— Прошлой ночью Эва пропустила Стоуна через криминальные базы данных, и тоже ничего не всплыло, — рассказывает ей Воорт. — А как насчет компании, которую он представляет? «Клад лимитед»?

— Зарегистрирована на Каймановых островах. Имена членов правления не раскрываются. В базе данных «Лексис-Нексис» не упоминается, что тоже довольно странно, потому что охотники за сокровищами обожают гласность. Это помогает им привлекать средства. В любом случае сообщество охотников за сокровищами невелико. Я позвонила в несколько мест. Никто из тех, с кем я связывалась, не слышал об этих типах. Но о «Гусаре» они знают. Похоже, все эти типы делятся на тех, кто верит в этот клад, и тех, кто не верит, но с кладами всегда так.

Воорт вздыхает:

— Даже если компания «левая», юрист может этого и не знать. Возможно, он просто подписывает бумаги.

— Ты вверх или на дно, Воорт? — В смысле: намерен он начать расследование с расспросов людей, ищущих корабль, если они еще там, или с юриста.

— И то и другое. Кстати говоря, как твой телохранитель?

— Очень красивый. Капитан Мартинес в соседней комнате.

— Я ревную.

— Закругляйся побыстрее, и я вернусь.

Закончив разговор, Воорт замечает Микки, выходящего из такси возле стоянки, недалеко от Уэст-Сайдского шоссе. Он уже передал разрешение Эвы «подателю этой записки» взять для дела любые две машины из конфиската. Себе Воорт выбирает темно-синюю «вольво» с кожаными сиденьями, аудиосистемой «Куадросоник» и тонированными стеклами.

— Если тебя будут таранить, там есть даже боковые подушки безопасности, — говорит Микки, вручая завернутые в оберточную бумагу документы. — Вот твои «Пэ и пэ». Я возьму этот дрянной «шеви». Соответствует моему новому жизненному статусу.

Пока Микки привинчивает на «вольво» и «шеви» новые номера, Воорт проверяет документы. Ночью Эва сфотографировала его на цифровой фотоаппарат, поэтому новое удостоверение личности на имя «детектива Фрэнка Хеффнера», новое водительское удостоверение и паспорт уже с заламинированными фотографиями. Кроме того, в наборе есть лицензия детектива, карточка Полицейского управления Нью-Йорка, карточка социального страхования, медицинская страховка, кредитка «Мастеркард» и два набора ключей от квартиры в Уайтстоуне, недалеко от моста Трогс-Нек.

— Восемь лет в полиции, а, Фрэнк? Ты не кажешься знакомым, — ухмыляется Микки.

Воорт отходит в сторону и набирает номер на сотовом телефоне. И через минуту слышит:

— Полиция Порта. Сержант Рэбб.

Воорт называет номер значка Фрэнка Хеффнера, и его соединяют с офицером связи Береговой охраны. Он делает спешный запрос в отношении названий всех лодок на реке, которые сегодня ищут «Гусара». После 11 сентября во время сессий Генеральной Ассамблеи ООН все лодки, работающие поблизости от комплекса, полагается регистрировать. В противном случае их окружают или берут на абордаж.

— Если вы подождете у телефона, детектив, я, пожалуй, позвоню капитану Джаксу, — говорит собеседник и четыре минуты спустя отвечает: — Лодка называется «Скиталец». Значит, кто-то все еще ищет эти обломки, а?

— Спасибо.

Следующий звонок — кузену Грегу на буксир. Воорт не уверен, какой прием его ждет после вчерашних споров в церкви.

— Дружище, я в курсе, что произошло, — говорит Грег. — Ты просто-таки расколол семью. Половина Воортов готова поддержать тебя. Половина — убить. Мы будем по очереди следить за ребятишками и домами. Вим звонил час назад. Сегодня вечером он посидит у причала вместе с Брамом и парой дробовиков.

— Мне нужна помощь, но я пойму, если ты откажешься.

— Так это я и пытаюсь тебе объяснить. Масса народу за тебя. Черт, ведь это я рассказал тебе о Макгриви. И я не собираюсь отступать.

Воорт справляется с приливом чувств.

— Ты должен делать точно то, что я скажу, Грег. Не ходи сам.

— В отличие от тебя, а? Это можно только тебе.

— Знаешь хорошего специалиста по подъему затонувших судов?

— Чип Ливант — лучший. Это мой приятель, и с Макгриви тоже работал. Он из Гринвича.

— Я заплачу по двойному тарифу.

— Сомневаюсь, что он возьмет плату за такое.

— Я хочу выйти на реку с ним — или с кем еще скажешь. Сегодня. Обязательно сегодня. Мне надо узнать, ныряет ли сейчас кто-нибудь возле Адских Врат, разыскивая остатки кораблекрушения. Он поймет, что искать, верно? Гидролокатор? Радар? Что там используют ныряльщики, когда ищут старый корабль. 1780 года.

— Что за… Ладно, после расскажешь.

— Сам не ходи. Держись оттуда подальше. Позвони мне, как только кого-нибудь найдешь, и я сразу же приеду. Не хочу, чтобы эти типы знали, что ими кто-то интересуется.

— Вообще говоря, мы сегодня как раз идем через Врата. Везем сданный в утиль грузовик в Мореходное училище Торгового флота возле моста Трогс-Нек. На нем будут проводить занятия для курсантов. Если хочешь, вы с Чипом можете пойти с нами. Никто не обратит внимания на идущий мимо буксир.

Закончив разговор, Воорт говорит Микки:

— Помни, отныне мы говорим только по сотовому. — У обоих телефоны с кодировкой сигнала. — Я говорю тебе, куда еду, ты отправляешься туда первым и смотришь, не ждет ли там кто. И прикрываешь мне спину, когда я ухожу.

Микки вдруг начинает петь. Певец он ужасный.

— Я буду там, — ревет он.

— Да уж надеюсь. И узнай, что там с делом Макгриви, но себя не называй. А теперь давай-ка навестим этого юриста, Теда Стоуна.

«У-Тан-плаза», названная в честь бывшего Генерального секретаря ООН, — это медно-красная башня из стали и стекла (5 этажей) в бухте Тёртл недалеко от здания ООН. В башне находятся офисы агентств международной помощи, лоббистов, неправительственных организаций, а также нескольких иностранных служб новостей.

Офис Теда Стоуна, по словам Камиллы, расположен на последнем этаже.

Воорт включает мигалку и оставляет «вольво» рядом с припаркованными вторым рядом машинами с дипломатическими номерами. Ему жаль работающих здесь регулировщиков. Иностранные дипломаты не обязаны платить штрафы, их даже нельзя привлечь к суду за преступления в США без согласия их стран. Но крупных правонарушителей обычно предпочитают отозвать домой, а на мелкие нарушения в управлении не обращают внимания. В Полис-плаза, 1 из этого района регулярно поступают сообщения о мелких правонарушениях и делах, которым нельзя дать ход.

Воорт показывает новое удостоверение охраннику в вестибюле.

В набитом битком лифте слышна смесь английского, французского и азиатских языков. Из обрывков бесед он улавливает, что идет чрезвычайное заседание ООН по морским вопросам. Сброс отходов в море. Разработка недр. Морские границы.

— Не говоря уже о контрабанде, — говорит мужчина с индийским акцентом женщине, похожей на японку. — Наркотики. Люди. Оружие.

Офис 5041, принадлежащий «Теодору Стоуну, эсквайру» (так гласит золоченая табличка), — это небольшое, но хорошо оборудованное помещение с восхитительным видом на Ист-Ривер. Воорт тотчас замечает полотна английских мастеров и антиквариат.

Да, такой человек вполне может интересоваться «Гусаром».

Администратор в приемной направляет его к секретарю Стоуна — стройной, смуглой женщине итальянского типа, с толстым слоем губной помады и осторожным, подавленным взглядом. Значок Воорта не производит на нее впечатления. Женщина мгновенно оценивает пришедшего — Воорт подозревает, что ее критерии связаны с потенциальным богатством. «Тед в данный момент отсутствует», — сообщает она, отрывая взгляд от журнала «Комментари». Очевидно, этот посетитель с бизнесом не связан, а потому, несомненно, не заслуживает второго взгляда.

— Они с Кандейс на «Кандейс», — добавляет она, снова уставившись на заголовок «Европейские границы! Были и нет!».

— Простите, Бет, но кто или что такое «Кандейс»? — Воорт пытается наладить контакт, называя имя, написанное на установленной на столе дощечке.

— Я не Бет, — объясняет женщина, словно говорит с тупицей. — Мисс Ааронс больна. Я — секретарь мистера Льюиса, на этой неделе работаю за двоих. Кандейс — это дочь мистера Стоуна и название его яхты.

Проследив за ее взглядом, Воорт видит над диваном фотографию белой яхты над диваном.

— У него ложа на чемпионате по теннису. — Судя по тону, женщина то ли уверена, что детективы обязаны уметь читать мысли, то ли считает неудачником любого, у кого нет своей ложи на Открытом чемпионате США по теннису.

Обычно, если хочешь что-то узнать о компании, нужно двигаться сверху и снизу одновременно. Давить с обеих сторон. Искать словоохотливую секретаршу, незаметную практикантку из копировального кабинета, обозленного конкурента возле бачка с питьевой водой. Человека, которого обошли при продвижении по службе, унизили на совещаниях по сбыту, отвергли на собеседовании, сократили или уволили.

Но у Воорта нет времени, он даже не знает, в правильном ли направлении ищет.

Он заявляет секретарше, что в здании зафиксированы жалобы на воровство.

— Я проверяю, не пропало ли что-то и у вас.

— У нас ничего не пропадало.

— Тогда незачем беспокоить мистера Стоуна. Спасибо.

Камилла звонит через шестнадцать минут, когда Воорт и Микки едут по автостраде ФДР — на чемпионат по теннису.

— Похоже, Тед Стоун — настоящее чудовище, — говорит она. — Будь осторожен, Воорт.

Глава 10

Теодор С. Стоун (будущее «чудовище», будущий убийца, а пока набирающий вес бюрократ и мелкий брачный аферист) спешит по летному полю аэропорта Уилсон в Найроби, Кения, к громадному транспортному и воздушно-десантному самолету бывшего советского блока — двадцатилетнему «Ану», — забитому явно нервничающими гражданскими пассажирами. На календаре 1993 год.

— Я посылаю тебя расследовать военное преступление, — объявил ему в Нью-Йорке начальник, мистер Йоруба.

Для первой поездки за пределы США сообразительный бухгалтер — а по вечерам студент-юрист — оделся в брюки цвета хаки, белую рубашку от «Ван Хьюзен», галстук в коричневую полоску из торгового центра в Сикокусе, штат Нью-Джерси. Выцветший твидовый пиджак на сгибе руки. Зажав между коленями кожаный портфель, он пристегивается к стальной серой скамье, тянущейся вдоль борта, под красными лампами, дававшими сигнал парашютистам. Пассажиры сидят друг против друга, как в поезде линии номер 7, которым Тед каждый день ездит на Манхэттен из Куинса.

— Мохаммед Айвад несет ответственность за гибель тысяч людей, — сказал мистер Йоруба. — Но, думаю, к тебе он отнесется хорошо.

Запускаются тяжелые моторы, и «Ан» с голубыми эмблемами ООН медленно, тяжело поднимается в небо. Вдали висят мелкие облака, похожие на разрывы зениток. Прочие пассажиры, вероятно, сотрудники гуманитарных миссий вроде «Врачей без границ» или «Христианской помощи». В конце концов, коммерческие рейсы в Сомали больше не приземляются. Правительство пало. Страна поделена между враждующими кланами. Не действуют ни финансовая система, ни товарно-денежные отношения, не работают ни школы, ни электростанции. Нет даже безопасных дорог.

— С какой стати Мохаммед Айвад позволит мне проверить свои счетные книги? — спросил Тед начальника.

— По правилам, — жестко ответил мистер Йоруба, — он обязан допустить сотрудников КБ ООН, иначе потеряет помощь.

КБ ООН — это Контрольное бюро Организации Объединенных Наций, в котором Тед получил первую работу.

— По правилам, — строго продолжил мистер Йоруба, — даже если он, возможно, нелегально ввозит оружие, это не твое дело. Твое дело — удостовериться, что продовольственная помощь попадает туда, куда нужно… что ее не разворовывают.

— Я проверю ведомости по контрактам, — сказал двадцативосьмилетний Тед, выпускник Пейс-колледжа, молодой отец, первый Стоун, окончивший юридический колледж и работающий в такой престижной организации, как ООН.

— Наблюдай за операцией. Отслеживай любые упоминания о счетах в европейских банках. Ты работаешь совместно с европейским персоналом. Мы уверены, что Айвад отмывает деньги, но чьи? Наши? Ах, Тед. Мир теперь настолько разделен.

Мистер Йоруба жевал буррито с авокадо и чеддером. Это невысокий, аккуратный нигериец, всегда в черном костюме и с ярким галстуком-бабочкой. Угрюмый, порядочный человек, он уже тридцать один год руководил Африканским отделом КБ ООН.

— Никому не рассказывай, чем занимаешься. В Могадишо никуда не ходи без охранников Айвада. Согласно правилам международной помощи, он обязан защищать тебя.

Под крылом самолета проплывает Восточная Африка: облетевшие деревья, мелкие фермы, частные охотничьи угодья, где последние дикие животные на Земле пожирают друг друга — а туристы платят за то, чтобы увидеть это зрелище. Точки там внизу — червяки, ползущие по красным грунтовым дорогам, — это конвои ООН, воплощения доброй воли или жалости, изливающейся, как из рога изобилия, из Вашингтона, Берлина, Парижа, сгружаемой с кораблей в Момбасе или доставляемой самолетами из Мельбурна, Лондона, Мадрида.

Тед находит все это… ну-у… волнующим.

— Мы входим в воздушное пространство Сомали, — говорит смуглый, невысокий и плотный человек слева от Теда — индиец или пакистанец.

Тед — новичок в плохо финансируемой конторе мистера Йорубы, скоплении уютных клетушек на восемнадцатом этаже здания ООН. На пробковой доске над столом Теда, рядом с фотографией Кандейс, прибиты схемы контроля за контрактами по зерну, тетрациклину, энергосберегающим дровяным печам, радиоприемникам на батарейках, канистрам, велосипедам, водоочистным таблеткам, учебникам и консервированной фасоли.

— Вы бухгалтер? — Индиец перекрикивает ревущие двигатели: «Антонов» попадает в воздушную яму и теряет пятьсот футов высоты.

— Откуда вы узнали?

— Я изготовляю окна. Я — друг генерала Айвада, потому и попал на этот рейс. Надеюсь, когда война закончится, я получу контракты на стекло в этих краях. Надо будет сменить много окон.

Тед также знакомится с улыбчивым соседом справа — пожилым, но удивительно стильным парижанином в элегантном синем пиджаке и рубашке с расстегнутым воротником. Седовласый, загорелый Реми Трюэль представляется: «Я друг Мохаммеда Айвада. Консультирую его по инвестициям в Европе».

— Инвестициям — во что? — спрашивает Тед. Сердце колотится быстрее.

— Акции. Облигации. Генерал владеет банановыми плантациями. Этот легальный доход направляется на север. Если мирный договор будет подписан, он, возможно, переедет в Париж, — подмигивает Трюэль. Тед понимает это так: если мирный договор будет подписан, Айвад сбежит.

«И я должен работать в одной упряжке с этими типами?»

Самолет начинает снижаться. В главном аэропорту Могадишо приземлиться невозможно, говорит индиец, его разбомбили. Но Айвад контролирует небольшой частный аэродром, который обычно используют для перевозки ката — легкого наркотика, который помогает расслабляться уставшим от войны жителям Могадишо (еще один «легальный» источник дохода, который Трюэль помогает выгодно вложить).

— Появилось столько новых способов прятать наличность, — вздохнул тогда в Нью-Йорке мистер Йоруба.

Повернешь на углу направо — и жизнь поползет по прежней колее. Поверни налево — и ты в журнале «Пипл».

— Вижу, вас интересует поиск кладов, — произносит индиец, заглянув через плечо Теда в лежащую у него на коленях книгу.

— Да. Этот корабль, «Гусар», затонул в Нью-Йорке в 1780 году с грузом золота и произведений искусства.

— Искусство — дорогое удовольствие, — замечает индиец.

— Я просто читаю об этом.

— Как печально — не иметь возможности позволить себе то, что любишь.

Самолет заходит на посадку. Внизу грунтовая взлетно-посадочная полоса, обсаженная изувеченными пальмами, и грузовики «тойота», в которых сидят какие-то оборванцы и стреляют в воздух — но не по самолету. Когда открывается люк, Тед выныривает на яркий свет, навстречу стрельбе и воплям одетых в черное женщин с закрытыми покрывалами лицами.

Неужели всего сорок восемь часов назад он ехал в поезде линии № 7?

Молодой Тед и вообразить не мог, что такое существует на самом деле.

Его захлестывает волна неожиданной радости.

«Ха, да это забавно!»

Десять лет спустя — в клубе «Форест-Хиллз» — Конрад Воорт показывает новое удостоверение в Теннисном центре Открытого чемпионата США, и охранник пропускает его через турникет в оживленный круговорот людей. Затаившаяся в душе ярость кажется живым существом. Оно словно кормится демонической энергией толпы, усваивает, использует ее.

— Знаешь, в чем разница между досье, которые собирают копы, и теми, которые собирают репортеры? — хвастается по спутниковой линии Камилла. Полицейские наблюдают за толпой, вытекающей из автомобильных стоянок, подземки, Лонг-Айлендской железной дороги. Охранники внимательно осматривают дамские сумочки, рюкзаки, поясные кошельки, чехлы от биноклей. Отбирают бутылки. Копы уже не верят, что прозрачная жидкость — это просто вода.

«Я не вижу Микки. Он должен бы следить за мной».

— Вы собираете досье на тех, кто арестован. А мы — на тех, кого обвиняют, — смеется она.

Голос Камиллы звучит отчетливо. Вероятно, она звонит из помещения: с одного из двух стадионов, из ресторана или палатки с развлечениями. Воорт спрашивает у охранника, где найти администрацию. Тот указывает на нижний этаж главной арены.

— Мастерица намеков. Вот ты кто, — говорит Воорт.

— Пять лет назад программа «Вот так история!» интересовалась Стоуном, но потом забросила эту идею. Режиссер ушел с телевидения. Сейчас он управляет магазином велосипедов в Массачусетсе. По словам моей подруги Мелани — она работала в Ассошиэйтед Пресс, — он так и не рассказал, что случилось. Просто уволился.

— А почему Эн-би-си вообще заинтересовалась Стоуном?

Помехи.

— Камилла?!

— Здесь. Я тебя слышала. Его имя всплыло по ходу поиска компромата. Все началось с интереса к гуманитарной помощи ООН. Ты только подумай. — Она возбуждена, как режиссер, раскопавший сенсацию. — За шестьдесят лет в ООН никогда не было такого скандала. Ведь выделялись миллиарды! Вовлечены сотни правительств! Диктаторы, военачальники, ворующие правительства в дюжине стран. И при этом ни разу ни одного громкого, гласного мошенничества? Ну да, как же.

Воорт протискивается по пандусу на главный стадион. Люди здесь выглядят старше, чем толпа на стадионе «Ши», где у него свое постоянное место. Он находит табличку, указывающую направление к администрации чемпионата, где, надо надеяться, кто-нибудь подскажет номер ложи Теда Стоуна.

— Давай о Теде Стоуне, — говорит он Камилле.

— Согласно основной теории, никто не поднимает шум из-за коррупции в ООН. Страны-доноры не хотят наживать врагов. Бедные страны боятся отпугнуть доноров. Помощь ООН — это подаренные деньги. Они не обязаны эффективно работать. Никто не хочет раскачивать лодку. Имя Стоуна упоминалось в связи с продовольственной помощью, которую, вероятно, перепродавали втридорога.

Воорт чувствует, как ускоряется пульс — обычный признак, что расследование принесло плоды. Он не слишком понимает, как можно увязать рассказ Камиллы с кладом в гавани, но, как говаривал папа: «Когда люди начинают нарушать законы, они уже не могут остановиться. И заходят слишком далеко. Жадность — страшная сила. Всегда помни: Аль Капоне попался на уклонении от уплаты налогов, а не на убийстве».

— Камилла, в чем предположительно была роль Теда Стоуна?

— Вот тут никто ничего точно не знает. И доказательств нет.

— Ну что ты словно хвост по частям отрезаешь? Хочешь, чтобы я выпрашивал каждое слово?

— Послушай, я торчу здесь. Одна. Единственное развлечение — помучить тебя. И помни, мы обсуждаем слухи, а не обвинения. — Она держит паузу. С Камиллой даже простой разговор превращается в телешоу. — Когда следствие добралось до Стоуна, свидетельницу и троих ее детей ликвидировали.

Конвой, направляющийся к приведенной в боевую готовность столице, останавливается у прибрежной дороги. Двухполосная дорога, обсаженная финиковыми пальмами, вся в воронках от бомб, а опасность наткнуться на мину так велика, что водители не рискуют выбираться на асфальт, а держатся параллельно дорожному полотну. Кочевники смотрят со спин верблюдов. Конвой останавливается для намаза. Бойцы расстилают на земле соломенные циновки и по призыву муэдзина склоняются в сторону Мекки. Машину Теда окружают грузовики «тойота-текникал», переделанные, чтобы нести зенитки в качестве артиллерии.

— На случай засады, — объясняет индиец.

— Боитесь? — спрашивает француз.

— Вы шутите? Здесь классно!

Француз явно удивлен.

А ведь он сказал правду. Все равно что оказаться в каком-нибудь потрясающем фильме. Теда просто распирает от неожиданного возбуждения. Пребывавшие в долгой спячке нервы реагируют на буйство красок — анархия царит даже в пейзаже. Люди могут всю жизнь прожить в упорядоченной вселенной и даже не подозревать о том, что могло бы по-настоящему пробудить их. Теперь же сотрудник ООН охвачен весьма странным чувством: он вернулся домой. И почти мгновенно возникает — неосознанная мысль, а инстинктивное понимание, — что в этих местах у людей есть неограниченная власть, их не очень-то проверишь.

По благоговению на лицах идущих и едущих мимо фермеров и кочевников Тед понимает, что оказался с привилегированной стороны некогда немыслимой границы. На этой стороне даже цвета кажутся ярче.

— Это так не похоже на Куинс, — говорит Тед. В воздухе разлит аромат красного жасмина и лимона, ветер с Красного моря приносит запах естественного разложения. В синей воде, по словам индийца, плавают акулы.

Ускоряется пульс, сжимает горло… все это так не похоже на мирный дом, расписание общественного транспорта и давящее его в Нью-Йорке ощущение, что должна же быть еще какая-то жизнь, кроме встреч «квартальных клубов»[108] и посещений антикварных магазинов.

— Все дергаются, — говорят однокашники по колледжу, которые теперь хорошо зарабатывают в крупных бухгалтерских фирмах и которым он начинает завидовать. — Трахнись. И все пройдет.

И трах помогает — конечно, очень ненадолго, — позволяя почувствовать силу и контроль, но не решая основных проблем. Там, в Нью-Йорке, Тед привык снимать случайных секретарш, официанток, продавщиц, стюардесс. Легкие интрижки притупляют беспокойство, но через несколько недель оно всегда возвращается.

— Какое совпадение, — говорит Теду парижанин, возвращая его к настоящему. — Вы остановились в отеле «Красное море»? Я тоже.

Индиец усмехается:

— Мы можем обедать все вместе!

Конвой снова пускается в путь. Луна и солнце — тьма и свет — висят над банановыми плантациями и глинобитными домами с плоскими крышами. В воздухе разлита лень; кровь в жилах Тэда бежит быстрее.

— Здесь есть возможности, — замечает индиец.

Окраины Могадишо поражают Теда: сонный морской порт, а рядом разграбленные руины. Обрезанные провода свисают со сломанных столбов. Бледно-лиловые и бирюзовые здания испещрены ржавыми следами от пуль, пятнами крови, надписями. Конвой петляет по узким улочкам, наполовину засыпанным песком и загроможденным сожженными машинами. В свете фар сверкают глаза собак. Жители жмутся у костров перед домами и жуют листья ката. Единственный звук — рокот двигателей грузовиков конвоя.

Тед не отличается впечатлительностью, но и его волнует близость непосредственной опасности.

— Делай в жизни добро, — всегда говорил ему отец — там, в Бейсайде. Он был водителем автобуса и гордился тем, что сын работает в ООН.

— Твоя жизнь такая шикарная, — говорила мама. Она работала регулировщицей движения транспорта возле средней школы Карр.

Отель оказывается двухэтажной итальянской виллой с собственным электрогенератором. Ее окружает стена, усыпанная сверху битым стеклом. На крыше охрана, вооруженная «АК-47». Под потолками вращаются вентиляторы. Папоротники в горшках колышутся под искусственным ветром. Услужливый хозяин отказывается принимать плату, твердит, что Тед — «друг» генерала Айвада. До их прибытия здесь, похоже, жили только три блондинки: Тед мельком замечает их в сводчатом дверном проеме. Дамы играют в бильярд возле небольшого, но забитого под завязку бара.

— Их трое. Нас трое. Совпадение, — замечает индиец. Жара усиливает и без того сильное искушение.

— Можем устроить небольшую вечеринку, — предлагает француз. — У меня с собой восхитительное «Божоле».

Черт возьми, трах не имеет ничего общего с хорошим выполнением работы.

Все большое начинается с малого.

— Лишь небольшую вечеринку? — произносит Тед.

— А что случилось со свидетельницей и ее семьей? — спрашивает Воорт, пробираясь через толпу в сторону канцелярии Открытого чемпионата США по теннису.

— Обозленная женщина, бывший муж работал чиновником в ООН. Бросил ее и уехал в Европу. Она была вне себя от ярости. Приходит в Эн-би-си, услышав, что мы интересуемся ООН, и рассказывает потрясающую историю. Там, говорит, воруют. Участвует, мол, в этом один нью-йоркский юрист. А что ее по-настоящему бесило, так это то, что после каждой сделки ее бывший закатывался к этому юристу — Теду Стоуну — на вечеринку на его яхте. Ну, знаешь, уколоться. Потрахаться.

— Почему она не пошла в полицию?

— Хотела получить работу на телевидении. Стать помощником режиссера, если мы возьмемся за сюжет.

— И?

— Злишься, да? Наш режиссер посещает Стоуна, и тридцать шесть часов спустя женщина и ее дети погибают. Несчастный случай.

— Я даже угадаю какой. Пожар.

— Потом экс-супруг погибает в автокатастрофе в Швейцарии.

— Продолжай.

— Мелани говорила, что к тому времени Стоун в ООН уже не работал. Стал чем-то вроде финансового консультанта, ходил на занятия по ораторскому искусству, по теннису. Начинал простым бухгалтером. Пять лет назад у него уже были «мерседес», моторная яхта и квартира стоимостью в два миллиона долларов, а произведений британского искусства колониальной эпохи даже больше, чем у тебя.

— Мы свои старомодно украли. На войне. Камилла, есть вероятность, что пожар возник случайно?

— Копы просто не сводили со Стоуна глаз. Все напрасно. Но знаешь что, Воорт? Обычно, если во время следствия гибнет свидетель, это только подогревает интерес. В данном же случае режиссер на той же неделе уволился из Эн-би-си. Ушел с телевидения. Вице-президент приказал все бросить. Несколько недель работы — и все на помойку.

— По-твоему, им кто-то угрожал?

— Вице-президент сейчас работает в Эй-би-си. Арни «Козел» Хафт. Ничего не смыслит в новостях. Знаешь, эти типы с дипломами магистров делового администрирования портят все, до чего дотрагиваются. Перестраховщик. Адрес — Шестьдесят шестая улица. Поговори с ним.

Воорт находит канцелярию и прокладывает себе дорогу в устланные коврами комнаты, осаждаемые журналистами, съемочными группами, разгневанными обладателями билетов и матерью некоей звезды тенниса — Воорт видел ее по телевизору, — вопящей, что кондиционер в раздевалке вызывает у ее дочери головную боль, а это плохо сказывается на подаче.

Сотрудники канцелярии орут в телефоны. По телевизору с плоским экраном транслируют идущий в данный момент матч. Показав значок, «детектив Фрэнк Хеффнер» выясняет у привлекательной азиатки, что Теодору Стоуну принадлежит ложа 39JZ, у самого поля, в десяти рядах над кортом.

«Если Стоун — тот самый человек, то, как только я с ним поговорю, все придет в движение. Он натравит своих людей на Фрэнка Хеффнера».

Пока идет матч, в коридорах почти пусто. Воорт спешит мимо скучающих продавцов у пустующих стоек с закусками и напитками. От Теннисного клуба до стадиона «Ши», где у Воортов своя ложа, всего пятнадцать минут ходьбы, но разница просто поразительная. На «Ши» поток болельщиков никогда не останавливается. В Теннисном клубе во время матча вход перекрывают. На «Ши» никогда не перестают орать. В Теннисном клубе — Воорту видно из-за ограждения — болельщики сосредоточенно следят за прыжками мяча, поворачивая головы вправо-влево, тихие, как прихожане в церкви. Никаких разносчиков пива. Никаких танцующих талисманов. Никаких помповых стрелялок, выплевывающих в трибуны скатанные сувенирные футболки. Кажется, что во время матча неприлично даже жевать.

«Если я еще хочу уйти, это надо сделать сейчас, до того, как встречусь со Стоуном».

На «Ши» установлены щиты с рекламой спортивных радиоканалов и электроники. В Теннисном клубе рекламируют небоскреб компании «Джей-Пи Морган» в Хьюстоне. Финансовую компанию «Пейн Уэббер».

«Господи, помоги мне все сделать правильно. Защити мою семью. Микки, надеюсь, на этот раз ты прикрываешь мне спину».

Переводя взгляд с зажатой в руке схемы трибуны на ложи, видимые через открытые порталы, Воорт находит правый проход, ложу и различает девочку-подростка с длинными белокурыми волосами, а потом и ее отца, если секретарь в офисе Теда не ошиблась.

«Этот человек приказал напасть на меня?»

Ярость Воорта вспыхивает как костер, но он знает, что должен сдерживаться. Нельзя торопиться с выводами. Надо правильно определить человека.

Внезапно на стадионе появляется запах лизола. Желудок Воорта сжимается. Звонит спутниковый телефон. Судя по определителю номера, звонит с реки кузен Грег. Нашел специалиста по затонувшим судам, с которым Воорт может пойти к Адским Вратам?

Воорт собирается ответить, но в этот момент служители открывают вход, разрешая ожидающим войти, пока не начался следующий сет. Людской поток тащит Воорта к ложе.

«Я хочу, чтобы это был тот самый человек. Чтобы кто угодно оказался тем человеком. Мне надо знать, кто напал на меня».

Воорт входит на стадион под гром рукоплесканий. Но сердце стучит громче.

Мысленно он слышит голос Камиллы: «Та бедная женщина. Ее дети… их всех убрали».

Словно почувствовав появление Воорта, Тед Стоун оборачивается.

Десять лет назад: вернувшийся из Африки Тед бодро шагает сквозь метель по аэропорту Кеннеди и видит Энни. Она машет рукой, стоя возле их потрепанного зеленого «плимута». Маленькая Кандейс дремлет на заднем сиденье. Он берет у Энни ключ зажигания и дергается, услышав похожий на выстрел выхлоп машины в оставшейся позади зоне разгрузки.

Внезапно в аэропорту появляется запах горящих дров и верблюжьего молока — кисло-сладкий, едкий аромат.

— Хорошо провел время? — спрашивает Энни. Тед все еще удивлен тем, как легко оказалось пройти таможню — стоило только помахать ооновским удостоверением. Никто даже не проверил багаж. И незачем было прятать особый подарок генерала Айвада.

— Я говорю, в торговом центре открывают новую аптеку «Райт эйд», — повторяет Энни. — Правда, здорово?

Тед — пытаясь удержать воспоминания — видит трех блондинок из отеля в своей постели. Шведка делает ему минет. Немка стоит на коленях, уткнувшись пышной грудью в постель и покачивая роскошной задницей. Красотка из Айовы жует листья ката и запивает их виски. Наклоняется и целует Теда. Он пьет «Джек Дэниелс» с ее губ.

Энни говорит:

— Я приготовила на обед тушеное мясо. Твое любимое.

Он наклоняется вперед и поворачивает ключ. Как обычно, проклятая машина с первого раза не заводится. От обивки в салоне пахнет плесенью. Переднее окно даже не открывается. Снег на улице становится грязным в то же мгновение, как касается земли.

— Как я понял, вы любите антиквариат? — раздается в памяти Теда голос Мохаммеда Айвада. Полночь. Тед наконец занялся бухгалтерскими книгами на вилле диктатора — после двух восхитительных недель в Сомали. Нынешняя работа — самая важная часть поездки. До этого была дюжина хорошо организованных «задержек» при попытках добраться до книг: диктатор то «отсутствовал», то «произносил речь», то «сражался с кланом Айдида» — дни, когда Теду оставалось только развлекаться с блондинками, жевать кат, пить с Реми, ловить акул, объедаться чудесной едой… а еще — пару раз — наблюдать, как в действительности распределяется продовольственная помощь.

Тед стоял в разгромленном внутреннем дворе, заваленном мешками с канзасской пшеницей. И, поглаживая пальцами подаренные Реми новые часы, смотрел, как тощие парни в лохмотьях вскидывали мешки на плечи и исчезали в лабиринте занесенных песком улиц Могадишо. Действительно простые люди? Или солдаты Айвада? Кто знает?

А теперь — последняя ночь на большой старой вилле, которая снаружи выглядит гораздо солиднее, чем есть на самом деле: двери сорваны, туалет надо смывать из ведра, холодильник еле морозит, а книги в кабинете в нижнем этаже словно сгнили от жары. Обнесенный стеной парк забит спящими на земле солдатами. Серп луны, висящий за окном балкона, похож на мусульманский полумесяц на иностранном флаге.

Тед поднимает глаза на вождя клана, роющегося в карманах полевой формы — похоже, его единственной одежды. Кажется, он никогда не перестает разворачивать или сосать мятные леденцы.

Тед опускает глаза на большие, старые, переплетенные в зеленую кожу гроссбухи Айвада, а бухгалтер клана, сморщенный восьмидесятилетний старик в вязаной белой шапочке, поглаживает свой «АК-47» и, причмокивая, пьет из оловянной кружки мутный чай с кусочками листьев, плавающими на поверхности.

— Видите? Все в порядке, — говорит Айвад и выходит.

Тед смотрит на ряды цифр. Кое-что было вычеркнуто. Кое-что стерто. Кое-где поверх написанного наклеены полоски бумаги. В некоторых местах что-то приписано на арабском.

В целом вся эта чертовщина походила на глупую шутку.

— По нашему обычаю, когда друг уезжает домой, ему делают подарок. — Бухгалтер подает Теду большой конверт. Стоуна удивляет не подарок, а акцент, характерный для Новой Англии.

— Вы говорите по-английски?

— Я учился в Вермонтском университете.

Одиннадцать тысяч девятьсот долларов — ровно столько, сколько не облагается налогом в США, думает Тед, ощущая укол досады. Не могли, что ли, дать больше?

Голос Энни возвращает его в аэропорт.

— В торговом центре идут классные фильмы.

— Я занимался только работой, родная.

— У меня замечательные новости, — говорит на работе мистер Йоруба. — На следующей неделе ты отправишься на семинар по новым технологиям отслеживания денег.

Черт возьми!

Тед вспоминает, как жевание ката вызывало чудеснейшую расслабленность во всем теле. И делало секс еще лучше.

Пытка. Быть дома — пытка. Каждый день по дороге на работу он задыхается в поезде линии № 7. Система обогрева в «плимуте» ломается во время метели. Кандейс нужны ножные скобы — не покрываемые страховкой, — чтобы исправить косолапость.

— Ты какой-то рассеянный, — говорит Энни через несколько дней после его возвращения; они только что посмотрели новый фильм о Джеймсе Бонде.

Тед уходит. Снимает продавщицу. Трахается. Не помогает.

В выходные на аукционе «Кристи» продают британскую мебель. Тед берет наличные Айвада.

Их, черт побери, не хватает даже на одно-единственное кресло. Приходится довольствоваться небольшой картиной. Альфред Массей, оригинал, «Сторожевой корабль на Темзе». На заднем плане — Букингемский дворец.

Ах, «Кристи»! Похоже на музей, только экспонаты продаются. Теду и не снилось, что столько прекрасных предметов действительно можно купить и держать в своем собственном доме, смотреть или касаться их в любой момент, когда хочется.

— Ты потратил девять тысяч долларов на картину? — кричит Энни в тот вечер. — Мы не можем заплатить даже водопроводчику!

Тед утыкается головой в журнал «Файн арт». Он ненавидит семейные сцены.

— Ты слышал меня? Продай эту картину. Если тебе нужно искусство, купи репродукцию. Откуда у тебя эти деньги?

— Выиграл в тотализатор: угадал первых трех лошадей. Меня взял Йоруба. Кто бы мог подумать, что этот консерватор любит азартные игры, а?

Беспокойство изводит его хуже, чем раньше. Тоска не дает спать по ночам.

Тед сидит на семинаре «Следим за деньгами» в здании ООН. Им рассказывают о новых способах обращения нелегальных денег в мире. С каждым годом их все больше.

— Более четырех миллиардов долларов ежегодно исчезает из бухгалтерских книг по всему миру, — зачитывает свои записи лектор из министерства финансов.

«Какое шикарное кресло. Нечестно, что другие люди могут покупать что хотят, а я не могу».

Лектор продолжает бубнить:

— Есть четыре главных стадии отмывания денег. Цель — достичь стадии практически бесконтрольного использования украденных средств.

«Какая скука».

— …Как показано на графике номер один, на первом этапе деньги еще можно отследить через владельца или по размещению средств. Вот почему сеньор президенте Мошенникос не хочет, чтобы слишком большая часть украденного хранилась в его стране. Если его свергнут, ему понадобятся средства за границей…

«Я человек простой. Та немка была просто фантастическая».

— …На втором этапе деньги переведены за границу, но власти еще могут оказать на местных политическое давление. Швейцарские банки берут деньги у кого угодно, не задавая вопросов, но требуют тридцать пять процентов комиссии, и швейцарцы поддаются давлению. Как, по-вашему, были обнаружены эти старые нацистские счета?..

Тед встает, чтобы уйти. Он пойдет в бар отеля «Рома». Там всегда болтаются стюардессы и элитные проститутки. Ему надо трахнуться прямо сейчас. Между ног словно огнем жжет.

— …К третьему этапу средства припрятаны в Европе. Люксембург. Лихтенштейн. Нормандские острова. Большие Каймановы острова. Да, законы о банковской тайне нарушаются, и многие тихие гавани прикрыты, да, банки обязаны раскрывать имена, но, скажем, в Австрии по-прежнему можно открывать счета без удостоверения личности, по почте. Кодированные счета, под псевдонимом. Австрийские банки специально приспособлены к нуждам иностранных вкладчиков. Даже в США правовые лазейки защищают отмывателей. Например, если вы не знаете, что отмываете деньги, заниматься этим вполне легально. Если министерство финансов не может доказать, что вы знали, что деньги отмывались, вы свободны.

Лектор широко открывает глаза и наигранно пожимает плечами, изображая обвиняемого мошенника.

— Послушайте, я же не знал, что это деньги от наркоторговли! — говорит он.

В тот вечер Тед снимает в «Роме» сразу двух стюардесс. Но наличные Айвада заканчиваются, а когда приходит счет от «Америкэн экспресс», его бросает в пот. Он не может расплатиться с водопроводчиком. Энни была права.

Поздно ночью Теда осеняет идея.

Тед сидит в «Шун ли пэлас», одном из лучших китайских ресторанов Нью-Йорка, с мистером Йорубой; тот посасывает через соломинку второй коктейль «Майтай». Впервые с тех пор, как они познакомились, видно, что Йоруба расслабился. Он любит хрустящую утку по-пекински.

— Как любезно с твоей стороны вытащить меня в свет в день моего рождения, — говорит мистер Йоруба. — У меня нет семьи.

— Я столь многому научился у вас.

— Как приятно иметь такого увлеченного ученика.

— Я только отражение моего учителя, — отвечает Тед. — У меня такое ощущение, что я едва-едва начал учиться. Хотя, должен признаться, раньше я лучше думал об ООН.

Йоруба одет в свой обычный черный костюм с ярким галстуком-бабочкой (на этот раз желтым в крапинку); ром сделал его разговорчивее, чем обычно.

— ООН — изумительная организация, — говорит он. — Но есть паршивые овцы. Вот кого я ненавижу. Они воруют в собственном доме. А тратят здесь. Племянник президента, брат, дядя. Вот кто приезжает в Нью-Йорк. Люди со связями. Проводят здесь десять лет. Потом президента свергают, и подтягивается новая смена. Бродят тут кругом. — Йоруба качает головой. — Послы, которые были клерками. Генералы, которые были рядовыми.

Тед грустно кивает:

— Немногие возвышаются по заслугам, как вы.

У мистера Йорубы на глазах слезы. Всем нравится, когда их оценивают по достоинству, а Йорубу — этого надоеду — обычно не ценят.

Тед подается вперед. Время позднее. Он делает знак официанту, указывая на опустевший стакан Йорубы, и сейчас другу подадут третий «Майтай». Йоруба любит фрукты.

Сердце Теда колотится. Способен ли он действительно совершить задуманное, решится ли попробовать — даже если у Йорубы есть информация?

Йоруба тем временем говорит:

— Ты хороший человек, я собираюсь продвигать тебя.

И тут Тед спрашивает:

— Как по-вашему, сэр, которая из делегаций ООН хуже всех?

— Прошу прощения. Вы Тед Стоун?

И десять лет спустя, в Теннисном клубе «Форест-Хиллз», к нему наклоняется незнакомец, протягивая бумажник. Сердце Теда подскакивает к горлу. Он смотрит на значок детектива, а потом в холодные зеленые глаза, которые, кажется, с ненавистью впиваются в него. Все в этом человеке: пристальный взгляд, поза, спокойствие в голосе — говорит о еле сдерживаемой ярости.

Они узнали. О Господи! Все кончено.

— Меня зовут Фрэнк Хеффнер, — ровно говорит детектив. — Думали, вам все сойдет с рук, мистер Стоун?

Глава 11

— Видишь, у моего стола сидит симпатичный молодой человек? Как по-твоему, он заплатил кому-то за убийство бабушки?

Суббота, вечер. Восьмилетний Конрад Воорт стоит у дверей участка, где работает папа. В одной руке кусок горячей пиццы, в другой — стаканчик с колой. Мальчик в ужасе от мысли, что человек может действительно причинить вред родной бабушке, но испытывает возбуждение, как всегда, когда папа предлагает задачу.

На подносе у Большого Билла громоздятся сандвич с тунцом, чипсы и большая кружка с горячим кофе.

Начинается обратный отсчет: у мальчика пять минут на первое настоящее полицейское задание.

— Когда мы возвращались из кафетерия, ты уже знал, что он будет здесь, да, папа?

— Возможно, я хотел немножко помариновать его. Отлично, дружок.

Никогда не угадать, когда будет очередной тест. Иногда папа спрашивает Конрада, когда они смотрят детектив по телевизору: «Какую ошибку допустил коп?» Или возле банка: «Заметил, вон у того человека пиджак оттопыривается? Это охранник или грабитель?» Или даже во время прогулки по Вашингтон-сквер: «Видишь высокого человека на этой стороне Четвертой улицы и низенького типа на другой? Как они переглядываются каждый раз, когда к одному из них приближается женщина с сумочкой?»

Теперь папа говорит:

— Он позвонил мне. Предложил зайти и поговорить. Но для чего, Шерлок? Чтобы помочь? Или чтобы ввести меня в заблуждение?

По оценке Конрада, потенциальному убийце немногим больше двадцати — как кузену Гасу. Начесаный песочного цвета вихор, водолазка и джинсы. Парень поглядывает вокруг, словно оценивая обстановку. Время от времени покачивает закинутой на ногу ногой. Кивает проходящим мимо полицейским.

— Папа, ты учил сначала собрать факты.

Билл кивает и садится за стоящий неподалеку письменный стол, чтобы парень не понял, что за ним наблюдают.

— Ему принадлежит особняк на Семьдесят первой улице. Наследство. Он хочет продать дом и даже нашел хорошего покупателя, но последняя жиличка — его бабушка — отказалась переезжать. Во вторник она пошла в магазин, и на улице ее ударили ножом.

Конрад ахает, представив себе старушку с тележкой для покупок. К ней быстро подходит какой-то человек и тут же ныряет в толпу. Лица у этого человека пока нет.

— А где был он, когда это произошло?

— На работе.

Мальчик хмурит брови. Папины задачи он воспринимает всерьез.

— Ты считаешь, что он кому-то за это заплатил, как тот, другой человек, о котором ты мне рассказывал в Бэттери-парке?

— Подруга бабушки сказала, что внук угрожал ей. Она его боялась. Ешь пиццу, пока не остыла.

Конрад жует, а парень начинает проявлять беспокойство, словно ему надоело ждать.

— Но ты говорил, что нельзя верить словам, не имея доказательств.

— Я тобой горжусь.

— Это означает, что у тебя доказательств нет.

Откусывает кусочек сандвича и ждет дальнейших вопросов. Жизнь как погружение в пучину профессиональной подозрительности. Изучая парня, мальчик испытывает и гордость, и приятное бремя будущих обязанностей, и затаенное волнение.

— Если есть возможность, понаблюдай за подозреваемым, прежде чем разговаривать с ним. Нужны все преимущества, — любит повторять дядя Вим.

Парень просто выглядит раздраженным. Самые плохие люди могут выглядеть вполне обычно. На лбу не написано «убийца». Конечно, после того как человека арестовывали, его вина кажется очевидной, но до того, как говорит папа, часто даже родственники убийцы ничего не знают.

— Папа, ты говорил, что у тебя всего несколько дней, чтобы все выяснить. Значит, другие дела важнее.

— Значит, нам надо побыстрее шевелить мозгами.

— Настало время для старого, доброго теста «глаза-в-глаза»?

Папа смеется знакомой шутке. «Следи за глазами», — всегда говорит он сыну. И еще: очень важно то, как подойти к человеку.

— Можно помочь тебе? — внезапно спрашивает Конрад, охваченный мальчишеским стремлением поучаствовать в настоящем деле, а не просто решить еще одну задачу. Убийца должен быть арестован. Ему надоела игра в угадайку.

Папа трясется от беззвучного хохота, утирая слезы с глаз.

— Ужас. Подожди, вот узнает Вим. Ты хочешь участвовать в допросе. Ох, Конрад. Ну и парень.

Но потом папа умолкает и задумывается, окидывая сына оценивающим взглядом. И через несколько минут Конрад здоровается с самым настоящим потенциальным убийцей, чувствуя при рукопожатии тепло гладкой руки парня. Мальчик никогда не встречался с подозреваемым в убийстве. Сердце колотится в маленькой груди. Парень улыбается ему, как и все взрослые, но просто удивительно, что стоит только подумать, что человек может быть преступником, — и все в нем внезапно кажется фальшивым.

«Все получится», — думает Конрад, чувствуя озноб.

— Спасибо, что пришли, — говорит папа парню, напуская на себя усталый, равнодушный вид, даже зевая. — Познакомьтесь с моим сыном Конрадом. Ему восемь. Он хотел прийти и посмотреть, каково быть копом. Я говорил ему, что два мужика из одной семьи не должны совершать одни и те же ошибки.

Оба взрослых смеются.

— Ты что, правда хочешь быть полицейским? — спрашивает потенциальный убийца, глядя сверху вниз невиннейшими глазами.

— Или астронавтом.

— Красивый малыш, — говорит парень папе. — Прошу прощения, но в четыре у меня встреча в городе.

— Разумеется. Простите, что пришлось ждать, э… я весьма признателен, что вы зашли. Это избавляет меня от поездки. Секунду, я найду, на чем писать. Минуту назад здесь была ручка. Черт! Потерял.

Папа шарит по карманам, строя из себя придурка. Парень смотрит.

— Я хочу найти подонка, который убил бедняжку Ому, — рычит он. — Назначу награду. Бедняжка Ома. У нее была нелегкая жизнь. Никто не может чувствовать себя в безопасности.

— Извините, пожалуйста, — говорит папа. — Всю жизнь теряю ручки. Я отниму у вас всего несколько минут.

Условные слова сказаны, и тогда Конрад вмешивается:

— Но, папа, ты же говорил, что нашел улику и…

— Конрад! — гремит папа, разъяренный, свирепый, очень изменившийся, удивляя сына своим гневом, хотя тот и знает, что это игра. — Иди-ка поиграй в коридоре.

И, подняв глаза, ошеломленный мальчик видит, как меняется лицо возможного убийцы. Челюсти сжаты. Побелевшие губы стиснуты. Глаза широко открылись, ноздри расширились, как у лошади на ферме Мэтта.

Перемены длятся всего мгновение. Потом на лице вновь приятное выражение.

— Иди же, — напоминает папа.

И в тот вечер угощает Конрада мороженым. Сливочным, с горячим шоколадным сиропом. Две порции.

А через две недели домовладельца сажают в тюрьму.

— Думали, вам все сойдет с рук? — спрашивает Воорт Теда Стоуна двадцать пять лет спустя.

Сосредоточившись на лице, он смутно отмечает проходящих мимо болельщиков. Стадион меньше, чем «Ши», но напряжение велико, просто здесь тише. Люди более спокойные, не такие развязные, как на «Ши». В двадцати футах от них, возле корта, сидят спортсмены, обмахиваются или пьют воду. Все выглядят спокойнее, чем есть на самом деле. Здесь сила — в сдержанности.

«Он не проявляет волнения, только любопытство», — думает Воорт, оценивая лицо сидящего перед ним человека. Под сорок, белое, длинное, овальное, неопределенное. Под высоким лбом светло-голубые глаза. Великолепный загар. Воорт замечает часы — серебряный корпус, голубой циферблат, — и его охватывает еще большее волнение.

Похож на третьего человека, посещавшего музей морского порта.

Сидящая рядом со Стоуном девочка-подросток говорит:

— Папочка, что-то случилось? — Вот она-то выглядит испуганной.

— Ну разве что Амит Амос продул последний матч, родная, — отвечает Стоун, сжимая ее руку. И Воорту: — Можно еще раз взглянуть на ваше удостоверение? — Он не выглядит напуганным, скорее раздражен из-за того, что Воорт испугал дочку. При данных обстоятельствах — абсолютно нормально. — Детектив Хеффнер, — читает Стоун, совсем немного растягивая слова. — Как издатель «Плейбоя». Так что, я думал, мне сойдет с рук?

— Внеурочный выходной. — Воорт ухмыляется неудачной шутке, надеясь, что его болтовня быстро разозлит собеседника.

«Если это ты, натрави на меня кого-нибудь. Один раз ты уже это сделал».

— В положении начальника есть свои преимущества, — спокойно отвечает Стоун. — Одно из них — возможность взять выходной.

«Это не мальчишка-домовладелец, и, по словам Камиллы, его уже допрашивали в полиции».

— Не могли бы вы сказать мне, что привело вас сюда? — спрашивает Стоун.

— Хотел поговорить об одном из ваших клиентов.

Теперь во взгляде появляется страх — но и это абсолютно нормально.

— С кем-то что-то случилось? — Стоун прямо-таки излучает беспокойство о здоровье и безопасности кого-то из коллег или о финансовых потерях, что для некоторых еще хуже.

— Нам лучше поговорить в коридоре. — С этими словами Воорт поворачивается к выходу, даже не оглядываясь, чтобы проверить, идет ли юрист за ним. Разумеется, идет. Как на веревочке.

«Не давай им играть на их собственном поле», — говаривал папа.

В коридорах многолюдно. У стоек с закусками и напитками выросли очереди. Используя фальшивое удостоверение, Воорт заставляет кого-то из обслуживающего персонала открыть небольшую комнату возле корта. Внутри никого.

«Не давать Стоуну успокоиться».

Воорт закрывает дверь, и становится тихо. «Надеюсь, маскировка сработала». В комнате диван и стол, на котором расставлены тарелки с нарезанными фруктами и четырьмя видами бубликов. В пластмассовом ведерке запотевшие банки колы и спрайта, а возле телевизора поднос с печеньем. Бесплатные закуски и напитки для Очень Важных Персон.

— Вы напугали мою дочь! — возмущается Стоун.

«Хорошо. Ты не знаешь, чего ожидать. Не привык, чтобы с тобой так обращались. Я напугал твою дочь? Или ты подразумеваешь, что я напугал тебя?»

По властным манерам Стоуна Воорт заключает, что перед ним человек, привыкший отдавать приказы, а не получать их. И решает сыграть эдакого самодура.

— Буксиры Макгриви, — произносит он.

— Что? — Отсутствующий, ничего не выражающий взгляд. Стоун просто ждет продолжения. Либо он ни при чем, либо привык к плохим новостям.

— Кевин Макгриви. Бад Макгриви.

Стоун делает шаг вперед. Берет себя в руки. Он одного роста с Воортом, здоровый, благополучный. Излучает властность даже в простой одежде: легкая рубашка «Лакост» навыпуск, саржевые брюки цвета хаки, легкие кожаные туфли на босу ногу. Волосы взъерошены.

— О чем это вы?

— Три часа утра. Второе сентября. Макгриви.

— Послушайте, детектив. У вас явно что-то на уме, так, может, поделитесь, чтобы у нас мог состояться продуктивный разговор? Или вы так и будете бросаться какими-то именами и тратить свое и мое время, пока я пропускаю матч?

Воорт скрещивает руки на груди, всем своим видом демонстрируя усталое удивление.

— Так вы говорите…

— И притом вежливо, — прерывает его Стоун, не теряя самообладания ни здесь, ни возле корта. — Я охотно поговорю с вами. Можете задавать одни и те же вопросы — вежливо или нет. Я всегда сотрудничаю с полицией. Ваше отношение меня не волнует. Попробуйте еще раз.

Но Воорт обращается к испуганному Стоуну, прячущемуся, как он надеется, за броней уверенности. Надо, чтобы его отношение, настрой, тон были оскорбительными. Он перешел в нападение. Некогда бояться обидеть невиновного. Пусть жалуется, если Воорт надавит слишком сильно. Добавить информацию от Камиллы к нападению на автозаправке — и Воорт узнает, та ли это дичь, на которую он охотится. «Мне надо как можно быстрее вспугнуть его».

— Я расследую несколько убийств на Ист-Ривер, — говорит Воорт. В голубых глазах появляется удивление, потом — вполне понятные осторожность и страх. Но какой это страх? За себя или за кого-то другого? Стоун — подозреваемый, оказавшийся невиновным. Стоун — ничего не подозревающий простак.

— Убийства? — Стоун сбавляет тон.

— Нападения на людей, интересовавшихся затонувшим кораблем «Гусар», который ищет и ваш клиент. «Клад лимитед». Ваше имя значится в заявке. Нам нужно проверить эту компанию. Кто-то из них может быть причастен.

У Теда такой вид, словно ему не верится, что его клиент может действительно быть причастным к такой гнусности, как убийство.

— Вы тут называли имена, — говорит он. — Это жертвы?

Вместо ответа Воорт продолжает давить:

— Как продвигаются поиски, мистер Стоун?

— Я этим не занимаюсь.

— Мне бы хотелось получить список участников проекта.

— Тогда вы обратились не по адресу. Я просто заключаю контракты. Все, что не связано с бумагами, меня не касается, — объясняет Тед, но в голосе наконец появляется слабенький намек на новую ноту: он начинает оправдываться.

— Тогда я хочу поговорить с вашими клиентами. Я не спрашиваю, что они рассказывают вам, поэтому проблем с правом адвоката не разглашать информацию, полученную от клиента, не возникает. Я хочу знать, кто они.

Воорт вытаскивает блокнотик и ждет. Теперь главное — тест «глаза-в-глаза».

Тед Стоун задумчиво прищуривается. Потом как-то съеживается.

— На самом деле я не знаю.

Воорт окидывает его «взглядом копа». Тем самым, который он с двенадцати лет отрабатывал перед зеркалом и усовершенствовал за годы настоящей полицейской работы.

Потом позволяет себе удивиться:

— Вы не знаете своих клиентов?

Этот тон снова заставляет Стоуна встрепенуться.

— Со мной связалась юридическая фирма из Вены. Попросила подготовить контракты. Им понадобился человек в Нью-Йорке. Вот как делаются такие вещи.

— Что за фирма? Запишите мне название. Иностранные фамилии. У меня вечно с ними проблемы. Мне придется пойти и проверить. Я буду все время приходить и уходить.

Стоун понимает угрозу и, заглянув в «Палм пайлот», небрежно пишет на обороте визитной карточки: «Мюллер и Розенберг». Добавляет телефонный номер (с международным кодом). Похоже, обвинение против клиентов пугает его, но и это было бы нормально для невиновного человека.

Воорт дает Стоуну визитную карточку Фрэнка Хеффнера:

— Здесь мой адрес и телефон. Я живу один. Кроме работы, у меня ничего нет. Звоните мне не раздумывая, если решите, что хотите рассказать мне… что-то еще. — Воорт улыбается.

— И что имеется в виду под «чем-то еще»? — обижается Тед. На экране телевизора, возле тарелки с виноградом, толпа разражается аплодисментами, когда на корт выходят два игрока в белом.

— Вы не знаете своих собственных клиентов, — повторяет Воорт.

— Вы упорный человек, — говорит Стоун. Но выглядит он теперь хмурым и бледным. Рассерженным.

— Ну-у, ага, моя бывшая жена говаривала, что я просто маньяк своего дела. У меня нет личной жизни. Все мое время уходит на поиски разных типчиков. Вот почему я работаю в отделе «висяков». Вот почему даже тройное убийство пятилетней давности — мамаша с двумя детьми — все еще интересует меня.

— Насыщенная жизнь, — замечает Тед.

— Не насыщенная. Скорее насыщающая, к примеру, Синг-Синг. Или Данбери — для «белых воротничков». Тамошние заключенные проводят время, высчитывая линии на теннисных кортах. И все такое.

Теперь Стоун багровеет, но кто бы тут сдержался? Пока ничего в его поведении не говорит о причастности к преступлениям.

— Я не читал об этих убийствах в газетах, детектив Хеффнер.

— Может быть, потому, что жертвы не из Ист-Сайда.

— Это замечание было неуместно. Мне не нравятся ваши методы. Пять лет назад я уже подвергался преследованиям и больше такого не потерплю. Слышите меня? Дайте номер телефона. Кто там над вами стоит?

— На работе? Или на общественной лестнице?

— Дайте номер вашего значка.

— А может, я вроде вас? Не знаю, с кем работаю. В любом случае, зачем вам мой значок? Уголовники не могут работать в управлении, равно как и уборщики.

Когда Воорт уходит и дверь за ним захлопывается, Стоун достает телефон.

Трясущимися руками набирает номер Леона. В комнате словно стало жарче. Ему нечем дышать. Внутри все горит.

— Объявился еще один детектив. У меня есть его адрес и телефон. Он… он разрабатывает меня.

— Опишите его.

Выслушав Стоуна, Леон говорит задумчиво:

— На Воорта не похоже.

— Я же тебе сказал! Это не Воорт. Его зовут Фрэнк Хеффнер.

«Напарника Воорта зовут по-другому. Кто же тогда этот парень?» — хмурится Леон Бок.

Штаб-квартира Эй-би-си занимает высотное здание на Шестьдесят шестой улице, возле Бродвея, в квартале от Центрального парка. Стены вестибюля увешаны огромными фотографиями улыбающихся ведущих новостей и телепередач. Лифты набиты сотрудниками, разговоры которых дают более точное представление о тех, чьи знаменитые лица встречают посетителей внизу.

— Эта сука сказала мне, что я — лучший режиссер из всех, кто с ней работал. А потом попыталась уволить меня.

— Я что, ради этого учился в Стэнфорде? Чтобы угадывать настроение ведущего по тому, одет он в синее или черное?

Все раздражены. На шестом этаже — этаже власти — Воорт пробирается по лабиринту клетушек в поисках вице-президента по информационным программам Арни «Козла» Хафта. Тот занимает престижный, залитый солнцем угловой кабинет, выходящий на Бродвей и Линкольн-центр, до которого всего два квартала. Полки уставлены статуэтками «Эмми». Воорт видит обычные для начальственных кабинетов фотографии, демонстрирующие дружбу или по крайней мере знакомство хозяина с хорошо известными людьми: Хафт с Джулией Робертс, Хафт с сенатором Кайлом Лэндоном из праворадикального Общества Джона Берча, с Ральфом Нейдером, анархистом, участвовавшим в президентских выборах, с бейсболистом из «Янки» Фредди Фоксом и знаменитым мошенником Освальдом Старком.

Близость к славе — важная штука.

— У меня в десять встреча, — важно заявляет Хафт, даже не вставая. Когда Воорт вошел, он говорил по телефону. Несколько аппаратов звонят одновременно. Хафт рассеянно указывает на кресло возле огромного письменного стола, но, похоже, его не заботит, сидит Воорт или стоит. — Чем могу быть полезен? Я спешу.

Вице-президент молод, на нем костюм, накрахмаленная белая рубашка и красные подтяжки — стиль Уолл-стрит. Ранняя лысина на макушке, в обрамлении каштановых кудряшек, напоминает тонзуру монаха. Он кажется полноватым, несмотря на дорогой костюм, так что, вероятно, без костюма выглядит просто ужасно. Лицо сероватое, как у человека, который живет в кафе, казино или бомбоубежище и цветет в мире искусственного освещения.

— Я хочу узнать о расследовании, которое вы прикрыли на Эн-би-си пять лет назад, — говорит Воорт.

— Как можно помнить то, что закрыто? — пожимает плечами Хафт, беря банку «Маунтин Дью». — Раз прикрыл, значит, было дерьмо.

— Тед Стоун, — говорит Воорт.

Мгновенные перемены. Суетливые движения прекратились. Кадык дернулся. Тело застывает. Хафт полностью сосредоточен. Прежде чем что-то сказать, отводит на долю секунды серые глаза. Что бы он сейчас ни произнес — все будет ложью.

— Кто? — переспрашивает Арни.

Камилла назвала его подхалимом.

Воорт излагает ее рассказ, но так, будто информация исходит из «нескольких источников» в Эн-би-си. Вообще-то, говорит он, его не интересует, что именно произошло пять лет назад. В смысле, между нами, мужчинами, он никому не расскажет, если Арни и правда испугался угроз. Хотя, говорит Воорт, подробности могут помочь в раскрытии убийства.

— Не знаю, кто рассказал вам такую чушь, — сердито отвечает Арни. — Все это выдумки. Никто мне не угрожал. Я с трудом вспоминаю эту историю. То ооновское расследование никуда не вело. Вот почему я его закрыл.

— И не было телефонных звонков среди ночи? Никто не угрожал вашей семье?

— Послушайте, я работаю на телевидении! Меня не запугаешь, — говорит Арни. — Вы не поверите, как у нас любят злословить. Здесь распустят какие угодно сплетни, чтобы подпортить чью-нибудь карьеру.

— Почему ушел режиссер?

— Откуда мне знать? Люди перегорают.

Воорт вздыхает.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, а я поговорю с Леоной, — заявляет он, опуская фамилию нового президента информационного отдела, чье суровое отношение к халтурщикам стало легендой среди телевизионной элиты города. Воорт и Камилла часто заглядывают к ней на приемы. Увольнения с ее подачи разных начальников регулярно дают материал для колонки светской хроники, а ее чистки на шестом этаже служили темой вечерних новостей весь последний год; именно тогда Арни получил работу — возможно, как раз благодаря ей.

— Вы знакомы с Леоной? — тихо говорит Арни.

— Я бы предпочел, чтобы это осталось между нами. Мне нужно только одно: знать, что произошло пять лет назад. Под угрозой человеческие жизни, мистер Хафт.

Вице-президент начинает барабанить по столу пальцами. В этот момент в дверь просовывает голову женщина и жалуется:

— Диана снова придумывает глупые вопросы. Собирается спрашивать этого чертова секретаря штата, что для него самое важное в любви. Представляешь?

— Сама с ней разбирайся, — рявкает Арни.

Воорт ждет, пока женщина закроет дверь.

Арни вытирает блестящий лоб.

Тихо спрашивает:

— Вы обещаете? Строго между нами?

Он запирает дверь. Надменное выражение внезапно сползает с лица, и на мгновение Воорт видит толстяка, каким Арни, вероятно, был в школе. Мистер Наглец кажется перепуганным до смерти.

— Я никогда раньше не слышал такого голоса, — шепчет он. — Этот тип позвонил в четыре утра. Голос… какой-то мертвый. Он говорил — и при этом был мертвым.

«Это тот же человек, что был со мной в уборной». Воорт с трудом подавляет дрожь.

— Он знал, где работает моя жена. Сказал, что у него есть кто-то в нашей компании. Я так и не узнал, правда ли это. Угрожал, что узнает обо всем, что я сделаю.

— Поэтому вы перестали интересоваться украденной продовольственной помощью?

У Хафта пристыженный и униженный вид, а ведь всегда разыгрывает большого босса.

— С продовольственной помощи все только началось. Вы должны понять, кто такой Стоун. Юридический представитель чуть ли не десятка диктаторов или их дружков в Нью-Йорке. Обладает полномочиями по контрактам, правом подписи по оффшорным счетам. Он многие годы работал на людей в Анголе, Сербии, Зимбабве, Пакистане.

— Открывает двери ногой.

— К тому времени, когда я прикрыл историю, до нас дошли слухи еще и об украденных лекарствах для больных СПИДом. Грузы направлялись на продажу. Десятки миллионов в год. Выплаты миротворцам ООН, которые занимались всем этим барахлом. Но все это только слухи. Доказательств не было абсолютно никаких. А после того звонка, — в голосе Хафта слышно пережитое унижение, — я стер все наши файлы и пленки.

— Я снова задам вам вопрос. Почему ушел режиссер?

— Наверное, его тоже запугали.

— Куда он уехал?

— Кэл Куинонс с женой открыли магазин велосипедов в Отисе, штат Массачусетс. Я слышал, год назад он умер от рака.

— Радикальное средство.

«Как это может быть связано с кладами?»

Воорт садится на поезд линии № 9 из Верхнего Уэст-Сайда до остановки Фултон-стрит возле морского порта у Саут-стрит. Он направляется на восток, все время высматривая Микки, но напарник, похоже, снова исчез. Воорт замечает, что чернокожий парень из поезда держится позади него.

Кражи продовольствия. Кражи лекарств. Как это связано с кладом?

Чернокожий парень заходит в компьютерный магазин, а на улице больше никто не похож на хвост.

Хотя Микки тоже не видать.

Воорт уже у дверей музея, когда звонит сотовый.

— Я нашел тебе специалиста по затонувшим судам, — говорит Грег. — Когда он услышал, что ты ищешь убийцу братьев Макгриви, то сказал: «Забудь о деньгах». Он уже едет. Пробудет с тобой столько, сколько нужно, и еще сотня ребят с реки готовы помочь. Когда ты хочешь отправиться?

— Дай мне час.

Воорт звонит Микки.

— Ты где, у брокеров? Я тебя нигде не вижу.

— Иди к черту, Кон. Но сначала посмотри налево, где несколько магазинов. Сувенирная лавка. Мороженое. Дальше. Магазин одежды. В окне. Привет!

— Я потрясен.

— Я человек-невидимка. Никто не шел за тобой от стадиона, и никто не появлялся здесь, пока не подошел мой лучший друг Фрэнк Хеффнер. А знаешь, ты похож на Фрэнка. И походочка у тебя как у Фрэнка. Может, тебе сменить имя?

— Что ты узнал о Макгриви?

— Расследование закрыто. Поджог. Пересмотру не подлежит.

Библиотекарь на своем обычном месте — у стола, — снова играет в видеоигру, а чихуахуа лежит на подушке на нижней полке. Парень не узнает Воорта, но пес поднимает уши. Библиотекарь спрашивает, чем может быть полезен, и Воорт, старательно хрипя, чтобы изменить голос, просит книгу о паромах.

— Пожалуйста, распишитесь в журнале, — говорит библиотекарь.

С экрана раздаются взрывы лазерных пушек и тихая музыка.

Воорту плевать на паромы. Ему нужно посмотреть журнал. Вот наконец подпись «Маркуса Сандерса», и Воорт сравнивает ее с подписью Теда Стоуна на контракте с юридической фирмой из Вены. Ага. Конечно, понадобится подтверждение специалиста, но двойные петельки на букве «S» выглядят одинаково. И «е» похожи.

Ярость в душе все сильнее.

«Этих людей послал ты».

— У вас есть ксерокс? — спрашивает он.

Парень, не поднимая головы, машет на чулан. Пес виляет коротким хвостом. Слава Богу, собаки не умеют говорить, думает Воорт.

Потом, уже с улицы, он звонит Микки. Тот отвечает после первого же гудка и жалуется:

— Я теперь не могу даже рубашку купить, не думая о цене. Больше никакой слежки в магазинах. Тошно.

Воорт просит Микки раздобыть фотографию с водительской лицензии Стоуна, чтобы можно было показать библиотекарю. Потом объясняет, что Микки надо сделать, пока сам он будет на реке.

— Мне как-то неуютно оставлять тебя одного, — возражает Микки.

— Мне тоже.

— Никогда не видел, чтобы ты так сердился.

— Действуй, — отвечает Воорт.

Воорт стоит на мостике парохода «Куколка», старого транспортника, который «Мэри-Энн Воорт» и «Элис Воорт» тащат вверх по Ист-Ривер к мореходному училищу Торгового флота. Лишенный двигателей корабль больше похож на огромную баржу, двигающуюся в тишине, а мигрирующие бабочки — тысячи маленьких бирюзовых бабочек — покрывают поручни, отчего они кажутся волнистыми. Река разматывается, как темная, в золотых сполохах, лента. Воорт словно плывет на воздушном шаре, глядя вниз на паромы, яхты, редкие прогулочные катера.

— В свое время я тоже искал «Гусара», — раздается рядом голос Чипа Ливанта, эксперта по затонувшим судам. — Десять лет назад.

Как и все члены команды, они одеты в белые комбинезоны с надписью «МУТФ» — «Мореходное училище Торгового флота» — на спине. Для любого стороннего наблюдателя они ничем не отличаются от дюжины курсантов и сотрудников академии, помогающих доставить новый плавучий класс на место.

Грег сейчас на «Мэри-Энн», получает указания от речного лоцмана, третьего человека на мостике. Устроить Воорта на транспортник — его идея: «Вам обязательно, непременно нужно увидеть реку сверху!» Сейчас он время от времени отдает по радио указания буксирам, которые держатся поблизости, как рыба-лоцман. Подтолкнуть нос. Подтолкнуть корму. Отвязать канат. Адские Врата приближаются.

— Мы не нашли «Гусара», но я всегда верил, что он там, — говорит специалист.

Чип Ливант — энергичный седой человек с густыми зачесанными набок волосами и такими же густыми усами. В темных очках, узких джинсах, клетчатой рубашке и кроссовках «Саукони» он выглядит словно манекенщик из магазина «Гэп». Приставляет загорелую руку ко лбу и время от времени подносит к губам рацию, но ничего не говорит в нее. Издали будет казаться, что он работает. Воорт тоже каждые несколько минут разыгрывает похожее представление с рацией — для безопасности.

— Вижу кита! — восклицает Чип, глядя на северо-восток — на фибергласовую лодку на узкой петле канала в нескольких сотнях ярдов к югу от Адских Врат. Это недалеко от парка Астория, где Воорт нашел утопленника. Всего неделю назад.

Чувствуя, что в горле пересохло, Воорт читает на корме название. «Скиталец» (двадцать пять футов в длину) идет параллельно берегу и против течения, гораздо медленнее, чем прочие моторизованные суда. На корме две фигуры: один человек согнулся над мотком троса, возится с каким-то механизмом, другой стоит перед монитором компьютера. Третий человек — под навесом — управляет лодкой.

«На меня напали трое. На этой лодке трое».

— Если они ловят рыбу, значит, «Гусара» не нашли, — замечает Чип, переводя взгляд на корму. Воорт замечает, как в тридцати футах позади «Скитальца» что-то серебристое несется по воде, словно голодная барракуда.

— Вы уверены?

Его захлестывает волна разочарования. Теория, которую он изложил Эве — что клад тайно нашли, — вчера ночью имела смысл.

«Что я упустил?»

— Может, они только притворяются, что ищут, — говорит он, — Может, они уже нашли. Пометили место. А теперь разыгрывают представление, чтобы обмануть инвесторов. А ночью поднимают клад.

— Такое однажды было во Флориде, — подтверждает Чип Ливант.

Настроение Воорта улучшается.

— Но здесь об этом забудьте.

Воорт вздыхает. Если Грег говорит, что это лучший специалист, значит, он лучший. Чип работал по всему Восточному побережью, поднимал суда, затонувшие на рифах, в реках, в портах, на глубоководье. «Он погружался по заданию ВМС в Персидском заливе, — рассказал Грег. — Думаю, он и сейчас ныряет, но ни за что не признается».

Лицо, красивое, как у кинозвезды, хмурится.

— При таком течении, — объясняет Чип, — если что-то находишь, надо поднимать сразу, пока не унесло. Помечаешь место буйком либо бросаешь канат с крюком и быстренько спускаешься. Там внизу видимость максимум восемь дюймов, а течение может снести незакрепленную находку на четыре мили в любую сторону в зависимости от направления волны. Нельзя тратить время впустую, если удалось найти что-то пропавшее двести лет назад. Притворишься, что ничего нет, а через полчаса и правда ничего не будет. А метку там, где тысячи людей в твое отсутствие ее заметят и полезут проверять, тоже нельзя оставить.

— Так они и вправду ловят, — говорит Воорт. В глубине души он все время сомневался, что здесь действительно может быть клад.

Чип не отвечает. Он наклоняется вперед, снова с интересом уставившись в бинокль.

— С другой стороны… — начинает он и замолкает.

— Что?

— Хм-м-м-м-м-м…

Лучи солнца блестят на темной, мутной воде. Жаркий день, голубое небо. Сопровождавшая их канонерская лодка береговой охраны отстала в полумиле к северу от ООН, чтоб перехватить приближающуюся яхту.

— Что там такое? — не выдерживает Воорт; молчание Чипа невыносимо.

— Видите трос, закрепленный на рыбе?

— Они вытягивают ее.

— Это «Клайн-3000», буксируемый эхотрал бокового обзора. Из-за формы называется «рыбой». Определенно не «Джеометрикс». Так! Трос закреплен наверху в центре. Клиновидные серебристо-черные хвостовые плавники. Так! «Клайн».

— А можно то же самое — и по-английски?

Мимо проплывают северная оконечность Манхэттена и темный канал — место впадения Гарлем-Ривер. В воздухе пахнет солью, дизельным топливом, едкими абразивными смесями, которыми курсанты несколько дней отмывали корабль.

— Простите, — задумчиво бормочет Чип. — Просто…

— Просто — что?

— Ну, если используется боковой обзор, чтобы найти что-то погруженное в ил, значит, ищут ориентиры, понимаете? Не что-то конкретное. Видите того типа у монитора? Когда рыба идет над дном, он получает картинку, вроде аэрофотосъемки. Но корабль с сокровищами погружен в ил, поэтому он ищет контуры на дне или, может быть, торчащие обломки.

— И что это значит? — спрашивает Воорт, стараясь сдержать нетерпение, понимая только, что специалисту что-то кажется странным.

— Все работают по-разному. — Чип идет на попятный.

— Просто скажите то, что собирались сказать.

Не-а. Чип — технарь и не может говорить как обычный человек. Он начинает с мелочей. Шаг за шагом ведет слушателя по всему процессу. Сводит с ума, ждет, пока вы сами сделаете выводы. Он всегда строит рассуждения шаг за шагом, выискивая изъяны в собственных логических построениях.

— Что ж, георадар тоже можно использовать, но в условиях эстуария[109] я бы не стал. В пресной воде, конечно, но в Нью-Йорке из-за солености воды чувствительность радара меньше, импульсы рассеиваются. Все равно что смазанная картинка по телевизору. Разве увидишь футбол? Боковой обзор лучше.

— Футбол? — удивляется Воорт.

Торговое судно потихоньку догоняет лодку. С высоты Воорту лучше видно корму: закрепленные цистерны с балластом, кучки ржавых механизмов или обломки лодочного оборудования. Видимо, все это поднято ныряльщиками.

Члены команды «Скитальца», занимающиеся оборудованием, не поднимают голов.

«Я все равно не смог бы их узнать».

— Что приводит нас к мысли о магнитометре, — продолжает Чип.

Воорт сдается. Поторопить этого типа невозможно.

— Магнитометры тоже похожи на торпеды. Они помогают искать зарытый в землю металл.

Внезапно Воорт понимает — или думает, что понимает.

Сердце колотится быстрее; он говорит:

— Так вы считаете, что они используют какое-то не то оборудование?

— Ну, это вопрос личных предпочтений, но если бы я искал «Гусара», то использовал бы что-нибудь другое.

Воорт смотрит на груду обломков, поднятых со дна. Подносит к глазам бинокль.

«Все, что они подняли, похоже на электронику. Или стекловолокно. Пластик. Все современное, не старое».

Кровь приливает к лицу, в душе вздымается волна уверенности.

— Они ищут не «Гусара», — говорит он. — Они ищут что-то другое.

Чип явно удивлен.

— Не понимаю. Зачем же просить разрешение? Зачем такие хлопоты?

Ну, разумеется, в этом есть смысл, еще какой смысл. Большой кусок мозаики встает на место. Теперь Воорт чувствует, что прав.

— Чтобы можно было спокойно нырять, несмотря на меры безопасности, — медленно начинает он. — В первый день береговая охрана устраивает проверку. Вы показываете разрешение. Они запоминают лодку. К ООН вы не приближаетесь. Становитесь частью пейзажа. Если ищешь что-то незаконное, нужно придумать, как законно обосновать, что находится там, где находишься.

— Так что же такое они ищут? — спрашивает Чип.

— Клад, — отвечает Воорт. — Только современный. Но какой?

Глава 12

Леон Бок чувствует запах бананов. Дурной знак.

«За мной наблюдают?»

Он ждет, пока пройдут корабли, и только потом позволяет себе оторвать взгляд от экрана и посмотреть им вслед. Буксиры — судя по трехцветным значкам, воортовские, — уходят на север, к вспененным водам Адских Врат.

Запах становится сильнее, но на борту «Скитальца» фруктов нет, здесь только наемники Бока, катушка троса, капли маслянистой речной воды и закрепленные цистерны с балластом.

Бананы возвращают в прошлое. Леону двенадцать, он снова убегает из приемной семьи, голодный и злой. И залезает в парижскую бакалейную лавку, где набрасывается на лакомства, которые иначе никогда бы не попробовал. Месье и мадам Де Лавери скорее заперли бы его в треклятый чулан, чем накормили чем-то, кроме объедков. Они повара, так их раз эдак, и всю жизнь охают и ахают из-за еды, как дети, разворачивающие рождественские подарки. Но никогда не поделятся с ним деликатесами, которыми он теперь объедается.

Когда из подсобки появляется жандарм, Леон как раз доедает банан, не обращая внимания на возникшее несколько минут назад ощущение: какая-то неуловимая помеха кулинарному счастью, легчайшее беспокойство на периферии сознания и желание броситься наутек — верный знак, что где-то поблизости есть другой человек, и этот человек следит за ним.

Это первое в жизни Леона серьезное нарушение закона. Главная сложность с интуицией в том, что люди обычно не обращают на нее внимания. Но Леон обещает себе, что никогда больше не будет игнорировать такие ощущения, а позже — прогуливая уроки в школе, а потом и на военной службе — он замечает, что запах бананов означает наблюдение.

И теперь Леон Бок сопротивляется желанию схватиться за бинокль. Если надо оглядываться назад, профи просто оборачивается. Так что толку выказывать подозрительность?

«Если бы полиция могла что-то доказать, они были бы здесь, — размышляет Бок. — Так кто же наблюдает?»

Это ведет к следующему вопросу.

«Кто такой Фрэнк Хеффнер?»

Проблема возникла после звонка обезумевшего Стоуна два часа назад, и Бок еще не успел добраться до своего источника в полиции и проверить.

«По описанию Стоуна это не Воорт. Но мне не нравятся совпадения. Не нравится, что за две недели два следователя вышли на Стоуна».

Он вспоминает, как Воорт лежал на полу на автозаправке, связанный и жалкий. Коп испытывал неподдельный ужас и унижение. Но Бок знает, что бывают случаи, когда жертва — вроде бы обезвреженная — неожиданно приходит в себя и яростно бросается на мучителя. Он видел это на поле боя. Запуганный солдат кидается на врага. Единственный способ остановить его — уничтожить.

Отсюда вопрос: действительно ли Воорт уехал?

Бок ощущает страх не так, как другие люди: учащенное сердцебиение, пересохший рот. Для него страх — это нарастающие материально-технические проблемы, ощущение, что надо давить сильнее, быть внимательнее.

Сердится он тоже редко. Эмоции ведут к несдержанности.

На самом деле, как он теперь понимает, на реке всегда кто-то наблюдает. Таковы особенности работы на открытом месте. В узких каналах лодка гораздо заметнее. Оживленное движение не помогает затеряться. Береговая охрана — источник постоянной опасности, выспрашивают, есть ли у него разрешение нырять или нет. Полиция проверяет каждый день.

«Если бы они знали, что лежит на дне, меня бы окружили».

Но, черт возьми, сложные задачи придают жизни вкус.

— Я закрепил рыбу, Леон, — говорит механик по имени Андре, бывший специалист французского флота по гидролокации, бывший ооновский миротворец, контрабандист, разыскиваемый за убийство.

Трос начинает разматываться. Бок вздыхает. Он предвидел сложности, когда брался за работу. Потому и потребовал тройную плату — и потому Стоун согласился без возражений, зная, что купил услуги одного из лучших специалистов в мире. Зная безупречное досье Бока — предмет его гордости.

На юге вертолет армии США делает круг над гаванью: очередной антитеррористический облет должен убедить граждан, что правительство защищает их. Бок улыбается. Заметить сверху удастся разве что самую неприкрытую угрозу, и толку от таких наблюдателей никакого, они бесполезны с момента, когда террористы бросятся бежать. Буксиры ушли. Город смотрит на них сотнями тысяч окон. В любой момент он на виду у миллиона человек, но им не хватит знаний понять, что у них перед глазами.

— Леон, я не понимаю, почему не могу найти ее, — рычит Андре, выглядывая за борт. — Как она могла просто исчезнуть?

— Возможно, течением затянуло еще куда-то.

Время истекает. Катер идет вдоль сегодняшнего участка, и на мониторе перед Боком разворачивается электронная панорама трех веков городской жизни. Сбоку на дне лежит «студебекер». Рядом ствол пушки. Затонувший баркас, холодильник, тележные колеса, лошадиные скелеты, песчаная баржа, большой алюминиевый контейнер, забитый китайской контрабандой, ящик с военной формой времен Гражданской войны, ящик канадского виски времен Великой депрессии. Там, внизу, настоящий музей разложения.

Бок проплывает над свалкой истории, это целая энциклопедия брака, бесполезного хлама, старья и гниения.

— Мне надо на берег, — приказывает он, все еще обдумывая проблему с детективом.

— Но еще светло.

— Оставайтесь здесь. Если что-то всплывет — звоните.

— Это каламбур?

За шестнадцать минут «Скиталец» достигает берега возле района Лонг-Айленд-Сити, останавливается у нового причала. Бок набирает на сотовом международный код и номер в Дели, Индия, — лучшем на свете месте для найма недорогих и высококлассных специалистов по компьютерам. Это знают все, кто владеет предприятиями во многих странах. Службы безопасности Индии не связаны с Интерполом или правоохранительными органами США. Качество связи просто замечательное. Словно говоришь с человеком с расстояния в восемь футов, а не восемь тысяч миль.

— Сингх слушает! — На заднем плане Бок слышит индийскую музыку — ситар и цимбалы — и раздражающе высокий женский голос.

Он называет номер своего счета. На этой линии не используются имена. Бок никогда не встречался с Сингхом. В эпоху глобализации децентрализация — ключ ко многим успешным коммерческим предприятиям. И к преступлениям.

— Рад слышать ваш голос, сэр, — говорит Сингх.

— Мне надо, чтобы ты взломал систему Полицейского управления Нью-Йорка, — говорит Бок. Его источник в управлении еще не перезвонил.

— Это не взлом, сэр. Это простой доступ. Я могу воспользоваться одним из тех паролей, которыми вы меня снабдили.

— Мне надо знать все о детективе Фрэнке Хеффнере из отдела «висяков». Номер социального страхования. Послужной список. Семейное положение. Награды.

— Я заберусь через Финляндию. Даже если там есть наблюдение, они ничего не смогут отследить.

— Как угодно. Запиши имя, адрес и номер телефона. Проверь все базы данных. Перекрестные ссылки. Номер удостоверения личности. Водительская лицензия. Кредитная история. Обычный поиск по США. И скажи мне, если что-то покажется неправильным.

— Я не уйду домой, пока вы не будете удовлетворены, сэр. Вот еще по другому делу: вчера в Аргентине Конрад Воорт дважды воспользовался карточкой «Мастеркард». Он оплатил старинный сундук и рыбный обед на двоих в ресторане в Ла-Плате. У него сохраняется бронь на рейс в Нью-Йорк, на следующую субботу. По словам нашего связного в авиакомпании, сегодня он подтвердил вылет из Буэнос-Айреса.

— Проверь еще бронь Камиллы Райан.

Бок прерывает связь. Все равно что-то кажется неправильным.

Он вспоминает слова Стоуна: «Хеффнер сказал, что живет один. У него нет личной жизни. У него есть только работа». Это угроза? Или приглашение?

«Скиталец» высаживает Бока у маленького причала. Он находит свой десятилетний «аккорд» — купленный, а не арендованный — на грязной стоянке. Выбирает один из двух заранее подготовленных пластиковых пакетов в багажнике. Темный парик, кепка «Филлиз» на коротко стриженных волосах, трикотажная рубашка «Хофстра» и темные очки «Рейбанз». Кусочки пластыря закрывают татуировки на костяшках пальцев. Подкладки помогают расширить плечи и увеличить живот.

«Используй маскировку один раз, потом избавляйся от нее. Даже если тебя сфотографируют, одежды уже не будет».

Он сверяется с подробной картой, потом направляется в Куинс, слушая по радио обзор происшествий за день. Доллар падает. На Ближнем Востоке снова назревает война.

Через двадцать две минуты Бок подъезжает к кварталу Фрэнка Хеффнера, словно разыскивая парковку. Можно было бы послать сюда кого-то другого, но шестое чувство подсказывает, что работа требует повышенного внимания. Улица раскрывается мозаикой возможных засад — городская диорама, частью которой могут быть враги.

Бок смотрит на небольшие коробки домов и аккуратные газоны. В конце лета клены еще цветут. Он едет мимо кирпичных многоквартирных домов — такие строили после Второй мировой войны. Хеффнер живет здесь, если верить визитке, которую он дал Стоуну.

Двое детей на велосипедах. Машин из службы доставки нет. Мусоровозов нет. Мамаш с колясками нет. Если кто-то наблюдает, то с крыши или из окна.

Во время второго круга — в Нью-Йорке водители ездят кругами, отыскивая место для парковки, — Бок замечает белого парня в припаркованном «камаро», и звонит Сингху, чтобы узнать о водителе. До сведений о регистрации автомобилей из Дели добраться не сложнее, чем из Куинса.

— Границы, — сказал ему однажды Стоун (чувствовавший себя в безопасности и потому настроенный снисходительно), — обеспечивают лучшую защиту.

Бок ставит машину и проходит два квартала пешком. «Камаро» уехал. Места тихие, хотя рядом школа. Мальчик в шортах и футболке выгуливает собаку. Пожилая женщина толкает тележку с покупками, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Две девочки-подростка хихикают, притворяясь, будто не видят мальчика с газонокосилкой, а тот смотрит на них разочарованно — ведь его не замечают те, на кого он хочет произвести впечатление.

Бок заходит в маленький сквер наискосок от дома Хеффнера и открывает «Дейли ньюс». Выхода нет, приходится пойти на риск. Он чувствует твердую поверхность девятимиллиметрового ствола «хеклер-и-кох» на бедре, под трикотажным свитером, и легкий револьвер «смит-и-вессон» на лодыжке, под джинсами. В ножнах на правом боку — швейцарский нож.

«Ну, Фрэнк, давай-ка поглядим на тебя».

Консьержа нет. Видно, что звонок у центрального входа работает, потому что посетителям приходится ждать, прежде чем войти. На визитке Хеффнера указан номер «4Б».

Бок осторожно осматривает крыши, зеленые изгороди, машины. Выискивает щель в занавесках, вспышку солнца на линзах камеры или бинокля наблюдателя, задремавшего было, но теперь приподнимающего голову над приборной панелью, чтобы оглянуться.

Ничего. Но нельзя сидеть на скамейке слишком долго.

Бок идет в торговый район и покупает на рынке целую сумку продуктов. Упаковки кофе «Фолджерс». Лапша. Укроп. Кексы. И — самое главное — три толстых пучка краснолистового салата. «Ненавижу супермаркеты. В них никогда не бывает по-настоящему свежих продуктов».

— Вы здешний? — спрашивает кассирша, окидывая его сексуальным взглядом.

— Мне, пожалуйста, бумажный пакет. Не пластиковый.

Пластиковые пакеты несут в руках. Бумажные — перед собой. Вот в чем суть.

По пути назад он останавливается, наклоняется, перекладывает «смит-и-вессон» в бумажный пакет. Так безопаснее. Пистолет, проложенный листьями салата, не будет греметь, стукаясь о бутылку и банку.

Сингх перезванивает, когда Бок возвращается в квартал Хеффнера; он старается подгадать так, чтобы подъездная дверь не успела закрыться, выпустив жильца.

— Фрэнк Хеффнер прожил по этому адресу пять лет, согласно телефонным счетам и налоговой декларации. У него есть одна кредитная карточка, но он ничего ею не оплачивал. Этот момент показался мне странным, сэр.

— Двойная премия, Сингх.

— А еще Камилла Райан только что перебронировала билет. Она вернется домой завтра утром. Рейс 23 «Америкэн эрлайнз», прибывает в аэропорт Кеннеди в девять тридцать утра. Это через шестнадцать часов.

— Но у Воорта осталась бронь на субботний рейс?

— Возможно, они поссорились, и женщина решила вернуться пораньше.

— Значит, девять тридцать утра? — сухо произносит Бок. — Не похоже на радостное возвращение.

Бок легко проникает в дом и поднимается на лифте на четвертый этаж. Лифт пуст. Коридор пуст. Бок мягко ступает; чувствует запах жареной рыбы, прикидывает откуда; слушает звуки за закрытыми дверьми: новости, спор, классическая музыка. Решает, кто из жильцов лучше всех отреагирует на вопрос: «А разве Ленни Шустер больше в «4Б» не живет?»

Стуча, он вспоминает, как однажды в Африке видел, как крестьяне заманивают в ловушку леопарда. Привязывают к столбу ягненка и прячутся.

Бок не злится. В конце концов, он сам выбрал жизнь по жестоким законам практичной логики.

До ее рейса еще масса времени.

Воорт получает сигнал отбоя от Микки и въезжает на подъездную дорожку к дому капитана Макгриви на Стейтен-Айленде. Трава скошена, дом покрашен. Перед домом стоят другие машины. Семьи буксирщиков, по словам Грега, скинулись, чтобы помочь старикам.

«В прошлый раз на меня напали после визита к Макгриви».

Ожидая, пока капитан подойдет к двери, Воорт вспоминает разговор с Чипом Ливантом, специалистом по затонувшим судам. Они стояли на мостике «Мэри Энн». Воорт спросил:

— Что, если эти типы искали не «Гусара», а что-то поменьше: простую лодку или какой-то груз, — какой величины вещь можно найти гидролокатором бокового обзора?

— Хм-м-м-м-м, хороший вопрос. — Ливант погрузился в размышления.

Воорт закатил глаза. Опять двадцать пять.

— Как-то я нашел винтовку. Возле Майами, для Бюро по контролю за алкоголем, табачными изделиями и огнестрельным оружием.

— Такую мелочь?

— Ну, это было в океане, на чистом песке. Вам же нужна Ист-Ривер, верно?

— Верно.

— На реке оживленное движение, так что найти винтовку было бы трудно. Не-а. Простите. Винтовка — это только если очень повезет.

— Я не говорил, что это винтовка. Я спрашивал, что можно найти, а не что нельзя, — вспоминает свой ответ Воорт.

— Ну-у-у-у, для поисков чего-то небольшого надо настроить гидролокатор по-другому, использовать более короткий диапазон. И конечно, от глубины это тоже зависит.

— Конечно.

— Ну-у-у-у, вообще-то в Голландии полиция пробовала с телами. Боковой обзор неплохо справляется при поиске тел в океане, но не в замусоренных каналах. Голландцы веками сваливали всякое дерьмо в эти свои каналы.

Воорт вздыхает:

— Значит, тело тоже исключается.

— Возможно. Но не наверняка. Это может быть тележка для покупок. Якорь с цепью… особенно если цепь длинная. Деревянный сундук. В проливе Лонг-Айленд можно найти, скажем, ловушку для омаров. С лодок падает столько всякого барахла, что я даже не знаю, с чего начать.

— Какого барахла?

— Все, что можно погрузить, можно и потерять. Контейнеры. Черт, даже ракеты.

— Ракеты? — Сердце Воорта забилось быстрее.

— Однажды я для ВМС нашел ракету класса «воздух-воздух». Два метра в длину, двадцать пять сантиметров в диаметре. Не могу рассказать вам где. Нельзя. Разумеется, найти более крупную ракету было бы легче. Но ракеты через Адские Врата не возят. По крайней мере, мне так кажется. Да это, конечно, и не положено.

Воорта бросает в пот, когда он вспоминает об этом. Капитан Макгриви открывает дверь. Он постарел, побледнел, похудел и согнулся, словно за несколько дней состарился на несколько лет. Увидев значок «Фрэнка Хеффнера», устало качает головой:

— Уходите. Я уже говорил с полицией.

Дверь начинает закрываться.

— Сэр, это я, кузен Грега. Конрад Воорт.

Дверь останавливается, и рассеянные бледно-голубые глаза в замешательстве щурятся через толстые линзы.

— Почему вы так одеты? — спрашивает Макгриви.

— Те, кто убил ваших сыновей, напали и на меня.

Макгриви застывает. Гнев придает лицу красок, делает взгляд более сосредоточенным. На мгновение он словно помолодел.

— Вы прячетесь от них?

— Я работаю. Можно войти?

Пахнет в доме чудесно: томатным соусом, чесноком, луком, жареной курицей. Жизнью. Соблазнами.

— Кто-нибудь из семей буксирщиков всегда здесь, — объясняет Макгриви. — Говорят, что заглядывают просто так, но приходят и уходят по очереди. Благослови их Бог. Вы, Воорты, лучшие.

— Мне надо поговорить с вами наедине, сэр.

Макгриви ведет его мимо кухни, в которой две женщины моют тарелки, и гостиной, где миссис Макгриви сидит с другими женщинами — пьют кофе, играют в карты. Кабинет в глубине дома: металлические столы, картотечные шкафы, факс, несколько телефонов и кипы бумаги картонных коробок. На стенах дешевые картины с изображениями буксиров. Сюда не заходили всего три недели, но в комнате уже пахнет плесенью. На столах густой слой пыли.

— Это первое судно, которым владела наша семья, — говорит Макгриви, указывая на картину маслом, изображающую старый двухтрубный пароход на угле. — Построено в 1909 году. На этом буксире мой прадед помогал вести линкор «Худ», его потом потопил «Бисмарк».

— Мне очень жаль, что опять приходится задавать вам вопросы.

— Поймайте тех типов, что убили моих сыновей.

— Мне бы хотелось проверить ваши финансовые отчеты. И ваших сыновей тоже. Счета. Банковские счета. Чеки на покупки. Гарантии.

Макгриви смотрит на груду увязанных картонных коробок в углу.

— Бумаги Кевина у него дома. Но Бад был холостяком. Мы очистили его квартиру. Это его хлам. Я могу помочь?

Ему явно нужно какое-то занятие, и Воорт отвечает:

— Конечно. Давайте рассортируем финансовые документы.

Они вместе разбирают коробки. Воорт просматривает коллекцию дисков, собрание бейсболок с автографами, набитую свитерами коробку с надписью «Армия спасения».

Из-за крышки другой коробки раздается голос Макгриви:

— Здесь его счета.

Последние оплаченные счета покойного: электричество, газ, телефон. Ничего интересного. Надо будет попросить Микки проверить телефонные номера, на которые были звонки. Воорт находит гарантию на широкоэкранный телевизор «Сони».

— Куплен четыре недели назад, семнадцатого августа.

Что-то тихо щелкает в голове, когда он находит еще одну гарантию — на микроволновку. Дата покупки тоже семнадцатое августа. Так-так.

— Оплачено наличными.

— Вот квитанция из «Файлинс», — говорит Макгриви. — Новый костюм. Рубашки. Галстуки. Сукин сын. За наличные. В тот же день.

— А время покупки?

— Одиннадцать утра. Если он делал покупки, значит, у нас не было работы. Думаете, им заплатили в то утро или накануне?

— Не знаю. Давайте смотреть дальше.

По совету Воорта Макгриви звонит невестке, вдове Кевина, и спрашивает, не делал ли и он тоже больших покупок во второй половине августа. Нет, повторяет он ее ответ, ничего такого не было. А не проверит ли она ящик на кухне, куда складывала гарантийные талоны?

Старик ждет, слушает и прерывает ее:

— Просто скажи. — Повесив трубку, он смахивает слезы. — Билеты в круиз для меня и Эдны. Она всегда хотела увидеть Аляску. Они собирались сделать нам подарок на нашу годовщину на следующей неделе.

— Простите, сэр, — говорит Воорт.

Макгриви на минуту задумывается и начинает рыться в верхнем ящике картотеки. Его склоненная шея кажется хрупкой и тощей, Воорту видны кости у основания черепа, тонкая, усыпанная печеночными пятнами кожа. Со спины возраст всегда заметнее.

— Все по ремонту, — бормочет Кэп Макгриви, вытаскивая папку.

Воорт подходит ближе, смотрит через плечо старика на кипу фактур, счетов, оплаченных чеков.

— Они заказали целую серию работ. Краска. Новая печь. Новое навигационное оборудование. Восемнадцатое августа. Новые швартовочные амортизаторы, модные такие, не просто старые шины. Теперь это все бесполезно. Две тысячи долларов! Восемнадцатое августа. Еще они наняли ныряльщика — проверить руль.

— Они во что-то врезались, — задумчиво произносит Воорт.

— Это возможно. Новая краска. Новые амортизаторы. Ныряльщик. Это возможно, но ремонт происходит регулярно.

— Если они с кем-то столкнулись, то не сообщили об этом, — говорит Воорт. — В компьютере ничего не появилось.

Макгриви пожимает плечами:

— Могу себе представить, что произошло. Да, вполне могу представить, что они взяли деньги за то, что не сообщат о происшествии. Все решается полюбовно, особенно если ущерб небольшой. Зачем звать Береговую охрану? Зачем рисковать, сообщать о страховом случае, чтобы тебе увеличили стоимость страховки? Может, был туман. Произошло столкновение, или, может, просто кто-то промахнулся. Может, что-то упало в воду.

— Где бортжурнал за семнадцатое и восемнадцатое?

— Сгорел.

— Отлично.

— Но у меня есть список работ, которые мы выполняли в эти дни. Помните, сделки заключаю я. Они работают.

Воорт замечает, что Макгриви только что соскользнул в настоящее время, словно его мальчики еще живы и сейчас просто на корабле, работают. Старик даже как-то распрямляется.

Макгриви скидывает с вращающегося стула пачку журналов «Шип-энд-Харбор» и включает компьютер. Пальцы нажимают на клавиши с удивительной ловкостью. Появляется список работ.

— Восемнадцатое августа. Ничего, — подтверждает Макгриви. — Видимо, это был день покупок. Семнадцатое? Утром мы перевозили мусорные контейнеры в Джерси, в двенадцать тридцать — подъемный кран на старый судостроительный завод. Последний заказ — ночью. Они провели баржу вверх по Ист-Ривер в Куинс.

Воорт смотрит, как моргает курсор. Каждая вспышка вливает в него дополнительную энергию. Словно по мозгам стучит.

— Они шли через Адские Врата?

— Прямо мимо Ла-Гуардии.

— Что было на барже?

— Просто песок на свалку.

Перед мысленным взором Воорта появляется баржа. Ночь. Гора песка и взбаламученная вода. Он добавляет звезды к картинке. Буксир идет мимо здания ООН, и к ним пристраивается Береговая охрана.

— Стала бы Береговая охрана проверять, что под песком?

— Если они поднимаются на борт, то проверяют буксир, а не баржу. И даже если это случается — всего пару раз в году, — обычно это проверка на наркотики.

Может быть, думает Воорт, сыновьям Макгриви заплатили за перевозку чего-то, и это что-то упало в воду. Может быть, приближалась Береговая охрана, сыновья заволновались и сбросили груз за борт, с буксира или баржи.

Макгриви качает головой, словно догадался о мыслях Воорта.

— Мои сыновья не сделали бы этого! Никаких наркотиков. Ничего незаконного. Может, они вообще ничего не везли. Может, они просто что-то увидели, или произошла авария, и им заплатили.

— Не говорите никому, что я приходил, капитан Макгриви.

Когда Воорт уже выходит, Макгриви хватает его за рукав.

— Отцы не должны переживать сыновей, — говорит он.

Смеркается. Расследование, кажется, запутывается, а не распутывается, раздраженно думает Воорт, вспоминая слова Чипа Ливанта о ракетах.

Чем дальше, тем хуже.

Он едет на север к мосту Бронкс — Уайтстоун, потом по Парковой магистрали Хатчинсон-Ривер в Коннектикут. Из Бриджпорта сворачивает на шоссе № 8 к границе Массачусетса. Дорога сужается до двух полос. Становится прохладно. Осень в Новой Англии наступила рано. На придорожных лотках продают яблоки. В свете фар мелькает бахрома кленовых листьев. Из труб тянет дымком. Воорт включает отопление в машине.

Хафт сказал, что Кэл Куинонс, режиссер, ушедший с Эн-би-си, переехал в Массачусетс. Он умер от рака. Осталась жена.

Воорт пытается дозвониться до Камиллы, но телефон не отвечает. Он ощущает укол вины. Настолько заработался, что не созванивался с ней с самого утра. Сейчас почти половина десятого, целых тринадцать часов с последнего разговора.

Он собирается попробовать снова, но тут звонит Микки:

— Новости и хорошие, и плохие, Кон.

— Очень важно соблюдать баланс, да.

— Кто-то добрался до послужного списка Фрэнка Хеффнера. Проникли извне, но пароль принадлежит лейтенанту Тому Бойнтону из Двадцать девятого. Его не было на работе, когда это произошло. Слышал о таком?

— Ну а плохая новость?

— Ты еще спрашиваешь? За тобой идет охота. И Бойнтон участвовал в расследовании поджога пять лет назад. Именно он беседовал со Стоуном.

Воорт тихо свистит.

— Ага, вот именно, — говорит Микки. — Эва велит играть по-твоему. Что скажешь? К ногтю его или последить пока?

— К ногтю за что? — интересуется Воорт. — Все, что у нас есть, — это доступ к данным под его паролем.

— Сюда и надавить.

— Нет, — говорит Воорт. Он на сельской дороге, едет мимо пастбищ, птицеферм, иногда попадаются дома. В темноте приходится снизить скорость, чтобы успевать читать фамилии на почтовых ящиках. На таких ящиках есть маленькие металлические флажки. Он продолжает, поглядывая в окно: — Как только мы возьмемся за Бойнтона, Стоун узнает, что мы все понимаем. Надо заманить его, а не спугнуть. Заставить его сделать ход.

— Что с тобой? Такое впечатление, что ты хочешь, чтобы этот тип нанес удар. Почему бы не спугнуть их? По-твоему, они посмеют напасть на семью копа, когда управление настороже?

— А они не решат вернуться через год? — говорит Воорт. — Можешь дать такую гарантию?

— Кон, так что же тут главное: защитить людей или расплатиться за то, что с тобой сделали на автозаправке? Я знавал копов, которые так и не смогли стать прежними после угроз. Что до меня, то я верю в расплату. Но для тебя это в новинку.

Воорт ощущает, как пульсирует в висках кровь. Ему не хочется размышлять над этим вопросом. Он говорит:

— Они убили по крайней мере шесть человек, и мы не можем этого доказать. Они прикрыли журналистское расследование. Они купили по крайней мере одного копа. Они подстрелили меня чертовой иглой, и, если то, что я слышал, верно, украли столько денег, что хватит выплатить государственный долг.

Воорт рассказывает обо всем, что узнал сегодня. Подробно описывает визит к Хафту, к Макгриви, плавание на буксире. Нажимая на тормоза, чтобы не задавить бредущего вразвалку дикобраза, он заключает:

— Нет там никакого клада. Но что же там за чертовщина?

— А почему не послать полицейских ныряльщиков прочесать реку? — спрашивает Микки. — Найдем первыми?

Фары Воорта выхватывают металлический почтовый ящик с белыми буквами, складывающимися в фамилию «КУИНОНС». Грунтовая подъездная дорожка карабкается на холм. Дома за деревьями не видно. Похоже, жена по-прежнему живет здесь.

— Найдем первыми что? Там, внизу, видимость шесть дюймов, а то, что они ищут, может быть размером с телевизор. Они-то знают, что это, и все равно до сих пор не могут найти. Лучше наблюдать. И взять их, когда найдут. Или заставить их сначала напасть на нас.

— Сначала на тебя, Кон.

Воорт трясется по грунтовой дороге, а Микки саркастически фыркает и добавляет:

— Н-да, все, что нам нужно, — это люди, чтобы следить за ними круглые сутки: ныряльщики, вертолеты, приборы ночного видения. Вызывай войска. Эве это понравится, учитывая нехватку людей. С какого задания ей, по-твоему, снимать ребят? С ключевых матчей Национальной лиги? А ведь настоящая проблема в том, что у тебя нет ни единой зацепки насчет того, что ищет Стоун, ни единого доказательства, что это противозаконно, да и вообще того, что он к этому причастен. Все, что ты сказал, — только предположения.

— По крайней мере я последователен.

— Ладно, черт возьми, я послежу за Бойнтоном! Проверим его телефон. Может, нам повезет, и он позвонит Ларри Кингу и во всем признается по центральному каналу.

— До свидания. — Воорт выключает фары, останавливаясь перед крепким с виду белым домом в викторианском стиле. Окна светятся и наверху, и внизу. На крыше дома — площадка с перильцами, на веранде качели и гамак. К перилам прислонена пара горных велосипедов. К крыльцу ведут деревянные ступени. Воорт выходит из машины. Судя по доносящимся из дома звукам, там слушают вечерние новости по Пи-би-эс.

Когда Воорт звонит в дверь, телевизор замолкает, потом раздается стук каблуков по деревянному полу. Открывается входная дверь. Открывается внутренняя дверь с сеткой от насекомых. Хозяйка даже не спрашивает сначала «кто там?». Да, это вам не Нью-Йорк. Перед Воортом привлекательная женщина лет сорока с короткими темными волосами и мягкими морщинками вокруг добрых глаз миндалевидной формы. Пахнет от нее корицей и шоколадом. Кто-то бегом поднимается наверх. У Кэла Куинонса остались дети, вспоминает Воорт, показывая значок.

— Это значок детектива из Нью-Йорка, — говорит женщина. На ней джинсовая рубашка. — Вы заблудились, детектив Хеффнер?

«В сущности, да».

Некоторые жены знают секреты мужей. Другие ничего не подозревают. Возможно, те, кто напал на Воорта две недели назад, угрожали Кэлу Куинонсу. Или даже убили его. Это заставляет Воорта на мгновение ощутить близость с этой женщиной. Хочется открыть ей свое настоящее имя, но он не делает этого. Ему не нравится лгать ей, но так безопаснее.

Его, детектива Хеффнера, привела сюда интуиция, объясняет он. С юридической точки зрения она совершенно не обязана говорить с ним, но на карту поставлена жизнь многих людей. Он, детектив Хеффнер, считает, что пять лет назад ее муж покинул Эн-би-си потому, что ему угрожали. Он, детектив Хеффнер, считает, что те же люди, что угрожали ее мужу, за последние две недели, по-видимому, убили еще трех человек.

Женщина кивает. Очаровательно поджимает губы. Она совсем не удивлена.

— Так вы приехали за кассетой, да? Вы узнали, что Кэл сделал копию.

— Да, — ухитряется выдавить ошеломленный Воорт.

Женщина вздыхает и словно бы уходит в себя, возвращается к какому-то личному, болезненному воспоминанию. Дверь открывается шире. Она отступает, пропуская Воорта в дом. В коридоре валяются обычные подростковые вещи: бейсбольные перчатки, скейтборд, грязные кеды, учебники.

— Не знаю, почему я сохранила кассету, — говорит женщина. — Кэл, бывало, ее все смотрел и пересматривал. Каждый день мучился от того, что с ним сотворили.

Воорт понимает, что сейчас получит хоть какие-то ответы.

— Хотите кусочек шоколадного торта? — спрашивает миссис Куинонс.

Глава 13

— Выйдя замуж, я попала в семью воров и трусов, — говорит на кассете Антония Нидаль.

В цокольном этаже тепло, свет приглушен. Доротея Куинонс уютно свернулась в кресле, поджав ноги, — в такой позе, думает Воорт, обычно смотрят телевизор, читают журналы. Наверху бегают дети. На столе благоухает шоколадный торт. Гостиной с телевизором полагается быть убежищем, но в этом доме она превратилась в камеру пыток, в которой миссис Куинонс, как раньше ее муж, запирается с копией пленки с Эн-би-си.

— Когда я выходила замуж, то и понятия не имела, что за человек Яффа на самом деле, — продолжает рассказывать уроженка Бруклина Антония, жена бывшего дипломата.

Воорт напряженно вслушивается в каждое слово. Качество записи великолепное. Женщине, по оценке Воорта, под тридцать, у нее золотистая кожа и роскошные белокурые волосы, но губы тонкие, крепко сжатые от постоянного недовольства. Вся нежность или сексуальность, которыми она, вероятно, когда-то обладала, словно исчезают с каждым произнесенным словом.

— Я думала, он такой утонченный и образованный. А он оказался наркоманом и настоящим кобелем.

Она работала дизайнером интерьеров и с будущим мужем познакомилась, когда ее пригласили переделать его роскошную квартиру в Ист-Сайде.

— Я стала еще одним украшением! — выкрикивает Антония. Воорт предполагает, что квартира получилась чрезмерно яркая — такая же, как и сама женщина. Черный брючный костюм от Армани явно дорогой и прекрасно сидит, но изумрудная брошь и кольцо слишком большие, туши на ресницах слишком много, губная помада слишком яркая. Это для ночного клуба, а не для музея. Для Бритни, а не для Баха.

— Семье Яффы принадлежит половина строительного бизнеса в Палестине. Я прилетала на Рождество и видела нищих на улицах. ООН отправляла помощь, но калеки никуда не девались, зато семья покупала новые машины. — Она указывает на фотографию на столе. — Эти фотографии на яхте Теда Стоуна сделал частный детектив.

На увеличенных снимках красивый темноволосый мужчина в черных плавках и солнечных очках стоит на четвереньках, а грудастая обнаженная женщина сидит у него на спине, широко раздвинув ноги. Женщина пьет пиво из бутылки. Лицо мужчины блестит от наркотиков и сексуального возбуждения. Он смеется и подвывает, изображая собаку.

— Это было снято с берега. Во время таких особенных вечеринок Стоун распускает команду по домам. Яффа говорил, он заключает там сделки.

«Какие из ее обвинений истинны? — спрашивает себя Воорт. — А какие рождены обидой и гневом?»

Так или иначе, вот еще один человек погиб, когда его жизнь пересеклась с жизнью Стоуна, — счет растет. Когда делалась запись, эта женщина не подозревала, что через несколько дней она, ее дети и муж будут мертвы.

— Даже не знаю, где Яффа теперь живет. Где-то в Европе — развлекается.

Женщина пристально смотрит в камеру, ожидая, что слушатели разделят ее гнев. Но есть в этом негодовании какая-то неискренность. Слова слишком резкие и напыщенные, размышляет Воорт.

— Мне следовало бы догадаться, что что-то тут нечисто.

— Она понятия не имела. Да уж, — вздыхает Доротея Куинонс.

— Забавная была жизнь, — откликается Воорт.

— Яффа начал напиваться дома. Употреблял наркотики. Болтал и хвастался, а потом ничего не помнил. Он был пьян, когда рассказал мне о Теде Стоуне.

От одного упоминания этого имени Воорта бросает в жар.

— Яффа называл его «Мистер Пять Процентов». Говорил, что Стоун работал в ООН и знал, кто связан с коррупцией за границей. Не обязательно высокопоставленные чиновники. Люди со связями. Стоун развлекал их, объяснял, что, конечно, сейчас дома у них все прекрасно, но что, если все рухнет? Поглядите, что случилось на Филиппинах, в Иране, в Панаме? Стоун стал воронкой, засасывающей нелегальные средства. Создал собственную частную систему безопасности для наблюдения за журналистами и полицией в странах, где они работают… ну, понимаете, чтобы гарантировать, что никакие новости сюда не дойдут. Они делали с людьми ужасные вещи.

— Например, прижигали гениталии, — шепчет миссис Куинонс.

Воорт останавливает запись, и лицо Антонии Нидаль застывает — огромное, перекошенное, разъяренное. Он смотрит на живую женщину в кресле, и та отводит глаза.

— Я видела шрамы, — говорит Доротея, уставившись в угол. — Они так и не зажили. Кэл перестал заниматься со мной сексом. Он бы не пошел к адвокату. Очевидно, те, кто покалечил его, сказали, что следующей буду я. И знаете что? Я виню себя за то, что Кэл сломался. Он пытался защитить меня.

Ее слова наполняют Воорта стыдом, он вспоминает Камиллу. Неужели и она там, вдали, тоже одна, винит себя за ужасы в голове жениха? Застывшее лицо смотрит с экрана. Миссис Куинонс старается не встречаться с Воортом взглядом. Она погружена в воспоминания, снова и снова прокручивает их в памяти.

— Наверное, прямо сейчас это не будет иметь для вас большого значения, — говорит Воорт, — но мне случалось говорить со многими людьми, которые обвиняли себя в том, чего ну никак не смогли бы предотвратить. Всем кажется, что произошла какая-то ошибка, но страдают-то каждый раз хорошие люди.

Доротея отворачивается и вытирает глаза, но она явно благодарна ему. Воорту кажется, что он участвует в разговоре между всеми четырьмя жертвами Стоуна: миссис Куинонс, Кэл, погибшая женщина и обесчещенный коп.

— Доротея, когда любишь — самое худшее, что нельзя сделать невозможное, но ты все равно думаешь, а вдруг сумел бы.

— Те, кто пытал Кэла, хотели именно унизить его, — говорит она. — Для них он был не значительнее насекомого. Они все совершенно сознательно делали, не со злости. Собственная ничтожность задела его больнее всего.

У Воорта внезапно перехватывает дыхание: вспоминается свистящее дыхание возле уха, прикосновение чужой плоти.

— Запись каждый день напоминала Кэлу о том, что произошло. Он даже не представлял, что его могут так унизить.

Воорт вспоминает, как чужие руки раздвигали ему ягодицы. Он снова запускает запись. Остающийся за кадром Кэл Куинонс уверенным тоном спрашивает Антонию Нидаль:

— Как Стоун организовал систему по отмыванию денег?

— Когда он работал в ООН, его много лет направляли в места, где помощь исчезала. Он подружился с людьми, которые этим занимались. Позже деньги переправляли Стоуну через легальные юридические фирмы и банки за границей.

— Но в отмывании денег нет ничего нового, — говорит Кэл. — Что такого придумал Стоун?

Миссис Куинонс нажимает кнопку «Пауза».

— Масштабы были огромные! — восклицает она. — Кэл растолковал мне теорию. Я объясню лучше Антонии. Но доказательств не было. Только голословные утверждения. И люди, живущие очень, очень хорошо.

— Я все равно хотел бы услышать, — говорит Воорт.

— Стоун находит лазейки в законах. Деньги приходят к нему через столько рук и переводов, что никто ничего доказать не может. Его клиенты — военные преступники. Он скупает для них водные угодья в Аризоне. Недвижимость на Лонг-Айленде. Магазины. Кооперативы. Кэл говорил, что правительство устраивает жуткие скандалы, когда американцы тратят деньги за пределами страны, но облегчает ввоз капиталов. Кэл составлял списки военных преступников или подозрительных иностранных бизнесменов, которые исчезли, когда их правительства пали. Он полагал, что теперь они живут здесь. Что Стоун привозил их сюда и устраивал.

Доротея снова нажимает кнопку «Пауза», воспроизведение возобновляется. На экране Антония Нидаль кривится от ненависти, старея на глазах. Все равно что смотреть ускоренную перемотку течения жизни. Ее будущее становится настоящим.

Кэл Куинонс просит:

— Расскажите мне об остальном. О системе безопасности Стоуна.

— Леон Бок? Муж прозвал его Говорящим Мертвецом. По его словам, там, где появляется Леон, кто-то обязательно умирает.

Воорт замирает. Дыхание застывает в горле.

Антония вдруг надувает губы.

— Послушайте, вы обещали, что, если все удастся, поможете мне получить работу.

— Помогу, — успокаивает режиссер. — Но расскажите мне побольше о Боке. — Ему кажется, что он управляет ситуацией, что он умный и защищенный. Задавая слишком много вопросов, мечтает переиграть противников, которые уже на два шага впереди.

— Никто не знает, где Бок живет, откуда он родом или даже действительно ли его так зовут. Муж говорил, что в прежние времена его назвали бы наемником. Человека нанимают свергнуть какого-нибудь африканского диктатора — или диктатор нанимает его обучать войска. Муж говорил, что те, кому Бок нужен, связываются с ним по Интернету, ждут, когда он ответит, и платят, сколько он запросит. У него репутация человека, который никогда не останавливается, не знает неудач и не бросает задание. Муж говорил, что Бок — убийца, но благородный, с личным кодексом чести — что бы это ни значило. Муж много говорил о Леоне Боке и чести, когда пил. — Она с отвращением качает головой. — Честь. И я верила.

— И что за кодекс чести у Бока?

— Ну, это Яффа болтал. Если, мол, нанимаешь Бока, он никогда тебя не обманет, никогда не наколет, никогда не подведет. И все такое. Муж называл Бока одним японским словом.

Каждый раз, когда она произносит слово «муж», голос дрожит.

— И какое слово ваш муж использовал?

— «Ронин». Яффа говорил, что Бок ему напоминает эдакого старого японского воина, который потерял хозяина. Такие по-прежнему ценят личную честь. Но работают на любого, кто платит.

— Так Бок был когда-то военным?

— Спросите его самого, если сможете пригласить на передачу.

— А Яффа не боялся, что может пострадать сам — за то, что рассказал вам о Стоуне или Боке?

В первый раз голос женщины смягчается. Она довольна. Ей кажется, что она отомстила.

— О, он был в ужасе. Протрезвев, утверждал, что никогда не упоминал о них. Но откуда бы я знала о Боке, если Яффа не рассказывал? Так что Яффа потребовал, что бы ни случилось, никогда не говорить о Боке. Так испугался, что просто смешно. Ну, а я хочу, чтобы они все попали в тюрьму.

— Детектив Хеффнер? — Доротея снова останавливает запись. — Вы считаете, что это Леон Бок напал на моего мужа?

— Да.

— Вы можете найти его?

— Надеюсь.

— У вас взгляд, как раньше у Кэла. То же напряжение. Вы так смотрели, еще когда к двери подошли. Можно спросить? Это расследование важно лично для вас?

После паузы Воорт шепчет:

— Да.

— Они сделали что-то и с вами тоже или с кем-то из ваших близких?

У Воорта ноет голова. Он вымотан.

— Эта запись оказалась полезной. Можно ее взять?

Доротея выключает видеомагнитофон и вынимает кассету. В наступившей тишине Воорт слышит записанный на пленку смех: наверху смотрят комедию.

— Мужу казалось, что можно забыть то, что с ним сделали, и именно это его сломало. Не нападение. Его подточило то, что с этим пришлось смириться.

Их руки соприкасаются, когда она отдает кассету.

— Вы понимаете, о чем я говорю? Я доверяю вам. Чувствую в вас добро. Вы сказали мне то, что может сказать только хороший человек. Что бы вы ни планировали, делайте это ради людей, которым они причинят зло, если вы остановитесь.

Кассета, только что из магнитофона, кажется теплой. В ней содержатся веские обвинения, но доказательств нет. Только слова.

— Око за око, — зло цедит Доротея Куинонс, стоя у выключенного телевизора. Полная, круглолицая женщина в джинсовой рубашке. — Пощадить виновного — значит причинить зло всем остальным.

Мир окутан густым туманом, когда два часа спустя Воорт отправляется в путь, немного вздремнув на кушетке в доме Доротеи. Он по-прежнему чувствует усталость. Луны не видно. Звезды еле заметны. Воздух кажется вязким, и колышущееся одеяло тумана оседает на ветровом стекле, словно морось. Но дождя нет.

Под шелест дворников о стекло Воорт едет на юг. На переднем сиденье рядом с ним лежит кассета. Приходится щуриться, чтобы разглядеть дорогу. Фермы исчезли. Городки возникают расплывчатыми пятнами домов или мерцающими огнями редких перекрестков. На мгновение белесая муть рассеивается, открывая кладбище на склоне холма и покосившиеся надгробия. Туман снова сгущается. Могильные плиты исчезают.

Воорт пытается дозвониться до Камиллы, но время за полночь, и ответа нет. Вероятно, она спит, а телефон выключен. Вероятно, ей снится нормальная жизнь.

Но стоит нажать отбой, телефон звонит сам. В сердце оживает надежда.

— Камилла?

— Это твой любимый капитан, — отзывается кузен Грег. — Они ныряют. Прямо сейчас.

Воорт ощущает укол страха за верного кузена.

— Я тебя просил держаться от них подальше. Где ты?

— А как по-твоему? На буксире. Ты слышал, что я сказал? Они нашли то, что искали. Включили подводные фонари. Сделай что-нибудь!

— Ты оглох?

— Они меня не видели.

— Диллинджер говорил то же самое перед тем, как началась стрельба.

Грег слишком самоуверен. Свято верит, что на воде чужаки никогда ничего не замечают. Ныряют себе со своих посудин, промахиваясь мимо коряг, песчаных отмелей, обломков кораблекрушений. Грег просто не может представить, чтобы новичок на реке сумел перехитрить ветерана или хотя бы заметить наблюдателя.

Воорт ругает себя за то, что вообще обратился к Грегу за помощью.

— Я думал, тебе надо знать, — сердится Грег. — Они провели на одном месте несколько часов. Я проверил с одного из буксиров Макаллистера. И не беспокойся. Я никому ничего не сказал. Рот на замок. Это про меня.

— А почему бы не полетать над ними на дирижабле? Они и этого не заметят, — огрызается Воорт.

— Они убили моих друзей.

— Они подозреваемые. И все.

— Не пудри мне мозги. Когда тебе нужна помощь, они виновны. Когда ты решаешь, что меня надо остановить, — невиновны.

Воорту приходится притормозить на извилистой дороге: крутые повороты следуют один за другим. Туман отражает свет фар, ослепляя его.

— Предоставь все это Микки и мне. Договорились?

— Конрад, я знаю, как выглядят ныряльщики, когда они просто ищут, и как, если что-то нашли. Эти типы возбуждены.

Туман окружает Воорта, спрессовывая время и необходимость. Ему надо поспать. Плечи сводит от усталости. В свете фар проявляется стена деревьев, и Воорт дергает руль влево. Грег обещает отправиться домой, «если ты пообещаешь вызвать патруль».

Следующий звонок.

— Микки? Привет.

— Ты еще в Массачусетсе? Здесь просто невероятный туман. По всему городу аварии. Рули медленнее, братан.

— Грег говорит, что они там ныряют.

— Ну, если они что-то нашли, в этом есть смысл. В таком тумане никто не разглядит, что они выловили.

— Попробуй отправить патруль с проверкой. Может, пусть спросят, все ли у них в порядке. Придумай что-нибудь, чтобы не спугнуть их, если Грег ошибся.

— Я позвоню Майку Иджи из портового патруля.

В Уинстеде, штат Коннектикут, — до Нью-Йорка еще два часа езды — Воорт заезжает на автозаправку «Бритиш петролеум», заправляет машину и покупает большой сандвич с ветчиной и две чашки кофе. Дорога расширяется до четырех полос, а разрешенная скорость увеличивается до шестидесяти пяти миль в час, но водители, похоже, слишком боятся тумана и не торопятся разгоняться, хотя правила это разрешают. Кофеин возбуждает, отзывается ускоренным сердцебиением, дрожью в горле.

— Сегодня на Открытом чемпионате США по теннису случайная ошибка оборвала самые радужные надежды на победу, — сообщает диктор по радио.

Воорт снова прокручивает в голове события дня: кассета, поездка на буксире, разговор с Доротеей Куинонс. Мысленно возвращается в дом Макгриви, замедляет «скорость мысленной перемотки» и видит, как капитан Макгриви роется в бумагах.

— Проклятие! Бумаги!

Он снова сворачивает — к центру города Уотербери, штат Коннектикут, — и останавливается на обочине под эстакадой. В разрывах тумана безлюдные окрестности напоминают индустриальный пейзаж Новой Англии: несколько обшитых вагонкой обветшалых домов и маленькая бензоколонка «Шелл». Даже уличные фонари не горят. Дворники выключены; морось затуманивает ветровое стекло за несколько секунд. Воорт включает лампочку и находит в «Палмс» нужный телефонный номер.

Все произошедшее связано с рекой. На ней Стоун развлекает клиентов на яхте.

— Умер? — спрашивает немолодой сиплый голос заядлого курильщика. Трубку он взял на первом же гудке и, похоже, не смущается, когда собеседник называет себя. Воорт воображает себе судью — в пижаме и халате; у него дом в Ривердейле, одном из районов Бронкса. Очень выгодно быть детективом-мультимиллионером, когда после полуночи звонишь судье с политическими амбициями, чтобы попросить ордер на обыск. И весьма кстати, что следующей весной судье понадобится финансирование избирательной кампании на выборах в сенат.

— Простите, что беспокою вас, сэр.

— Я думал, это моя жена. Ее отец умирает от рака. Я жду ее звонка с минуты на минуту.

— Тогда я постараюсь побыстрее.

— А, я все равно не могу помочь, а в телефоне есть режим ожидания. Знаете, Конрад, мой тесть — потрясающий мужик. Когда-то был штангистом. А сейчас — тощий, как ручка от метлы. Не откладывайте жизнь. Никогда не знаешь, когда лишишься возможностей. Что-то я расчувствовался. Выкладывайте, что вам нужно.

Воорт объясняет, какие у него основания для запроса на обыск яхты, офиса и квартиры Стоуна. Три убийства на реке. Кассета. Беседы с Хафтом и миссис Куинонс. Поиски клада. Бумаги.

— Все это интересно, но я не уверен, что вероятная причина в этом, — говорит, поразмыслив, судья. — К тому же Стоун — юрист, так что, забравшись в его бумаги, вы рискуете нарушить право адвоката не разглашать полученную от клиентов информацию. Об этом подумали? Так можно испортить собственное расследование.

Он хороший судья, думает Воорт, и вполне может стать хорошим сенатором. Но они оба знают единственную причину, по которой судья не прекращает разговор: Воорт дает деньги на предвыборные кампании. Несколько лет назад именно его сто тысяч долларов помогли снять мэра, который пытался лишить его дом налоговой льготы.

Воорт давит:

— Сэр, пожалуйста, подумайте еще. У меня есть достоверная информация на кассете, записанной профессионалами. Это не любительская домашняя съемка, судья. Вице-президент Эн-би-си признал, что кассета была изъята после угроз. Режиссера пытали. Мне кажется, при данных обстоятельствах поиск документов, связанных с отмыванием денег, вполне правомерен. А если я там наткнусь на что-то второстепенное, то, уверен, это тоже допустимо.

— Где это вы заканчивали юридический факультет? — Но голос судьи звучит веселее.

— Мне следовало бы сказать вам, что специалист по гидролокации счел возможным, что там, на дне, может лежать украденная ракета.

Слово «ракета» решает дело. Тому, кто стремится стать сенатором, меньше всего нужно отказывать в ордере, если речь идет о деле, которое может взорваться украденной ракетой.

— Хотите, чтобы я послал вам ордер по факсу?

— Вообще-то вы живете в Ривердейле, верно? Я еду из Коннектикута. Можете оставить его в своем почтовом ящике? Я даже не буду стучать. И… сэр? Я сейчас работаю под прикрытием. Считается, что в Нью-Йорке меня нет.

— Адрес Лафайетт-плейс, 8674. С Хадсон-паркуэй свернете на Двести сорок восьмую улицу. Я сейчас выпишу ордер.

Кофеин все еще действует, когда Воорт снова выезжает на шоссе. Сворачивает на Мерритт-паркуэй в сторону Сомилл-паркуэй, на юг мимо Йонкерса, а потом в фешенебельный Северный Бронкс.

Если они ныряют, время на исходе.

Трехэтажный дом в тюдоровском стиле стоит на узкой улице, больше похожей на проселок. Ордер лежит в почтовом ящике. Туман настолько густой, что Воорт едва разбирает освещенное окно наверху с темным силуэтом судьи.

4.30 утра.

К тому времени как перезванивает с докладом Микки, Воорт уже на Сто двадцать пятой улице Гарлема и едет через весь город в сторону автострады ФДР и яхты Теда Стоуна. Кажется, даже таксисты боятся ехать слишком быстро в проклятом тумане.

— Не повезло, Кон. Я сам был с патрулем. Эти ныряльщики ничего не поднимали. Грег ошибся. Они были весьма дружелюбны. Даже пригласили нас подняться на борт.

Воорт старается подавить разочарование.

— Ты проверил документы?

— Ага, но ты просил не спугнуть их. Мы не давили.

— Был там человек по имени Леон Бок?

— Нет. Я проверяю имена. Австралиец и лягушатник-француз.

— Но зачем нырять посреди ночи?

— По их словам, они решили, что нашли «Гусара». Гидролокатор засек корабль. На дне в любом случае нужны фонари, так что погружаться днем или ночью — разницы никакой. Они боялись, что обломки может унести.

— Как насчет произношения? У человека, которого я помню, голос был какой-то мертвый. И странный акцент.

— Не-а. Должен сказать, в таком тумане можно «Титаник» поднять, и никто ничего не увидит, если не подобраться на пять футов.

— Попроси патруль вернуться и обыскать их снова, когда они пойдут к берегу.

— Попробую. Но Иджи не может на одном месте крутиться.

— И двигайся к пристани. Когда я появлюсь там, Стоун узнает, где я.

Писк телефона сообщает о другом входящем звонке, поэтому Воорт заканчивает разговор с Микки.

— Фрэнк Хеффнер.

— Когда я с тобой закончу, ты сильно пожалеешь, что ты не Фрэнк Хеффнер.

Камилла.

— Где ты? — Хоть она и злится, Воорта захлестывает волна облегчения. — Я пытался дозвониться несколько часов!

Она в ярости.

— В воздухе, вот где. В самолете.

Облегчение превращается в панику. Воорту кажется, что из машины откачали весь кислород.

— Я над Мексиканским заливом. Не могу поверить, что ты мне лгал. Ты лгал, Воорт!

Воорт быстро прикидывает расстояние. Мексиканский залив. Это значит, что до Нью-Йорка ей еще около двух с половиной часов.

— Где точнее, Камилла?

— Не говори со мной таким тоном и не перебивай, пока я не закончу. Я связалась по Интернету со Спрус. Беспокоилась о тебе, когда ты не позвонил, сволочь. Ты действительно думал, что я не узнаю, что произошло?

У Воорта начинают дрожать губы.

— Спрус сказала мне, что семья проголосовала против. Они велели тебе остановиться. Ну, я тебя предупреждала, что вернусь, если ты солжешь! О чем еще ты лгал? А?

— Успокойся.

Вот слово, от которого гарантированно вспыхнет любой безработный высококлассный режиссер телевидения.

— Если не можешь доверять человеку, зачем вообще быть с ним? — шипит она.

— Нам надо поговорить.

— О, теперь ты хочешь поговорить? Я даже не собиралась звонить, пока не приземлюсь, но сидела тут и злилась все больше и больше. Я тебя предупреждала. Мой бывший муж мне лгал.

В голосе Воорта спокойствие, которого он не чувствует.

— Пожалуйста, скажи мне номер твоего рейса.

Молчание. Он представляет, как ее самолет касается земли. Видит Леона Бока в аэропорту. Вспоминает слова Антонии Нидаль: «Там, где появляется Бок, кто-нибудь обязательно умирает». Дорога до аэропорта Кеннеди с Манхэттена занимает тридцать минут… или Камилла прибывает в другой аэропорт?

Она еще на линии?

— Во сколько у тебя посадка, Камилла?

Воорт слышит ее дыхание. Она еще здесь. Благодарение Богу.

— В девять тридцать, — огрызается она. Еще три с половиной часа.

— Какой аэропорт?

— Кеннеди.

— По-прежнему «Америкэн эрлайнз»?

Она отключает телефон. Это ее способ сказать «Пошел ты. Сам узнавай, скотина».

Впереди табличка с надписью «ИСТ-САЙДСКИЙ ПРИЧАЛ».

«У меня еще есть время обыскать яхту Стоуна».

«Сосредоточься», — приказывает себе Воорт. В тумане «вольво» вплывает на стоянку. У него ощущение, что запущен обратный отсчет. Время дробится на задержки и вопросы. Оно и ускоряется, и замедляется одновременно.

Да будет ли вообще на яхте что-нибудь предосудительное?

На часах 6.00 утра. Золотой берег Манхэттена, где, если верить местным жителям, за деньги можно купить все. Охранница у ворот начинает нервничать при виде ордера, предъявленного Фрэнком Хеффнером, но полиции она боится меньше, чем гнева нанимателя и проблем с муниципалитетом. Это миниатюрная блондинка лет двадцати. Форма ей велика. Воорт замечает зажатый в руке учебник по статистике. Видимо, ночная работа — подспорье при учебе в колледже.

— Хозяева всех плавсредств обязаны оставлять ключи в конторе, но я не знаю, что делать, — говорит она. — Если возникает проблема, я должна звонить в полицию, но вы и есть полицейский!

— Впустите меня, — приказывает Воорт, игнорируя вопрос. Если она решит сначала позвонить Стоуну, Воорту, наверное, придется ждать.

В гавани пахнет дизельным топливом и солью, а еще со старого Фултонского рынка доносится запах рыбы. Где-то в тумане слышны звон и гудки, словно какие-то механические животные перекликаются на незнакомом языке.

Воорт идет за охранницей по плавучему доку.

— Мистер Стоун уволит меня, — говорит она через плечо.

— Я скажу, что вы пытались остановить меня. Устроили драку. Пожалуюсь на вас. А сейчас пустите меня на яхту.

Скрипит резина. Амортизаторы трутся о причал. Воорт слышит тихую, приглушенную музыку: Коулман Хокинс играет на саксофоне «Санктисити». Где-то на причале ждет рассвета любитель джаза.

«Кандейс» стоит в конце причала, ослепительно белый фибергласовый корпус словно покрыт испариной, название блестит золотом. Воорт узнает стремительные линии с кассеты Куинонса и фотографии в кабинете Стоуна.

«Хоть бы нашлись повреждения», — надеется он, пока охранница поднимается на корму со связкой ключей. Первый не подходит. Яхта модели «Орсон-57» с вытянутым открытым мостиком. Раздвижная стеклянная дверь салона запотела. Оттуда, где стоит Воорт, незаметно, чтобы яхта пострадала от столкновения, так что, возможно, ремонтные работы, упомянутые в бумагах Макгриви, были ложной уликой. Но Воорт еще не ви-

*** пропуск текста в бумажном варианте

— Давно вы работаете здесь? — спрашивает он.

— Шесть месяцев. Я попробую другой ключ.

— Яхта все время стояла здесь по ночам?

— Кроме того раза, когда ее чинили.

Воорт скрывает возбуждение.

— Когда это было?

Девушка открывает задний салон и отступает в сторону.

— Дайте подумать. Босс сказал, что пару недель посетители смогут пользоваться местом мистера Стоуна у причала, потому что «Кандейс» здесь не будет, а он сам на следующий день собирался в отпуск. Значит, была середина августа, девятнадцатое или двадцатое.

На следующий день после того, как Макгриви начали тратить деньги.

— А что там было? Авария? — небрежно спрашивает Воорт.

— Суда все время чинят, — отвечает она. Воорт идет мимо нее по палубе. Осматривает борта. Никаких повреждений не видно, но все могли давно отремонтировать.

— Вы знаете, где яхту чинили?

— Нет.

— На пристани ведется учет, когда яхты приходят и уходят?

— Нет.

Обладают ли предметы индивидуальностью? Впитывают ли они страсти людей, которым служат? Воорт провел много часов в машинах, домах, самолетах подозреваемых. Он проверял счета и электронную почту, заглядывал в бойлеры, под раковины и в темные, сырые погреба. Еще когда Конраду было пять лет, у них с папой была игра «Найди улику». Они приходили в гости к дяде, и папа говорил: «В этой комнате есть пятно кетчупа. Найди». Или: «На кухне есть кое-что, чему там не место». Или, когда Конрад стал старше: «Все ли тут в порядке? Ответишь правильно — получишь пиццу. Неправильно — покупаешь мне колу».

— Никогда не видела, как полиция проводит обыск. — Девушке по-настоящему любопытно.

— И сейчас не увидите.

Спускаясь в салон, Воорт чувствует, как покачнулась палуба, словно изменилась сила тяжести. Иллюминатор на миг погрузился в воду. Где-то на реке прошло что-то тяжелое и опасное.

Воорт осматривает каюту капитана, шикарный салон, кокпит, заглядывает под штурвал.

На первый взгляд — ничего. А он что ожидал?

Палубы тиковые, мебель из вишневого дерева. На открытом мостике есть небольшой бар, шезлонг и обеденный уголок. По тиковой лестнице он спускается из верхнего салона в каюты. Все сверкает чистотой.

Ничего. Воорту хочется кричать от разочарования.

Камилла уже скоро будет над Восточным побережьем США.

Почему же яхту чинили?

Перед мысленным взором картина: ночь, туман — как сегодня, — и Стоун на яхте занимается чем-то секретным. Смутные очертания буксира. Треск фибергласа. Братья Макгриви в ужасе выскакивают на палубу и видят кого-то или что-то, что видеть не следовало.

Антония Нидаль сказала: «Во время особых вечеринок Стоун распускает команду по домам».

Но если проблема в том, что Макгриви что-то увидели на яхте, зачем Стоуну ныряльщики?

Воорт переходит ко второму этапу обыска — проверке ящиков. На воображаемой картинке ночь. Буксир задевает «Кандейс», и что-то падает за борт. Что-то небольшое, но достаточно крупное, чтобы можно было найти при помощи гидролокатора бокового обзора. При этом настолько маленькое, что профессионалам потребовалось на поиски две недели. Но с какой вообще стати нечто такого размера не было закреплено и свалилось за борт?

Может быть, кто-то держал эту штуку в руках, показывая кому-то другому.

Целился?

«Я устал. Стоун не занимается ракетами. Он, по данным всех источников, занимается деньгами».

В ящиках тоже ничего интересного. Нет ни гарантий на новое оборудование, ни счетов за ремонт, ни даже дневников с признанием в организации шести убийств. Ха-ха!

«А охранница, возможно, как раз звонит Стоуну».

Воорт возвращается на корму и смотрит на реку, словно надеясь разглядеть в тумане что-то, что может подстегнуть воображение. Меняет воображаемый сценарий. Теперь все происходит по-другому.

Туман. Треск корпусов и вполне понятные препирательства. Начинается драка. Мужчины орут друг на друга. Кто-то вытаскивает пистолет. Стоун платит Макгриви за молчание.

«Что же тогда упало в воду? Приятель Грега говорил, что найти при помощи локатора тело практически невозможно.

Попробуй еще раз. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Может быть, Макгриви работали со Стоуном. Может быть, что-то упало с буксира, а не с яхты. Может быть, Макгриви тащили «Кандейс» куда-нибудь на ремонт.

Это уже смешно. Может быть, — мелькает мысль, — и не было никакого столкновения! Может, все совсем просто. Как говорила охранница, яхты надо периодически ремонтировать.

Сегодня же позвонить в мастерские. Узнать, где велись работы».

Воорт выходит из транса. Туман окутывает его. Руки на поручнях мокрые. Лоб блестит, от влажной одежды исходит кисло-сладкий запах шерсти. Семь утра. Он провел здесь почти час.

Охранница все еще мнется на палубе. Довольно милая девушка, но, похоже, в случае опасности толку от нее никакого.

— Я дозвонилась до Стоуна. Он сердится, что я пустила вас, не предупредив его. Хочет уволить меня.

Воорту ее жаль.

— Послушайте, у моих друзей юридическая фирма, где нужны ночные клерки. Если хотите, я могу попробовать помочь вам с работой. Или вам нравится сторожить?

— Шутите? Здесь жутко одиноко и очень страшно. Мне просто нужна ночная работа. Днем я учусь в Нью-Йоркском университете.

«По крайней мере я могу помочь одной из жертв Стоуна».

Они вместе бредут в контору. На паре яхт видны огни. Воорт слышит утреннюю радиопередачу. С реки доносится шум больших двигателей, может, это буксир Воортов тащит баржу. Как Макгриви в ту ночь, когда сделали или увидели нечто, стоившее им жизни.

Уже на стоянке, за главными воротами, Воорт снова останавливается и пристально смотрит на реку, всматривается в туман, размышляя о времени, снова перебирая вероятности, заблудившись в запутанном царстве полицейских догадок. «Дружище, — думает он, — в таком-то супе, если буксир таранит яхту, она должна просто разбиться вдребезги…»

Воорт застывает.

Возможно ли?

Он бросается назад, нажимает кнопку звонка и не отпускает. Надежда крепнет при виде сонной охранницы, торопящейся снова открыть ему.

— Мне надо вернуться на яхту Стоуна.

На этот раз она не возражает, и, поднявшись на борт, Воорт начинает быстро записывать номера. Номер на регистрационной наклейке. Номер корпуса. Идентификационный номер двигателя. Трубы, навигационная система, духовка.

Теперь в воображении возникает совсем другая сцена. Очертания буксира, за ним — гигантская баржа. Натягиваются тросы, и яхта пытается увернуться. Крик: «Берегись!»

Туман скрывает столкновение. «Кандейс» опрокидывается, ее заливает водой. Баржа крушит фиберглас, раскалывает корпус, ломает яхту на куски, оставляя за собой хвост из обломков, погружающихся в холодную воду, в ил.

Кузен Грег сказал: «Я знаю, как выглядят ныряльщики, когда они что-то нашли и когда просто ищут».

Сверившись с «Палм пайлот», Воорт теперь будит знакомого лейтенанта из отдела Сити-Айлендской гавани, которому они с Микки пару лет назад помогли раскрыть одно дело. Бедняга даже не ворчит из-за столь раннего часа. Воорт надеется, что копы, работающие с яхтами и лодками — украденными, брошенными, перевозящими наркотики, — могут иметь доступ к базам данных по регистрации, номерам деталей и производителям яхт.

— Разумеется. Береговая охрана проверяет их, чтобы выявлять краденые лодки. Наркоманы иногда убивают владельцев. Рисуют новое имя. Или портят лодку и заменяют ее такой же моделью, чтобы надуть нас. Теперь мы можем проверить соответствие судна и деталей. Давай свои номера. Я позвоню в Западную Виргинию. Хочешь — верь, хочешь — нет, но именно там Береговая охрана хранит всю эту ерунду.

Автомобилисты все время договариваются сами при авариях, чтобы не связываться со страховыми компаниями или полицией.

— Микки? Пора изменить тактику. Ты где?

— Стою по ту сторону от автострады ФДР и наблюдаю за тобой. За последние полчаса на пристани никто не появлялся. Тень знает, что ты в безопасности.

— Звони своему приятелю Иджи. Попроси его взять нас на лодку. И вызвать ныряльщиков. Возможно, Грег прав. Мне кажется, они нашли то, что искали. И возможно, они и не собирались ничего поднимать. А просто убирали обломки со дна. И… м-да, нам надо к девяти быть в аэропорту Кеннеди.

— Кон, мои кредиторы еще не настолько разозлились. В Штатах пока безопасно.

— Камилла узнала, что я солгал. Она возвращается.

Микки свистит.

— По-твоему, это Стоун опасен? Вот теперь-то ты действительно влип!

Через десять минут приятель Воорта с Сити-Айленда перезванивает и сообщает, что номера, которые назвал Воорт, не совпали с деталями «Кандейс».

— Они принадлежат другой яхте модели «Орсон-57», построенной в том же году, что и «Кандейс», и проданной месяц назад в Северной Каролине. Так где же «Кандейс», а?

Глава 14

7.35 утра, и город начинает просыпаться. То, что вчера казалось мелким промахом, сегодня оборачивается фатальной ошибкой. За триста лет Нью-Йорк успел выработать собственные способы возмездия. Замешкаешься на секунды — и расплачиваешься годами.

Безработный управленец застревает в поезде маршрута «Ф» и на пятнадцать минут опаздывает на важное собеседование, потому что задержался в постели, занимаясь с женой любовью. Теперь он потеряет шанс получить хорошую работу, лишится квартиры, а через шесть месяцев жена уйдет от него.

Писательница из Литтл-Нек едет на Манхэттен, чтобы позавтракать с редактором в Рокфеллеровском центре, накануне отложив техосмотр своей «хонды». Заметив впереди чьи-то стоп-сигналы, она бьет по тормозам. Педаль в пол. Крик тонет в грохоте аварии.

На Западной улице Центрального парка санитары выносят накрытое брезентом тело из пентхауса площадью в три тысячи квадратных футов. В полночь живший здесь мальчик-подросток потянулся за шприцем, думая: «Это самый последний раз — и завязываю».

А в Ист-Сайде, на Манхэттене расплата принимает обличье Леона Бока: он стоит на стоянке возле яхты Теда Стоуна и наблюдает, как в сотне ярдов от него, на реке, туман на мгновение рассеивается, обнаруживая полицейский катер, с пыхтением выползающий из доков. На борту находится детектив, за которым Леон следил все это время, — Микки Коннор, а рядом с ним — тот, о ком Стоун орал по телефону полчаса назад.

Губы Бока дрожат.

«Фрэнк Хеффнер, мать его. А Коннор — напарник Воорта».

Бок вытаскивает СТУ-11, сотовый телефон с шифрованием сигнала, и звонит на «Скиталец». Удивительный народ эти местные копы, думает он. Поменяют машины и считают себя ловкими обманщиками вроде Гудини, а на самом деле — просто дешевые клоуны.

— Мы нашли нос, — отвечает голос в трубке. — Да, это действительно «Кандейс».

— Полиция возвращается.

— С ныряльщиками или без?

— Полагаю, с ныряльщиками, — говорит Леон. Его слова проходят через крипточип, где будут зашифрованы и перемешаны. Телефон — тоже оружие, и современный воин должен овладеть электроникой. Разговоры Бока защищены лучшим оборудованием на вооружении американской армии, предоставленным дружественным афганским полевым командиром, который таким образом старается защитить свои инвестиции в США.

Человек Бока спрашивает:

— Мы продолжаем нырять?

— Почему бы нет?

— Нам понадобится несколько часов, чтобы закончить периметр.

— Они не станут погружаться.

Бок вспоминает, с какой легкостью нашел Микки Коннора. Мысленно возвращается в квартиру «Фрэнка Хеффнера». Вспоминает, как узнал от соседей, что «давний жилец» Хеффнер на самом деле переехал сюда совсем недавно. Как ждал напарника Хеффнера. Как записывал номер потрепанного «шеви». Как узнал у Сингха, что эту машину полиция месяц назад конфисковала во время облавы.

«Потом, Мик, я проследил за тобой до дома на Лонг-Айленде».

Закончив разговор, Бок набирает другой местный номер, выученный наизусть задолго до начала поисков «Кандейс».

«Случай благоприятствует лишь подготовленным», — говаривал один старый ооновский инструктор-миротворец.

— Береговая охрана США. Матрос Кирби.

Бок тихо произносит:

— Америка заплатит за то, что ты сделал с моей семьей.

Пауза.

— Кто это?

— Думаешь, ты богат и защищен. Благословенный мулла сказал, что наказание должно соответствовать преступлению. Что ж, наказание случится сегодня.

— Могу я узнать ваше имя, сэр? — спрашивает матрос Кирби, словно учтивостью можно остановить террор. Бок представляет себе, как аппаратура слежения: компьютеры, спутники, пеленгаторы — показывает, что звонок поступил из Ист-Сайда. Подумаешь.

— Мост неверных обвалится в Нэрроуз, — произносит Бок.

— Мост? Через пролив Нэрроуз? Мост Верразано?

— Гром взрыва есть гнев Божий. Пролеты будут разрушены, подобно стенам Иерусалима. Ваши матери будут рыдать у Верразано, как моя рыдала дома.

Щелк.

Мурлыкая что-то из Баха, Бок идет к машине, представляя, как предупреждения разлетаются по столице. В этот мост даже из 22-го калибра не попасть. Но властям понадобится полдня, чтобы понять это, и на помощь призовут все полицейские машины в городе.

Со второго СТУ-11 Бок звонит на парное устройство Теда Стоуна. Эти аппараты могут общаться только друг с другом, поэтому подслушать их невозможно. Стоун хватает трубку на втором гудке.

— Рассказывай, — рычит он. Леон прощает его. Стоун просто напуган.

— Ныряльщики? — лепечет Тед, выслушав Бока.

— Это вы сказали мне «никакой рыбалки», — напоминает Бок, на всякий случай используя кодовые слова, потому что в один прекрасный день даже волшебное шифрование СТУ-11 устареет. С его точки зрения, если бы от Воорта избавились раньше, сейчас проблема бы не возникла. Но таких слов, как «убийство», по телефону не произносят.

Стоун затихает.

Бок намекает, что, хотя все вроде бы под контролем, возможно, Стоуну следовало бы обдумать «посещение музея». Собеседник сдавленно ахает от ужаса. Бок только что посоветовал Стоуну снять деньги со счетов в США и нанять частный реактивный самолет — по крайней мере пока Бок не убедится, что в Нью-Йорке стало безопасно.

— Но если с яхтой все чисто… — Стоун не договаривает, но мысль его понятна: доказательств нет.

Бок вздыхает. Вся техника на свете не может исправить пагубные решения. Чем умнее люди, думает он, тем легче они делают глупости.

— Франция — очаровательная страна, — говорит он. — Коста-Рика просто великолепна, и доллар там еще в ходу. И нет экстрадиции.

— Но я не хочу идти в музей. — Стоун похож сейчас на упрямого мальчишку.

Бок не теряет терпения. «Меня, пожалуй, можно назвать нянькой для богатых и влиятельных».

— Я не знаю, что узнал Воорт. Не знаю, с кем он говорил. Проблема не просто в том, что он найдет улики сейчас, а в том, что будет потом. Он не остановится. Такие не останавливаются.

— Он что, совсем псих?

В голосе Стоуна обида и удивление, и Бок вспоминает, как работал по линии ООН в Африке, занимаясь эвакуацией мужчин и женщин, которые правили странами, командовали армиями. Лишившиеся власти влиятельные люди ошеломленно жались друг к другу в грузовиках. Никто из них до конца не верил, что хорошие времена могут закончиться.

Неужели Стоун действительно считает, что его система будет существовать вечно? Президенты отсиживаются во дворцах, а толпа уже волнуется у ворот. Генеральные директора загоняют мячи в лунки, а следователи с ордерами уже въезжают на территорию гольф-клуба.

— Моя работа состоит в том, чтобы беречь вас, — говорит Бок.

— Я ценю это. — Пауза. Стоун собирается с мыслями. — Насколько я понимаю, ты хочешь сказать, что детектив перехитрил тебя.

Это бесит Бока.

— Послушайте, если вы хотите остаться, нам надо выяснить точно, что он знает, кто еще знает и какие у них есть зацепки. Иначе вы рискуете.

— Мне не следовало останавливать тебя раньше, — вздыхает Стоун. — Просто я слишком верил в тебя.

Соль на раны. Словно это Бок виноват, что Воорт вернулся.

— Я отвечаю за вас, — говорит Бок.

— Леон, ты не отец. Ребенок обожает отца. Я смотрю на Кандейс и знаю, что никогда не смог бы этого объяснить. Я приму, приму меры. Буду готов ехать. Но если улик — убедительных — не будет, то это можно пережить. Просто позаботьтесь об уликах.

Бок вздыхает. Видимо, у Стоуна появились какие-то новые связи, о которых не знает даже он и которыми Стоуну очень не хочется пользоваться. Стоун бережет их на самый крайний случай. Кто-то настолько влиятельный, что сможет заткнуть полицию.

— Хорошо, но на этот раз я сделаю все, что надо, — говорит Бок. — И вам надо быть готовым быстро уехать.

— Все, что надо, — соглашается Стоун.

Бок делает последний звонок — в мотель недалеко от аэропорта. Удача благоволит подготовленным, а значит, всегда нужно иметь подкрепление. По счастливому совпадению, двое его людей оказываются именно там, где нужно. Бок объясняет им, где расположиться и что делать.

По дороге в аэропорт Боку приходит в голову (изредка он позволяет себе пофилософствовать), что у Воорта и Стоуна одна и та же проблема.

Они сами создали себе трудности.

Бок мысленно переключается на свои собственные проблемы — в аэропорту.

Перед боем всегда надо разведать местность.

Воздух такой же серый, как вода. Полиция опускает лоты, ориентируясь только по приборам. Воорт смотрит, как елозят щетки.

Портовое радио что-то бубнит — какие-то переговоры, движение. Манхэттен уже не видно. С тем же успехом можно было бы двигаться с закрытыми глазами.

— В жизни не видел такого тумана, — говорит сержант Иджи, приятель Микки и капитан сторожевого катера. У него толстый живот и узкая грудь. Он все время протирает круглые очки в тонкой оправе.

У Воорта вспотели ладони. Полицейский буксир сблизится с патрулем рядом со «Скитальцем».

— Вот лодка, сержант, — говорит один из матросов.

Воорт видит крошечную оранжевую точку на экране радара.

Потом появляется сигнал ныряльщика — длинная, пологая дуга. Двигатели замедляют ход. Туман похож на белый дым, словно вода горит. При приближении катера нос «Скитальца» кивает, как голова слишком сговорчивого подозреваемого. На палубе всего один человек. Значит, ныряльщики ушли вниз.

«Они остались здесь. Чип Ливант говорил, что, если здесь что-то найти и оставить, вернувшись, можно уже ничего не найти».

Человек на палубе одет в желтую куртку для туманной и дождливой погоды, капюшон поднят. Воорту очень хотелось бы разглядеть лицо, особенно глаза. Похожи ли они на глаза, которые пристально смотрели на него из-под вязаного шлема? Узнает ли он, если это они? Ему хочется стащить парик, стать собой, увидеть, испугается ли этот парень. Хочется взглянуть на костяшки его пальцев. Воорт плохо разглядел татуировку, но хватило бы и этого.

— Что-то забыли, дружище? — доносится вопрос сквозь плеск воды. Оживленный голос Австралийца, столь же готового к сотрудничеству, как любой сутенер, наркоторговец или убийца в первые минуты знакомства, когда им кажется, что еще могут обдурить полицию. Воорт не узнает этот голос. Катер сидит в воде немного выше, чем «Скиталец», поэтому ему видно, что за все проведенное здесь время ныряльщики не подняли ничего крупного.

Микки говорил, что копы уже обыскивали «Скиталец». Как ни странно, на лодке ничего не прятали.

— А что, если они ничего не ищут и не поднимают, а просто уничтожают то, что на дне, — бормочет Воорт.

— Рад видеть вас здесь, — говорит Австралиец. — Две лодки, в два раза больше огней. Меньше вероятность с кем-то столкнуться.

«Если так боишься несчастного случая, зачем торчишь здесь?»

— Хотите кофе, а? — спрашивает Австралиец.

В душе Воорта кипит гнев, обостряя восприятие. Он уже собирается перейти с катера на «Скиталец», но на плечо ложится рука, останавливая его.

— Уходим. — Иджи явно взволнован. Обороты двигателей увеличиваются.

— Но мы же только подошли.

— Давай! Давай! Поехали!

Австралиец наблюдает, засунув руки в карманы, склонив голову набок, — так пес пытается понять какие-то дурацкие действия человека. Сначала копы чуть ли не на абордаж его берут. И внезапно уходят.

— Отчаливай! — приказывает Иджи. Рев двигателей, катер кидается вперед. Все происходит очень быстро.

— Что ты вытворяешь? — кричит Воорт, а катер несется на юг, к Нижнему Манхэттену. «Скиталец» исчезает в тумане.

— Угроза взрыва. Вы тоже смотрите, — бросает Иджи, имея в виду «высматривайте лодки». — Это у моста Верразано.

Микки сочувственно сжимает плечо моряка. Воорт как-то слышал, что во время нападения на Всемирный торговый центр погибла сестра Иджи.

— Сначала высади нас, Иджи.

Иджи качает головой, пристально глядя вперед. Так смотрели во время полетов в тумане пилоты аэропланов — до того, как был изобретен радар.

— Потом, — цедит он сквозь зубы. — Сейчас нет времени.

Он идет слишком быстро, торопясь привести катер на предписанное место. С тех пор как появилась угроза терроризма, все копы в городе прошли определенную подготовку. Воорт и Микки занимались эвакуацией школ, ныряли в заполненные дымом тоннели подземки, штурмовали Мэрию, Корнеллский госпиталь, мост Джорджа Вашингтона и еще десятки других важных объектов, которые в общем-то с трудом можно защитить — иначе бы уже давно создали полицейское государство, — которые власти сочли заслуживающими особого внимания.

Воорт старается перекричать рев двигателей. Похоже, не только люди на катере работают на пределе.

— Иджи, на то, чтобы нас высадить, нужна всего минута.

— Не могу.

— Ситуация критическая. — Воорт физически ощущает, как с каждым мгновением отдаляется от аэропорта Кеннеди, как удлиняется путь, который надо проделать, чтобы добраться туда раньше, чем приземлится самолет Камиллы.

Через шестьдесят минут.

— Вопрос жизни и смерти, — говорит Воорт.

— Чьей жизни? — интересуется Иджи.

— Моей невесты, — произносит Воорт. Худшее объяснение.

— Забудь, — отрезает Иджи. На лице его написано «личные проблемы». Он кладет руль вправо, уворачиваясь от приближающегося буксира. По радио Воорт слышит обрывки полицейских переговоров. Мост перекрыт. Стоящим на якоре кораблям приказано сниматься, суда из океана не принимают.

— Может, маршруты самолетов тоже изменят, — замечает Микки.

Воорт ловит взгляд напарника. «Это твой друг, — говорят глаза Воорта. — Добейся, чтобы он нас высадил».

Микки пробует:

— Иджи…

— Нет.

— Иджи, это совсем не личное дело, ты не понял.

— Ничего не вижу в таком тумане. — Иджи пристально смотрит вперед. — Хуже, чем в Лондоне.

— Ей угрожали, — говорит Микки. — Эти люди будут в аэропорту. Если человека убивают в аэропорту, это не лучше, чем взрыв бомбы. Это не личное дело. Договорились?

Воорт смотрит на вздымающиеся волны. Он понятия не имеет, где земля. Представляет, как прыгнет в воду. Как течение утащит его в неправильном направлении. Как катер, прервав работу, будет кружить вокруг, чтобы не дать ему утонуть. Хочется кричать.

Волнение усиливается, и катер кренится. Иджи выворачивает штурвал, проламывая гребни волн. По новым звукам Воорт догадывается, что катер добрался до конца Манхэттена и выходит на более открытую воду. Они недалеко от проходных каналов для больших кораблей, поднимающихся к мосту Верразано.

Но во время тревоги никаких кораблей здесь быть не должно.

По радио Иджи получает указание встать недалеко от моста, со стороны Бруклина.

— Сорок восемь минут, — говорит Воорт.

— Что ж ты вообще пошел с нами, если у тебя так мало времени? — резко спрашивает Иджи.

Воорт звонит в «Америкэн эрлайнз».

— Рейс номер 23 по-прежнему ожидается в половине десятого?

— Немного задерживается. Теперь расчетное время девять сорок пять, — отвечает оператор, вероятно, ожидая, что Воорт будет недоволен. Но тот только вздыхает — он получил хоть какую-то передышку.

Быстрые подсчеты. Если оператор прав, Камилла не выйдет из закрытой таможенной зоны до 10.00 или 10.15. Значит, у Воорта чуть больше часа, чтобы выбраться на берег, найти дорогу и машину и добраться до выхода из таможенной зоны — при условии, что на дорогах нет пробок.

Или Бок в закрытой зоне?

Он пытается дозвониться до Эвы, чтобы попросить отправить в аэропорт другого детектива, но во время тревоги шеф недоступна.

Воорт набирает номер лейтенанта Сантини. Так же безрезультатно. Видимо, все силы направлены в Бруклин.

— Один гребаный телефонный звонок закрывает самый большой город на свете, — качает головой Микки. — Не надо даже ничего делать, чтобы поставить нас на уши — только позвонить.

— Слушайте, — смягчается Иджи. Чем ближе к проливу Нэрроуз, тем больше он проникается сочувствием. — Я высажу вас у моста, со стороны Бруклина. Там повсюду будут копы. Кто-нибудь подбросит.

Пятьдесят одна минута.

Сорок шесть…

«Стоун выиграет. То, что было среди обломков, исчезнет. Даже если мы потом найдем яхту, в чем его обвинить? Не сообщил о происшествии? Я даже не знаю, считается ли это преступлением».

На мгновение туман редеет, и Воорт видит перед собой гигантский пролет призрачного моста. Пустого: на нем ни одной машины. Поблизости слышится рычание других катеров. Мелькает полицейский буксир, перевозящий ныряльщиков, выстроившихся вдоль поручней. Все полицейские ныряльщики города будут проверять опоры, ощупью пробираясь в темноте, подавая световые сигналы под водой. И молиться, чтобы тревога оказалась ложной и чтобы в отличие от предшественников, погибших 11 сентября, они сегодня вернулись домой.

Иджи, конечно, прав. Во время тревоги нельзя тратить время на высадку пассажиров.

«Господи, пожалуйста, защити Камиллу, защити ныряльщиков, защити город. Помоги мне выбраться на сушу. Если с ней что-то случится, я никогда себе не прощу».

Внезапно катер касается берега.

— Удачи, — желает Иджи.

Воорт и Микки выскакивают на твердую землю, спотыкаются на мокрой траве. Берег словно движется. Повсюду сирены и шум двигателей, в тумане сверкают красные и синие огни. Вокруг кишат отдающие указания мужчины и женщины. Носятся копы. Орут рации. На бегу Воорт пытается вспомнить расположение парка на берегах реки. Над ним, напоминая лапу динозавра, высится огромное основание опоры моста.

Воорт не представляет себе ни размеры парка, ни как далеко до дороги, но навстречу попадаются десятки полицейских в шлемах и жилетах, бегущих в противоположном направлении.

По прикидкам Воорта, в обычной ситуации из этой части Бруклина полицейская машина домчится до аэропорта Кеннеди минут за пятнадцать-двадцать, но в таких отвратительных условиях это время может удвоиться, даже если дороги свободны.

Теперь Воорт упрекает себя. Если бы он не солгал, Камилла бы не прилетела. Если бы он послушал родных, больше никто не подвергался бы опасности. Возможно, напавшие на него люди уже в аэропорту.

Даже слова Доротеи Куинонс не приносят утешения: «Что бы вы ни планировали, делайте это ради людей, которым они причинят зло, если вы остановитесь».

— Эгей! Машины! — восклицает Микки, простирая вперед руку, словно Колумб, разглядевший землю.

Они спотыкаются о тротуар и выскакивают на парковку, забитую полицейскими автобусами и машинами, телевизионными фургонами, машинами городских чиновников.

«Мне нужна всего одна».

Наряды полицейских стоят вокруг, ничего не делая, с напряженными лицами. Вот в чем разница между учебной и боевой тревогой. Все стоят на тех же самых местах, но никто не выглядит расслабленным.

Отыскивая знакомые лица, Воорт снимает все детали маскировки для «Фрэнка Хеффнера». Здесь обязательно должны найтись знакомые, но ни один коп не отдаст ключи от машины чужому человеку. На въезде на стоянку будут заставы, поэтому просто уехать на чьей-то машине — если найдется тупица, который оставил ключи внутри, — не получится: его остановят раньше, чем он даже выберется со стоянки.

— Лейтенант! Лейтенант Пегорари!

Бывший лейтенант Воорта инструктирует кучку перепуганных полицейских в тяжелой защитной амуниции. Это коренастый, грузный, немногословный тяжелоатлет. Тело под плащом вздувается буграми, а бедра такие мускулистые, что штанины трутся одна о другую при ходьбе. Полицейские прозвали Пегорари «Стероиды». Но Воорт всегда считал его открытым и умным.

— Что? — спокойно произносит Пегорари, когда Воорт подходит ближе. Не «Привет». Не «Что ты здесь делаешь?». Просто: «Что?»

Воорт объясняет, что его машина сломалась. А им с Микки надо попасть в аэропорт. Быстро.

— Зачем?

Вспомнив реакцию Иджи на слово «невеста», Воорт говорит, что в аэропорту «тоже проблемы». Пусть лейтенант считает, что это связано с тревогой.

Ни минуты не медля, Пегорари приказывает одному из подчиненных:

— Отвезешь его. — Потом спрашивает Воорта: — Он тебе понадобится?

— Возможно.

— Сообщай мне, где ты, — приказывает Стероиды полицейскому, который, кажется, разозлился, что его отсылают.

«Двадцать минут до приземления Камиллы. По крайней мере мы едем».

Водитель хорошо знает улицы. Он включает проблесковые маячки и сирену, но в тумане не получается набрать скорость на кольцевой автомагистрали, самом южном шоссе Бруклина, протянувшемся вокруг бухты Джемейка и заслужившем из-за ухабов славу убийцы машин даже в хорошую погоду. Из обрывков радиообмена Воорт понимает, что тревога распространяется. На заставе у моста Бронкс — Уайтстоун остановили грузовой автофургон. Двух похожих на арабов мужчин допрашивают, грузовик обыскивают.

— Нельзя побыстрее? — спрашивает Воорт.

— Я бы не советовал, — откликается Микки.

Полицейский, похоже, не слишком переживает ни из-за их поездки, ни из-за тревоги.

— Я слышал, будто копам собираются отменить доплаты за эти тревоги, — говорит он. — Будь я террористом, я бы сидел дома и просто звонил. И, кстати, что там такое в аэропорту?

— Угрозы, — отвечает Воорт.

— Вот черт! Авария, — говорит Микки.

Впереди стоп-сигналы на всех четырех полосах. Движение остановлено. Воорту не видно, насколько растянулась пробка, потому что через две-три машины все впереди исчезает в тумане.

Водитель сворачивает направо, на встречную полосу, и медленно объезжает машины, ползущие вдоль болот бухты Джемейка. Но через четверть мили оказывается, что и «встречка» забита гражданскими машинами и стоит.

«Им просто некуда деться с дороги. Еще чуть-чуть вправо, и они провалятся в болото».

Под завывание сирены они медленно продвигаются на два фута вперед. Четыре фута.

«Хоть бы это побыстрее рассосалось», — молится Воорт.

Они прорываются вперед на целый фут. Да уж, совсем не та скорость, какую воображал Генри Форд, мечтая о машинах.

— Это еще медленнее, чем погоня за О-Джеем Симпсоном, — замечает Микки.

Воорт пытается дозвониться до кузена Эллиса из полицейского управления аэропорта в Ньюарке. Может быть, Эллис сможет позвонить в аэропорт Кеннеди и попросить кого-нибудь встретить самолет Камиллы. Но оказывается, что Эллис еще не приехал на работу. Застрял в пробке, возникшей из-за изменения маршрутов в связи с тревогой у моста Верразано.

— А почему это по радио ничего нет о тревоге в аэропорту Кеннеди? — спрашивает водитель.

— Это секрет, — отвечает Микки. — Объезжай вон тот джип.

Когда до посадки остается шесть минут, болото заканчивается, и сине-белый — с завывающей сиреной — автомобиль без помех мчится по встречной полосе. Через четверть мили они оставляют пробку, возникшую из-за аварии, позади. При том что авария, как выясняется, была на другой стороне дороги.

— Зеваки, — рычит Микки. — Всех расстрелять.

Воорт снова звонит в «Америкэн эрлайнз».

— Самолет как раз садится, — сообщает оператор. — Я узнал ваш голос. Это не вы звонили несколько минут назад?

— Бьюсь об заклад, Камилла застрянет на выдаче багажа, — успокаивает его Микки. — В том году, когда я возвращался из Чикаго, мне пришлось ждать чемодан пятьдесят минут.

— Минуточку, — говорит водитель, словно заподозрив, что с этой поездкой не все ладно. — Так вы кого-то встречаете?

— Правительственного чиновника, — отвечает Микки.

— Какого чиновника? — уточняет полицейский.

— Ты репортер или коп? — интересуется Воорт.

— По-моему, шофер.

— Вот и вези, — отрезает Микки.

Воорт пытается звонить на сотовый телефон Камиллы. Нет ответа.

По магистрали Ван-Вика они едут мимо вечного лабиринта ремонтируемых и перестраиваемых подъездных путей — сделанных якобы для удобства пассажиров. Монорельс путается в изгибах собственных рельсов. Дорогущая скоростная система, выгружающая пассажиров посреди Куинса, проходящая через сердце Нью-Йорка. Нахальные такси пристраиваются за патрульной машиной, устанавливая новые рекорды скорости.

Воорт смотрит на знаки, указывающие направления в аэропорту. Терминал 1 — «Эйр Индия». Терминал 6 — «Узбекистан эйр».

Сколько вреда Бок может нанести в аэропорту, в общественном месте?

Телефон Камиллы по-прежнему не отвечает. В небе с ревом проносится самолет.

«Камилла приземлилась восемь минут назад. Но у нее такой огромный чемодан. Микки прав. Багаж не могут выдать немедленно».

— Детишек тоже подбираем? — презрительно фыркает полицейский. — Или только подружку или жену?

Как только машина останавливается, Воорт распахивает дверь и бросается в толпу, которая заполняет все проходы перед залом встречи международных рейсов.

Прикрывающий его Микки отстает на полсекунды.

— Думаешь, он сорвал тебя с места во время тревоги, чтобы встретить подружку? — бросает он водителю. — По себе судишь? Ты просто кусок дерьма.

Он устремляется следом за Воортом, стараясь не спускать глаз с лучшего друга. Воорт исчезает из виду, потом появляется снова. Микки набирает скорость, следя за мелькающей головой.

Воорт с ужасом думает: «Нигде нет большего одиночества, чем в общественном месте».

Сама планировка здания сталкивает незнакомых людей. Все пространство между защитными барьерами у терминала забито. Временная пешеходная дорожка протискивается между навесом для краткосрочной парковки, подъездными путями, заполненными гудящими машинами и прокатными микроавтобусами, и длительной стоянкой для автобусов. Тысячи путешественников сосредоточены на решении одной-единственной задачи — попасть к воротам. Миллион ходячих коконов, воспринимающих друг друга как помехи. Не более.

Толкаясь, Воорт замечает мелькнувшие в толпе белокурые волосы и… Камилла выходит из терминала, катя за собой чемодан и споря с высоким мужчиной в джинсовой куртке.

Это не Камилла.

Следом за дюжиной хихикающих девчонок — школьная команда с большими спортивными сумками — он заходит в терминал, забитый, как Центральный железнодорожный вокзал накануне Рождества. Камилла выходит из женской уборной… Нет, вынимает из коляски маленькую девочку… Нет, разговаривает со стюардессой возле стойки «Эйвис»…

Гулкое эхо объявления по радио. Женский крик: «Не оставляй меня». Воорт находит взглядом табло. Рейс 23 из Буэнос-Айреса прибыл к выходу «9» десять минут назад. Вероятно, Камилла еще в самолете или у выдачи багажа или где-то между этими пунктами.

«Что, если Бок был у ворот? Что, если у него и его людей есть пропуска в аэропорт?»

«Паника убивает разум», — говаривал папа.

Проталкиваясь через толпу со значком в руках, Воорт громко твердит: «Полиция. Полиция. С дороги». Гул громкоговорителя. Двое солдат впереди — антитеррористический патруль, — с винтовками «М1» в руках, встревоженно оборачиваются к Воорту. Они нервно, неуверенно смотрят на идущего к ним взволнованного незнакомца. Они знают о тревоге из-за моста Верразано.

«Используй их».

Помахав удостоверением, Воорт объясняет, что поступила угроза в адрес одного из прибывающих пассажиров. Один из солдат достает рацию и передает описание Камиллы: высокая блондинка с черным чемоданом на колесиках и с пятидесятифунтовым рюкзаком. Возможно, рюкзак у носильщика. Воорт просит солдат вызвать Камиллу через службу безопасности.

— Террористы? — спрашивает сержант.

— Смертельная угроза, — отвечает Воорт.

— Иди с ним, Джо, — говорит Первый сержант Второму.

Воорт бежит, зная, что история со Стоуном и Боком зашла слишком далеко. Надо было послушать семью, оставить этих двоих в покое. И не следовало бы втягивать в эту мерзость других людей.

««Следовало бы» означает «слишком поздно»», — говаривал папа.

Оттолкнуть с дороги какого-то толстяка. Не обращать внимания на сердитый крик за спиной. Бежать под любопытными и робкими взглядами.

«Вызываем Камиллу Райан, вызываем прибывшую из Буэнос-Айреса пассажирку Камиллу Райан. Пожалуйста, обратитесь в службу безопасности на первом этаже».

Белая стрелка указывает на таможенную зону. Коридор расширяется, переходит в зал, переполненный родственниками и друзьями, ожидающими появления пассажиров из раздвижных дверей. Воорт проталкивается вперед. Парни из службы безопасности не пустят его на таможню — даже в сопровождении солдата. «Размахивать значком может кто угодно, — скажут они. — Если она там, она в безопасности. Попробуй зайти, и мы выведем тебя».

Воорт вытягивает шею, пытаясь заглянуть в таможенную зону всякий раз, когда двери открываются. Кажется, там, в очередях, стоят миллионы прибывших пассажиров.

«Камилла Райан, подойдите к представителю службы безопасности!».

Раз ее все еще вызывают, значит, она до сих пор не откликнулась. Или не смогла.

Воорт в отчаянии думает: «Я даже не знаю, как выглядит Бок. Я ни о чем не догадался бы, даже если бы он стоял рядом. Я понятия не имею, как выглядят его люди. Я бы даже не услышал его треклятого голоса, если бы он стоял в трех футах от меня.

Господи, делай со мной все, что хочешь, но убереги ее».

Знакомое сочетание цветов: белокурые волосы над бежевой курткой — привлекает его взгляд к фигуре, проходящей через раздвижные двери среди группы людей в разноцветных африканских рубахах. Сердце Воорта начинает колотиться. Это она, радостно думает он. Камилла в ярости: походка по-нью-йоркски стремительна, она словно каждым шагом печатает: «Я тебя убью».

Воорт машет руками, забыв, что сам является мишенью. Она не видит его. Воорт и солдат проталкиваются к ней.

Начинается самый уязвимый этап.

Кто-то толкает Воорта в спину.

— Извините, — пыхтит крупный, ближневосточного вида парень в кожаной куртке.

Воорт снова поворачивается к Камилле… она исчезла… но потом видит ее снова. Здесь слишком много народу, чтобы уследить за всеми. Другие люди толкаются в том же направлении. Они тоже встречают прибывающих пассажиров.

Камилла замечает Воорта, но не улыбается. Он боялся, но напрасно: она выглядит потрясающе.

«Есть рядом солдат-защитник или нет, мне надо побыстрее вывести ее отсюда».

Что-то бьет его сзади по ногам. Багажная тележка.

— Смотри, куда прешь, — рявкает манекенщица, которую Воорт видел в каталоге магазина одежды «Тайна Виктории» у Камиллы.

Наконец она рядом. Воорт неловко берет Камиллу за руку. У него в кобуре на поясе «зиг-зауэр», а в ее взгляде ясно читается: «Ты что, не собираешься помочь мне с багажом?» Это даже смешно. Но ему нужно, чтобы обе руки были свободны.

— Ты солгал, — говорит она, не обращая внимания на солдата.

Солдат явно смущен.

— Мы поговорим в такси, — отвечает Воорт.

— Нет. Это ты будешь говорить! — Она отнимает руку. Женщины.

— Меня вызывают, — говорит солдат. И уходит.

Когда защищаешь мэра или президента, тебе помогает обученный персонал. Полицейские сдерживают толпу. Парни из Секретной службы выстраиваются вдоль дороги с приемниками в ушах. Полицейские снайперы лежат на балконах. В небе летают вертолеты. Каждый фут территории обследован на предмет возможной засады, и даже квартиры, мимо которых вы проходите, очищены от жильцов.

Теперь же все пятьдесят футов расстояния между Воортом и дверью заняты движущейся массой чужих людей, которых никто не обыскивал и которые могут прятать оружие. Очень удобно было бы спрятаться в тени за газетным киоском. Кто-то стоит и курит возле автомата с колой. Женщина читает газету. Мужчина — с виду шофер из службы проката лимузинов — держит в руках табличку с надписью «ЭРИК ХОФФЕР», но таращится на Камиллу. Масса людей таращится на Камиллу. А вон тот парень лезет в чехол для лыж. Чехол для лыж? В сентябре?

Из чехла показываются кончики лыж.

Когда они выбираются на улицу, туман кажется еще гуще. На второстепенной дороге между терминалом и навесом краткосрочной парковки какофония гудков, тормозов, дорожных раций. Значок просто волшебный. Он расчищает дорогу, позволяя Воорту пробиться в начало очереди на такси.

Обычная логика служб безопасности: не следует поражать цель в очереди у всех на глазах.

— Эй, это мое такси!

Кто-то хватает Воорта, тот резко разворачивается, и оказавшийся сзади парень пятится, со страхом глядя ему в лицо. По виду — бизнесмен, прикрывается портфелем, как щитом.

— Я не видел, что вы полицейский, — лепечет он.

— Ты ведешь себя как псих, — шипит Камилла.

— Манхэттен, — командует Воорт водителю. — Поехали.

«Бок не мог знать, что я возьму именно это такси».

Он поворачивается на сиденье, смотрит на пару, садящуюся в следующую машину. Только теперь дыхание наконец выравнивается. Вопрос, однако, в том, куда ее везти.

Сотовый телефон начинает чирикать, как раз когда Воорт говорит:

— Я могу все объяснить. — На самом деле он ничего не будет объяснять. Просто придумает еще одну ложь. Он не вынесет, если кто-то узнает о том, что он узнал о себе на той автозаправке.

— Микки? Встречай нас у пристани. Заберем машины, — говорит он в трубку.

Отвечает ему голос Бока:

— Нет, не у пристани. И машина Микки не нужна.

Глава 15

— Никто и никогда не страхует того, кто прикрывает сзади. — В голосе Бока сочувствие. — Не вини себя. С каждым бывает.

Самый звук этого голоса приводит Воорта в ужас, возвращая отвратительное ощущение беспомощности. На мгновение ему даже мерещится горячее дыхание возле уха. Словно Бок тогда загипнотизировал его: «Когда я появлюсь, когда ты услышишь мой голос, ты перестанешь думать, анализировать, действовать».

Бок — мастер манипулирования, контроля.

— Леон, — шепчет Воорт, борясь за малейшее преимущество. Знание имени — его единственный козырь.

— О, это не настоящее мое имя. Просто меня так называют. Называй и ты, если нравится.

— Как же тебя зовут?

— Ну, предположим… Фрэнк Хеффнер?

Одержанная в аэропорту победа обратилась в прах. На губах кислый привкус поражения. Последствия ошибочных предположений разворачиваются перед Воортом — длинный обвинительный приговор ему лично.

— Сделка, вот чего я хочу, — говорит тем временем Бок.

— На предмет?

— Бумаги. Информация. Молчание. В обмен на здоровье твоего лучшего друга и безопасность для всех, кого ты любишь и кем решил рискнуть.

В гортани что-то словно сломалось, Воорт не может вздохнуть, воздух не поступает. На мгновение его охватывает ощущение дежа-вю — скорее впечатление, чем конкретное воспоминание: прошлым летом они с Камиллой плавали на каяках в Колорадо. Он тогда сорвался в водоворот, и его охватило такое благоговение перед силой стихии, что сначала он сдался и просто смотрел, как его несет кругами. Но потом начал бороться — и вырвался.

— Я хочу поговорить с Микки, — произносит Воорт.

— В кои-то веки разумное решение.

— Попробуй тронь его. — Даже сам Воорт понимает, как жалко это звучит.

— Уж ты-то лучше всех знаешь, что мы можем сделать, — говорит Бок.

— Дай ему трубку.

Перепуганная Камилла одними губами шепчет:

— Кто это?

Радио в такси настроено на передачу на языке урду, но Воорт улавливает произнесенное по-английски «одиннадцатое сентября». Древний язык не может выразить то современное ощущение уязвимости, которое подразумевают эти слова.

— Их тоже кто-то прикрывал, — доносится сквозь помехи голос Микки. Он пытается изобразить беспечность, но неудачно. — Я их даже не заметил.

Микки явно больно: дыхание неровное и шумное. У Воорта такое ощущение, будто в живот вонзился кусок стекла. Он представляет себе сломанный хрящ. Потом сознание затопляют другие образы. Бок сжег гениталии Кэла Куинонса. Убил братьев Макгриви.

— Мик, в толпе их бы никто не заметил, — говорит Воорт.

— Просто сейчас не мой месяц, Конрад. «Юнайтед тек» пошли вниз. «Юнайтед кретинс» поднялись.

Потом Микки замолкает, и беспомощность Воорта переплавляется в ненависть. «Если Бок звонит, значит, ему что-то надо. Выясни это, — приказывает себе Воорт. — Пойми, что ему нужно, и используй, если сможешь. Это единственный шанс для Микки».

— Парочка недель, и он придет в норму, — говорит Бок. — Крепкий мужик.

— Я тебя убью, — шипит Воорт. На самом деле он начинает думать.

Бока это, похоже, забавляет.

— Ну, именно этого ты и хочешь, верно? Мне страшно нравится это нью-йоркское выражение «Хочешь кусок меня?». Или ты предпочел бы повесить трубку, Воорт? Тебя никто не заставляет говорить.

Воорт не вешает трубку. Бок находит настолько точные слова, что у Воорта мелькает подозрение, что тот читал его психологическую характеристику. Рапорты о профпригодности. Десяток статей о самых богатых копах Нью-Йорка, лучших друзьях, и о том, как Микки спас ему жизнь. Или Бок просто чувствует их связь?

Наемник продолжает:

— У тебя был шанс остаться в безопасности, и ты им не воспользовался. Значит, друг мой, безопасность для тебя не аргумент.

— Нашли уже «Кандейс»? — спрашивает Воорт.

— Скажи шоферу, что у него левый стоп-сигнал только что погас. Вряд ли он хочет платить штраф. Зачем ссориться с Полицейским управлением Нью-Йорка?

Воорт косится назад, в туман, но видит только щетки, шлепающие по затуманенному стеклу.

— Да нет, за тобой еду не я, — замечает Бок. — Просто приятель.

Воорт пытается разглядеть машину, в которой сидит всего один человек.

— Разве я сказал, что приятель один? Может, их двое?

Каждое слово рассчитано на то, чтобы внушить беспомощность. Но на этот раз Воорт не связан, и даже сквозь страх он чувствует, что что-то не так. «Бок слишком давит. В этом нет нужды». И с этой мыслью приходит ощущение какой-то неправильности в происходящем.

«Почему он не схватил меня в аэропорту, вместе с Микки? Мы оба были бы у него в руках».

Потом Воорт понимает. Бок, наверное, пытался!

«Он упустил меня. Он живой человек. Что-то пошло не так».

— Я так понимаю, ты решил торговаться, — замечает Бок.

— Я слушаю.

Воорт пытается мысленно восстановить произошедшее в аэропорту. В душе шевельнулась надежда. Вот он выскакивает из патрульной машины и бежит в терминал. Вот люди Бока — безликие фигуры — подбираются сначала к страхующему его Микки.

— Вот что ты сделаешь, — начинает Бок.

Воорт добавляет к мысленной картинке пистолет или шприц, прижатый к боку Мика. Шепотом — угрозы. Безопасность в толпе — иллюзия. Сколько раз Воорт видел, как профессионалы наносят удары — в ресторанах, на улицах, однажды даже на стадионе «Янки»! Свидетели расходятся в описаниях. Толпа затаптывает следы, уничтожает улики.

— Скажи водителю, пусть остановится через две мили, — приказывает Бок.

Воорт представляет себе, как люди Бока ведут Микки к машине или к парковке. Убивать в толпе нельзя: это вызвало бы крики и вспугнуло Воорта.

— Там не съезд с шоссе, просто островок безопасности, — говорит Бок.

Воорт всматривается в прошлое, видит, как вторая команда Бока подбирается к нему — совершенно беззащитной мишени. Он тогда метался, искал Камиллу.

«Солдаты! Мне помогли солдаты».

Бок продолжает:

— Камилла поедет дальше. Ты сядешь к нам в машину.

— Вы упустили меня в аэропорту, — прерывает его Воорт.

Пауза.

— Об удаче только одно можно сказать наверняка, — спокойно комментирует Бок. — Она дама непостоянная.

«Он сердит и далеко не так уверен в себе, как хочет казаться».

— Давай-ка сосредоточимся на настоящем, — говорит Бок.

Мир за окнами такси белый и нечеткий. Дом, любовь, семья — все кажется далеким. Мимо проплывают призраки машин, от света фар никакого толку: в такой туманный день видно меньше, чем обычной ночью.

Камилла прижимается к нему. Шепчет побелевшими губами:

— Что случилось?

Но она слышала достаточно, чтобы понять, что что-то ужасное произошло с Микки.

— Я должен сесть в машину? — переспрашивает Воорт. — Ты называешь это сделкой?

— Камилла свободна. Вот в чем состоит сделка. Ты сможешь говорить с Микки по телефону каждые несколько минут — проверять состояние бедолаги. Сделаешь кое-что по моему поручению под присмотром одного моего приятеля. Когда сядешь в машину, он скажет тебе, куда ехать.

«Чтобы я не смог никого предупредить».

Бок говорит спокойно, быстро, стараясь исправлять ошибки раньше, чем Воорт сумеет воспользоваться ими. Воорт весь в поту, надо не дать разговору прерваться, предугадать, чего от него хочет Бок.

— Значит, я еду с ним в Полис-плаза, 1, и он следит, чтобы я никому ничего не сказал. Оттуда я везу его домой, собираю все, что тебе нужно, а потом встречаюсь с тобой.

— Скажешь своим приятелям-полицейским, что это друг.

— Это мой единственный шанс?

— Это шанс для Микки. Шанс для Камиллы.

— Я никуда не пойду без гарантий, — отрезает Воорт. По спине течет пот. Он молится, чтобы не оправдались его самые худшие страхи насчет того, что может еще случиться с Микки. До съезда меньше минуты.

— Мне жаль, что ты так настроен, — произносит Бок.

Из трубки вырывается приглушенный помехами вопль Микки. Воорт крепко зажмуривается. Это невозможно выдержать. И нельзя не слушать. Крик кажется бесконечным, он словно заполняет машину. Просто невероятно, что таксист спокойно сидит впереди, подпевая звучащей по радио музыке.

Вопль прерывается, словно задушенный.

Бок повторяет:

— Попроси водителя свернуть.

Весь дрожа, Воорт подавляет желание согласиться, твердо зная, что, стоит ему сесть в машину Бока, для всех троих все будет кончено. Бок ни за что не позволит Камилле уйти. «Даже убийцы стараются торговаться. Бок этого и будет ждать, а мне нужно время подумать.

Микки, прости мне то, что я намерен сделать».

Больше твердости в голосе. «Дави в ответ».

— Ты сам сказал, что я эгоист. Мне нужно что-то реальное. Так что предлагай.

В трубке слышно какое-то жужжание, похожее на электробритву или маленькую дрель. Нельзя больше давать волю воображению. Надо сосредоточиться на Боке. На мгновение в памяти мелькает Микки в академии: круглое лицо, серая форма первокурсника. Микки ухмыляется. Потом трубка снова оживает. На этот раз крик звучит то громче, то тише и обрывается придушенным «Гаааа…».

Рубашку Воорта можно выжимать.

«Требуй чего-нибудь незначительного, какой-нибудь мелочи. Если добьешься — переговоры идут».

— Мне нужны гарантии для моей семьи, Микки и Камиллы. На будущее, — говорит Воорт, как будто верит, что Бок сдержит слово. Разумеется, не сдержит.

Бок вздыхает. Согласившись, он ничего не потеряет. Он торжественно изрекает:

— Хорошо. Даю гарантию.

— Что он говорит? — шепчет Камилла.

Бок снова заговаривает о пересадке — да только тот островок они уже миновали, а следующий съезд будет перед мостом Трайборо, через несколько миль. «У всех есть слабые места. Как мне найти его слабости? Что я знаю о нем? Бок понимает, что он хитрее меня. Знает, что я никогда не смогу переиграть его».

Тщеславие.

— Если ты тронешь их… — Воорт не договаривает, чтобы Бок счел его теперь более покладистым. Как будто гарантии его смягчили.

— За это отвечаешь ты. Не я, — отзывается Бок.

«Великолепно, — думает Воорт. — Пистолеты, профессиональные наемные убийцы и Микки против тщеславия. И еще — факт, что Боку что-то от меня надо. Иначе Мик был бы уже мертв».

Он медленно произносит:

— Почему бы нам не договориться о каком-нибудь другом месте, менее людном? Ты привезешь Микки, а я…

Его прерывают ужасные придушенные звуки. Потом усталый голос Бока:

— Ты не слушаешь.

«Я не могу больше».

Очевидно, что чем сговорчивее кажется Воорт, тем сильнее чувствует себя Бок. Поэтому Воорт снова старается говорить твердо.

— Это ты теперь послушай. Если собираешься убить его — убей сейчас. Я никуда не пересяду.

По радио идет реклама алка-зельцер.

Выслушав тираду Воорта, Бок переспрашивает:

— Ты и я? — Похоже, ему смешно. — Это что? «Ровно в полдень»? Любишь старые боевики?

— Мне нужен реальный шанс для Микки и для меня.

Воорт напирает на тщеславие, старается, чтобы в голосе чувствовалась уверенность, заталкивает бесполезный страх в самый дальний угол.

— Я наслышан о твоей репутации, Леон. Ни одной неудачи. Ни одного разочарования. Ни одного провала в аэропорту. Ты не непобедимый воин — просто тип с устрашающим голосом. Самостоятельно даже со спины ударить не можешь.

— Ты меня обижаешь. — Ему все еще смешно.

— Я все время думаю о тебе. Вас трое на одного, и тебе все равно нужна игла! Нужно было вколоть мне наркотик.

Камилла широко распахивает глаза.

Бок терпеливо вздыхает. Пусть, мол, коп пошумит, выпустит пар. Потом вернемся к делу.

— В чем дело? — продолжает напирать Воорт. — Боишься, что одного, без друзей на подхвате, я тебя одолею?

— Ого, ты меня разгадал. Или, может, хочешь, чтобы мы закончили то, что начали в уборной, а, Конрад?

«Господи, пусть Бок считает, что этот коп совсем рехнулся, — молится про себя Воорт. — Выдержу ли я, если мы просто повесим трубки?»

— Микки у тебя, а это значит, что мне придется прийти. Нам обоим придется. Отдай мне то, что взял. Иначе в итоге я не сделаю того, что ты хочешь. Скажешь Стоуну, что облажался. Да, прокол. — Воорт говорит мягко, с оскорбительным сочувствием, бьет Бока его же оружием. — Не вини себя, Леон. С кем не бывает.

— Откуда мне знать, что ты не приведешь других? — спрашивает Бок. В смысле: полицию, ФБР.

— Ну, до сих пор ты знал обо всем, что я делаю. Знал, что происходит в управлении. Знал, что я вернулся. Ты все устроил так, что твоя команда заметит, если я кого-то приведу.

«Я не могу ни арестовать Стоуна, ни задержать его для допроса. Не могу даже поговорить с ним наедине, если он этого не захочет. Нет вообще никаких доказательств, что Стоун или Бок связаны с какими-то преступлениями».

— А главное, — продолжает Воорт, — я не хочу, чтобы тебя взял кто-то другой. Хочу сделать это сам.

«Пусть он думает, что я достаточно обозлился, чтобы попытаться».

— Дядя Вим, — перечисляет Бок. — Кузен Мэтт. Белокурая Камилла. — Такси въезжает на длинный, изогнутый пандус моста Трайборо. — Вся родня.

Он не согласен. Но сдает позиции. Воорт заманил людей Бока на Манхэттен.

— Выбери место, — предлагает Воорт. — И скажи мне, что тебе надо. А лучше я скажу тебе. Так ты будешь знать, что у меня есть. Тебе нужны мои заметки по «Кандейс». Материалы по Стоуну и ООН. Все дело. Тебе надо поговорить со мной лично, иначе ты не сможешь быть уверен, что получил все.

«Говорить» вместо «пытать», «бить» или «жечь».

Пауза.

— Продолжай.

— Мне нужно, чтобы ты дал слово, что больше не тронешь Микки. И что, если я возьму тебя, твоя команда отпустит нас обоих. Все отправятся по домам — кроме тебя.

— И ты мне поверишь?

«Убеди его, что придешь».

— Это дело чести, — отвечает Воорт, надеясь, что Антония была права и что он обращается к некоему идиотскому личному кодексу Бока, некоему обманчивому образу, который этот человек создал сам для себя. Если так, то это, возможно, на время защитит Микки. Особенно если Бок ничем не рискует. Воорт не раз видел, как это срабатывало с бандитами, наемными убийцами, педофилами. У большинства людей, даже психопатов, есть некий кодекс, которого они придерживаются. Когда делаешь такие вещи, самообманываться просто необходимо.

— Хорошо, — соглашается Бок. Даже если сам он лжет, то с большей готовностью поверит, что Воорт говорит правду.

«Господи, прости мне то, что я намерен сделать».

— Мне нужно два часа, чтобы собрать материалы, — говорит Воорт.

— Полтора.

— Где мы встретимся?

Бок хмыкает.

— Я позвоню тебе и скажу, куда идти. И, Воорт? Если мы увидим, что ты не один, или услышим от источника в управлении…

— Мы это уже обговорили.

— Даже вертолет дорожной службы, туристический автобус, молоковоз, женщина с коляской. Мы исчезнем.

— Я сказал, это дело чести.

Такси минует мост Трайборо и выезжает на автостраду ФДР в южном направлении, к пристани Стоуна, офицерам ФБР и тысячам полицейским, которых — Воорт знает — он не может позвать.

— Мои парни останутся у тебя на хвосте, — говорит Бок.

— Если смогут удержаться, то конечно, — отвечает Воорт. — Почему бы просто не сказать мне, в какой они машине? Тогда я приторможу, если они отстанут.

Разговор закончен. Его трясет от ярости. Пока что он согласился на двойной смертный приговор — для себя и для Микки.

— Ты что, правда встретишься с этим человеком?

Камилла сжимает его руку, возвращая Воорта в такси. Она выглядит маленькой и испуганной, голубые глаза посветлели, словно Воорт, Бок, размышления, крушение иллюзий вытянули из нее все природные силы.

— Воорт, это те люди, которые напали на тебя?

— Да.

— Это я виновата. Я рассердилась и перестала соображать. Ты велел мне не приезжать.

Воорт массирует ей спину. Холодно. Три окутанные туманом полосы движения отделяют их от реки Гарлем. Совсем недалеко то место, где они нашли утопленника. Неужели это было меньше двух недель назад?

— Ты не виновата, — отвечает он. — Я солгал тебе. Ты предупреждала меня, что произойдет, что ты сделаешь.

— Что сказал Микки?

В мозгу Воорта все еще звучат ужасные вопли. Он всегда будет слышать их.

— А, ты же знаешь Микки. Он шутил. Сказал покупать «Тексако». Он не может не думать о рынке. Клоун.

Воорт лезет в карман, достает значок. Теперь это просто игрушка. Он утратил волшебную силу. Трудно представить, что когда-то он верил, будто значок способен открыть запертые двери, изменить волю власть имущих. Всю жизнь казалось, что значок наделен силой. Теперь это просто кусок металла, украшение.

«Папа, надеюсь, я поступаю правильно».

И кажется, слышит ответ: «Я тоже на это надеюсь».

Воорт называет таксисту свой адрес. Люди Бока ожидают, что он отправится туда в первую очередь. Ощущение, словно секундная стрелка на часах, вращаясь, сквозь металл и шестеренки, царапает кожу на запястье, сдирает плоть и достает до кости.

— Что ты скажешь Сил? — спрашивает Камилла. Она говорит о жене Микки, хирурге, которая сейчас, вероятно, в больнице «Маунт Синай».

— Камилла, люди, захватившие Микки, убили по крайней мере полдюжины человек. У них есть источники в управлении. Они узнают, если начнется какая-то суета. Даже просто разговор о Микки между неправильными людьми — и они убьют его и сбегут. С этими ребятами всеобщая тревога не сработает.

— Ты хочешь сказать, что ничего не скажешь Сил? — Камилла ошеломлена. Она ставит себя на место жены Микки.

— Я не могу запретить тебе рассказать ей. Но если она возьмет и позвонит не тому человеку, Микки просто никогда не найдут. Он исчезнет.

«И, готов спорить, Стоун тоже».

— Но ведь решать должна Сил? Не ты?

— Нет, решать должен Микки, а он, мне кажется, доверился бы мне. У меня больше шансов.

— Тебе так кажется.

— Иногда ничего лучше нет.

— И ты хочешь, чтобы я тоже ничего ей не рассказывала.

— Я хотел, чтобы ты не приезжала, — отвечает Воорт.

— Похоже, последнее время ты скрываешь массу вещей от массы людей. Кто ты? — Глаза Камиллы широко открыты, она смотрит пристально, как на незнакомца.

«До звонка Бока осталось восемьдесят минут».

— Представь себе, Камилла. Захвачены заложники, и тут появляется Азиз. — Воорт говорит о комиссаре. — Если мы рассказываем ему, дело уходит у нас из рук, но отвечаем за все по-прежнему мы.

— Кто такая Тина Тадессе?

Такси уже съехало с автострады ФДР и движется через город по Четырнадцатой улице. Скоро они будут у дома Воорта.

— Тина Тадессе, — повторяет она.

Воорт потрясен. Он не представляет, откуда Камилла узнала или что именно она знает, но вопрос очень серьезный. Дело не в ревности. Ревность придет позже, если он уцелеет. Но от его ответа зависит, поддержит ли его Камилла. Это вопрос доверия и верности — и того, что будет чувствовать Камилла, если она согласится, а все сорвется. Его бросает в жар.

— Это помощник судмедэксперта по этому делу.

Воорт смотрит ей в глаза. Они оба понимают, что подробные объяснения отнимают время у Микки. Сейчас его лицо должно выражать абсолютную веру в Камиллу, а еще решительность, ложную уверенность и напор. Это определит ее выбор.

— Что я должна сделать? — спрашивает она, когда такси останавливается у дома.

— Поезжай к Грегу. — Воорт выходит из машины и наклоняется к двери, краем глаза замечая, как какая-то красная машина — с полным приводом — останавливается недалеко от дома. — Не ходи к себе. Ночуй сегодня у Грега.

— Будь на связи, — просит Камилла.

— Постараюсь, но если не смогу, никуда не ходи.

— Могу я помочь? — Камилле отчаянно хочется сделать хоть что-то. Тина Тадессе и для нее отходит на задний план.

— Зайди в Интернет. Продолжай заниматься Стоуном. Попробуй найти что-нибудь о Леоне Боке. — Воорт диктует по буквам. — Мне кажется, он был миротворцем ООН. Они должны хранить списки. Я не знаю, откуда он. Сейчас он наемник. Проверь базы данных по преступникам. И армию США — на случай, если он отсюда.

Что-то раскалывается в душе. Или это он сам раскалывается и из осколков появляется другой Воорт? Даже Камилла кажется частью другой жизни.

— Что произошло с лодкой? — спрашивает кузен Грег, когда Воорт звонит ему.

— Потом расскажу. Просто присмотри, чтобы Камилла осталась у тебя. Ладно?

Такси увозит ее, и Воорт бросается в дом. Для разнообразия, никого из родственников дома нет, и, возможно, так и было с тех пор, как семья проголосовала за то, чтобы он бросил это дело. Глаза старых копов с портретов на стенах, кажется, следят за ним с немым укором. В кабинете он кладет в портфель пустые папки. И диктофон.

Воорт выходит из дома и заходит в гараж с улицы, чтобы люди Бока видели портфель. Выехав в центр на «ягуаре», он едет достаточно медленно, чтобы «форанер» не потерял его из виду.

«Пятьдесят шесть минут до звонка Бока».

Следующая остановка — Полис-плаза, 1. Воорт оставляет «ягуар» на стоянке, включив мигалку. Он проходит через турникет в вестибюль и поднимается на лифте с полицейскими и детективами, мысленно спрашивая: «Неужели кто-то из вас работает на Стоуна?» Во всем здании чувствуется напряжение. Так всегда бывает во время угрозы теракта.

Добравшись до своего кабинета, Воорт быстро запирает табельный «зиг» в столе и запихивает в портфель запасной проблесковый маячок с надписью «Полиция». Потом идет к лейтенанту Сантини. Тот у себя в кабинете — втыкает булавки в карту Манхэттена, отмечая места, где «поработал» серийный насильник. Если Сантини вернулся к нормальным обязанностям, значит, начальство, похоже, подозревает, что тревога ложная.

«Сукин сын. Неужели эту тревогу устроил Бок?»

Сантини — толковый, проницательный специалист, бывший чемпион колледжа по борьбе. Одевается в стильные костюмы «Хьюго Босс».

— Я думал, ты в отпуске, — улыбается он.

— Я вернулся.

— Хорошо. У меня не хватает людей.

— Лейтенант, я тут подумал… Я пришел, чтобы уволиться.

Сантини ошеломлен. Он уважает Воорта, знает историю его семьи и преданность полицейской работе. Лично они познакомились в прошлом году во время дела Ная, когда Сантини еще не был лейтенантом, а Воорт отчаянно старался удержаться на работе, а не бросить ее.

— Что случилось? — Сантини садится и указывает Воорту на свободные стулья, но Воорт предпочитает стоять. — Скажи мне, — тихо говорит Сантини. — Такие, как ты, не уходят просто так.

— Я ценю твое участие, но это личное.

— Собираешься уволиться? — переспрашивает Сантини, словно не веря своим ушам.

— Не собираюсь. Просто ухожу. Сейчас.

Воорт берет листок и ручку и быстро пишет. Ставит дату. Это уведомление об отставке, вступает в силу немедленно.

— Урезайте зарплату и пенсию, — продолжает он. — Я не буду оспаривать. Мне от управления больше ничего не нужно.

Но Сантини не сдается — во всяком случае, сразу. Он встает и выходит из-за стола. Присаживается на краешек. Склоняет голову набок и складывает руки на груди, пристально глядя Воорту в глаза.

— Из разговора с шефом у меня сложилось впечатление, что у тебя какие-то проблемы. Она не объясняла. Просто что-то такое в ее тоне.

Воорту надо уйти отсюда до того, как люди Бока что-то заподозрят.

— Не усложняй, — отрезает он. — Тебе просто нравится моя семья, лейтенант. Они тоже не верят, что я могу уйти. А мне тут все обрыдло до тошноты. Это не тебя должны были повысить. А меня.

Пауза.

— Хорошо. — В голосе Сантини ни следа гнева. — Я принимаю твою отставку, вступающую в силу немедленно.

— Я должен что-то подписать? Официально?

— Сойдет и то, что ты мне дал, — сухо говорит Сантини. — Но если хочешь, чтобы я придержал это, пока ты подумаешь еще раз…

— Нет.

— Ты уже что-то другое нашел?

Воорт открывает дверь из кабинета Сантини. В коридоре множество детективов.

— Я увольняюсь! — объявляет он громко, при свидетелях.

Все поднимают головы.

Воорт направляется к выходу.

— Оставь удостоверение и пистолет, — напоминает Сантини.

— Они в моем столе. — Личный «зиг» Воорта в кобуре за спиной, удостоверение он оставил себе. — Сам возьмешь — для разнообразия, — бросает он Сантини.

Он спускается в вестибюль, но выходит через заднюю дверь, оставив «ягуар» у центрального входа, в поле зрения подчиненных Бока. Обойдя бетонные заграждения и неизменную патрульную машину, Воорт машет такси. Дает водителю — с виду настоящему хиппи — адрес в Ист-Виллидж в Южном Манхэттене и добавляет:

— Поторопись — и получишь еще двадцатку.

— В таком тумане, если торопиться, никуда не приедешь.

Теперь Воорт достает мобильник, звонит в гараж на Тринадцатой возле Первой, где обычно держит «ягуар», зовет хозяина и объясняет, что нужно сделать. Потом звонит в офис Стоуна и спрашивает у секретарши мисс Сноб, можно ли поговорить со Стоуном. Представляется соседом Стоуна по кондоминиуму.

— Тед меня в общем-то не знает, но я собираю мнения соседей по важному вопросу. Красить вестибюль оливковой или желтовато-коричневой краской.

— Мистер Стоун на совещании, — отвечает секретарша мисс Сноб.

— Я перезвоню попозже.

«Значит, ты на месте».

Такси высаживает его недалеко от «Ремонта иномарок» Казоффа. Там Воорт объясняет Казоффу Украинцу, что его «ягуар» сейчас на севере штата — сломался, — и предлагает две хрустящие сотенные купюры за «подменную» машину. Полицейскую «вольво» скоро начнут искать.

— Привозите «ягуар» на техосмотр, когда получите обратно, — предлагает Казофф, отмахиваясь от наличных. — И возьмите «субару».

Через десять минут Воорт уже в лифте в «У-Тан-плаза», где находится офис Стоуна. Сердце громко колотится в груди.

Бывший коп Воорт заходит в приемную Стоуна — мимо привратника, мимо удивленного человека в сером костюме в тонкую полоску и очках в черепаховой оправе. По коридору к угловому кабинету с картинами британских мастеров и дальше — под эхо бесполезных протестов секретарши мисс Сноб за спиной — в святая святых Стоуна. Юрист резко отворачивается от окна, сквозь которое пристально смотрел на невидимые в тумане Адские Врата.

— Вы арестованы, — объявляет Воорт, приближаясь к Стоуну с наручниками в руках. Главное, не давать Стоуну опомниться. — За убийство Кевина Макгриви и убийство Бада Макгриви.

— Я хочу увидеть ордер.

— Да пошел ты, придурок! — Воорт намеренно позволяет юристу увидеть неприкрытую ярость, свои истинные чувства.

И вот оно! В глазах — всего на долю секунды — не просто страх, но понимание. Стоун точно знает, о чем идет речь.

Воорт грубо разворачивает его, прижимает к столу и защелкивает наручники, под гневное кудахтанье секретарши мисс Сноб.

«Теперь ты не сможешь позвонить Боку».

Резко обернувшись, Стоун с ужасом вглядывается в лицо Воорта. Голос Фрэнка Хеффнера раздается из уст другого человека.

— Верно, — говорит Воорт. — Я вернулся.

Телефон Воорта начинает звонить. Вероятно, это Бок. Да, время пришло.

— Я хочу позвонить своему адвокату, — требует Стоун.

— Ах, всегда лучше защищаться самому, — отвечает Воорт. — Кому нужны юристы?

— Я требую… — Но Стоун приходит в себя слишком поздно.

Воорт нарочно толкает Стоуна. Наслаждаясь его беспомощностью, но при этом надеясь, что Стоун поймет, что коп совершает грубые ошибки при аресте, нарушает его гражданские права. Это означает, что позже судья отведет все обвинения. Если Стоун это поймет, его легче будет вывести. Это собьет его с толку.

— Здесь не нацистская Германия, — протестует Стоун.

— Зиг хайль, — откликается Воорт.

— Я слышала. И все записываю, — говорит мисс Сноб. И шефу: — Не беспокойтесь, мистер Стоун.

Воорт подталкивает Стоуна к двери. Прикладывает его о косяк. При свидетелях.

— Таким свиньям не требуется разъяснение прав, — бросает Воорт.

Когда Воорт ведет Стоуна по коридору к лифту, уборщики шарахаются с дороги.

— Вы потеряете работу. — Стоун пытается сохранить достоинство, но это трудно, когда тебя размазывают о стену.

«Как далеко нужно зайти, чтобы зайти слишком далеко? — размышляет Воорт. — Или, выходя за рамки, я просто совершаю большой круг, по которому смогу вернуться к нормальности, если только хватит храбрости или глупости продолжать путь в том же направлении? Может быть, зайти слишком далеко невозможно, можно только пойти не туда».

Воорт понимает, что случившееся на автозаправке изменило его, и только теперь он в состоянии оценить эти перемены. Воорт толкает юриста через мраморный вестибюль «У-Тан-плаза» — царство экономического прогресса и политической законности. И чувствует себя странно свободным.

В сущности, теперь, получив хотя бы немного контроля, он понимает, что все это почти забавно. Он живет в обществе, в котором сексуальное унижение считается вполне законным развлечением. В фильмах и книгах женщин регулярно раздевают и насилуют, с них сдирают кожу, им рубят головы. «Бок даже не пошел со мной до конца. А посмотрите на результат».

Стоун хмурится, замечая, что Воорт хочет посадить его в старую «субару», а не в полицейскую машину. Это кажется ему неправильным.

— Я требую, чтобы мне дали позвонить, — заявляет он, когда Воорт, сложив переднее сиденье, заталкивает его назад.

Воорт достает вторую пару наручников. Дергает Стоуна за закованные запястья, чтобы тот сел лицом к окну. Второй парой наручников прикрепляет первую пару к ручке двери. Стекла подняты, машина трехдверная, поэтому выбраться Стоун мог бы только через переднюю дверь.

— Что это за машина? — спрашивает Стоун. — Здесь даже нет ни антенны, ни полицейского радио. Где мигалка?

Воорт ждет, чтобы пешеходы перестали обращать на них внимание. Потом наклоняется совсем близко к Стоуну — настолько, что чувствует, кроме запаха пота, исходящий от костюма запах химчистки.

— Где мой напарник? — задает вопрос Воорт.

Лицо Стоуна меняется, словно отражая меняющиеся мысли. Мгновения назад он думал о поездке в тюрьму. О звонке адвокату. О некоей удобоваримой сумме, которую можно предложить в качестве залога.

Возможно, и о быстром, тайном отъезде в аэропорт.

В душе Воорта будто что-то щелкает. Руки двигаются словно сами по себе. Кулак бьет Стоуна чуть ниже грудной клетки. Воорт вкладывает в удар всю свою ярость, всю свою силу. Стоун коротко вскрикивает. Со стоном наклоняется к Воорту. На глазах слезы. Изо рта сочится слюна.

— Не дергайся, и с тобой все будет в порядке, — говорит Воорт.

— О Боже! — хрипит Стоун. — За что?

Воорт никогда не бил подозреваемых — если его не провоцировали физически, — и от прилива адреналина чувствует и тошноту, и возбуждение. В ушах стоит рев, словно какофония города — вся его неистовая энергия — нашла новый источник ярости и пищи, словно заманила еще одну душу шагнуть за край, вниз, вниз, по глубочайшим туннелям, в черную, терпеливую землю.

Воорт вжимает «зиг» Стоуну в бок, так что тот отшатывается, стиснув зубы и тяжело дыша.

— Дай мне любой повод. Вообще любой. И радуйся, что мне еще нужен предлог.

По улице проезжает нормальная патрульная машина, полицейские смотрят в окна, осматривая улицу и здание, лениво скользя взглядами по двум спокойно беседующим мужчинам в «субару» на обочине. Когда Стоун отводит от них глаза, машина сворачивает за угол, и ее выхлопные газы растворяются в сером тумане.

— Леон Бок, — произносит Воорт.

— Что? Что вы сказали? Что это за имя?

Воорт чувствует запах аммиака и пота. Густой, тяжелый запах, к которому добавляется еще и терпкость одеколона.

Телефон снова жужжит. Как шершень. А жалит еще хуже.

Воорт пересаживается вперед и запускает двигатель. Машина трогается с места. Они едут на запад, прочь от Полис-плаза, 1.

— Ради тебя самого будем надеяться, что Бок и впрямь так верен тебе, как говорят, — произносит Воорт.

Стоун молчит. Похоже, все его сознательные усилия сосредоточены на том, чтобы просто дышать.

Но потом он понимает, что отрицать не просто бессмысленно. Сейчас это даже, пожалуй, не в его интересах. Стоун шепчет сквозь боль:

— Он-то верен, но мне это обойдется дороже.

Воорт делает вдох и берет надрывающийся телефон.

— Где ты? — сердито спрашивает Бок.

— Меняю предмет сделки.

Глава 16

Мальчик узнает о снайпере, сидя в кресле парикмахера, но в салоне «Лучшие стрижки» настолько шумно, что звук выстрела, пусть даже и за три квартала, не услышать. Май месяц, суббота. Восьмилетний Конрад с папой проехали подземкой до Проспект-Хайтс и зашли быстренько постричься, прежде чем отправиться на обед к дяде Виму.

Конрад предвкушает, как будет играть в мяч с любимыми кузенами. Грег. Спрус. Марк.

Ему неловко слушать, как приятно пахнущая латиноамериканка охает и ахает над его густыми волосами, проводя электрической машинкой вверх по загривку.

— Моя сестра работает на Эй-би-си. Занимается подбором актеров, — говорит она. — Попроси папу сводить тебя на пробы. Какой красивый мальчик!

Голос Майкла Джексона несется из динамиков под потолком, другие мальчики ждут своей очереди, рассматривая номера журнала «Спортс иллюстрейтед». Конрад чувствует странное возбуждение от мягкого прикосновения груди к плечу, но слегка отвлекается на папу: в зеркале видно, как на улице Билл увлеченно разговаривает с любителем бега в спортивных трусах.

Что-то там не так, понимает вдруг Конрад. Бегун выглядит расстроенным, говорит быстро, тычет пальцем на запад, в сторону квартала Вима. Папин расслабленный «субботний» вид сменился «позой копа»: плечи расправлены, шея вытянута вперед, тело подобралось. Он наклоняется к человеку в штатском.

— Поверни голову, — просит парикмахерша.

Но мальчик замечает, что что-то не так. Это обычная часть жизни детектива. Он знаком с внезапными критическими ситуациями не хуже, чем со школьными пожарными учениями, и рука уже сама двигается, чтобы сбросить парикмахерскую накидку; папа заходит в салон и просит сына поторопиться.

— Я еще не закончила, — возражает мастер.

— Сдачу оставьте себе, — отвечает Билл.

— Мы — копы! — гордо объявляет мальчик, выходя из салона. Последнее, что он успевает заметить, — это тревога на лицах других родителей и зависть в глазах мальчиков. В душе Конрада поднимается волна снисходительности к этим людям.

— Какой-то человек засел с винтовкой на крыше в двух кварталах отсюда, — говорит папа.

Конрад думает, что когда-нибудь, как папа, он тоже будет бежать к месту опасности, когда простые граждане побегут прочь. Он будет узнавать важную информацию — связанную со спасением жизни — раньше всех остальных.

— Там уже двое, но им нужна помощь, — продолжает папа, сжимая руку сына.

На бегу Конрад представляет себе особняк, слабый блеск ствола винтовки, выглядывающего над крышей, — совсем как в новостях, когда на прошлой неделе по Пятому каналу показывали снайпера. Он вспоминает патрульные машины, перекрывающие улицы, и лейтенанта Бозняка — папиного партнера по покеру — с мегафоном в руках.

— Папа, с дядей Вимом все в порядке?

— Держись позади меня. Если я оставлю тебя где-то — ни шагу с места.

Маленькие ноги несут Конрада мимо медленно двигающихся, ни о чем не подозревающих гражданских. Мамаши с колясками. Парочки, гуляющие под ручку. Его собственное возбуждение растет обратно пропорционально их спокойствию. В свои восемь лет он уже узнал, что у города бывает два ритма: скорость копа и скорость гражданского. Копы прыгают с места на место, как десантники из «Звездного пути». Остальная Вселенная вращается с обычной скоростью, но, подобно капитану Пикару, копы скользят по гиперпространству, чтобы защитить гражданских от беды. Иногда, когда мальчику случалось ездить на патрульных машинах, он даже представлял себя членом команды звездолета «Энтерпрайс».

Теперь Конрад с отцом бегут по Гил-Ходжс-плейс в сторону Девятнадцатой — в том квартале живет Вим. Но вместо того чтобы повернуть за угол, папа останавливается и прижимает Конрада к стене кирпичного дома.

Билл опускается на колени и стискивает плечи мальчика.

— Успокойся, сын.

И только когда возбуждение спадает, Конрад понимает, что не слышал ни выстрелов, ни сирен, ни даже мегафонов. Из-за угла появляется человек с собакой. Терьер радостно виляет хвостом, тычется носом в ноги Конрада.

— Ну? — спрашивает папа.

Логика рассуждений приходит на смену возбуждению, и Конрад чувствует себя идиотом. Щеки вспыхивают.

— Не было никакого человека с винтовкой. Это урок, да, папа?

Он очень не любит заваливать тесты.

А еще ему приходит в голову, что, с того момента как они вышли из салона, он очень боялся. Хотя и не понимал этого.

— Что надо было спросить, прежде чем бежать за угол? — спрашивает у разочарованного мальчика папа.

— Где был снайпер? — Конрад понимает, что стрелок мог быть где угодно, даже целиться из-за угла, за который они собирались свернуть.

— Что еще, дружок?

— Какая у него винтовка?

— Почему это важно?

— Но ты — мой отец! — выпаливает Конрад. Он имеет в виду, что даже не подумал спросить, потому что доверяет Биллу. Билл никогда не причинит ему вреда. Все отцы, уверен мальчик, обладают силой защитить сыновей от бед.

«Ответ любящего сына, и очень для меня приятный, — говорит взгляд папы. — Но неправильный». Билл треплет Конрада по недостриженным волосам.

— Когда-нибудь, если ты станешь полицейским, начальник пошлет тебя навстречу опасности. Выполняй приказ, но сначала собери как можно больше информации. Знания стоят десяти копов с пистолетами.

— Прости.

— Ты умница, — говорит папа. — Самый умный мальчик из всех, кого я знаю, и я говорю это не потому, что ты мой сын. Нет ничего страшного в том, чтобы плохо ответить урок. Провалишься на уроке — зато не провалишься в жизни. Не сердись на меня, ладно?

И теперь, больше двадцати лет спустя, если случаются чрезвычайные происшествия, Воорт часто вспоминает именно эту сцену, хотя потом изучал все это в академии. Но мальчики лучше помнят те уроки, что преподали им отцы.

— Сколько человек будет с Боком? — спрашивает он Теда Стоуна.

— Куда мы едем? — вместо ответа спрашивает Стоун с заднего сиденья. Он по-прежнему прикован. Воорт едет по нижнему ярусу моста Джорджа Вашингтона.

— Как они будут вооружены? — спрашивает Воорт.

— Лучше, чем ты.

Они проезжают знак: «ВЫЕЗД ИЗ НЬЮ-ЙОРКА. ВЪЕЗД В НЬЮ-ДЖЕРСИ».

Туман, кажется, сгустившийся еще больше, вызывает у Воорта ложное ощущение безопасности. Они проезжают мимо армейского «хаммера» — блок-пост в новой зоне разворота для служебных машин на мосту.

В зеркале заднего вида видно, что взгляд Стоуна остается спокойным, твердым. Он полагает — и, по крайней мере на данный момент, правильно, — что, пока Воорт за рулем, его никто не тронет.

— Отпусти меня, — говорит юрист. — Ты что, не понимаешь, что если нас остановят, то арестуют тебя, а не меня? Ты только что пересек границу штата.

— Ты не ответил, Тед.

Дыхание Стоуна слегка затруднено, словно он еще не пришел в себя от удара Воорта.

— У тебя, похоже, серьезный стресс, — продолжает он. — Даже если то, что ты напридумывал, верно, все, что бы я сейчас ни сказал тебе, не будет принято судом. Любой судья отвергнет это.

— Ты имеешь в виду, потому что я наделал ошибок при аресте?

— Это вовсе не арест. Это просто-напросто похищение.

— Тогда почему бы тебе не рассказать мне все, раз я не смогу этим воспользоваться? — возражает Воорт.

Стоун смотрит в окно, словно утратив интерес к разговору.

Он похож на терпеливого родителя, ожидающего, когда капризный ребенок передумает.

— Знаешь, что сказал мне однажды старый охранник из Синг-Синга? — спрашивает Воорт, сворачивая на север по Пэлисейдс-паркуэй. — «Не угрожай, если не можешь выполнить угрозу. Иначе заключенные перестанут тебя уважать».

Стоун морщится, когда они наезжают на выбоину.

Воорт продолжает:

— Поэтому, хотя сейчас я действительно не собираюсь останавливаться, когда мы наконец остановимся, я тебя изобью, если ты не ответишь. А если ты потом передумаешь и решишь ответить, я все равно изобью тебя, потому что уже пригрозил. Руки у меня связаны.

— Я не знаю, сколько у него людей, — говорит Стоун.

— Ты не даешь мне закончить. Если ты соврешь и я это узнаю, будет еще хуже. Но я вижу, ты решил не отвечать. Я просто включу радио. Любишь джаз? Мне надоело говорить с самим собой.

Стоун пытается стряхнуть капельку пота со лба. Но для этого нужна свободная рука.

— У Бока два человека на лодке, — бормочет он.

— Я спрашиваю не только о лодке.

— И пара человек где-то еще, для подстраховки. По крайней мере я за них заплатил.

— Значит, всего пятеро.

— Я не знаю наверняка, что их пятеро. По меньшей мере пятеро. Один против пяти. — При мысли о таком преимуществе Стоун явно оживляется.

— По меньшей мере пятеро, — кивает Воорт.

— Поэтому отпусти меня.

— А что тогда будет с Микки?

— Я говорю не о Микки. — Стоун ощущает прилив сил. Решив, что нашел слабое место противника, он превращается — даже со скованными руками — в ведущего переговоры юриста. — Я говорю о тебе. За тобой никого нет. Ты не можешь даже позвать на помощь. Ты сам теперь преступник. Я не нарушал законов.

— Тогда мне лучше не звать на помощь, — соглашается Воорт.

— Их тренировали, — предупреждает Стоун.

— Ага! Тренировали для чего?

Стоун крепко сжимает губы, раздосадованный, что сам выдал информацию. Но ошибка допущена, и теперь придется говорить дальше.

— Они специалисты.

— Специалисты.

— Военные. Спецоперации. Не знаю, откуда Леон их взял. Тебе не выстоять против этих людей. Останови машину. Выпусти меня. Я сумею вернуться назад. И обещаю, никакого возмездия не будет.

— Ну-у, если ты обещаешь, — тянет Воорт. — Такому парню, как ты, можно верить.

— Чего ты хочешь? Денег?

— Скажи мне, что было на «Кандейс», когда она пошла ко дну.

Стоун смотрит в окно, на запад, словно предлагая Воорту все огромное пространство континента в качестве безопасной гавани. «Уезжай в Иллинойс, Монтану, Арканзас, Неваду, — словно говорит он. — Выбери новый дом, новый штат. Жизнь, существование, безопасность».

— Ты псих, — чуть слышно бормочет Стоун.

— Держу пари, это звонит Леон. Минута в минуту. — Воорт поднимает жужжащий мобильник. — Тед? Болтать по телефону во время вождения противозаконно. Надеюсь, ты меня не выдашь. Привет, Леон.

Хотя Воорт слышал этот голос всего два раза и в нем отсутствуют человеческие эмоции, сейчас кажется, что Бок говорит еще более холодно, зло. Или Воорту только мерещится? Он рисует в воображении безликого человека в машине на берегу океана — на другом конце города, там, куда Воорт послал его. Потом добавляет еще четверых, втиснувшихся в машину Бока.

Но больше этот голос Воорта не пугает.

— Я на Кони-Айленде, — говорит Бок. — Где тебя носит?

— Я передумал. Возвращайся на Манхэттен. Поедешь по Уэст-Сайдскому шоссе к мосту Джорджа Вашингтона. Позвонишь, когда будешь подъезжать.

— Я начинаю терять терпение, — произносит Бок.

— Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, — отвечает Воорт.

Он съезжает на дорогу, ведущую в пригородный поселок Уэйн-Хиллз. «Городок, одурачивший британцев» — гласит вывеска. Воорт знает, что двести лет назад здешние колонисты указали британской армии неверное направление, когда «красные мундиры» гонялись за Вашингтоном. «Вашингтон пошел вон туда». И тому подобное.

— Да хватит уже, Леон. Я всего лишь скромный коп. Держу пари, ты-то не один, верно? Мне надо подготовиться к встрече с тобой, иначе у меня не будет ни единого шанса. Ни мне, ни Микки не спастись, если мы встретимся на пляже.

Бок молчит, хоть и неохотно, но соглашаясь с такой логикой.

На светофоре Воорт сворачивает с трассы, а потом делает левый поворот возле бензозаправки «Шелл». Теперь он в жилом районе.

— Больше никаких изменений, — говорит он. — Мне просто нужно время, чтобы придумать безопасное место, чтобы вернуть тебе клиента. Мы с тобой в разных весовых категориях, Леон. Я не умею вытаскивать идеи из шляпы.

Он въезжает на тенистую улицу; в тумане смутно виднеются одноэтажные домики.

— Я тебя предупреждал, Воорт… если мы увидим полицию…

— Полицию? — переспрашивает Воорт, изображая потрясение. — Не думаю, что ты знаком с законами нашей страны. Поверь, ни тебе, ни мне полиция не нужна.

Он снижает скорость, проезжая мимо черного «одиссея», припаркованного на заросшей травой обочине перед стоящим в стороне от дороги одноэтажным домиком. Когда «субару» сворачивает на подъездную дорожку, водитель «одиссея» с удивлением узнает Воорта.

— Перезвони мне, когда доберешься до моста, — заканчивает Воорт и нажимает отбой. Он въезжает в открытый гараж и выключает двигатель. Мотор стучит, остывая.

Кузены Берт и Нильс Воорт, работающие в прежнем участке Вима, уже вышли из «Одиссея» и быстро идут к «субару» с оружием в руках. Их дело — защищать дядю. Они узнали кузена, но заметили и человека на заднем сиденье.

Воорт выходит из машины и тыкает пальцем в Стоуна:

— Это друг.

Кузены останавливаются, и Нильс что-то говорит Берту, но Воорт их не слышит. Ни один из них не заговаривает с Воортом и не проявляет радости. В последний раз он видел обоих полтора месяца назад, на дне рождения Брейна. Кузены уходят обратно в фургон.

«Так вот как будет впредь, если это «впредь» вообще будет».

— Мне надо в уборную, — подает голос из машины Стоун, возможно, полагая, что Воорт планирует держать его в этом доме.

— Это дом моего дяди. А эти люди — мои кузены.

Глаза Стоуна широко открываются.

— Бок угрожал изнасиловать их детей…

Стоун ничего не может поделать. С его губ срывается стон. Он не знает, что семья отказалась от Воорта, и, несомненно, очень боится.

— По-прежнему хочешь войти? — спрашивает Воорт. — Мы пробудем здесь до пяти.

«Я даже не уверен, что меня впустят».

Стоун отворачивается и смотрит на полки с краской и садовым оборудованием. Они слишком далеко — не достать.

— Кстати, я не забыл, что ты не ответил на мой вопрос, — добавляет Воорт. — Ну, помнишь. Насчет «Кандейс».

Он проходит по короткому коридору. «Эх, Вим!» Почти все вышедшие в отставку копы предпочли бы перебраться во Флориду или Аризону. И только Вим переехал в Джерси. Дядя Воорта любит музеи и концерты. Его дети по-прежнему живут в Бруклине. Вим остался бы в Нью-Йорке, даже если бы город был заражен радиацией. И конечно, ни за что бы не уехал, пока он член семейного совета, хранитель ключей от церкви.

«Вим, ты поддержал меня на собрании. Поддержи и сейчас».

— Рад видеть тебя, племянник, — угрюмо говорит дядя, открывая дверь раньше, чем Воорт успевает постучать. Как и прочие Воорты, он, вероятно, все время следит за подъездами к дому.

На нем шлепанцы и светло-серый — подходящий по цвету к густым волосам — шерстяной кардиган, который согревает его под гудящим кондиционером. В свои семьдесят четыре года это все еще крупный и энергичный мужчина, хотя несколько лет назад ему пришлось завести очки. Другие дяди называют Вима Человек-Печь. Температура его тела схожа с темпераментом. Раскаляется слишком быстро.

Воорт сам удивлен силой своей реакции на простое приветствие Вима. Подавляет переполняющие его эмоции.

— Кто там в машине? — спрашивает Вим, подозрительно глядя через плечо Воорта. — Это не твоя машина.

— Друг.

— А почему он на заднем сиденье? Почему не на переднем?

— Болит нога, нужно вытянуть.

— Не слушай его! — раздается знакомый резкий голос из гостиной за спиной Вима. — Ему что-то надо, иначе бы он не приехал.

«Черт, — думает Воорт. — Это Спрус. Из всех возможных гостей — именно она». Шансы на получение помощи стремительно тают.

Но Вим быстро поворачивается к ней. Похоже, он сердит на Спрус.

— Теперь ты будешь указывать мне, с кем разговаривать?

Надежда в душе Воорта немного оживает; похоже, эти двое спорили — и, возможно, о нем.

Вим открывает дверь шире, отступает, пропуская Воорта. Дом скромный: деревянные панели, ковровое покрытие, уютная мягкая мебель. Спрус движется по маленькой гостиной навстречу кузену, как ракета с боеголовкой, заряженной враждебностью. Джинсы «Гэп» и приталенный пиджак подчеркивают прекрасную фигуру и стройные ноги. Белая футболка заправлена в джинсы, а значит, «смит-и-вессон» скорее всего заткнут за спиной. Либо у Вима сегодня трое охранников, либо у Спрус есть сопровождающий.

В эти дни взрослые Воорты передвигаются парами, осторожничают. Неудивительно, что она в бешенстве.

— Почему ты не привел своего друга в дом, Конрад? — спрашивает Вим.

— Я ненадолго.

— Предупредить твоих кузенов у дома?

Воорт вздыхает:

— Может быть, позже. Никто не знает, что мы здесь.

— А я тебя предупреждала, — говорит Спрус.

— Да-да, я помню.

— Он разрушает все, — не отстает Спрус. — Из-за тебя все перессорились. — Она наконец обращается прямо к Воорту.

— Племянник, пойдем в заднюю комнату. Минутку, Спрус. — Вим поднимает указательный палец. — Когда я в последний раз заглядывал в Конституцию, там провозглашалась свобода слова. Или тебе и это не по вкусу?

— Мы же проголосовали за то, чтобы не помогать ему! Его планы рушатся на глазах, как я и предсказывала. Дядя, мы голосовали!

При слове «мы» Вима явственно передергивает. Как ни странно, понимает Воорт, враждебность Спрус ему на руку.

Кузина вклинивается между ними. Она меньше, чем оба мужчины, но от ярости кажется выше ростом. В комнате в первую очередь бросается в глаза телевизор размером с экран в небольшом кинотеатре, фарфоровые и хрустальные безделушки на полках. Масса хрупкого стекла.

— Я отправила детей к тете в Чикаго. Тереза пропустила последний тест в Хантер-колледж. Я не могу даже держать дочерей дома.

— Прости, — бормочет Воорт.

— Тебе плевать, кого ты втянул в это. — В голосе Спрус горечь.

— Смотри телевизор, — терпеливо говорит ей Вим. — У нас больше ста каналов, хотя ничего хорошего ни по одному из них не показывают. Разве можно вынести «Шоу Джеки Глисона»?

Бок скоро позвонит, но Вима торопить нельзя. Конрад идет за прихрамывающим дядюшкой по короткому коридору в кабинет (он же оружейная), где пахнет трубочным табаком и кожей. Оружие выстроилось на полках и в запертых витринах. Запыленное стекло, полированное красное дерево, свет отражается от всех поверхностей, словно от новых ботинок патрульного. Вим садится во вращающееся кресло. Воорт падает на кушетку, на которой провел много часов, когда жил у Вима и Мэйвы после гибели родителей. Комната выглядит точно так же, как было в Бруклине, до того, как Вим ушел в отставку.

— Выкладывай с самого начала, — подбадривает Вим.

Воорту приходится покачать головой. Он не может вспомнить, чтобы когда-либо раньше отказывался выполнить просьбу Вима.

— Прости, дядя, но лучше, если я буду задавать вопросы. Тебе не нужно за чем-нибудь в магазин? — говорит он многозначительно, с надеждой. — Покататься часок?

Воорт переходит сразу к делу, хоть и говорит намеками. Ему нужно, чтобы Вима не было дома, и Вим понимающе переводит взгляд на шкафчики с оружием. Потирает до синевы выбритую щеку. Он по-прежнему выглядит безукоризненно, словно хоть сейчас на работу.

— Это как-то связано с человеком в машине?

Воорт отвечает медленно, так что настоящий смысл ясен.

— Нет.

— Они гонятся за тобой.

«Я не хочу впутывать тебя».

— Я могу помочь, — говорит Вим. — Должен был бы раньше. Чертово голосование. Ты хочешь что-то обсудить? Планы?

— Дядя, мне бы не помешал совет, — мягко отвечает Воорт, — но времени нет.

Глаза Вима за стеклами очков красные от усталости. Он не спал. Но не от бессонницы. Это означает, что он проводил ночи возле буксиров Грега — с «ремингтоном» на коленях.

— Мне кажется, было бы лучше, — медленно произносит Вим, словно представляя недовольство Спрус — и не доверяя ей, — если бы ты ушел сейчас и вернулся минут через пять-шесть. Ключ под цветочным горшком. Не бери всего, что хочешь. Не проверяй, что взял нужные боеприпасы из нижних ящиков. Удачи.

— Ты всегда был плохим дядей, — улыбается Воорт.

— А у тебя всегда были криминальные наклонности. — С этими словами Вим открывает верхний ящик стола, достает ключ от шкафчика с оружием и кладет на стол. — Нужно что-нибудь еще? Хочешь, чтобы я поехал с тобой? — Вим явно смущен. — Твой папа страшно злился на меня. Вечно бранился.

Воорт стискивает огромную руку. В пору расцвета, когда Вим выходил из патрульной машины, весь «форд» приподнимался, словно от облегчения. Однажды Воорт видел, как дядя приподнял «фольксваген».

— Ты и так много делаешь, дядя. Дальше я сам.

Они возвращаются в гостиную, и Вим сообщает Спрус, что Воорт уезжает. Он искренне опечален.

— Когда-то вы двое рассматривали бейсбольные карточки у меня на кухне. Меня тошнит от этой ссоры, Спрус. Я собирался съездить в универмаг «Сирс», посмотреть новый пылесос. Мэйва говорит, что старый лучше, но, откровенно говоря, вся эта история меня достала. Я хочу выбраться из дома.

Спрус смотрит с подозрением.

— Я этого не хотел, — говорит ей Воорт.

— Ты мог бы избежать этого, — отвечает Спрус.

— Это мой дом! — рычит Вим. — До сих пор я соглашался с тобой, но в прежние времена мы никогда не поддавались угрозам!

— В прежние времена мы не получали таких угроз!

Вим упрямо качает головой:

— Страна не склоняется перед терроризмом, и семье не следует. Вот и все. Или, по-твоему, всему городу надо было отправить детей в Чикаго?

Воорт выходит и отъезжает от дома. Через шесть минут, когда он, сделав круг, возвращается, Вим, Спрус и прочие кузены уже уехали.

Воорт достает ключ из-под цветочного горшка и быстро идет в оружейную. Вим — ветеран корейской войны, чемпион полиции по стрельбе, охотник на оленей, член Национальной стрелковой ассоциации и читатель всех выходящих в Соединенных Штатах оружейных журналов — когда-то любил показывать маленькому Конраду дробовики, полуавтоматы и старые служебные револьверы. Он брал племянника на стрельбы и учил разбирать пистолеты. Устраивал экзамены по зарядке ружей и пистолетов и правилам безопасного обращения с оружием.

Теперь Воорт не обращает внимания на своих прежних любимцев — «спектр» с возможностью ведения одиночного и автоматического огня и «Ругер МП-9». Он берет из шкафов то, чем его обучали пользоваться либо Вим, либо управление: два «Ремингтона 870» с автозагрузкой и удлиненными магазинами, запасной «зиг», 9-миллиметровый «глок» для Микки и столько гильз, пуль со смещенным центром и патронов, что хватило бы на полдюжины копов.

Заворачивает снаряжение в два кевларовых жилета.

«Жаль, что у него нет еще и парочки шлемов. Не знаю, как будет вооружен Бок, но вблизи ничто не сравнится с дробовиком, а из этого я могу выпустить пять очередей за пять секунд».

Воорт находит второй ключ (уникальный мюсслеровский на кожаном ремешке) на гвоздике, прибитом к шкафчику с оружием. Из кухни можно пройти в гараж напрямую, поэтому с улицы никто оружия не увидит. Он хватает с полки в гараже моток бечевки и старое махровое полотенце. Сложив все в багажник, садится за руль — и чувствует сильный запах мочи. Стоун смотрит в окно, напряженный и униженный. Он обмочился.

Хорошо. Будет помалкивать.

Теперь Воорту надо планировать — и быстро.

Когда он выезжает из гаража, начинает жужжать мобильник. Конечно, хорошо бы еще немного времени на подготовку, но, похоже, тянуть с Боком и дальше не получится. Придется поторопиться.

— Я в миле от моста, — говорит Бок. — Если на этот раз не назовешь настоящее место, посылай жене Микки открытку с соболезнованиями.

Воорт объясняет, как проехать к маленькой церкви над Пэлисейдс. Не лучший выбор, но что делать?

— Церковь, — повторяет Бок.

— Это скорее историческая достопримечательность. Нет служителей. Нет даже садовника. Проверь по Интернету, если не веришь мне. Место настолько уединенное, что там даже сделан отдельный съезд с автомагистрали. Церковь открыта раз в неделю. Сокращение бюджета.

— Видимо, я просто войду туда с твоим другом?

— Ты останешься на улице и пошлешь Микки внутрь. Стоун и Микки посмотрят друг на друга. Потом ты уйдешь.

— А если рискнуть? — язвит Бок. — Ну, помнишь — «Ровно в полдень»?

— Я и так рискую возвращением Микки.

Воорт задерживает дыхание. Бок размышляет.

— Ну что же, твоя взяла, — говорит Бок и отключается.

«Если он у моста, то до церкви доберется минут за тридцать пять, но, надеюсь, он сначала проверит местность».

— Тед, так что было на «Кандейс»? — снова спрашивает Воорт.

В зеркале заднего обзора видно, как Стоун медленно поворачивает голову. Увиденное потрясает Воорта. Маска исчезла. Безразличие Стоуна сменилось полной противоположностью. Черные зрачки сузились. Приоткрытые губы обнажили острые, белые резцы. Мускулы лица расслабились, словно все физические силы уходят на поддержку воли. Небольшая деформация костей — и он превратился в личного Дориана Грея Воорта.

— «Кандейс», Тед.

После выезда на скоростное шоссе Воорту требуется всего четыре минуты, чтобы добраться до старой церкви контрабандистов. Стоянка для машин пуста. Густой туман, кажется, поднимается от леса, папоротников, травы. Он съезжает на обочину и прорезает борозды в скользкой земле вдоль асфальтовой дорожки, петляющей среди деревьев. Добравшись до поляны, подъезжает к церкви сзади. Старая часовня и пристройка поновее — с кабинетами и залом для собраний — обращены длинной стороной к реке, в ту сторону, откуда встает солнце; по утрам их заливает свет.

— Ты регулярно посещаешь церковь, Тед? — спрашивает Воорт, объезжая каменные скамьи в саду, чтобы подобраться вплотную к толстой задней двери. Выходя из машины, Воорт берет ключи с собой. Чтобы оттащить «субару» от двери, Боку понадобятся по крайней мере два человека.

— Ты не услышишь, когда он подъедет, — говорит Стоун.

Воорт отпирает наручники, которыми приковал Стоуна к дверце. Юрист позволяет провести себя вокруг церкви к глав-

*** пропуск текста в бумажном варианте

— Ты совсем один, — говорит Стоун.

Больше двухсот лет назад Воорты сгибались здесь под деревянными сундуками с контрабандным серебром, предназначенным для покупки мушкетов для генерала Итана Аллена. Вооружившись подзорными трубами, они высматривали на Гудзоне британские шлюпы. Собравшись при свете лампы на китовом жиру, изучали нарисованные вручную карты с обозначением позиций союзных генералу Хоу ирокезов и дорог, которые его инженеры вырубали в лесах, пока британские войска маневрировали, пытаясь разрезать силы колонистов надвое.

— Оставь меня здесь, — говорит Стоун. — И уходи.

Воорт вставляет ключ Вима в скважину, и дверь открывается. Он заталкивает Стоуна внутрь, бьет кулаком по выключателю и набирает четырехзначный код, чтобы заткнуть сигнализацию, подключенную к пульту частной охранной фирмы в пятнадцати милях отсюда. Цифры соответствуют дате, когда генерал Корнуоллис сдался генералу Вашингтону, что и стало окончанием Войны за независимость.

— Еще есть время, — говорит Стоун.

Внутри небольшой прямоугольный неф и около дюжины переносных скамей. Окна на уровне земли, прорубленные прямо в камне, снаружи закрыты толстыми, деревянными ставнями с небольшими ромбовидными бойницами. Строившие церковь голландцы боялись, что индейцы или британцы нападут на них во время службы, поэтому все сделано из толстых дубовых досок. Перед главным входом (по замыслу первых строителей — единственным) свешивается с низкой балки деревянная подставка. Когда-то там был установлен мушкетон. Ловушка на случай, если верующим придется отступать к люку в подвал и уходить по туннелю контрабандистов, ныне залитому цементом.

До сих пор на церковь ни разу не нападали.

Четыре небольших витражных окна — тоже защищенные ставнями — выходят на балкон, пристроенный в 1829 году, когда прихожан стало больше, но еще до того, как город завладел землей. Воорт никогда не бывал здесь без других членов семьи. Он приковывает Стоуна к железному кольцу, вделанному в камень в задней части нефа. Махровым полотенцем из гаража Вима завязывает Стоуну глаза, чтобы тот не увидел оборонительных приготовлений. Потом Воорт бежит к «субару» и забирает арсенал.

— Я не стану натравливать его на тебя! Обещаю! Он оставит тебя в покое! — кричит Стоун.

Воорт начинает подтаскивать и переворачивать скамьи, выстраивая из них грубый лабиринт. Скамья. Немного свободного пространства позади нее. Потом еще одна скамья. Работая, он мысленно осматривает окрестности, прикидывая варианты. Наемники начнут либо со стоянки, либо с галечного пляжа. Чтобы подойти по воде, нужно больше времени.

Но они все равно могут попробовать. Или уйти этим путем. Вызовут лодку.

Толстые дубы и клены спрячут Бока, пока он не доберется до поляны. Там дорожка разделяется на две — к обоим входам.

«Проблема в том, что выглянуть наружу невозможно, если не разбить окно. А это означает, что они тоже заметят меня на балконе. Но другого пути нет».

Воорт разбивает окно с витражом, изображающим играющего в кости римского солдата. Просто удивительно, насколько неизменен мир за окном: все те же туман и серость. Плохая видимость заставит Бока подобраться ближе, если ему нужен хороший обзор. Воорту с дробовиком это на руку. Он разбивает второе окно. Проверяет угол обстрела с балкона.

— Мне надо в уборную, — заявляет Стоун.

— Ты прямо как старушка, — отвечает Воорт.

Заканчивая расставлять скамьи, Воорт представляет себе, как Микки и Стоун идут навстречу друг другу. Он взмок от усилий. Старый люк в подвал теперь окружен импровизированными баррикадами. Жаль, конечно, что тоннель контрабандистов заделан, но это сделали после того, как пьяный подросток разбил голову о камни, и его родители подали в суд.

«Юристы», — думает Воорт.

По крайней мере в подвал можно попасть.

Вторым ключом Вима Воорт отпирает люк (все старые замки давно заменены) и открывает крышку. Лестница уходит в темноту. Он ругает себя за то, что забыл фонарик. Из подвала тянет плесенью.

«Если нам с Микки понадобится быстро спуститься, у нас может не быть времени открывать люк. Сбежать отсюда нельзя, но можно драться, если Бок попробует спуститься».

— Леон все сожжет, — говорит Стоун.

— Тогда давай надеяться, что ты выйдешь раньше.

Стоун поднимает голову к витражам, которые успел заметить до того, как Воорт завязал ему глаза.

— Это там Даниил во рву львином, да? Один человек. Четыре льва. Такое преимущество не всегда срабатывает.

«Бок доберется до съезда минут через двенадцать. Значит, у меня от двадцати до сорока минут до того, как начнется самое худшее».

Он надевает кевларовый жилет, заряжает первый «ремингтон» и устанавливает дробовик в старую подставку для мушкетона возле главного входа. Шаткая конструкция скрипит, дробовик влезает с трудом, но все держится. Воорт наматывает бечевку из гаража Вима на спусковой крючок, а потом продевает через железное кольцо, вделанное в потолок. Убедившись, что бечевки хватит, измеряет расстояние от кольца до дверной ручки. К ручке пока бечевку не привязывает, потому что, если это сделать, дробовик выстрелит, когда он откроет дверь во время обмена заложниками.

Если до этого дойдет.

— У тебя есть дети? — спрашивает Стоун.

Воорт торопливо идет по проходу, мимо кафедры, через дверной проем, и оказывается в заднем коридоре, куда выходят двери кабинета, уборной и зала собраний. Придвигает к задней двери стол. Сверху наваливает кресло и ящик с Библиями.

— Я очень люблю дочь, — говорит Стоун, склонив голову набок и прислушиваясь, когда Воорт возвращается в неф.

Воорт заряжает остальное оружие и прислоняет второй дробовик к скамье, чтобы подхватить, когда он — и, будем надеяться, Микки — станет отступать к люку или к балкону. Проще всего Боку будет войти через главный вход, если он не сможет убрать «субару» от заднего.

Наемники уже могли и прибыть. Разделившись, прокрасться через лес.

Может быть, Бок позвонил на «Скиталец». Может быть, Бок рассчитывает уйти по воде, прихватив Стоуна.

— Все, что я делал, я делал ради дочери, — говорит Стоун.

Воорта словно подбрасывает.

Он бросается к Стоуну. С пистолетом в руке. Хватает юриста и сует дуло ему в рот; Стоун кричит.

— Что было на «Кандейс»? — спрашивает Воорт.

Ломается зуб. На руку Воорту брызгает кровь. Пальцы скользкие от крови. Щелк.

— Что… было… на… яхте? — Щелк. Каждый щелчок курка вызывает пронзительный сдавленный крик, наконец Стоун уже визжит. Воорт прижимает сталь к нёбу юриста. Из-под грязной тряпки текут слезы. Лицо Стоуна плывет, словно дробятся кости. Пахнет дерьмом. Больше всего Воорту сейчас хочется убить этого человека.

— Не… убивай… меня-а-а-а-а!

Ярость выходит из-под контроля. Страх Стоуна воспламеняет ее, заставляет Воорта терять остатки контроля.

— Стой! Я все скажу, — умоляет Стоун.

И рассказывает, что было на яхте, когда она затонула.

Глава 17

— Компьютер? — переспрашивает Воорт.

— Ноутбук.

— А в нем что?

— Ничего… теперь… все… погибло, — выдыхает Стоун.

Он просит, пытается вымолить выход из положения, в которое ставил других людей, но в котором никогда не оказывался сам. Его воля ослабела вместе с телом. Он оседает. Колени подгибаются. Воорт вздергивает его за рубашку. Стоун пытается вырваться, но, прикованный к железному кольцу в стене, лишь утыкается в Воорта.

— Что было в компьютере?

— Мой… архив.

Воорт бьет Стоуна по почкам. Юрист выгибается и кричит. Изо рта брызжет кровь, пачкая руки и одежду Воорта. На языке полицейского сладкий, горячий вкус. На лице Стоуна слезы мешаются с соплями. Губы обоих мужчин в крови, словно они целовались.

Подняв глаза, Воорт видит витраж со львами. Из-за бликов света кажется, что звери подкрались ближе. В ярких глазах появилось напряженное внимание.

Стоун лепечет сквозь сухие спазмы:

— Клиенты приходили на яхту… обсудить инвестиции.

Он усвоил главное правило своего нового мира. Разговор отвлекает от боли.

— Какие клиенты? — спрашивает Воорт.

— Не… бей… меня…

Стоун подробнее рассказывает о том, что Воорт слышал на кассете. Появляются имена — ни одного знакомого, — но перед некоторыми есть звания. «Генерал». «Полковник». «Сенатор».

— Эти люди сейчас живут в нашей стране?

— На законных основаниях.

— Военные преступники.

— Деловые… люди… Я их консультант… Генерал Азима живет в Луизиане… Батон-Руж…

Холодные каменные стены впитывают еще одну исповедь — сколько их было за двести с лишним лет.

«Запомни эти имена», — думает Воорт.

Стоун хрипит, выдавливает слова — словно обереги от боли.

— Иностранные правительства (всхлип) не могут собирать налоги в Штатах…

Это финансовая лекция под пыткой. Торквемада вздернул господ Смита и Барни на дыбу.

«Где Бок? У дверей?»

Но поток информации слишком соблазнителен для Воорта, чтобы остановиться, дать себе время проверить окрестности, осмотреть их сверху. Стоун называет русскую фамилию. Немецкую…

— Фердинанд Де Шас нелегально продавал во Франции американские сигареты, но Интерпол выслеживал его…

Сигареты?

Павел из Тарса на витраже, кажется, смотрит вниз, хотя глаза апостола возведены горе.

— Полковнику Галло надо убраться из Аргентины…

Стоун берет свои пять процентов и вкладывает остальное в жилищное строительство на берегу Мексиканского залива, леса в Монтане, сеть пончиковых в Юте, акции энергетических компаний, гавайские фруктовые плантации, водные угодья. Настоящие собственники никогда не фигурируют ни в одном документе, ни в одном контракте.

Только в его компьютере, который утонул.

Главное в США — платить налоги, потому что, получив деньги, Дядя Сэм оказывается в доле.

— Я хранил резервную копию в водонепроницаемом футляре.

В это время Леон Бок стоит под большим дубом, разглядывая церковь из-за деревьев, с расстояния пятидесяти ярдов. Атаковать в тумане будет легче. Правда, и разглядеть обороняющихся в тумане сложнее.

Микки Коннор лежит у ног Бока, свернувшись на сырой земле. Запястья прикованы к лодыжкам. Во рту кляп, чтобы не дать ему криком предупредить Воорта. Судя по прерывистому дыханию, ему ужасно больно.

Бок — желая подстраховаться на случай непредвиденных обстоятельств — ждет сообщения, что все члены его штурмовой группы на месте, прежде чем двинуться вперед. Еще пара минут…

«Сколько с тобой людей, Воорт?»

Если Воорт там один, все будет легко. Но если с ним кто-то еще, Боку, вероятно, придется немного изменить тактику или даже уйти.

Но самое главное сейчас, его первейшая обязанность — вытащить клиента.

Современные наемники путешествуют налегке, действуют с помощью точнейшей электроники. Бок переводит взгляд со стен здания на экранчик «Палма». Беспроводной выход в Интернет через сотовый телефон. Несколько нажатий на клавиши, и он внутри церкви — спасибо сайту поселка Уэйн-Хиллз. Информация доступна любому. Воорт сам предложил воспользоваться Интернетом, убеждая Бока, что выбрал уединенное место.

«Что ж, ты был прав».

Возможно, Воорт полагал, что у Бока нет времени на поиск в Интернете. Как оказалось, один совет стал лишним. «Спасибо, Воорт. Значит, люк в полу, да?»

Бок вчитывается в маленькую статью о двери, подвале и заделанном туннеле. На сайте «Посетите историческое место — Уэйн-Хиллз» размещены фотографии «прекрасного старого зала для собраний», «пристроенного в XIX веке балкона», «подвала, изначально выкопанного для обороны».

«Невозможно понять, стоит кто-то возле балкона или нет. Это тень человека или Воорт просто поставил там вешалку? Проклятый туман».

Быстрый взгляд на Коннора. В глазах детектива пустота, словно он сосредоточился на чем-то очень далеком. Бок видел такой взгляд у людей во время пыток. Они уходят в себя, пытаясь отключить нервные окончания и сознание от внешних ощущений. Стараются отвлечься, чтобы забыть о боли. Делаются покорными, но в конечном счете ничего не получается, если Бок решает надавить сильнее.

Пальцы у Микки сломаны. Вывихнутые руки согнуты под странными углами. Если даже Микки доберется до церкви — если до этого дойдет, — он не сможет помочь Воорту.

Бок спрашивает Микки:

— Сколько с ним людей?

Риторический вопрос. Откуда Микки знать. На экране «Палма» уэйн-хиллзский олень по кличке Дружелюбный говорит: «Приходите в старинную голландскую церковь по субботам, мои человеческие друзья. Это единственный день, когда мы открыты!»

В церкви Воорт продолжает задавать юристу вопросы, мысленно восстанавливая, что произошло на «Кандейс». Вот «инвесторы» Стоуна, одетые для прогулки на яхте, легко поднимаются на борт парами и поодиночке. Они приехали в Нью-Йорк — Большое Яблоко, — чтобы посмотреть шоу, пройтись по магазинам, прокатиться на стоуновской плавучей криминальной мини-ООН по Ист-Ривер. Клиенты желают изучить Стоуна вблизи, пока он отслеживает движение их драгоценных песо, злотых, евро, шекелей… обращенных в респектабельность в новой стране.

Эти люди не довольствуются ежемесячными выписками по почте. Они хотят видеть лицо.

На «Кандейс» все улыбаются, пьют колу, трахаются. Но унимаются, когда включается ноутбук и на экране появляются схемы.

Бахус, бог удовольствий, развлекается на яхте Стоуна.

— Что произошло с «Кандейс»? — спрашивает Воорт.

— Столкнулась… с баржей.

— Макгриви работали на тебя?

Кровь капает на паркет. Стоун переступает с ноги на ногу, размазывая кровь по полу, и качает головой.

— Я заплатил им, чтобы не сообщали о происшествии… они хотели еще.

— Клиенты были на яхте, когда она пошла ко дну?

Человек с завязанными глазами покачивается.

— Я высадил их раньше.

Когда Воорт говорит, Стоун смотрит в другую сторону, словно слух обманывает его, подсказывая, что Воорт стоит где-то в другом месте.

Воорт представляет себе оставшиеся на столах пустые бутылки из-под водки и колы и женскую одежду (бюстгальтеры, туфли на шпильках) в каюте, благоухающей туалетной водой, духами, возбуждающим запахом секса. Сам Мистер Пять Процентов — тоже размякший от алкоголя или наркотиков — ведет свою любимую яхточку сквозь туман.

— Мы столкнулись в Адских Вратах, — говорит Стоун.

— Зачем было убивать таксиста?

Стоун медлит, и Воорт бьет его рукояткой пистолета в челюсть. Юрист визжит. Кажется, что в церкви есть еще какое-то существо. Животное, жившее в глубине души Воорта, теперь вырвалось на свободу. Бок сам разбудил его на автозаправке.

Когда Стоун начинает говорить снова, голос приглушен. Слышится хруст, словно сустав выбит.

— Мы не знали, что он таксист. Просто охотник за кладами. Он задавал вопросы. Мы боялись, что он как-то связан с полицией.

«Боку уже пора бы позвонить. У меня осталось время всего на один вопрос», — думает Воорт. Диктофон крутился все это время.

— После того как «Кандейс» затонула, почему нельзя было просто оставить ее в покое, на дне?

— Нет гарантии…

Стоун не договаривает.

Не имеет значения. Воорт понимает. Не было гарантии, что яхта останется на дне, что ее или улики не прибьет к берегу. Воорт узнал достаточно, чтобы понимать, что буксиры и паромы оснащены гидролокаторами. Капитаны знают рисунок дна и очертания обломков. Что-то новое легко заметить. Рано или поздно, случайно или из любопытства, гражданские или полицейские ныряльщики туда доберутся. Стоун не мог оставить свидетельства своей деятельности там, где существует хотя бы минимальный шанс, что кто-то их найдет.

— Мне нужен врач, — скулит Стоун.

Его брюки порваны, от рубашки почти ничего не осталось, лохмотья измазаны кровью. Стоуна стошнило. Лицо осунулось, на губах остатки рвоты. Багровый туман перед глазами Воорта, кажется, немного рассеивается. Львы на витраже снова выглядят нормально. Стоун вдруг начинает вызывать скорее презрение, чем ненависть. На мгновение Воорт даже ощущает жалость.

Но потом Стоун говорит:

— Ты не сможешь это использовать.

Он приходит в себя? Это возможно?

— Ты ничего не сможешь мне сделать, — цедит юрист сквозь сломанные зубы. — Получив информацию таким способом. Ты все знаешь, но на самом деле у тебя ничего нет! — Он начинает кашлять. Или это смех? — Недопустимые доказательства, — хрипит он.

«Стоун старается не дать мне подготовиться к встрече с Боком?»

Запас прочности. Воорту казалось, что этот человек сломлен. Но теперь Стоун словно засветился. С каким-то почти суеверным чувством Воорт догадывается, что присутствие, приближение Бока вдохнуло в юриста свежие силы.

Могло ли у Стоуна остаться преимущество?

Воорт говорит медленно, просто рассуждая вслух:

— Ты рассказал мне не все. Было что-то еще, так? Да. Что ты пропустил?

Нет ответа.

Ярость Воорта утихла, и теперь он полон холодной, жесткой решимости.

— Было что-то еще, — повторяет он, реагируя скорее на сопротивление Стоуна, чем на его слова. Такое напряжение воли само по себе может считаться ответом.

— Ничего… — отзывается Стоун.

У Воорта ощущение, будто он битое стекло проглотил.

Стоун шепчет:

— Кля-яну-усь.

Воорт не может удержаться. Поднимает «зиг» и снова бьет Стоуна.

— Позиция А — чисто, — раздается шепот в наушнике Бока. Бритт докладывает из леса возле Парковой магистрали. Бок расположил там арьергард, чтобы полиция или туристы не застали их врасплох у церкви. Его команда прибыла на двух машинах. «Хонда» открыто стоит на стоянке. Это манок для копа. Внедорожник в лесу с Бриттом. На нем можно будет сбежать, если Бок решит уходить по дороге.

— Позиция Б. Не могу разглядеть нашего друга.

Это означает, что норвежец Ойвен — еще один бывший ооновский миротворец из Сербии, на него всегда можно положиться — обошел церковь и теперь оказался в лесу, недалеко от задней двери, доступ к которой перекрыт машиной Воорта.

«Хорошо бы иметь лестницу, чтобы добраться до верхних окон. Если бы Воорт оказался там, я мог бы снять его даже в тумане. Но если с ним есть еще люди, они могут повредить Стоуну».

Нельзя допускать, чтобы клиенту причинили ущерб. Бок представляет себе, как Воорт заряжает оружие, строит баррикады.

«Именно так я бы и поступил».

Внезапно он понимает, как попасть внутрь.

— Позиция В? — шепчет он.

— Я, черт побери, не птица, — огрызается голос в наушнике. Бок представляет, как Австралиец взбирается по крутой тропинке от галечного пляжа, а «Скиталец» с включенным двигателем ждет у берега. — Дай мне, черт побери, еще минуту. Я, черт побери, не умею летать.

Почти готовы.

Бок бессознательно похлопывает южноафриканский «би-экс-пи» — свое любимое личное оружие: маленький черный пистолет-пулемет без зарядов весит всего пять фунтов, но способен выпускать девятимиллиметровые патроны очередью по тысяче выстрелов в минуту. Удлиненный магазин на тридцать две пули. Точность попадания и вблизи, и на большой дальности.

К сожалению, остальное вооружение команды легче, но в наши дни нельзя рисковать, ввозя в США пятерых наемников с серьезным оружием. Особенно если они приехали для тихих спасательных работ. И нельзя рисковать, перевозя в машине или на лодке гранаты и ракетные установки. Особенно если копы постоянно устраивают проверки — на реке, на мостах. И особенно если четверо крутых наемников в машине подходят под описания разыскиваемых этими самыми копами преступников.

«Мы не похожи на бухгалтеров. Мы похожи на самих себя. Людей, которых они хотят остановить».

Поэтому в последние минуты перед боем Бок мысленно осматривает арсенал, собранный у церкви. У Австралийца револьвер 44-го калибра и еще один, 38-го калибра, на лодыжке. У остальных — ассортимент полуавтоматических пистолетов с глушителями и увеличенными магазинами. «Беретта». «Глок».

«Они специалисты. А еще у них есть ножи».

— Любители регби, встречайте на поле команду В!

Это означает, что Австралиец на месте — снова спасибо сайту Уэйн-Хиллза. Бок вызвал лодку на Гудзон, как только Воорт назвал ему мост Джорджа Вашингтона. К тому времени как он узнал точное место встречи, «Скиталец» был уже достаточно близко, чтобы успеть сюда вскоре после них.

Бок приказывает Австралийцу обойти церковь и подойти к нему, не выходя из лесу — на случай, если Воорт наблюдает за окрестностями.

Из церкви доносится пронзительный крик. Стоун.

«Выходим из себя, Воорт?»

Ему нравится, когда враг выходит из себя.

Он слышит еле уловимый хруст — настолько слабый, что нетренированное ухо упустило бы его. Закрывает наладонник и чувствует запах наемника раньше, чем гибкий ныряльщик, служивший когда-то в ВМС Австралии, и главный умник команды появляется из тумана.

— Он схватил клиента, да? — шепчет Австралиец. — Плохо для репутации.

Австралиец всегда был жутким занудой.

Еще один крик.

Страдания Стоуна Бока не волнуют. Воорт позаботится, чтобы заложник мог двигаться. Стоун не привык к боли. Жалуется, даже если порежется бумагой. Нельзя ожидать, что Воорт не воспользуется возможностью сорвать зло.

Бесит Бока то, что детектив сумел захватить его клиента.

Похоже, Австралиец думает о том же.

— Теряем лицо, приятель?

Бок вздыхает.

Набирает на телефоне номер Воорта. Если Воорт уцелеет при первом ударе, он, вероятно, отступит в подвал или спрячется на балконе или в задних комнатах.

— Готов к переговорам? — небрежно спрашивает Бок.

На заднем плане слышен стон Стоуна. Это вызывает у Бока раздражение — на юриста.

«Заканчивай. Боль не вечна. Через два часа ты будешь в самолете. Полиция не поймет, что произошло. Трупы, если здесь будут трупы, исчезнут».

Голос Воорта по телефону звучит словно издали.

— Винс? Майк? — кричит детектив. — Начинаем!

Винс?

Потом Воорт говорит Боку:

— Давай сюда Микки. Я хочу убедиться, что с ним все в порядке.

Бок кивает, словно они с Воортом могут видеть лица друг друга.

— Я тоже поболтаю с мистером Стоуном.

Воорт берет прислоненный к стене «ремингтон». Еще раз проверяет готовность к стрельбе. Второй дробовик устроился в деревянной подставке, но накрученная на курок бечевка еще не прикреплена к двери.

Когда Воорт отстегивает наручники Стоуна от кольца в стене, глаза львов на витраже словно загораются ярче. Любая слабость привлекает их внимание. Люди обычно стараются не встречаться с такими напряженными взглядами.

Лишившись опоры, юрист оседает на колени.

— Вставай, — приказывает Воорт.

— У меня болит спина.

— Хочешь остаться со мной? Ну-ну.

Стоун с трудом встает. На лбу снова выступает пот.

Он бредет вперед, подгоняемый Воортом. Вытянув скованные руки перед собой. Повязка остается на месте.

Воорт знает, что через мгновение отопрет дверь для Стоуна. С этого все и начнется.

«Я не хочу, чтобы Стоун увидел, что я здесь приготовил. А Бок не хочет, чтобы я знал, где он в этом тумане».

В разговоре по телефону он сказал наемнику:

— Пошли Микки через поляну. Когда он будет близко, Стоун выйдет.

— Значит, Микки нырнет внутрь, а ты снова схватишь Стоуна? Хорошо придумал.

Вперед-назад. Переговоры что об увеличении зарплаты, что об освобождении заложников — принципы те же. «Выпусти Микки». — «Нет, заложники разминутся в девяти футах от двери». — «Нет уж, в тридцати футах». — «А давай на полпути к деревьям?»

— Преимущество на твоей стороне, — настаивал Воорт. — Ты можешь уйти.

— О, сегодня вечером мы все отправимся по домам, — убеждал Бок.

В конце концов Бок выторговал немного лучшие условия. Пленники должны разминуться примерно в двадцати футах от центрального входа. Оба будут идти медленно.

— Спускай брюки, — приказывает Воорт.

— Как… брюки?

Воорт помогает ему свободной рукой. Грубо расстегивает ремень и брюки Стоуна. Церковь кажется маленькой, тесной, холодной. Гулкой и тихой одновременно. Даже шепот отдается эхом. Бок обязательно расставит у церкви стрелков. Было бы безумием встать в дверях, на виду. Но единственный способ осмотреться — это как можно дольше держаться рядом со Стоуном, используя его как живой щит. Этот момент будет самым незащищенным и опасным.

Другого пути нет.

Серые шерстяные брюки Стоуна падают, обнажая загорелые, мускулистые ноги. Но кожа испачкана калом и мочой. Черные трусы надуты, как памперс.

— На этой улице введено ограничение скорости, Тед.

— Я ничего не вижу.

— Что ты не рассказал мне?

— Тебе от этого не будет толку.

Воорт тянется к замку. Заставляет пальцы отпереть его. Сердце колотится в груди. А если люди Бока ждут снаружи, прижавшись к стене?

«Зря я приехал сюда».

Воорт кричит:

— Я пускаю его! Винс, я внизу! Готов!

«Мне ни за что не обмануть их».

Встав сбоку от закрытой пока двери, Воорт говорит Стоуну:

— Протяни руку. Толкай.

Стоун мотает головой. Несомненно, он думает о том же, что и Воорт. Ему тоже не хочется стоять одному, когда дверь распахнется.

— Открывай, — приказывает Воорт.

И Стоун делает шаг вперед, словно спотыкающийся автомат, протягивает скованные руки, и… Дверь со скрипом открывается.

«Господи, защити Мика и меня».

На мгновение Стоун замирает в лучах света.

Не гремят выстрелы. Никто не пытается ворваться внутрь.

Из-за деревьев раздается голос Бока:

— Вон идет твой дружок!

У Воорта нет выбора. «Мне придется выглянуть».

Воорт высовывается из-за дверного косяка на несколько дюймов. Стоун прикрывает его — по крайней мере от прямого удара.

На поляне ничего, кроме тумана. Потом раздаются нетвердые шаги. Одинокая фигура бредет к церкви.

— Микки? — В сердце Воорта оживает надежда. Одновременно сжимается желудок.

Фигура приближается.

— Кон, с ним четверо.

«Благослови тебя Боже, Мик. Неужели действительно сработало?»

Бок окликает:

— Теперь пускай Стоуна.

— Иди.

Ощупью, со спущенными брюками, Стоун забирает влево, пробираясь по поляне вслепую. Натыкается на скамью и вскрикивает. Микки проходит мимо него. В пятнадцати футах от двери.

— Идите на мой голос, мистер Стоун, — зовет Бок. — Сколько с ним людей?

«Это должно сработать».

— Я ничего не вижу, — кричит Стоун.

Микки уже почти дошел. Но с ним что-то не так, судя по тому, как бессильно висят руки. Он горбится от боли. Но Воорт не может рисковать, выйдя на открытое место, чтобы помочь ему.

— Они в лесу с обеих сторон, — говорит Микки. — Не выходи.

Бок повторяет:

— Мистер Стоун? Мистер Стоун?

— Не высовывайся, Кон.

Руки Микки не двигаются. Локти висят под неправильным углом, пальцы вывернуты как-то вбок. Да пошло все к черту! Быстрым движением Воорт затаскивает Микки в дверь, когда Стоун наконец отвечает на вопрос Бока:

— Да, один! Он один!

Воорт захлопывает дверь.

Слышен приглушенный крик Стоуна:

— Один, Леон!

Дверь заперта.

Микки, щурясь, оглядывается, качает головой и морщится.

— Только не говори мне, что ты и в самом деле один.

— Он заставил меня все рассказать, — говорит Стоун.

— Уверен, вы продержались сколько смогли.

— Он знает о лодке.

— Это не имеет значения.

Бок отдает приказ по рации:

— Ломайте дверь.

Из леса, со стороны Парковой магистрали, донесся рев двигателя — словно машина повиновалась его воле. Бок представляет себе, как внедорожник едет к ним среди деревьев.

Он терпеливо произносит, стараясь пробиться сквозь шоковое состояние юриста:

— Мистер Стоун, уходите отсюда. Спускайтесь по тропинке и ждите в лодке. Я присоединюсь к вам через несколько минут.

— Какой аэропорт? — спрашивает Стоун, подбирая брюки.

— Ньюбург. — Бок спокоен, внимание сосредоточено на лесе. — Я арендовал «Лир». — Тем временем рев двигателя становится громче. — Смотрите под ноги. Тропинка скользкая. Держу пари, через пару месяцев вы вернетесь домой. Держу пари, все рассосется.

— Я… я…

Стоун унижен, ошеломлен и пристыжен, а Боку нужно, чтобы он действовал. Поэтому наемник лжет:

— Я и сам в первом бою обгадился, мистер Стоун.

— Ты?

Бок видит приближающиеся огни фар.

— У него оружие. — С этими словами Стоун поворачивается и уходит. Сгорбленная фигура ковыляет к берегу. Исчезает в тумане — становится прошлым, далеким, ушедшим.

— Для этого большого ума не надо, — бормочет Бок, когда по другую сторону от церкви, там, где «субару» загораживает дверь, раздаются выстрелы. Начинается отвлекающий маневр. Бок представляет себе, как детектив мчится прочь, от главного входа к задней двери. Воорт выбегает из нефа. Калека Микки пытается не отстать или прячется. Руки болтаются, как у обезьяны. Лорел и Харди. Эбботт и Костелло. Одно слово, клоуны.

«Как они могли вообразить, что одолеют меня?»

Из тумана доносится голос Стоуна. Значит, он еще не спустился вниз.

— Я никогда не думал, что он вернется.

А вот и внедорожник, проламывается на поляну.

Сквозь туман Бок видит, как с обеих сторон от церкви материализуются его люди. Норвежец прижимается к зданию, подбираясь к боковому окну. Внедорожник сворачивает налево и с грохотом несется к парадной двери. Самоходный таран весом в четыре тысячи фунтов.

К черту погружения. Нырять скучно.

Подняв «би-экс-пи», Леон Бок бросается к главному входу. Австралиец окажется там одновременно с ним — сразу после удара внедорожника.

«Вот для этого я и рожден на свет», — думает Бок.

Глава 18

Воспоминания не приходят в заранее назначенное время — как и новые идеи. Они подобны путешественникам Эйнштейна: мелькают в сжатое мгновение, пока бегущий полицейский делает один-единственный шаг.

Бум…

Услышав стрельбу у черного хода, Воорт мчится по нефу с «ремингтоном». Вероятно, Бок ломится мимо оставленного там «субару», сообразив, что Воорт все еще у главного входа. Выстрелы означают, что они сбивают замок… во всяком случае, пытаются. Подобраться ближе. Выбить дерево вокруг старого замка. Перебраться через капот машины.

Бум… Бум…

Воорт думает в Эйнштейновом времени.

Микки ковыляет следом. По крайней мере его глаза пригодятся. Удержать напарника все равно не удастся.

Он не сразу обращает внимание на шум двигателя. Но, уже оказавшись в коридоре, ведущем к черному ходу, Воорт слышит его в мгновения тишины.

Микки кричит:

— Спереди! Не сзади!

Воорт меняет направление.

Слишком поздно. В нефе раздается грохот, и, когда Воорт снова вбегает в старое помещение — ловушка так и не сработала, потому что дверь взорвали, — он видит высокую решетку внедорожника, задом выезжающего из пробитого дверного проема…

Бум…

Воорт стреляет наугад, «ремингтон» выплевывает очереди в загораживающую проем машину и любого, кто попробует войти через главный вход.

Воорт все нажимал на спуск. Осталось четыре выстрела… три… он кричит, чтобы Микки убрался в сторону.

На полу кровь.

Воорт откатывается вправо.

Сквозь туман пробивается свет фар.

Машина остановилась. Задыхаясь, Воорт падает за кафедру, прислушивается к шагам и быстро перезаряжает дробовик, не дожидаясь, пока закончатся боеприпасы.

Микки стонет на полу.

— Окна!

Ставни слева раскалываются. Глушитель! Воорт дергается вверх и влево, стараясь, чтобы кафедра оставалась между ним и дверью… Бум… дерево разлетается в клочья, и он слышит брызги шлепков — девятимиллиметровые пули преодолевают звуковой барьер и вонзаются в дерево или рикошетят от каменных стен.

Пронзительный крик за окном.

По спине Воорта бегут мурашки, когда кафедра у него над головой раскалывается; краем глаза он замечает какое-то движение возле дверей. «Фары по-прежнему не двигаются, так что, возможно, я достал водителя…»

У кузины Спрус на бампере наклейка со словами «Пипец подкрался незаметно».

— Я могу двигаться, Кон. В тебя попали?

Воорт слышит перекличку людей снаружи.

«Отступать к задней двери? Или к балкону? Решай. Быстро.

Да можем ли мы вообще добраться друг до друга?»

Микки рядом с ним на полу. На руке у него кровь.

— Осколки, Кон. Смешно.

Леон Бок совершенно хладнокровен. Конечно, до некоторой степени испуган, но это ерунда по сравнению со всем прочим. С тем, как тело сливается с землей, деревьями, пейзажем, когда он двигается. С тем, что ток крови кажется электрической энергией, и все потеряло значение, кроме сиюминутного — так всегда бывало с ним в бою. Бой дает ясность, недоступную иным человеческим переживаниям: любви, алчности, голоду, невоздержанности. Бок скользит между секундами. Он обгоняет смерть. Шагает в дверь — мимо дымящегося внедорожника и мертвого Бритта на водительском сиденье, — рассыпая веером очереди, он за гранью уверенности, восторга, сомнений.

Впереди напоминающий о друидах круг из отдельно стоящих, испещренных пулями опрокинутых скамей. Австралиец прижался к стене у входа. Капли крови — Воорта или Микки — уводят в лабиринт скамей — смазанный след, ведущий к задней двери. Бок знает, где она, спасибо Интернету.

«Ты воспользовался лестницей, чтобы спуститься в подвал, Воорт».

Тишина.

— Воорт? — окликает Бок.

Ответа нет, но даже любители знают, что нельзя выдавать укрытие.

— У тебя здорово получилось! — кричит Бок. — Ты убил человека снаружи, аж двоих моих парней.

Ничего. Ни вздоха. Ни щелчка затвора. Ни стона.

Взгляд Бока скользит влево, он кивает Австралийцу, и тот крадется к опрокинутым скамьям, проникая в самодельный лабиринт Воорта. Австралиец смотрит на кровавый след, ждет, чтобы Бок заметил. Выйдя в более открытую часть нефа — видимую с балкона, — он обращает взгляд направо и вверх. Смотрит внимательно, склоняет голову набок, потом снова отходит к скамьям.

Бок шипит громко, чтобы Воорт услышал:

— Он на балконе, Уильям!

Австралиец подмигивает, делает два шага вперед — прочь от балкона — и останавливается. Два быстрых шага и остановка.

— Воорт, ты меня поразил! — кричит Бок. — Как там твой приятель Микки?

Бок остается в тени, а Австралиец добирается до внешнего кольца опрокинутых скамей.

— Схватить Стоуна… Да, Воорт, это был просто потрясающий ход!

Австралиец пригибается, поворачивается, ныряет во внешний проход между скамьями. Мотает головой. Воорта в этом кругу нет. Австралиец двигается дальше. Даже Бок не слышит его шагов, скользящих по дощатому полу.

Бок окликает:

— Уильям, на тех ступенях держись пониже.

Бок представляет себе двоих детективов: там внизу, в темноте, как напуганные женщины. Немного огня выкурит их наружу или по-настоящему замурует, поскольку на сайте сказано, что старый подземный ход забетонирован. Австралиец обходит второй ряд кафедр, осталось проверить еще один, и Бок продолжает болтать.

— Оставайся у стены, Уильям!

Разумеется, у стены Уильяма нет.

Австралиец обходит последний круг устроенного Воортом лабиринта.

Он уже почти у задней двери, но не высовывается, чтобы они не заметили.

Австралиец встает и подает знак Боку.

Бум… Бум…

Австралиец бьет вбок, не в сторону от задней двери, а прямо в нее. А выстрелы звучат сверху, с балкона, и в голове у Бока мелькает: перехитрили; как ни удивительно, выходит, детектив убрал троих его лучших людей.

Бок оказывается в нефе раньше, чем смолкло эхо выстрелов, и теперь он рассержен. Теперь он — насадка на пистолет-пулемет, выпускающая маленького, черного воортоубийцу, чтобы как можно лучше исполнить свою деревораскалывающую, плотеразрывающую миссию. Пули прошивают твердое дерево стены — там, откуда раздавались выстрелы дробовика Воорта.

Откуда-то снизу, из подвала, доносится стон Австралийца.

Бок с удивлением понимает, что кровь на полу, вероятно, даже не Воорта. А Стоуна.

«Ты размазал его кровь в след, чтобы заманить меня. И завязал ему глаза, пока делал это. Ты хочешь этого? — думает Бок. — Я тоже».

Бок на открытом месте. Рефлексы у него всегда были лучше, чем у Воорта. Церковь заполнена дымом и стонами, и витражи со львами прошиты очередями. Воорт будет где-то за той полуколонной, на балконе или на лестнице. Ему придется показаться, чтобы выстрелить.

«Или, может, я достал его».

Стоун уже должен быть у реки. В худшем случае Француз за несколько минут запустит двигатель и отвезет юриста вверх по Гудзону в Ньюберг, а потом посадит на самолет.

Бок выполнит контракт.

Стоун будет в безопасности.

«Коннор не может стрелять, но они вместе?»

Хватит разговоров. Первый звук все решит. Бок застывает в ожидании…

Вдали слышен вой сирен. Неужели он настолько недооценил копа? «Неужели Воорт с самого начала действительно планировал сдаться, чтобы спасти приятеля и убрать меня? Может, он даже позвонил 911 до того, как я напал на церковь?»

Бок понимает, что у него всего несколько минут, чтобы выбраться. Он знает, что может выбраться. Осознает, до какой степени повредил себе собственной самонадеянностью. Воорт будет единственным, кто останется здесь в живых.

«Но я хочу его», — думает Бок.

Сирены приближаются.

Бок напряженно прислушивается, надеясь расслышать за шумом неизбежный шепот, шорох подошвы, скрип кожи, щелчок курка, шелест ткани. «Потому что эти двое всего лишь копы, а я лучше, чем…»

Ба-бах! — раздается сверху; нервы у Бока на пределе, он готов ко всему, но в самый миг движения действительность поражает его, и он понимает, что это кричал Микки. И, нажимая на спуск, еще поливая смертоносным огнем балкон, Бок оборачивается, потому что безмозглые детективы разделились…

Воорт стоит у подножия лестницы.

Бок видит выстрел дробовика раньше, чем слышит звук; его сносит назад.

Бок летит, раскинув руки в воздухе. Сбивает скамьи.

Потолок кажется таким высоким.

По всему нефу пахнет бананами. Запах настолько густой, словно здесь фруктовый ларек, а не церковь.

Бок издали смотрит, как вбегают копы, кричат… наверное, Воорту… бросить оружие, выходить, лечь на пол.

Воорт не говорит: «Я коп».

Бок не знает, что Воорт больше не коп.

Над ним склоняются какие-то лица, и Бок слышит, как кто-то на балконе зовет врача.

— Здесь наверху еще один! Живой!

Лица приближаются. Бок видит лица копов, но позади них — другие лица. И с удивлением понимает, что это не люди.

«Должно быть, мне кажется».

Это Адские Врата?

Глава 19

Завывание сирен слышно и на реке, хоть и еле-еле. Рулевой прибавляет оборотов, и «Скиталец» отходит от берега. Стоун тихо сидит на корме, глядя на исчезающий галечный пляж. Все тело болит. Он не видит ничего, кроме серого, густого тумана.

— Леон велел вывезти вас, — бросает рулевой через плечо. Он говорит с французским акцентом. — Двадцать минут, и мы будем у Ньюберга. Машина ждет. Не волнуйтесь, мистер Стоун. На борту есть аптечка. Я могу вас посмотреть, когда отойдем подальше. Пока все нормально?

Стоун горбится; он слишком устал, чтобы говорить. Он сбросил запачканную одежду в реку, вытерся и надел джинсы и футболку, предложенные рулевым. Прислушиваясь к доносящимся выстрелам, Стоун размышляет, понадобятся ли еще эти вещи хозяину.

«Во всем, что произошло, виноват Бок».

— Пива, мистер Стоун? Воды?

«Леон должен был предупредить меня. Если бы он выполнил свою работу лучше, ничего этого не случилось бы».

— В аптечке есть спирт для растирки и дезинфицирующие средства. И бинты. Я могу наложить швы. Могу налить чего-нибудь покрепче, если хотите.

Они проскакивают мимо неясно виднеющегося буксира. Тот словно плывет над туманом, трубы парят в воздухе. Буксир издает три предупреждающих гудка: два коротких и один длинный. Словно огромный зверь ревет в тумане: «Убирайтесь с дороги!»

«Если бы только Макгриви посигналили гудком в ту ночь, когда я налетел на них. Это их халатность. Они виноваты в столкновении, а не я. И если бы потом они не начали расспрашивать обо мне в порту, я бы их не тронул».

Стоун пристально смотрит на длинные, низкие очертания баржи позади буксира, а потом оба судна отступают — исчезают, проглоченные туманом.

«Я слишком доверял Боку».

Лицо болит все сильнее. Стоун пробирается к аптечке, копается, отыскивая пластиковую бутылочку со спиртом и марлю.

Он не знаком с рулевым. Никогда не встречался с людьми Бока. По-видимому, у этого человека есть соответствующие инструкции, и, как и Бок, он бывший солдат. Несомненно, как и Бок, обладает хоть какими-то навыками. Он полностью сосредоточен на управлении. Внимательный, но без раболепия. Не оборачивается на стоны, когда Стоун протирает спиртом пораненный рот.

Понадобятся швы, но могло быть и хуже.

В сущности, обдумывая, как все могло бы обернуться, Стоун понимает, что, вероятно, пострадал не слишком серьезно. Он переворачивает бутылочку и поливает жидкостью раны. Жжение — словно суровое, очищающее наказание. Он смывает Воорта. Дезинфицирует себя от копа.

«Я мог бы сейчас валяться на пляже, в безопасности, будь Бок поаккуратнее».

Приближается еще один буксир, меняет курс, по воде снова разносится рев: «Убирайтесь с дороги!» Стоун разбирает красно-белый корпус, значит, это судно Макаллистера. Двигается быстро, поскольку ничего не тащит, но «Скиталец» быстрее, и буксир отстает.

Стоун все больше сердится на Бока; вместе с гневом возвращается и чувство собственного достоинства.

— Здесь немного качает, мистер Стоун. Почему бы вам не присесть?

Стоун позволяет себе расслабиться, отдается реке. Сцена в церкви уже тускнеет. Как и ужасное ощущение беспомощности. Запястья ноют, и он трет места, где их сжимали наручники. Река ведет на север, и мир снова открывает перед ним массу возможностей.

Что за ужасный день!

Теперь он чувствует даже некоторую признательность по отношению к рулевому. В конце концов, этот совершенно чужой человек, увозящий его в безопасное место, нырял ради него в темную реку, ощупывал ради него это грязное дно и устранял свидетельство, которое могло бы покончить с семьей, карьерой, жизнью Стоуна.

«Я в безопасности».

Несмотря на боль, он чувствует, как уходит тревога, как возвращается оптимизм.

Компьютера больше нет.

Другой проблемы больше нет.

Стоуна охватывает веселье, перед мысленным взором возникает белый песчаный пляж, вилла на берегу моря — красивая, с черепичной крышей — в Центральной Америке, с кондиционером и парой охранников с собаками. Пальмы. «Мерседес» у дверей. Он ждет сигнала, что можно вернуться домой. Вот он в каменном патио, сидит в Интернете. Пахнет океаном. Он работает со счетами. Вечереет, скоро придут гости. В Центральной Америке девушки очень хорошенькие и бедные, поэтому найти сговорчивых гораздо легче. Что до Кандейс, то с ней можно регулярно переписываться.

Улыбаясь, Стоун лишь смутно сознает ритм гудков и сирен — музыку реки: два коротких си-бемоль и длинный — каждый раз, когда мимо проходит буксир. Эти буксиры сегодня просто разгулялись. Что туман, что нет. Работают, работают, работают. Выдувают ноты, словно звуки помогают избежать столкновения, словно каждый экипаж передает «Скитальца» следующему… нянчится со Стоуном и даже предупреждает идущий следующим буксир…

Стоун вскакивает на ноги. Внезапно ему становится холодно.

Он щурится, вглядываясь в туман.

«Нет. У меня паранойя».

— Что за черт, — бормочет рулевой. — Вы только посмотрите. Идут сразу три. Эй! Убирайтесь с дороги!

Три судна надвигаются на них с севера, идут посередине канала, гудки ревут не умолкая. Выстроенная клином рабочая армада на дизельной тяге.

«У Воорта было время позвонить. Он оставил меня одного и ушел в глубину церкви. Его чертова семейка владеет буксирами. Он знает всех этих парней».

Стоуна прошибает холодный пот.

Теперь гудки ревут повсюду, словно сегодня Четвертое июля или праздник «высоких кораблей». Словно вот-вот начнется фейерверк. Гудки грохочут, смешиваясь, складываясь в какофонию, их эхо катится от Пэлисейдс на западном берегу и до жилых кварталов на восточном. Наверное, в Ирвингтоне или Доббз-Ферри люди останавливаются у воды. Всматриваются, вытягивая шеи, в туман и пытаются представить, что могло вызвать такой тарарам.

— Разворачивай лодку, — приказывает Стоун.

Идиот рулевой не понимает.

Стоун кричит, внезапно отбросив сомнения:

— Я поведу! Отойди от штурвала!

Рулевой просто ничего не слышит за ревом объединившихся гудков.

Стоун отталкивает его, потому что это он знает реку, это он ходил здесь на «Кандейс». Все обернулось какой-то кошмарной шуткой: сколько же буксиров может вместить река? Но они приближаются. За первой линией буксиров можно разглядеть вторую.

«Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!»

Открыть дроссель. К черту плохую видимость!

— Что вы делаете? — кричит наемник.

Стоун дергает штурвал, и «Скиталец» боком переваливается через кильватерную струю, нос зарывается в воду, их окатывает брызгами… И тут он видит, что с юга приближаются еще буксиры и идущий впереди сворачивает вбок, чтобы преградить ему дорогу, таща за собой что-то длинное и низкое… баржу. «Совсем как в ту ночь, когда я столкнулся с Макгриви. Такого не может произойти дважды». Но на пути еще одна чертова баржа.

Буксиры пытаются окружить его.

Не выйдет.

Стоун быстрее.

Стоун умело меняет курс, чтобы проскочить блокаду. Места достаточно, можно выскользнуть из лабиринта. Он сумеет! Он уже прошел, все позади! Стоун даже не замечает, когда сталкивается с чем-то: возможно, большое бревно, кусок развалившегося причала или обломок крушения — все, что угодно, какой-то хлам, принесенный течением из Олбани.

Он слышит удар раньше, чем успевает почувствовать его. «Скитальца» заносит вбок, и лодка словно взмывает в воздух и рушится вниз, вся сотрясаясь в механическом приступе ярости.

Вода на лице. Вода на ветровом стекле. Вода хлещет через ветровое стекло, и Стоун летит вперед, избитое лицо ударяется о штурвал, рука застревает в спицах, и он орет: «Пусти!» — но взрыва нет, только ужасно давит грудь и шею, а буксир переворачивается вверх дном… а потом Стоун понимает, что переворачивается вовсе не буксир, а он сам и его лодка. Вода врывается в нос и легкие.

Стоун глотает воду.

Стоун вдыхает воду.

Стоун бьется, его засасывает вниз. Всего минуту назад он был на лодке, но теперь он под ней, под водой, где все шумы кажутся громче, а в темноте раздается треск, и что-то острое впивается ему в спину.

Стоун пытается кричать, но в рот попадает еще больше воды.

Он брыкается. Он молотит руками. «Я утону, умру».

Голова Стоуна вырывается на поверхность воды.

Он дышит. В груди горит. Одна нога не двигается, одежда тянет вниз, но он свободен. Жив и свободен.

У воды привкус нефти и гравия, и Стоун понимает, что нечто огромное, загораживающее обзор, — это нос буксира, который снизу кажется ужасно высоким. До него футов пять. Еще две секунды, и эта громада переедет его, перемелет, как буксир Макгриви и баржа разрезали настоящую «Кандейс» пополам, а потом выдрали внутренности.

Стоун захлебывается воздухом, смотрит вверх мимо огромных шин-амортизаторов и видит троих мужчин, глядящих на него сверху вниз. Они просто смотрят. Даже не пытаются помочь. Просто стоят.

— Помогите, — лепечет Стоун.

Он смутно сознает, что футах в сорока от него наемника вытаскивают из воды на другой буксир. Вся река будто кипит и гудит от рева двигателей, от вращения винтов. Под поверхностью воды двигается сталь. Эти лезвия.

— Спасите, — молит Стоун.

Старик на палубе наклоняется к нему, потом оглядывается на других. Стоун видит, как они нагибаются, разматывая веревку со спасательным поясом.

— Спасибо! — кричит он.

Голос старика кажется далеким и смутным, как сам туман.

— Помочь? Мы тебе поможем. Меня зовут Макгриви, — произносит он.

Глава 20

Комната небольшая, но удобная, матрац мягкий, телевизор работает, раковина чистая, как и туалет, а из затянутого сеткой окна открывается вид на слияние Гарлема и Ист-Ривер, немного зелени на островах, серое пространство Бронкса. Из камеры в тюрьме Райкерс-Айленд Воорт может — и днем, и ночью — смотреть на Адские Врата.

«Стоун тоже здесь. Довольно забавно. Оба под арестом».

Воорт уже пятый день в особой изолированной секции для бывших копов, устроенной в стороне, чтобы уберечь их от других заключенных. Газеты называют его Воортом-похитителем, убийцей четверых и детективом-самозванцем. Его обвиняют во взломе и проникновении, нападении и избиении. А также в краже полицейского имущества, то есть своего значка.

Стоуна обвиняют только в отмывании денег, основываясь на показаниях похитителя. Но по крайней мере судья отказался отпустить его под залог. Узнал, что Стоун арендовал реактивный самолет, чтобы покинуть Штаты.

Вим отказался поддержать обвинение в «краже» оружия. И шериф местечка Уэйн-Хиллз согласился выдать Воорта Нью-Йорку, поскольку тот стрелял в порядке самозащиты — согласно показаниям свидетеля и героя, детектива Полицейского управления Нью-Йорка Микки Коннора. Воорт оплатит весь причиненный церкви ущерб.

— Если позже мы выдвинем обвинение в убийстве, тебя вернут, — разочарованно проворчал окружной прокурор Джерси.

Воорт оборачивается на скрежет ключа в замке. Стальная дверь распахивается.

— Посетители, Фред, — говорит охранник Антуан Дю Шам, накачанный стероидами тяжелоатлет с тихим голосом. Бицепсы у него такие огромные, что грозят в любой момент порвать форму. Антуан выглядит так, будто смог бы в одиночку остановить бунт. Всех заключенных он называет Фред.

— Кто там, Антуан?

— В этот раз — не та красивая леди. Там твои три парки, приятель. На этот раз насчет процесса.

Воорт бросает последний взгляд в окно. Транспарант, натянутый на проходящем по реке буксире — от трубы до кормы, — гласит: «МЫ С ТОБОЙ, КУЗЕН». Человек в рубке машет рукой. Через сетку кажется, что Грег ростом два дюйма.

— Комиссар ждет, Фред.

Камилла приходит каждое утро, но ясно, что трещина между ними становится все шире. С арестами всегда так. Сегодня утром она сказала:

— Я получила работу, Воорт. На реалити-шоу, — и засмеялась. — Как будто моя жизнь еще не вся превратилась в шоу. — Но улыбка была натянутой, поза неловкой, а шутка грустной. Казалось, расстояние между ними гораздо больше, чем несколько футов.

«И что мне делать? Рассказать все по тюремному телефону? На самом деле я по-прежнему не хочу, чтобы кто-то узнал, что со мной произошло. И вряд ли когда-нибудь расскажу».

— Ваша детективная начальница тоже здесь, — говорит Антуан. — Вид у нее несговорчивый, Фред.

Закованный в наручники, Воорт идет за Антуаном по длинному коридору, заполненному униженным молчанием или яростными криками заключенных. Они садятся в лифт. Поднимаются на этажи, которые Воорт раньше посещал как гость, а не арестант. И в прежние времена Воорт мог уйти из Райкерс-Айленд когда пожелает.

«ХОДЯТ СЛУХИ, ЧТО КОП-ПРЕСТУПНИК РАСКРЫЛ КРУПНЫЕ ХИЩЕНИЯ В ООН» — гласит заголовок в «Ньюс» под мышкой у идущего мимо охранника.

«Хотел бы я знать, что Стоун мне не рассказал».

В комнате отдыха работает телевизор. В коридоре слышен голос диктора:

— Власти не желают комментировать дело Воорта, но противоречий в нем хоть отбавляй. Вся история покрыта туманом.

Воорт медлит у двери. На Пятом канале идут полуденные новости. На экране его фотография, в форме. На этот раз Антуан не возражает против задержки. Антуану самому любопытно.

Диктор продолжает:

— Адвокат Теда Стоуна назвал Воорта, цитата, «психически больным бывшим копом, который зациклился на его клиенте и страдал манией преследования».

Антуан хмыкает:

— Мне ты кажешься довольно неуравновешенным, Фред.

На экране появляется сам высокооплачиваемый адвокат.

— Мой клиент не имеет никакого отношения к похищению детектива Микки Коннора. Он представляет компанию, которая абсолютно законно наняла ныряльщиков, чтобы разыскать затонувший корабль. Он понятия не имел о какой-либо незаконной деятельности и не может считаться ответственным за нее. Его следовало бы освободить.

Теперь показывают видеопленку пятидневной давности, с записью того, как буксир Макаллистера сближается с полицейским катером. Гражданские передают копам Стоуна и еще одного человека, которого Воорт не узнает. Вид у них мокрый и слегка помятый.

Диктор объявляет:

— Второй человек, выловленный из реки, отказался говорить с полицией. Его освободили, так как детектив Коннор не смог опознать в нем одного из своих похитителей.

Кадр меняется. На экране внутренние помещения церкви.

— Личности погибших установлены.

Фотографии покойных. Под каждым лицом ярлычок с названием страны. Южная Африка. Норвегия. Австралия. Великобритания.

Кадр снова меняется. Сердитый Вим отгоняет репортеров от своего дома.

— Отдельные члены семьи Воорта подтвердили, что, по его собственным утверждениям, ему угрожали. Но никто не смог рассказать, как именно.

Снова репортаж в студии; ведущая говорит своему коллеге:

— Это какая-то головоломка, а, Луис?

Ведущий кивает.

— Сенатор-республиканец от штата Миссисипи Харрисон Браун заявил, что этот скандал — еще одна причина, по которой ООН следовало бы вышвырнуть из США. Представители ООН возразили, что один инцидент не может опорочить полвека хорошей работы. А теперь — к новинкам моды. Юбки становятся короче!

— Твой напарник тоже здесь, — говорит Антуан.

— Целая делегация, да?

— Я как-то встречал твоего отца. Мне было шесть. Он спас жизнь моему брату. Удачи.

Воорт уже бывал в кабинете начальника тюрьмы, но в качестве копа. Комната большая и светлая, солнце пробивается через стальные решетки на окнах, образуя мозаику из маленьких квадратиков на стенах из шлакобетона. Краска, как и положено в казенном учреждении, зеленая, но в интерьере есть и некоторые уступки высокому положению хозяина кабинета. Юкка в горшке. Плакат с изображением Линкольновского центра. Комиссар, сидящий рядом с главным детективом на диване, обитом натуральной кожей, встает навстречу Воорту.

— Привет, Воорт. — Уоррен Азиз крепко пожимает ему руку, что, по сути, равно обещанию поддержки. Комиссар всегда нравился Воорту: выходец из народа, скромно одевается, живет один в доме без лифта в Ист-Сайде и ездит на работу в подземке, чтобы каждый день служить простым гражданам.

— Ты не мог добыть улики нормальным образом? — спрашивает с дивана Эва Рамирес.

— К сожалению, — отвечает Воорт.

— Я бы согласился на улики, которые можно использовать, — говорит сидящий в мягком кресле третий посетитель. Томми Ламонд Динс, заместитель мэра, отвечающий за отношения между мэрией и управлением полиции. Год назад он возглавил комиссию по расследованию коррупции в полиции; и, после нескольких стычек, они с Воортом прониклись уважением друг к другу.

— На самом деле, сэр, вы можете их использовать, — говорит Воорт. — Если бы я был детективом, когда схватил Стоуна, то все, что я обнаружил, было бы бесполезно. Но улики, полученные во время совершения преступления — преступником, — могут быть представлены, коль скоро преступник готов признаться в содеянном. Я признаюсь.

— Здорово, Кон.

Микки смотрит на Воорта многозначительно — и предостерегающе; он сидит на складном стуле под фотографией нынешнего губернатора. Это один из тех преходящих портретов, которые каждые несколько лет сменяются на казенных стенах.

— Как самочувствие, Мик?

— К вечеру смогу участвовать в Параолимпийских играх. Забег на сто ярдов. Любые соревнования, для которых не нужны руки.

Микки подмигивает, что означает: «Всякое бывает. Гляди в оба!»

И оба детектива смотрят на последнего человека в кабинете — хорошо одетого незнакомца, занимающего главное место за столом. Это не начальник тюрьмы. Ему, по прикидке Воорта, за пятьдесят. Внушительного вида, в дорогом, консервативного покроя костюме, белой рубашке, галстуке в полоску. Широкие плечи. Коротко стриженные волосы. Льдисто-голубые глаза изучают Воорта сквозь очки в тонкой оправе. По-видимому, это слишком важная шишка, чтобы представлять его сразу.

— Вы кто? — спрашивает Воорт.

Микки начинает говорить, что означает: «Не трогай пока этого парня».

— Кон, помнишь, ты мне говорил, что решил отдать ту пленку, которую ты записал, в «Таймс»? С признанием Стоуна? Мы пришли, чтобы просить тебя передумать.

«Я никогда ничего не говорил Микки о «Таймс»».

Воорт резко отвечает, подыгрывая Микки:

— Если захочу, то так и сделаю. Такой уж у меня настрой.

Губы незнакомца сжимаются еще сильнее, но Азиз и Динс выглядят странно равнодушными. У Воорта складывается впечатление, что им тип в костюме не нравится.

Воорт снова поворачивается к незнакомцу:

— Кто вы?

И Азиз говорит:

— Это Кэмпбелл Данн, Вашингтон.

— Из штата Вашингтон? От Джорджа Вашингтона?

— Министерство национальной безопасности, — спокойно произносит Данн, и Воорт холодеет.

«Неужели что-то из того, что затонуло вместе с яхтой Стоуна, связано с безопасностью? Неужели действительно ракета?»

— И какое отношение ко мне имеет безопасность?

— Мы тут имели весьма интересный разговор с мистером Данном, — говорит Азиз.

— Интересный, — повторяет Эва. Если не знать ее, думает Воорт, ни за что не расслышать в голосе отвращения.

— Мы тебе расскажем, о чем шел разговор, — продолжает Азиз. — Как предложил мэр. Кэмпбелл? Почему бы не объяснить ему?

Данн кивает, складывает ладони домиком, словно выстраивая часовню из плоти; ледяной взгляд намекает на дела государственной важности. В его осанке есть что-то напоминающее о заседаниях совета директоров или армии. В голосе слышен слабый южный выговор. Так говорят в штатах на линии Мэйсона — Диксона, когда-то символизировавшей границу между Севером и Югом. Возможно, северная Виргиния. Или южный Мэриленд.

Данн начинает почти ласково:

— Так что у вас на самом деле в качестве улики? Показания похитителя могут не произвести впечатления на жюри. Запись? Стоун признавался, когда вы били его. Присяжные могут не принять это так называемое признание, оно получено под давлением. Возможно, Стоун говорил это, только чтобы заставить вас остановиться. Уверен, вам это приходило в голову.

Воорту становится не по себе. Данн прав.

— У вас есть видео, на котором впоследствии погибшая женщина обвиняет Бока — теперь уже тоже мертвого — в убийстве, а Стоуна в воровстве. Что ж, это допустимо, но ничем не подкреплено. Это просто голословное обвинение. В КПК Бока мы не нашли ничего предосудительного, уцелевший человек из команды Бока отказывается говорить. И если Стоун нанял Бока для поисков «Гусара», это абсолютно законно.

Заключенный Воорт чувствует, что его охватывает отчаяние.

Данн продолжает в своей неторопливой манере, каждое слово падает, как удар молоточка судьи.

— У нас есть также несколько слов, которые Стоун пробормотал команде буксира, когда его выловили из реки. Но что он сказал? Он не признался ни в чем! Он отрицал, что замешан в убийствах. Короче говоря, судебного дела нет, детектив. Только слова, как вы понимаете.

— Чего вы хотите?

— А с другой стороны, — размеренно перечисляет Данн (словно хороший адвокат выступает перед внимательными присяжными), — давайте рассмотрим улики против вас. Вы уволились из управления при свидетелях. Вы дали заведомо ложные сведения о себе и похитили Стоуна при свидетелях. Вы говорите, что Бок работал на Стоуна, но нет ничего, что объединяло бы их или связывало бы его с похищением Коннора. Вы признаете, что избили человека.

— Надо было бить сильнее, — говорит Воорт.

— Вы все сказали, Данн, — вмешивается Микки.

Мик надевает маску всезнайки, эдакого ведущего викторины. Воорт узнает ухмылку Монти Холла: широко раскинуты руки, широкая белозубая улыбка. Микки любит разыгрывать представления, когда они торгуются с особенно неприятными адвокатами.

— Давайте заключим сделку, — предлагает Микки.

Данн бросает раздраженный взгляд на Азиза — не на Микки. Микки не стоит его гнева. Данн из тех типов, кто обращается к боссу, а не к сотруднику. Взгляд Данна говорит Азизу: «Вы что, не можете сдерживать своих людей?»

— То, о чем я собираюсь говорить, касается национальной безопасности, — объявляет Данн Воорту.

Это производит впечатление, но дело Шески научило Воорта с подозрением относиться к подобным заявлениям.

Данн кивает:

— Враги здесь. Враги за границей.

— Начните с тех, которые здесь, — предлагает Воорт.

— Тебе это понравится, Кон, — говорит Микки.

— Детектив Коннор, — обрывает Азиз. — Довольно.

— Но прежде чем мы сможем продолжить, — Данн наклоняется вперед и толкает по столу к Воорту папку с бумагами, — подпишите это. Здесь подтверждается, что все, что я собираюсь вам рассказать, секретно, и что вы полностью осознаете: за любое разглашение мы сможем вас арестовать. Отправить в Левенуэртскую тюрьму. Не кривите губы, детектив. Не кривите губы.

— Я ее помню, — замечает Микки. — Еще со школы.

Воорт изучает бумаги. Данн сказал правду.

Но уголком глаза он замечает, как Микки слегка качает головой. Внезапно Воорту приходит в голову, что Азиз привел Микки специально, чтобы злить Данна.

— Можно задать вопрос, мистер Данн? — спрашивает Воорт, изо всех сил стараясь оценить возможности.

— Разумеется.

— Если я подпишу, а вы скажете мне… если это окажется то же самое, что я узнал от Стоуна, те же признания, что у меня на кассете, означает ли это, что у меня больше не будет возможности использовать запись?

Томми Динс быстро отводит взгляд, но он, похоже, расслабился.

— Интересный юридический вопрос, — говорит Данн, — но это не моя область. Уверен, позже мы найдем человека, который сможет ответить на ваш весьма любопытный вопрос. После того, как вы подпишете бумагу.

— Это означает, что, подписав, я не могу упоминать о записи.

— Это означает, что, подписав, вы сделаете первый большой шаг к выходу на свободу.

— Как насчет обвинений Стоуна против меня?

— Их можно устранить.

Воорт не может скрыть удивления.

— И вы бы дали письменную гарантию?

— Великое это изобретение — бумага, — вмешивается Микки. — Кон, он не говорит, что тебе придется уйти из полиции.

Данн пожимает плечами:

— Мистеру Стоуну тоже надо что-то получить. Он не испытывает к вам нежных чувств. И, откровенно говоря, в тюрьме вы так и так останетесь без работы.

— Но если Стоун согласится, разве это не доказывает, что я прав?

Кажется, во взгляде Данна мелькает сочувствие.

— Версия Стоуна такова. Коннор узнал, что люди Бока вовлечены в контрабанду наркотиков. Когда они захватили его, вы совершили ошибку, решив, что Стоун тоже в этом участвует. Но он понятия не имел об их гнусной деятельности. Теперь, когда все эти люди мертвы, нам никогда не узнать, на кого они работали на самом деле. Вполне возможно, что они работали только для себя.

Данн разводит руками, как фокусник, у которого только что исчезла колода карт. Но улыбка тускнеет, когда Воорт качает головой:

— Почему вы защищаете Стоуна? Я ничего не буду подписывать.

Чиновник явно удивлен. Вероятно, в Вашингтоне подписку о неразглашении берут вообще перед любым разговором, думает Воорт. Вероятно, владельцы ресторанов хранят бланки таких соглашений под барными стойками — для удобства посетителей.

— Последнее время все предлагают мне дерьмовые сделки, — говорит Воорт. — Я лучше попытаю счастья в суде.

— И в газетах, — добавляет Микки.

— И кого вы накажете? Его? Или себя? — Данн снова обращается к Воорту с той же ласковой убедительностью. — Вы напоминаете мне одного майора, которого я знавал во Вьетнаме. После того как вьетконговцы захватили его, после того как он провел у них какое-то время, он хотел только одного — отомстить. Когда мы освободили его, ему было плевать на все остальное. Пришлось отстранить его от командования. Что на самом деле произошло с вами в том туалете, Воорт?

— Приставили пистолет к голове.

— Правда? И все? Подпишите бумагу.

— Мы вот подписали, — говорит Азиз без всякого выражения — и это лишь подстегивает желание сопротивляться. Воорт удивляется, почему никто не предупредил его об этой встрече. Потом понимает. Данн брал со всех подписку перед разговором. А подписав, уже нельзя никому ничего сказать.

— Попробуйте без угроз, — предлагает Данну Эва. — И Воорту: — Тебе же не нужны угрозы, верно?

Вот когда Воорт понимает, что его начальники хотят, чтобы он заключил сделку, но ничего не подписывал. Полицейское управление Нью-Йорка желает иметь свободу действий, чтобы задействовать пленки позже.

— Нет, — говорит он. — Никаких угроз.

Данн на долю секунды отводит взгляд, напоминая Воорту приятеля-актера, который делает то же самое перед выходом на сцену. Это помогает ему надеть новую личность. Данн выпрямляется. Изменение поразительное. Суровое лицо расслабилось, стало почти приятным. Самые лучшие умеют надевать нужные маски: демон, ангел, друг, враг.

Данн вздыхает, выходит из-за стола, — он кажется обычным расстроенным человеком.

Черт, он даже кивает, восхищаясь проницательностью Воорта.

— Давайте начнем по-другому, — говорит он.

— Ага, — вставляет Микки. — Давайте.

— Я слишком долго прожил в Вашингтоне. — Данн глубоко вздыхает. — Там забываешь, как говорить с людьми. И торгуешься вместо того, чтобы объяснить. Мне следовало бы воззвать к вашему патриотизму, Воорт. В конце концов, с этим ужасным терроризмом…

— Терроризмом?

— Он не прекращается, — говорит Данн.

— Не понимаю. Какое отношение к этому имеет Стоун?

Данн поднимает ладони.

— Я неудачно выразился, и у вас сложилось неверное впечатление. Он не участвует, нет, как раз напротив, потому что… — Данн снова вздыхает, подбирая правильные слова. Вид у него серьезный, словно множество жизней висит на волоске. Он понижает голос до интимного шепота: — Он помогает нам…

— Нам, — ровно повторяет Воорт.

— У вас погибли родственники, не так ли, детектив? Во время теракта.

Воорт с тоской вспоминает кузенов, погибших во Всемирном торговом центре. Он никогда не забудет тот день. Еще он отмечает, что Данн начал называть его «детектив».

Данн спрашивает:

— Вы же не хотите подпустить подобных людей к нашим берегам?

— Данн, вы способны говорить прямо?

— Да-да, снова Вашингтон. Никак нельзя добраться от точки «а» в точку «б». Позвольте еще один вопрос. Вы знаете, что после 11 сентября… вы помните, что мы… ну, министерство финансов… обнаружило, что на бирже разместили очень много сделок, еще до того, как эти самолеты врезались в Торговый центр? Сделки на миллионы долларов, в расчете на огромную прибыль, если акции «Юнайтед» или «Америкэн эрлайнз» пойдут вниз. Инвесторы знали, что произойдет, Воорт. И если бы мы знали то, что знали они, мы тоже могли бы предсказать это.

— Как с этим связан Тед Стоун?

— Я пытаюсь подчеркнуть важность, — от прилива эмоций лицо Данна краснеет, — того, чтобы для борьбы с нашими врагами отслеживать их деньги.

— А я мог бы воспользоваться деньгами, — говорит Микки.

— Отслеживать чьи деньги? — спрашивает Воорт.

— В том-то и проблема, — отвечает Данн. — Откуда нам знать — в эпоху электронных денег, — кто на самом деле их переводит? Когда четыреста миллиардов долларов уходит ежегодно в подпольную мировую экономику, откуда нам знать, какие суммы принадлежат друзьям, а какие помогают врагам?

— Вы используете информаторов, — Воорт начинает видеть всю картину, — которые помогают вам отслеживать все это.

— Точно так же, как полиция на улицах города, — соглашается Данн, словно они с Воортом в одной команде. Отличный дуэт.

— Стоун — информатор, — говорит Воорт.

— Помощник, — поправляет Данн.

— Вы смотрите в другую сторону, когда он провозит в страну военных преступников, потому что он помогает вам. Вам плевать, если приезжают убийцы — раз уж они не террористы. Один стандарт для нас. Другой — для всех остальных.

— Я не понимаю этого тона.

— Черт, приток наличных означает работу, инвестиции. В наши дни нужна вся наличность, какую мы можем добыть, верно?

— Я тоже считаю кое-что из того, что приходится делать, неприятным, детектив, но я реалист. Дело не в инвестициях. — Теперь Данн по-настоящему рассердился.

— Ага, я так и понимаю.

— Нет. Вы сидите и надеетесь на безопасность — и не желаете знать, как она достигается. Мир очень мал, Воорт. Взять телефон и перевести деньги — дело нескольких минут. Нам хочется думать, что мы можем проследить за ними. Мы в Вашингтоне заявляем, что можем проследить за ними! Но всякий раз, когда мы говорим, что замораживаем активы наших врагов, откуда, по-вашему, мы знаем, где эти активы?

— Мне хотелось бы знать, где мои активы, — вставляет Микки.

Данн кивает, беря себя в руки.

— Кропотливые исследования, Воорт. Финансы — очень запутанный бизнес! Не получится найти след, несколько раз нажав на клавиши компьютера. Нужны люди, которые знают.

— Спасибо, мистер Стоун.

— Любят они Америку или ненавидят нас, но все они вкладывают средства сюда. Это здесь они зарабатывают деньги. Это здесь весь мир продает и покупает. Мы с вами могли бы съездить в Уэстчестер и посмотреть на строящиеся дома. Знаете, кому они на самом деле принадлежат? Китайскому генералу! Мы с вами могли бы слетать на побережье Мэриленда и посмотреть на отель, сорок процентов финансирования которого шло из Малайзии, от опиумного барона.

— Неудивительно, что все, что я вложил, пропало, — замечает Микки.

— Когда «Хамас» направляет сюда деньги от наркоторговли, они, по-вашему, подписывают бумаги настоящими именами? Фиктивные компании! Фальшивые документы!

— Информаторы помогают вам выяснить, какие счета игнорировать, а за какими наблюдать, — произносит Воорт. — Тед знает, какими можно пренебречь. Рядовые воры и палачи никого не интересуют. Их пропускают — в обмен на подсказки от Теда. Военные преступники вольны как ветер. Террористам — заслон.

— Во имя высшего блага. — Данн резко выдыхает, встает, ходит по комнате — взволнованный, возмущенный. — Разумеется, мы ничего не знали об убийствах здесь! Стоун зашел слишком далеко. Но да, мы позволяли ему действовать. Теперь мы его остановили. С этим покончено. Он покинет страну.

— Тогда почему вы беспокоитесь, буду ли я преследовать его? — спрашивает Воорт и сам отвечает на вопрос: — Потому что есть и другие люди вроде него. Потому что это грязная война и вы не желаете, чтобы газеты, конгресс и весь мир узнали о ваших методах.

— Потому что система работает. Точно так же, как та, что вы используете в полиции. А вы бы хотели, чтобы в «Нью-Йорк таймс» опубликовали список всех информаторов, которых используете вы? И сколько вы сможете проработать эффективно, если такое случится?

— Вранье, — выдавливает Воорт. У него болит голова.

— А вы никогда не лгали? — спрашивает Данн. — Вы никогда не говорили себе, что это во благо?

Воорт думает о Камилле. Закрывает глаза.

— Компьютеры не волшебные, Воорт. В конечном счете, какой бы хорошей ни была программа — необходимо человеческое существо, которое будет направлять вас и объяснять, что происходит. Таким был Тед Стоун.

Воорт чувствует, как желудок словно разъедает кислотой.

Потом спрашивает, понимая все больше:

— А как Стоун получил из полицейского управления информацию обо мне, о моей семье? Через Вашингтон? Он обратился к вам и пожаловался, что мы надоедаем ему? И кто-то из вашего управления помог?

— Разумеется, нет. — Но Данн краснеет. «Так вот из-за чего был спор с мэром», — думает Воорт.

— А капитан Макгриви? — спрашивает Воорт. — Что вы скажете ему о том, почему погибли его сыновья?

Данн уклоняется от вопроса. Он успокоился, и неудивительно, потому что, понимает Воорт, они начали торговаться. На основной вопрос ответ дан. Воорт будет молчать. В желудке все горит.

— Стоун откажется от обвинений, — говорит Данн. — Он поклянется, что вы убили тех людей, защищаясь.

— Я спрашивал о Макгриви. — Воорт вспоминает увиденное по телевизору: старик и армада буксиров передают Стоуна полиции. — И о Ребекке Минс, сестре Колина.

— Президент говорил, что на этой войне будут жертвы. Даже одна жертва неприемлема. Но лучше малое число сейчас, чем большое — позже.

— Данн, а если следующим окажется кто-либо из вашей семьи? — спрашивает Микки.

— Вы мне угрожаете?

— Вы бы пожертвовали ими во имя великого блага, — говорит Воорт. — Верно, Данн?

Данн отводит глаза, собирается с силами. Вспоминает свою роль разумного человека.

— Чего вы хотите? — спрашивает он. — Ударить по больному месту? Винить себя, когда в следующий раз случится что-то, что мы могли бы предотвратить, но упустили возможность из-за вас?

— Ненавижу такие вопросы.

— Как все порядочные люди.

— Я хочу помочь Макгриви, — говорит Воорт. — Вы такой специалист по вранью, что еще одна ложь не повредит. Ему и Ребекке Минс. Что-нибудь, от чего им станет легче. Превратите ребят в героев. Сочините самую лучшую в своей практике ложь — и продайте ее.

— Значит, вы согласны. — В голосе Данна облегчение. — Вы подпишете бумагу?

— Продавайте вашу ложь. Но я ничего не подпишу.

— Почему же?

— На случай, если в будущем я передумаю.

— Если вы зайдете слишком далеко, Данн, — отчетливо произносит Азиз. — Если вы снова разворошите эту помойку и не скажете нам.

— Я думал, вы здесь, чтобы помочь мне, — говорит Данн Азизу. Но суровая маска сползает с лица. К удивлению Воорта, он кивает. Скрывавшийся под ней человек может быть приятным или по крайней мере сносным. И Воорт вынужден признаться себе, что не хотел бы сталкиваться с выбором, который Данну приходится делать каждый день.

— Что-нибудь еще? — спрашивает Данн.

— Ага, — откликается Микки. — Если Воорт не сделал ничего неправильного, он должен остаться на работе. К черту Стоуна. Мы все знаем, что он натворил. Воорт останется на работе.

— Согласна, — говорит Эва. — Если бы вы работали как надо, мистер Данн… — Она не договаривает.

Данн, кажется, готов возразить. Потом расслабляется.

— Попробую. Правда, попробую. Сделаю все, что в моих силах.

— Нет, вы просто сделаете это. — В разговор наконец вступает Томми Динс. — Я целыми днями договариваюсь с самыми грязными людьми. Пора мне — для разнообразия — сделать то же самое для человека, которого я уважаю. Вы сделаете это для Воорта.

А Воорт, нахмурившись, поднимает палец:

— И вопрос от меня лично, мистер Данн. Что еще отправилось на дно вместе с «Кандейс»? Кроме документов.

Впервые человек из Вашингтона выглядит искренне и неподдельно удивленным. Недоумевающим.

На этот раз он явно не играет.

— Что значит «еще»? — спрашивает Данн.

Глава 21

Он не может поверить, что снова свободен. Солнечные лучи бьют прямо в лицо. Туман рассеялся. Воорт поднимается на тюремный паром; так непривычно, что река больше не разделена на крохотные квадратики размером с ячейки сетки, как если смотреть на нее из камеры.

Никто не встретил его у ворот тюрьмы, никто не будет ждать на причале в Бронксе, куда пристанет паром. Он не стал никому звонить, даже Камилле.

«Что мне ей сказать?»

Воорт вновь отбрасывает эту мысль. У него есть о чем еще подумать. Народу на пароме немного: охранники, у которых закончилась смена, посетители, адвокаты, освобожденные арестанты. На причале, не обращая внимания на рейсовые автобусы до Манхэттена, Воорт окликает одно из ждущих такси.

Вернувшись на Тринадцатую улицу — один в пустом доме, — он смывает под душем запах тюрьмы и отправляет одежду в стирку. Бреется и одевается в свежевыглаженные джинсы, накрахмаленную белую рубашку и черный твидовый пиджак «Келвин Клайн» на двух пуговицах. Черные кожаные туфли блестят. Вот самый богатый коп Нью-Йорка.

Воорт едет на «ягуаре» в центр и оставляет машину перед Полис-плаза, 1, снова включив «мигалку».

Микки — у него бессрочный отпуск на лечение — отсиживается в новой квартире. Воорт проходит через вестибюль, принимая поздравления. Ожидая лифт, игнорирует направленные на него взгляды. Наверху его тепло приветствуют детективы. Сантини машет рукой: все простилось. Секретари улыбаются. Девушки из компьютерного отдела сложились и оставили у него на столе подарочный сертификат из магазина, продающего каяки.

«Затарь холодильник. Мы хотим пивка «Вуду»». Это записка от Хейзел, словно ничего не произошло, словно все осталось так же, как три недели назад.

На столе Микки, как всегда, беспорядок. Стол Воорта сверкает чистотой, он пуст, его никому не передали. Видимо, Сантини придержал папки Воорта, а теперь принес обратно и сложил в углу возле мини-холодильника и кофеварки «Мистер Кофе».

«Стоун боялся, что в этих документах что-то может быть. Возможно, он был прав, и я что-то упустил».

Верхняя коробка набита папками на завязках, книгами, ручками, маркерами. В следующей коробке лежат всякие безделушки и то, что он ищет: заметки и папки, относящиеся к смертям Колина Минса и братьев Макгриви, к «Гусару» и Теду Стоуну.

Он засыпает в кофеварку ямайский «Блю маунтин». Насыщенный аромат кофе заполняет кабинет. Воорт начинает внимательно читать.

Вот карта реки.

Воорт мысленно возвращается на три недели назад. Он — счастливый — отдыхает на Ист-Ривер с Камиллой. Каяки. Плавающее в воде тело. Синяки на теле таксиста.

Теперь еще раз послушать запись разговора с капитаном Макгриви.

Кофе, крепкий и сладкий, пробуждает аппетит. В холодильнике пусто, поэтому Воорт покупает в кафетерии готовый обед с индейкой, возвращается в кабинет и исследует содержимое контейнеров. Сладкий красный перец. Сердцевинки артишоков. Корнишоны. Сладкая горчица.

Лучше тюремного рациона на Райкерс-Айленд.

За едой он просматривает заметки, сделанные во время разговора с Ребеккой Минс. Колин был покладистым. Колин любил клады. Колину нравилось ходить на реку и смотреть в ту сторону, где, как он считал, лежит затонувший «Гусар» с шестьюстами миллионами долларов золотом.

Ничего полезного.

Он разочарованно просматривает содержимое следующей коробки: желтые блокноты, результаты вскрытия от Тины Тадессе, список пропавших без вести, ксерокопия страницы с подписями из журнала регистрации посетителей в морском порту на Саут-стрит.

И тут звонит телефон.

— Детектив Воорт. — Какое удовольствие просто произносить эти слова!

— Так быстро вернулся к работе?

«Черт! — думает он. — Камилла. Я ведь ей не позвонил…»

Воорт крепко зажмуривается. Еще ни разу в жизни он не допускал таких промахов. Камилла позвонила на рабочий телефон — не на сотовый, — следовательно, точно знает, где он. У Воорта такое ощущение, что она может его видеть.

«Или именно этого я подсознательно и хотел? Обидеть ее?»

— Где ты? — спрашивает он.

— В тюрьме. Эдакий обмен получился, да?.. Я здесь. — Голос у нее не веселый, просто усталый. — Пришла еще раз навестить тебя.

— Я могу объяснить.

Сколько раз он слышал эти самые слова — от подозреваемых.

— Не надо, — отрезает Камилла. Слова и сам тон приводят Воорта в ужас.

— Вероятно, я что-то упустил в своих заметках, — объясняет он.

— Что ж, надеюсь, ты найдешь это.

— Где мы можем встретиться? — спрашивает он, с отчаянием понимая, что уже слишком поздно.

— А, вечером. Будет масса времени для разговоров.

От того, как она это говорит, от безразличия и решительности в голосе у Воорта пол уходит из-под ног.

«А чего еще я ожидал? Или хотел?»

— Дома, — отзывается он. — Прекрасная идея, Камилла.

— Нет, не у тебя. — Она называет ресторан, в котором они никогда не бывали вместе, и адрес в Сохо — к югу от места, где они живут. Она словно говорит: после еды мы не пойдем, как обычно, к «тебе» домой.

Щелк.

Повесив трубку, Воорт внезапно и как-то очень живо ощущает чужие прикосновения на бедрах и спине, словно следы до сих пор остались. Словно даже после смерти Бока они не сойдут. И будут всегда.

Воорта накрывает волной отвращения; он бьет кулаком по коробке. Та падает набок, содержимое рассыпается.

Воорт опускается на пол, потом, не вставая, продолжает работу.

«До вечера я ничего не могу сделать».

Он сидит, обложившись блокнотами и бумагами, как студент перед последним экзаменом. Пытается читать. Он должен читать. Здесь что-то должно быть, уговаривает он себя.

Всматривается в присланные Тиной Тадессе результаты вскрытия и схематичный набросок места происшествия, который сам сделал у Адских Врат. Потом список пропавших без вести, ксерокопия страниц журнала с подписями посетителей музея на Саут-стрит и описание ныряльщиков со «Скитальца».

Воорт старается переключиться, сосредоточиться. Думать о главном. Старается выбросить из головы Камиллу, но пульс бьется в горле, покалывает пальцы.

Воорт берет список пропавших.

Перечитывает имена, которые один раз уже видел.

Харви Кларк.

Клеон Фрэнсис.

Бет Ааронс.

Шея начинает зудеть.

Оно?

Воорт стаскивает со стола телефон и набирает номер офиса Теда Стоуна. В горле пересохло. Перед мысленным взором наполовину скрытая бумагами табличка с именем на столе у секретарши Стоуна… той, которая «болела» оба раза, когда приходил Воорт.

Там было написано: «ЛИЗЗИ А».

Лиззи Ааронс?

Лиззи — Элизабет? Элизабет — Бет?

Воорт моментально дозванивается до мисс Сноб. Вероятно, с тех пор как Стоун стал героем новостей, делать ей особо нечего.

Он — брат Бет, объясняет Воорт, звонит из Сиэтла. Кузина Синтия попала в ужасную аварию и сейчас в больнице. Ему надо немедленно поговорить с Бет.

— Мне очень жаль, но Бет здесь больше не работает.

— У вас есть ее новый номер или адрес?

— Она заболела, а потом так и не вышла. Просто позвонила и уволилась, как я слышала. Попробуйте поискать дома.

— Так и сделаю.

Движение по автостраде ФДР в сторону жилых районов спокойное, мост Куинсборо свободен. Лиззи Ааронс живет — или жила — с мамой, которая и позвонила в отдел розыска пропавших людей. Адрес в Астории, недалеко от Адских Врат. Небольшой дом с террасой на узкой улочке, напротив завода светильников. В воздухе пахнет клеем, труба извергает сероватый дым. Дом матери, понимает Воорт, замечая старый «форд-таурус» на заросшей сорняками подъездной дорожке. Ворота скрипят, когда он открывает их. Звонок на двери издает пронзительный, жалобный вой.

Элис Ааронс — мать Бет — цепляется за косяк двери, увидев значок Воорта. Наверное, она боялась визита из полиции с того дня, как подала заявление об исчезновении дочери. В компьютерном отделе Воорту сообщили, что девушка по-прежнему числится среди пропавших.

— Вы — тот полицейский, которого показывали по телевизору.

— Да, мэм.

— Она умерла, — произносит Элис. — Вы нашли ее.

— Я не из отдела по розыску пропавших без вести, но пытаюсь найти ее. Сможете выдержать несколько вопросов? Возможно, вам их уже задавали.

— Почему нет? Я каждый день задаю себе эти же вопросы. Хотите кофе? Правда, есть только растворимый.

— Благодарю, — отвечает Воорт. Бытовые мелочи способны успокоить измученные нервы женщины и дать ему повод подольше побыть с ней.

Они идут через гостиную на кухню. Дом обжитой. Обстановка дешевая, но опрятная. Деревянные полы и сосновую мебель полировали, лоскутные коврики пропылесосили, ситцевые занавески подвязали шелковыми шнурами.

Воорт останавливается перед фотографией на полке: мать и дочь стоят на Пятой авеню, под рекламой знаменитого магазина игрушек Шварца. Поскольку в списке пропавших указано, что Бет двадцать два года, фотография явно свежая. На снимке лето — или по крайней мере жарко, — потому что обе женщины в платьях без рукавов. Бет, похоже, красавица: брюнетка с длинными волосами, темноглазая, улыбающаяся. Хотя лицо, по крайней мере на фотографии, не кажется Воорту умным.

На кухне, за кофе, он задает пару незначительных вопросов, затем переходит к важному:

— У Бет близкие отношения с боссом, Тедом Стоуном?

Элис как раз подносила к губам треснутую чашечку. Не доносит.

— Я бы не назвала это отношениями.

— А как бы вы это назвали?

— Наверное, так же, как назвали бы вы, — говорит она с кривой усмешкой. — Бет очень хорошенькая, но светлой головой ее не назовешь. Она просто наивная.

— Вы не одобряете.

Воорт аккуратно старается задавать вопросы в настоящем времени.

— Я с ним не знакома.

— Но вы знаете ее.

— Вам кажется, что вы знаете человека, даже своего собственного ребенка, а потом приходит любовь, и все меняется, — отвечает она.

— Любовь?

— Можно назвать и так.

Элис ставит чашку, потому что руки начали дрожать.

— Я видела Стоуна по телевизору. И вас тоже. Она мертва. Я знаю. Будь она жива, она бы позвонила мне. Когда она уезжает, то звонит по два раза в день, а сейчас не звонила несколько недель.

— Простите, — произносит Воорт.

— Все советуют не терять надежды. Говорят, что она найдется, как та девушка, которая пропала в Канаде в прошлом году. Вы, наверное, помните. У нее была опухоль в голове. В один прекрасный день она просто пришла домой. Есть на что надеяться, да? Опухоль.

— Я помню ту историю. Операция помогла.

Элис Ааронс вытирает глаза. У Воорта возникает ощущение, что близится развязка, тайна скоро раскроется.

— Бет поднимается к себе и грезит о нем. Плачет, если он не звонит. Я говорила ей: «Ему на тебя плевать». Она не желает слушать. Я даже думала, может, она уехала, сняла квартиру, потому что мы с ней ругались из-за него.

— Но в этом случае она бы позвонила.

— Еще кофе?

— Большое спасибо.

— Бет сидела у себя и исписывала страницу за страницей в дневнике. — Элис, возможно, сама не заметила, что внезапно перешла на прошедшее время.

— Дневник, — повторяет Воорт.

— Это личное, — говорит Элис.

Воорт молчит. Просто вертит в руках ложечку.

— Я читаю его. Не знаю, что еще делать, — шепчет Элис.

— Думаю, знаете, — отвечает Воорт.

Через несколько минут он наверху. Сидит на узкой кровати Бет с дневником в руках. Комната словно застыла, начав меняться вместе с девочкой, превращающейся в женщину. Розовые стены. Плакаты со звездами рок-н-ролла. Стопки журнала «Гламур» на столе, за которым школьница Бет когда-то делала домашние задания. Детский письменный стол, выкрашенный желтой краской.

На дневнике есть замочек, но Бет им не пользовалась. В этой комнате она ничего не боялась.

Да, здесь Воорт узнает многое о Стоуне.

— Можно мне на время взять дневник?

— Зачем вы здесь? Неужели Бет была причастна к тому, что произошло в той церкви?

— Сомневаюсь. Не так, как вы думаете.

— Вы были в тюрьме, а теперь на свободе. Нам ничего не рассказывают, верно? Это уловка.

— Мне нельзя рассказывать. Но я выясню, что случилось с Бет.

— И вы в любом случае все мне расскажете?

— Обещаю.

Нижняя губа Элис дрожит, и, когда появляются слезы, Воорт яснее понимает всю глубину одиночества этой женщины — не говоря уже о горе.

Он допивает кофе и оставляет чашку на ночном столике у кровати.

— Я буду звонить каждый день. — Но такое же обещание он дал — и не сдержал — Камилле.

Он сидит на улице в машине и читает дневник. Находить соответствующие отрывки легко. Бет оказала ему услугу. Она подчеркивала. Округлый девчоночий почерк, красными чернилами подчеркнуты чистейшие мечты, воспаряющие с линованных страничек: секретарь воображала себе жизнь с боссом.

«Любит ли он меня?»

«Она обманывалась, как и я, — думает Воорт. — Лгала себе». Надежда гораздо могущественнее реальности. И дневник — самый лучший способ скрыться в мечтах. Здесь никто не будет смеяться над Бет, возражать ей, напоминать о неприятных вопросах.

Бет писала: «Я была немного шокирована, когда он сказал мне, что любит делать на яхте, когда стоит у штурвала».

Убеждала себя, что доминирование есть проявление привязанности, что унижение — это любовь. Воорт читает, заново представляя, что произошло на «Кандейс». Стоун высаживает клиентов, но оставляет Бет Ааронс на яхте — для особенных развлечений. Достает из ящика стола наручники, маски и фаллоимитаторы.

— Кон, — приветствует напарника Микки, когда Воорт звонит ему в новую квартиру в Куинсе. Говорит Микки несколько невнятно, вероятно, из-за болеутоляющих. Но Мик достаточно бодр, чтобы воспринимать информацию.

— Спасибо за помощь на встрече, Микки.

— Доктор сказал, что я смогу вернуться к работе через три-четыре недели. Калека с мозгами из стали. Знаешь, Кон, эта новая квартира совсем неплоха. Кому нужен бильярд, верно? Кому нужен катер? Пора бы стать обычным средним человеком. Сил не против, ну, то есть, конечно, против, но рано или поздно я выберусь из этой конуры. Знаешь, дружище, когда Бок прихватил меня, когда я был связан, мне казалось, не так уж важно владеть гребаным большим домом.

Воорт рассказывает Микки о дневнике.

Несколько мгновений Микки молчит. Потом:

— Ты шутишь? Минет?

— Так она написала.

— Все это: убийства, пожары, этот телохранитель — из-за этого?

Мысленно Воорт переносится на «Кандейс», представляет юриста у штурвала; тот не обращает внимания ни на что вокруг. Стоун не видит, как вырастает перед ним лодка или баржа, а потом уже поздно.

— Семь человек убиты, — стонет Микки. — Вероятно, около полумиллиона человек ограблено. Поджог. Утопленники. Церковь.

— Совершенная система летит ко всем чертям.

— Думаешь, она погибла при крушении?

— Мне кажется, произошло столкновение. Стоун выбрался. И солгал Макгриви. Сказал, что на борту больше никого не было.

Мужчины молчат, пауза в разговоре им не мешает. Воорт размышляет о том, как одно лишнее действие — то, от которого не можешь удержаться, — приводит к беде. Он видел это сотни раз. Это их с Микки работа — просеивать руины жизней, которые оборвались из-за одного-единственного излишества, часто совершенно заурядного.

— Я отправлю ныряльщиков, — говорит Воорт.

— Чтобы проверить и само место крушения, и окрестности. Улик не будет.

— Ага, куда бы ее ни утащило. Если мы вообще сможем найти то место.

— И мы ничего не можем рассказать прессе, — вздыхает Микки. — Иначе мистер Смит вернется из Вашингтона.

— И другим копам. И присяжным. Все ради великого блага, что бы это ни значило.

— Вот ведь черт! — злится Микки.

— Но в сделке с Данном, — задумчиво добавляет Воорт, — ничего не говорилось о разговорах с людьми, которые уже знают, чем занимался Стоун.

Микки требуется секунда, чтобы понять, но потом Воорт слышит долгий вздох.

— Да уж, его инвесторы были бы в бешенстве, — говорит Микки. — Н-да. Оч-чень недовольны. Эти типчики просто взбесились бы, если бы знали, что Стоун докладывал обо всех их делах в министерство финансов. Я бы не хотел, чтобы они рассердились на меня.

— Не то чтобы я что-то такое сделал, — говорит Воорт. — Хотя Стоун и рассказал мне, где они, во что вложились. Где спрятал все их деньги.

— Что мы за люди? — вздыхает Микки. — Животные?

— Не мы, — отзывается Воорт. — Не-а.

— Я, конечно, надеюсь, что никто им не позвонит.

— Камилла уехала, Микки.

— Так сделай что-нибудь, кретин, — говорит Микки.

Жаркой августовской ночью отец и сын сидят на крыше и смотрят на город. Снизу доносятся звуки жизни, борьбы, удовольствий, сомнений. В небе пролетают самолеты, и, кажется, до звезд можно достать рукой. Освещенные окна раскрывают панораму городской жизни. Вот одинокая женщина с завистью смотрит на улицу, словно надеясь впитать жизни незнакомых людей. Вот обнимается счастливая пара — портрет в рамке из дерева и стекла. Вот выглядывает кошка, полная кошачьих страхов и тайн. Вот телескоп в окне. Хозяин куда-то ушел.

— Папа, а когда тебе в жизни было страшнее всего?

Бывают драгоценные моменты для сына и отца. Мальчик смотрит на мужчину, его переполняет любопытство. Да возможно ли вообще такое, чтобы папе было страшно? Конрад ждет рассказа о перестрелке или погоне или о тех временах, о которых вчера вечером говорили в столовой Вим и Брейн (они думали, что мальчик спит)… о грабителе ночных магазинов, который много лет назад пырнул папу ножом по руке.

— Нетрудно вспомнить, — отвечает Билл. — Страшнее всего мне было… когда я собирался просить твою маму стать моей женой.

— Ты хочешь сказать, что не знал, согласится ли она?

— Она казалась такой ветреной. Я всю ночь не спал — репетировал. Я знал, что она любит меня. Но сделает ли она следующий шаг, скажет ли, что проведет целую жизнь со мной… да, дружок, мне было очень страшно.

И много лет спустя, в такси, везущем его на встречу с Камиллой, Воорт вспоминает ночь на крыше и тот разговор так, как не вспоминал никогда прежде.

Ощущение потери нахлынуло, как волна…

Воорт просит таксиста остановиться за два квартала от места свидания. Еще рано. Он вдруг понимает, что впервые за несколько недель идет на свидание с Камиллой. Шагая мимо групп туристов и отдыхающих, он все еще не знает, что собирается сказать. Волю, когда она понадобилась, затянуло в какую-то черную дыру.

Он сворачивает за угол. Ресторан находится на узкой улочке, высматривать адрес не нужно, потому что Камилла стоит на улице.

«Ждет меня. Тоже пришла раньше».

— Привет, Воорт.

Такое впечатление, что ей не хочется заходить. Не спрашивая, он видит, что она не хочет делать того, что запланировала в ресторане. Не хочет быть вежливой, связанной обстановкой: креслом и столиком, бокалом вина, меню, официантом, который будет ходить туда-сюда, пока два человека смотрят на что угодно, кроме друг друга.

— Прекрасно выглядишь, — говорит Воорт.

— Спасибо.

Гнев схлынул, холодность сменилась усталостью. Взгляд нежен, словно она уже смотрит на старые фотографии. И это выражение: страсть, истаявшая до нежности, — пугает Воорта больше всего.

Воорт берет ее руку в свою, и Камилла охотно подчиняется, позволяет ему повернуть на запад, куда она, вероятно, и сама хотела бы пойти, — к реке и к прошлому.

— Это не действует, Воорт.

Сердце словно куда-то проваливается, ток крови замедляется. В желудке что-то болезненно сжимается.

— Я на время сняла квартиру в Трибека, — говорит Камилла. — На новой работе у меня будет удлиненный рабочий день.

Будто она уехала из его дома из-за новой работы.

— Я хочу объясниться, Камилла.

— Да ладно. Люди меняются. Ты. Я. Иногда мне кажется, что проблемы возникают не из-за самих перемен, а из-за отказа признать, что ты уже не прежний.

— Мне хотелось бы, чтобы ты передумала.

Голос Воорта, кажется, идет откуда-то изнутри, с трудом протискивается сквозь гортань. Словам, рвущимся наружу, приходится рассекать сухожилия и кости. Он не знает, можно ли что-то исправить. Не знает, захочет ли она действительно услышать то, что он скажет. Не знает, имеет ли это хоть какое-то значение. Знает только, что слишком долго вел себя как эгоист.

Хотя, как бы ни сложилось у них с Камиллой, Воорт понимает, что есть только один-единственный способ изгнать Бока.

— Камилла, — говорит он, — мне надо кое-что тебе рассказать. О том, что произошло. Ты должна это знать.

Пауза. Спокойное лицо.

И слова: «Хорошо. Я слушаю».

Итан Блэк

Примечания

1

Эпиграф романа «Хауардз-Энд» английского писателя Э. -М. Форстера (1879–1970), ключевое выражение эстетических и этических взглядов Форстера, его веры в священную природу человеческих отношений, противостоящих хаосу жизни.

2

Напротив, наоборот (фр.).

3

Да, да, Пиета (ит.).

4

Фигура Мадонны красивая (ит.).

5

Да, да, очень красивая (ит.).

6

Чао, привет (ит.).

7

Эллис Брет Истон — современный американский писатель, автор скандальных книг «Ниже нуля» и «Американец-психопат»; известен своим пренебрежением к морали и воспеванием насилия и крайней жестокости.

8

Моррис Уильям (1834–1896) — поэт, художник-прерафаэлит, дизайнер, пропагандист прикладного искусства, основатель дизайнерской фирмы по производству художественных обоев, мебели, цветного стекла, текстиля.

9

Стимулятор мышечной системы.

10

«Миллз энд Бун» — британское издательство, публикующее весьма популярные у английской публики любовные романы.

11

Напротив (фр.).

12

Орбисон Рой (ум. в 1988) — рок-звезда 60-80-х гг., певец, композитор, музыкант, в частности, автор популярной песни «Pretty Woman» («Красотка»), а также «Please, Please Me», исполнявшейся группой «Битлз».

13

Фрейд Люсиан (р. 1922) — британский художник немецкого происхождения, пытающийся доказать своим творчеством, что тело человека более выразительно, нежели его лицо.

14

Бакол Лорен (род. в 1924). Настоящее имя: Бетти Джоан Перске. Звезда Голливуда 40-50-х гг. Исполнительница главных ролей в фильмах «Иметь и не иметь» «Большой сон», «Кровавая аллея». Жена популярнейшего в свое время киноактера Голливуда Хамфри Богарта

15

Фосет Фара — недолгая (запомнившаяся в юном возрасте) звезда Голливуда 70-х гг., исполнительница одной из главных ролей в фильме «Бегство Логана».

16

По-видимому, имеется в виду Силла Блэк, в 60-70-е гг. — популярная рок-звезда, затем, в 80-е, ставшая звездой телевидения, ведущей программы «Свидание с незнакомцем», которую она оставила совсем недавно.

17

Глубокая Глотка — кличка анонимного информатора, использовавшегося журналистами в расследовании Уотергейтского дела.

18

Леди Пенелопа — героиня упомянутого кукольного телешоу «Тандербердз», лондонская суперагентша, разъезжавшая на шикарном розовом автомобиле «РАВ», уникальном детище компании «Форд».

19

У Джона Леннона есть песня с названием «Номер девять» («Number Nine»).

20

«Bay City Rollers» — популярный у подростков в Англии 70-х гг. рок-квартет.

21

Лорд Эшдаун Джереми Джо Дарэм (р. 1941) — пэр Англии, крупный политический деятель, лидер либеральных демократов, именуемый в народе — «Пэдди Эшдаун».

22

Смит Пол — дизайнер одежды, имя которого носит сеть модных магазинов.

23

Блай Роберт — американский поэт, в 60-е гг. близкий к движению битников.

24

Это «Спайнэл Тэп» — голливудская комедия 1984 г. (реж. Роб Райнер), высмеивающая стареющих рок-кумиров.

25

Браун Джексон — популярный в США, особенно в 70-е гг., автор песен для взрослеющих подростков.

26

Ханна Дэрил — американская киноактриса, одно время жена Джексона Брауна.

27

Холланд Джулс — популярнейший в Англии джазовый пианист и руководитель оркестра «Ритмы и блюзы».

28

Айша — героиня романа Райдера Хагтарда «Она».

29

Шеф (исп.).

30

Инеc Джокаста — автор популярной книги по эстетике жилища «Магические краски» и владелица сети одноименных магазинов, где продаются средства, позволяющие создавать уют в доме с помощью волшебных превращений (наносить «паутину веков» на современные вещи, отделывать «под мрамор» кирпичные стены и т. д.).

31

Кроненберг Дэвид — современный режиссер, создатель фильмов ужасов.

32

Цитата из трагедии английского драматурга Уильяма Конгрива (1670–1729) «Невеста в трауре».

33

«Оддбинс» — сеть дорогих британских магазинов, торгующих вином и алкогольными напитками.

34

«Сейфуэй» — сеть недорогих продуктовых супермаркетов.

35

Хедди Ламарр — голливудская кинозвезда 40-х начала 50-х гг.

36

Суонсон Глория (1899–1983) — американская киноактриса, звезда немого кино, блистательно сыгравшая роль стареющей актрисы Нормы Десмонд в фильме Билли Уайльдера «Бульвар Сансет» (1950) после того, как длительное время не появлялась на экране.

37

Марло Филип — центральный герой книг Реймонда Чандлера, обладающий набором качеств, традиционно необходимых крутому детективу.

38

Уайтчепл — бедный район Лондона.

39

Comfort — в одном из значений: утешение (англ.).

40

Имеются в виду времена правления короля Эдуарда VII (1901–1910), при котором особенно процветало мужское щегольство.

41

Хокку (хайку) — японское лирическое трехстишие.

42

Эдгар Дега (1834–1917) — французский художник, излюбленными моделями которого были лошади, наездники и балерины.

43

Вест-Энд — западная часть Лондона.

44

Айседора Дункан (1878–1927) — американская танцовщица, стремившаяся возродить утраченную традицию античного греческого танца. Носила длинные шарфы, один из которых, намотавшись на колесо автомобиля, послужил причиной ее гибели.

45

См. евангельскую притчу Иисуса Христа о милосердном самаритянине, оказавшем помощь ограбленному и израненному разбойниками путнику, мимо которого равнодушно проходили другие. (Лука, 10, 25–37).

46

«Left Feet First» — буквально: «С левой ноги» (англ.).

47

«Кошки» — мюзикл, поставленный в 1986 г. Ллойдом Вебером на свою музыку по книге Т. -С. Элиота (1888–1965) «Old possible books of practical cats» (1930); 12 лет шел на Бродвее.

48

Регги — простая ритмичная музыка в стиле рок вест-индского происхождения.

49

Агамемнон — мифический греческий герой, царь Аргоса, победитель Трои.

50

Ньюгейт — лондонская тюрьма.

51

Фанк — стиль джаза, напоминающий негритянские духовные песнопения.

52

Парафраз реплики «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» из монолога Гамлета. Шекспир, Гамлет, II, 2 (перевод Б. Пастернака).

53

Уильям Вордсворт (1770–1850) — английский поэт. Среди прочего, известен его «Сонет, написанный на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года» (на русский язык переведён В. Левиком).

54

Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой сосредоточены редакции газет.

55

Ищите мужчину (фр.).

56

Первая строка поэмы английского поэта Джона Китса (1795–1821) «Эндимион» (перевод Б. Пастернака).

57

Здесь: девчонка-сорванец (фр.).

58

Виктория — королева Англии; правила с 1837 по 1901 г. Альберт (Франц-Август-Карл-Эммануил) — муж королевы Виктории.

59

Ван Гог (1853–1890) — французский художник. Имеются в виду плетеные соломенные стулья, которые он любил изображать в работах парижского периода.

60

Чем-то эдаким (фр.).

61

Мата Хари — разведчица времен Второй мировой войны, широко использовавшая в своей практике метод любовного соблазнения противника

62

Мидии (фр.).

63

Восхитительно (фр.).

64

Коллаборационисты — лица, сотрудничающие с неприятелем; в данном случае с немецкими властями во время германской оккупации Франции во Вторую мировую войну.

65

Цербер — в античной мифологии трёхголовый пёс, обитавший в царстве мёртвых. Образ Цербера использован Данте Алигьери в Песни шестой «Ада».

66

Морис Шевалье — знаменитый французски шансонье.

67

Революционерка Делакруа — героиня картины французского художника Эжена Делакруа (1798–1863) «Свобода на баррикадах» (1830). Воспроизведена на банкноте стоимостью 100 франков.

68

Мисс Хэвишем — героиня романа Ч. Диккенса «Большие надежды», ничего не менявшая у себя в доме со дня своей несостоявшейся свадьбы.

69

Вместо (в качестве) родителей (лат.).

70

Живые картинки (фр.).

71

Право властителя (фр.).

72

Коронер — следователь, производящий дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

73

Здесь: поворот на 180 градусов (фр.).

74

Горгона Медуза — в античной мифологии чудовище со змеями вместо волос, чей взгляд обращал людей в камень.

75

Доброго пути (фр.).

76

На пути, по дороге (фр.).

77

Здесь: один из домочадцев (фр.).

78

Любовное послание (фр.).

79

Эклампсия — тяжелое осложнение во время беременности, вызванное нарушением обменных процессов, в результате чего поднимается давление и наступает отек почек.

80

В утробе (лат.).

81

Шрифт Брайля дает возможность слепым читать по выпуклым точкам и линиям.

82

Французское окно — двойное окно, идущее от пола; стеклянные двери.

83

Адрес Нью-Йоркского полицейского управления — Полис-плаза, 1.

84

«Мой путь», «По-моему» (англ.).

85

Брейди, Мэтью (ок. 1823–1896) — американский мастер фотоискусства. Один из основоположников фоторепортажа (серия фотоснимков, посвященных Гражданской войне 1861–1865 в США).

86

Triangle Below Canal (Tribeca) — «Треугольник у канала», улица на Манхэттене.

87

Горнолыжный курорт в Пенсильвании.

88

Принц Керим Ага-хан — 49-й имам мусульманской секты исмаилитов, признанный потомок пророка Мухаммеда и один из богатейших людей в мире.

89

Деловой, торговый и культурный центр в Чикаго, штат Иллинойс.

90

176,51 кв. метра.

91

Рей Робинсон (1920–1989) — боксер-чемпион по прозвищу Сладкий Рей; выступал в 1940–1965 годах.

92

«Дневник Тернера» (1978) — роман-антиутопия Эндрю Макдоналда (1933–2002) о страшном будущем Америки, разодранной расовыми конфликтами и спаленной огнем термоядерной гражданской войны. Эрл Тернер, рядовой член Организации, верит, что корень зла в мире — в существовании рас, что все небелые должны быть уничтожены, и погибает, сбрасывая бомбу на атомную электростанцию.

93

Ангар полуцилиндрической формы из гофрированного железа, используемый в качестве временной армейской казармы или хозяйственной постройки.

94

Широкий пояс-шарф, надеваемый под смокинг.

95

Около плюс 50 °C.

96

Чарлз Джордж Гордон (1833–1885) — английский генерал, много лет служил в Китае. В 1877–1879, 1884–1885 английский губернатор Судана. Погиб при штурме Хартума во время восстания махдистов.

97

Номер телефона, который по просьбе абонента не включается в телефонную книгу, что оплачивается как дополнительная услуга. Справки по такому номеру не выдаются.

98

Маллон, Мэри (1870?–1938) — работая во многих американских семьях, заразила брюшным тифом более 50 человек, из которых трое умерли. Была бациллоносителем, однако сама обладала иммунитетом к болезни. В 1907–1910 и в 1914–1938 годах принудительно содержалась в изоляции в больницах Нью-Йорка.

99

В американской юриспруденции — условное обозначение мужчины, чье имя неизвестно или не оглашается.

100

Милый (фр.).

101

Адрес Управления полиции Нью-Йорка.

102

Общественная организация, ставящая целью помочь своим членам добровольно избавиться от пристрастия к азартным играм (аналогично «Анонимным алкоголикам»).

103

Фонд по управлению ценными бумагами с высокой степенью риска

104

Коч, Эдвард Ирвинг (р. 1924) — мэр Нью-Йорка в 1977–1990 годах.

105

Около плюс 38 °C.

106

Игра слов: deceit — обман, хитрость (англ.).

107

Уэйн, Джон (1907–1979) — киноактер (настоящее имя Мэрион Майкл Моррисон). Прославился ролями сильных личностей — ковбоев, военных и героев приключенческих фильмов и вестернов. В 1950–1960-е гг. актера считали эталоном американского патриотизма, его имя стало символом стопроцентного американца и супергероя.

108

Другое название — программа «Сторож соседского дома». Добровольная общественная программа содействия полиции и профилактики преступности, когда соседи следят за появлением в округе подозрительных личностей и сообщают об этом в полицию.

109

Эстуа́рий (от лат. aestuarium — затопляемое устье реки) — однорукавное, воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря.

Content

Сара ДЮНАН, Итан БЛЭК
РОДИМЫЕ ПЯТНА
(антология)

НА ГРАНИ (роман)

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть II

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

ЧАСТНЫЙ СЫЩИК ХАННА ВУЛЬФ (цикл)

Книга I. НОЖОМ ПО СЕРДЦУ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Книга II. РОДИМЫЕ ПЯТНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

КОНРАД ВООРТ (цикл)

Книга I. МЕРТВЫЕ НЕЗНАКОМЦЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Книга II. МЕРТВЫЙ СРЕДИ ЖИВЫХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Книга III. У АДСКИХ ВРАТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания