Рекст Стаут

Четверо должны уйти

Rex Stout

AND FOUR TO GO

Copyright © 1957, 1958 by Rex Stout

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK

and The Van Lear Agency

All rights reserved

© А. В. Санин, перевод, 1994

© Издание на русском языке,

оформление.

ООО «Издательская Группа

„Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство Иностранка®

* * *

Рождественская вечеринка

Глава 1

– Прошу прощения, сэр, – сказал я, постаравшись вложить в свой голос всю земную скорбь. – Но не далее как два дня назад, в понедельник, я довел до вашего сведения, что в пятницу днем у меня свидание, и вы дали согласие. Так что не обессудьте, но на Лонг-Айленд я отвезу вас в субботу или в воскресенье.

– Так не пойдет, – помотал головой Ниро Вулф. – Пароход мистера Томпсона приходит в порт утром в пятницу, и мистер Томпсон останется гостить у мистера Хьюитта лишь до середины следующего дня, субботы, после чего отплывет в Новый Орлеан. Насколько тебе известно, мистер Томпсон – самый знаменитый селекционер Англии, и я крайне признателен мистеру Хьюитту за приглашение провести с ним несколько часов. Насколько я помню, езды туда около полутора часов, так что мы можем выехать в половине первого.

Я понял, что мне придется досчитать до десяти, прежде чем ответить, поэтому развернулся на стуле, чтобы считать в уединении. Как и всякий раз, когда у нас не было какого-нибудь мало-мальски серьезного расследования, мы с Вулфом старательно изводили друг друга – на сей раз уже целую неделю, – и, должен признать, я и впрямь стал немного раздражительным. Но все-таки наглость Вулфа воистину не знала пределов. Закончив считать, я повернул голову и посмотрел на этого толстого нахала, восседавшего за столом в необъятных размеров кресле, которое было изготовлено для него по специальному заказу. От неожиданности у меня едва не отвисла челюсть – Вулф уже снова уткнулся в очередную книгу, давая понять, что считает вопрос решенным и исчерпанным. Нет уж, дудки, подумал я, пора его проучить! Я снова развернулся лицом к Вулфу.

– Мне, право, очень жаль, – сказал я, уже не пытаясь вкладывать в голос скорбь, – но я должен непременно пойти на это свидание в пятницу. Как-никак, это все же рождественская вечеринка в офисе Курта Боттвайля. Вы его помните. Несколько месяцев назад он нанимал нас, чтобы мы отыскали украденные гобелены. Его сотрудницу по имени Марго Дики вы уже вряд ли отчетливо помните, а вот я знаю ее лучше. Мы с ней не раз встречались, и я пообещал ей, что приду на вечеринку. Вы ведь никогда не устраиваете у себя рождественские вечеринки. Что же касается поездки на Лонг-Айленд, то ваше убеждение, что любая машина, за рулем которой не сижу я, – смертельная западня, просто смехотворно. Можете поехать в такси, или нанять водителя из агентства Бакстера, или, на худой конец, попросить Сола Пензера, чтобы он вас отвез.

Вулф опустил книгу:

– Я надеюсь получить от мистера Томпсона весьма важные сведения, а ты будешь вести записи.

– Каким образом, если меня там не будет? Секретарь Хьюитта знает орхидейную терминологию не хуже меня. Как, кстати, и вы.

Согласен, последняя реплика была жестковата, но и Вулфу не следовало возвращаться к книге. Он поджал губы.

– Арчи! Сколько раз за последний год я обращался к тебе с просьбой отвезти меня куда-либо?

– Если вы называете это «обратиться с просьбой», то раз восемнадцать-двадцать.

– То есть я тебя не перегружал. Если ты считаешь мое убеждение, что за рулем можно доверять только тебе, странностью или слабостью, пусть так. Есть у меня такая слабость. Мы выедем отсюда к мистеру Хьюитту в пятницу, в двенадцать тридцать.

Вот, значит, как. Я вздохнул, но отсчитывать до десяти не стал. Раз уж настала пора преподать ему урок – Вулф уже точно напрашивался на урок, – то, по счастью, я располагал довольно весомым документом, на который очень рассчитывал.

Я полез во внутренний карман пиджака и извлек из него сложенный вчетверо лист бумаги.

– Я не хотел, обрушивать на вас этот удар до завтра или даже до чуть более позднего срока, но вы не оставили мне выбора, – заявил я. – Что ж, возможно, оно и к лучшему.

Я встал со стула, развернул лист бумаги и протянул его Вулфу. Вулф отложил книгу, взглянул на листок, метнул взгляд на меня, еще раз пробежал глазами бумагу и бросил ее на стол.

– Пф! – фыркнул он. – Это что еще за вздор?

– Вовсе не вздор. Сами видите, что это разрешение на вступление в брак, выданное Арчи Гудвину и Марго Дики. Оно обошлось мне в два доллара. Я мог бы наплести вам с три короба о том, насколько я влюблен в самую лучшую девушку на свете и так далее, но не стану. Скажу только, что меня наконец захомутали, причем проделана операция была просто мастерски. Марго собиралась известить об этом весь мир во время рождественской вечеринки, так что, разумеется, я должен присутствовать. Когда вы хвастаетесь, что поймали рекордную рыбину, неплохо явить ее взорам восхищенных зрителей. Откровенно говоря, я предпочел бы отвезти вас на Лонг-Айленд, но, увы, это невозможно.

Лучшего впечатления я не мог и ожидать.

Вулф таращился на меня из-под полуприкрытых век так долго, что вполне успел бы досчитать до одиннадцати, затем снова взял в руки бумагу и уставился на нее. Потом отшвырнул ее на край стола, словно боялся подцепить что-нибудь заразное, и посмотрел на меня в упор:

– Ты просто душевнобольной. Сядь!

– Вы правы, – согласился я, но остался стоять, – это и впрямь форма сумасшествия, но и что плохого в том, что и меня она не обошла? Как читала мне вчера вечером Марго, кто-то из греков написал, кажется: «О, любовь, ты сокрушаешь все преграды, всепобеждающая даже…»

– Замолчи и сядь на место!

– Да, сэр. – Я не шелохнулся. – Но мы не торопим события. Дату мы не назначили, так что время для того, чтобы уладить все формальности, еще есть. Возможно, вы захотите от меня избавиться, но это решать вам. Что касается меня, то я предпочел бы остаться у вас. Конечно, за столь долгое время общения с вами я здорово натерпелся, но мне было бы больно навсегда выкинуть все это из жизни. Жалованье у меня вполне приличное, особенно если с первого января, то есть со следующего понедельника, вы дадите мне давно обещанную прибавку. Я привык считать этот старый особняк своим домом, несмотря на то что владеете им вы, а в моей комнате противно скрипят две половицы. Я считаю за честь работать на величайшего сыщика в мире, невзирая на его бесчисленные чудачества. Я признателен за то, что всегда, когда бы мне ни приспичило, могу подняться в оранжерею и полюбоваться десятью тысячами орхидей, особенно одонтоглоссумами. Я также воздаю должное…

– Сядь!

– Я слишком взволнован, чтобы сидеть. Я также воздаю должное кулинарному искусству Фрица. Я обожаю бильярдный стол в цокольном этаже. Я влюблен в Западную Тридцать пятую улицу. Я не мыслю своей жизни без одностороннего стекла, вделанного во входную дверь. Мне безумно дорог ковер, который я сейчас топчу ногами. Я боготворю ваш излюбленный ядовито-желтый цвет. Все это я рассказал Марго, а также многое другое, в частности то, что у вас аллергия на женщин. Мы все с ней обсудили, обдумали и пришли к выводу, что готовы рискнуть и по возвращении из свадебного путешествия поселимся здесь, скажем, на месяц. В моей комнате устроим спальню, а в комнате напротив – гостиную. Туалетов и ванн хватит на всех. Есть мы можем вместе с вами, как до сих пор ел я, или у себя наверху, но это вам решать. Если эксперимент удастся, то оплату новой мебели и ремонт мы берем на себя. Марго останется работать у Курта Боттвайля, так что она не будет торчать здесь днем и мозолить вам глаза, а поскольку Боттвайль специализируется на отделке интерьеров, все покупки достанутся нам по оптовой цене. Конечно, мы оставляем эти предложения на ваше усмотрение. Дом-то, как ни крути, ваш.

Я взял со стола свое брачное разрешение, аккуратно сложил и спрятал во внутренний карман.

Глаза и губы Вулфа оставались узенькими щелочками.

– Я тебе не верю! – прорычал он. – А как же мисс Роуэн?

– Давайте не будем втягивать сюда мисс Роуэн, – сварливо ответил я.

– А как насчет тысяч других женщин, за которыми ты волочишься?

– Вовсе не тысяч. Даже и одной тысячи-то не наберется. И насчет «волочишься» я не уверен. Проверю по словарю. Думаю, вы неточно представляете его смысл. К тому же все эти женщины свое получат, как и Марго, например. Сами видите, душевнобольной я лишь до определенного предела. Я отдаю себе отчет…

– Сядь!

– Нет, сэр. Я отдаю себе отчет в том, что нам придется все это обсудить, но сейчас вы слишком взвинчены и плохо соображаете, так что разговор по душам нам лучше отложить на денек-другой, а то и побольше. К субботе мысли о том, что в вашем доме поселится женщина, могут довести вас до белого каления, вот как сейчас, либо, напротив, вы успокоитесь настолько, что будете лишь тихо кипеть, как чайник, и брызгать слюной. В первом случае никакие разговоры нам не помогут. Во втором – вы можете прийти к выводу, что стоит попробовать. Так, во всяком случае, я надеюсь.

С этими словами я круто повернулся и вышел вон.

В прихожей я остановился и задумался. Конечно, я мог бы подняться в свою комнату и позвонить оттуда, но рассвирепевший Вулф вполне мог поднять трубку своего аппарата и подслушать разговор, в то время как я предпочитал поговорить без свидетелей. Поэтому я снял с вешалки шляпу и пальто, оделся, вышел, запер за собой дверь, спустился с крыльца, протопал до аптеки на Девятой авеню, нашел свободную кабину и набрал нужный номер. Несколько секунд спустя мелодичный голосок – не заговорил, нет, – зачирикал прямо мне в ухо:

– Студия Курта Боттвайля, доброе утро.

– Это Арчи Гудвин, Черри. Могу я поговорить с Марго?

– Ну конечно. Одну минуточку.

Минуточка чуть затянулась. Потом послышался другой голос:

– Арчи, дорогой мой!

– Да, крошка. Оно у меня в кармане.

– Я знала, что тебе это удастся!

– Разумеется, мне все удается. Кстати, ты сказала, что готова отдать хоть целую сотню, да и я поначалу думал, что уж с двадцаткой-то расстаться точно придется, а в итоге все удовольствие влетело в пятерку. Радуйся: тебе вообще оно обойдется бесплатно, поскольку благодаря этой бумажке я уже повеселился на пару миллионов, а то и больше. Расскажу при встрече. Отправить тебе разрешение с посыльным?

– Нет, не думаю… Лучше я сама приеду и заберу его. Где ты находишься?

– В телефонной кабинке. Возвращаться домой мне бы пока не хотелось, поскольку мистер Вулф предпочитает кипеть от злости в одиночку. Как насчет того, чтобы через двадцать минут встретиться в «Черчилле», в баре «Тюльпан»? Я настроен угостить тебя коктейлем.

– Это я настроена угостить тебя чем угодно!

Еще бы – как-никак на карту поставлены мои рука и сердце!

Глава 2

Когда в пятницу в три часа дня я выбрался из такси перед четырехэтажным зданием в районе Восточных Шестидесятых улиц, снег валил стеной. Если так будет продолжаться, то к Новому году Манхэттен скроется под сугробом, подумал я.

В течение двух дней, прошедших с того памятного случая, когда мне удалось повеселиться на пару миллионов, а то и больше, обстановка в нашем доме совершенно не напоминала праздничную. Если бы мы вели какое-нибудь расследование, то были бы вынуждены часто и подолгу общаться, но, поскольку мы сидели без дела, необходимость в общении отпала. Вот тут-то, в тяжкие дни испытаний, и проявились наши истинные лица. Я, например, сидя за столом во время трапезы, был неизменно сдержан и учтив, говорил, когда возникала потребность, вежливо и тихо, как и подобает культурному и воспитанному человеку. А вот Вулф открывал рот только для того, чтобы рыкнуть или рявкнуть. Ни один из нас не заговаривал ни о счастье, которое мне привалило, ни о приготовлениях к торжеству, ни о предстоящем в пятницу свидании с моей невестой, ни даже о путешествии Вулфа на Лонг-Айленд.

Тем не менее Вулф каким-то образом это уладил, поскольку ровно в двенадцать тридцать перед нашим особняком остановился черный лимузин. Надвинув на уши старую черную шляпу и приподняв воротник нового серого пальто, чтобы защититься от снегопада, Вулф спустился с крыльца, остановился на нижней ступеньке – этакая гора! – дожидаясь, пока одетый в униформу шофер не откроет дверцу лимузина, потом решительно прошагал к машине и взгромоздился на сиденье. Я, затаив дыхание, следил за ним из окна своей комнаты.

Признаться, я испытал такое облегчение, словно огромный камень свалился у меня с души. Верно, зарвавшегося тирана давно следовало проучить, и я нисколько не жалел о содеянном, но если бы Вулф упустил возможность встретиться с лучшим селекционером Англии, то он бы мне всю плешь проел и вспоминал о моем чудовищном поступке до гробовой доски.

Спустившись на кухню, я поел вместе с Фрицем, которого настолько угнетало происходящее, что он даже забыл добавить в суфле лимонного сока. Мне хотелось утешить беднягу, заверив, что к Рождеству, всего через три дня, все снова станет на свои места, но, увы, я должен был выдержать роль злодея до конца.

Я подумывал было о том, не бросить ли монетку, чтобы решить, куда лучше идти: на новую выставку динозавров в Музее естественной истории или на вечеринку к Боттвайлю, но любопытство пересилило. Уж слишком меня разбирало: добилась ли чего Марго с помощью моего свадебного разрешения и как восприняли свежую новость служащие в офисе Боттвайля. Вообще, отношения там были довольно занятные. Черри Кван, похоже, считалась мелкой сошкой, поскольку выполняла главным образом роль секретарши, но я не раз замечал, как ее черные глаза метали молнии в Марго Дики в надежде испепелить соперницу на месте. Сама Марго должна была заманивать перспективных клиентов в сеть, а уж Боттвайлю оставалось только окончательно запудрить им мозги, тогда как Альфред Кирнан следил за тем, чтобы клиент расписался под заказом до того, как придет в себя.

Впрочем, это я обрисовал лишь в самых общих чертах. Выполнял заказ в мастерской Эмиль Хетч под бдительным наблюдением Боттвайля. Финансовую поддержку осуществляла миссис Перри Портер Джером. Марго сказала, что миссис Джером тоже будет присутствовать на вечеринке, причем придет не одна, а с сыном по имени Лео, которого я никогда прежде не видел. По словам Марго, Лео не был связан ни с бизнесом Боттвайля, ни с каким бы то ни было другим бизнесом, а посвящал львиную долю своего времени и усердия двум занятиям: старался выманить у матери побольше долларов на развлечения и не давал Боттвайлю вытягивать из миссис Джером слишком много денег.

Словом, клубок живых двуногих, которые брыкались, кусались, царапались и плели сети интриг, сулил больше потехи, чем созерцание вымерших динозавров, так что, взвесив все «за» и «против», я сел в такси и покатил к Восточным Шестидесятым улицам.

На первом этаже четырехэтажного здания, где раньше располагались огромные жилые апартаменты, теперь размещался салон красоты. Второй этаж занимала фирма по торговле недвижимостью. На третьем этаже Боттвайль устроил свою мастерскую, а на четвертом – студию.

Войдя в вестибюль, я вызвал лифт, поднялся на последний этаж и очутился в мире созданного с помощью золоченой фольги пышного великолепия – великолепия, которое мне впервые посчастливилось лицезреть несколько месяцев назад, когда Боттвайль нанял Вулфа, чтобы разыскать похитителя нескольких редчайших гобеленов. Зрелище ошеломляло: мебель, филенки, рамки – все лучилось золотом, с которым прекрасно гармонировали ковры, драпировки и картины в стиле модерн. Замечательное было бы логово для слепого миллионера.

– Арчи! – послышался голос. – Иди к нам и помоги дегустировать!

Марго Дики уже меня высмотрела. В дальнем углу располагался раззолоченный бар со стойкой длиной футов восемь, за которой на золоченом же высоком табурете примостилась Марго. Рядом с ней на таких же табуретах сидели Черри Кван и Альфред Кирнан, а за стойкой разряженный Санта-Клаус, крупный и широкоплечий, с внушительным брюшком, разливал по бокалам шампанское. Несмотря на ультрасовременное занятие, одет он был по старинке – традиционный пышный и яркий костюм, борода, маска и прочее; разве что рука, державшая бутылку шампанского, была затянута в белую перчатку. Утопая по щиколотки в ковре, я предположил, что белые перчатки – атрибут боттвайльской элегантности. Лишь позже я осознал, насколько заблуждался.

Мне прокричали рождественские поздравления, а Санта-Клаус наполнил еще один бокал пенящимся напитком. Странно, но бокал не был обклеен золоченой фольгой. Не хватило, должно быть. Я был рад, что пришел. Когда потягиваешь шампанское, сидя между блондинкой и брюнеткой, поневоле начинаешь сам себе завидовать и проникаешься чувством уважения к собственной персоне. Блондинка и брюнетка были прекрасными образчиками женской породы: высокая, стройная Марго, с округлыми формами, спокойная и расслабленная, и крохотная, с раскосыми черными глазами Черри Кван, застывшая на табурете в напряженной позе с прямой как палка спиной. Стоя Черри едва доставала мне до ключицы. Я подумал, что Черри заслуживает внимания не только как статуэтка, хотя она и стала бы украшением любого интерьера, но и как возможный источник, проливающий новый свет на человеческие отношения. Марго рассказала мне, что отец Черри – наполовину китаец и наполовину индиец (не путайте с американскими индейцами), а мать – голландка.

Я высказал предположение, что пришел слишком рано, но Альфред Кирнан заверил, что нет, мол, остальные уже здесь и вот-вот подойдут. Он добавил, что мое появление стало для него приятным сюрпризом, поскольку у них здесь просто маленькое семейное торжество и он не знал, что пригласили кого-то еще. Кирнан, занимавший должность управляющего делами, точил на меня зуб за маленькую вольность, которую я позволил себе, охотясь за гобеленами, но ирландцы славятся тем, что на рождественских вечеринках любят всех окружающих без разбора. К тому же мне показалось, что он на самом деле рад моему приходу, так что я посчитал своим долгом тоже выразить радость. Марго сообщила, что это она меня пригласила, и Кирнан, потрепав ее по плечу, сказал, что она молодец, в противном же случае он позвал бы меня сам. Примерно моего возраста и не уступающий мне по красоте и благородству, Кирнан, не моргнув и глазом, потрепал бы по плечу английскую королеву или жену президента.

Он заявил, что нужно продолжить дегустацию, и повернулся к бармену:

– Мистер Клаус, мы хотим теперь попробовать «Вдову Клико». – И обратился к нам: – Вполне в духе Курта обеспечивать такое разнообразие. Наш Курт ни в чем не терпит монотонности. – И снова бармену: – Могу я называть вас просто Санти?

– Разумеется, сэр, – пропищал из-под маски Санта-Клауса тонюсенький фальцет, совершенно не соответствующий внушительным размерам бармена.

Тут распахнулась дверь слева, и вошли двое мужчин. Одного из них, Эмиля Хетча, мне уже доводилось прежде видеть. Когда Боттвайль излагал нам историю о краже гобеленов, то сказал, что Марго Дики – его глаза и уши, Черри Кван – руки, а вот Эмиль Хетч – домашний колдун. Познакомившись с Хетчем, я вскоре убедился, что тот не только походил на колдуна, но и всячески старался соответствовать этой роли. Ростом с Черри Кван, тощий, тщедушный и вдобавок скособоченный – то ли левое плечо у него завалилось вниз, то ли правое вознеслось – я не спрашивал; физиономия всегда кислая, голос угрюмый, а вкус просто отвратительный.

Когда незнакомца представили как Лео Джерома, мне не пришлось пускать в ход профессиональные навыки, чтобы понять, кто он такой. Я уже был знаком с его матерью, миссис Перри Портер Джером. Вдова и очень милая женщина – настоящая душечка, по мнению Курта Боттвайля. Во время следствия она вела себя так, словно гобелены принадлежали ей лично, хотя, возможно, у нее просто была такая манера держаться. Я мог бы строить догадки о ее отношениях с Куртом Боттвайлем, но не стану. У меня и так хватит забот по поводу собственных отношений с людьми, чтобы тратить свое серое вещество на подобные пустяки. Что касается ее сына Лео, то сложение он унаследовал явно от отца, а не от матери – высокий, сухопарый, с длиннющими руками и огромными оттопыренными ушами. Ему было лет под тридцать, меньше, чем Кирнану, но больше, чем Марго и Черри.

Лео втиснулся между мной и Черри, повернувшись ко мне спиной, а Эмиль Хетч вцепился в Кирнана, явно намереваясь угостить его какой-то нудятиной. Я легонько взял Марго под локоток и увлек ее к дивану, обитому тканью с фигурами из Евклидовой геометрии шести или семи цветов. Мы остановились напротив, разглядывая причудливые узоры.

– Весьма красиво, – изрек я, – но с тобой ни в какое сравнение не идет. Эх, чего бы я только не отдал за то, чтобы сделать это разрешение подлинным! Не пожалел бы даже еще двух долларов. Что ты на это скажешь?

– Ты! – пренебрежительно фыркнула Марго. – Ты не женился бы и на Мисс Вселенной, даже если бы она приползла к тебе на коленях с миллиардом долларов.

– Давай проверим. Скажи ей, что она может попытать счастья. Ну как, получилось?

– Замечательно! Лучшего нельзя было и ожидать.

– Значит, ты мне отказываешь?

– Да, Арчи, золотко мое. Но я готова стать тебе сестрой.

– Сестра у меня уже есть. А разрешение я хотел бы оставить себе на память, тем более что особенно афишировать его не стоит. Еще взбредет кому-нибудь в голову привлечь меня за подделку. Впрочем, можешь послать мне его по почте.

– Нет, не могу. Курт разорвал его.

– Черт побери! А где клочки?

– Он выбросил их в корзинку для бумаг. А ты придешь на свадьбу?

– А где находится эта корзинка и как она выглядит?

– Возле письменного стола в его кабинете. Золоченая, как и все остальное. А случилось это вчера вечером после обеда. Так ты придешь на свадьбу?

– Нет. Мое сердце обливается кровью от скорби. Сердце мистера Вулфа тоже может не выдержать… Кстати, мне бы лучше уже смотаться отсюда. Не могу же я торчать здесь, убитый горем.

– Тебе и не придется. Курт не знает, что я тебе рассказала, и к тому же ты вовсе не… Ой, вот и он сам!

Она метнулась к стойке бара, куда направился и я, но медленно и степенно. Первой вошла, вернее, вплыла, миссис Перри Портер Джером, пухленькая, как плюшевый мишка, укутанная в меха. При появлении миссис Джером все почтительно встали. Правда, скорее всего, почтение адресовалось ее спутнику. Да, она, конечно, душечка, но Курт Боттвайль – босс! Остановившись шагах в пяти от бара, он распростер руки и пропел:

– С Рождеством всех поздравляю! Счастья, радости желаю!

Я так до сих пор и не разобрался в Боттвайле. Тогда, несколько месяцев назад, у меня создалось впечатление, что он просто один из них, но я ошибся. Среднего роста, полнеющий, но не обрюзгший, лет сорока двух – сорока трех, волосы зачесаны назад над лысеющим теменем – ничего примечательного, однако было что-то в его внешности, привлекающее внимание не только женщин, но и мужчин. Как-то раз Вулф пригласил его к обеду, и они в течение всей трапезы оживленно обсуждали находку свитков Мертвого моря. Пару раз я встречал Боттвайля на бейсбольных матчах. Словом, с окончательной оценкой придется еще повременить.

Когда я облокотился о стойку бара, где Санта-Клаус разливал по бокалам «Дом Периньон», Боттвайль, заметив меня, на мгновение прищурился, а потом ухмыльнулся:

– Гудвин! Вы здесь? Отлично! Эдит, ваш любимый сыщик пожаловал!

Миссис Перри Портер Джером, которая уже тянулась к бокалу с искрящимся напитком, обернулась и уставилась на меня.

– Кто вас позвал? – резко бросила она и отвернулась, не дав мне ответить. – Черри, должно быть. Ох уж эта Черри! Лео, хватит меня толкать! Да забери, пожалуйста. Здесь слишком жарко.

Она позволила сыну снять с нее манто и снова потянулась к бокалу. Когда Лео, положив норковое манто на диван, вернулся к стойке, каждый из нас уже взял себе по бокалу, и все взоры устремились на Боттвайля.

– Бывают времена, – начал Боттвайль и обвел всех глазами, – когда царствует любовь. Бывают времена…

– Подождите минутку, – прервал его Кирнан. – Вы тоже должны получить удовольствие. Вы же не любите шампанское.

– Ничего, Эл, глоточек я стерплю.

– Но удовольствия не получите, – возразил Кирнан. – Подождите.

Он поставил бокал на стойку и быстро прошагал к двери. Пять секунд спустя он вернулся с бутылкой в руке. Когда он повернулся к Санта-Клаусу и попросил чистый стакан, я разглядел этикетку: «Перно». Кирнан извлек пробку, которая на две трети торчала из горлышка – значит, бутылку уже откупоривали, – наполнил стакан наполовину и протянул Боттвайлю со словами:

– Вот, теперь мы все насладимся.

– Спасибо, Эл. – Боттвайль взял из его рук стакан с перно. – Мой тайный явный порок. Итак, я повторяю, что бывают времена, когда царствует любовь. Санта-Клаус, а где ваш бокал? А-а, вам, должно быть, маска мешает… Бывают времена, когда крохотные демоны прячутся по своим норкам и даже безобразие принимает прекрасное обличье; когда свет озаряет самые темные углы; когда теплеют самые холодные сердца; когда трубят трубы, возвещающие о наступлении эпохи счастья и доброжелательства вместо эпохи тьмы, зависти и злобы. Вот сейчас как раз такое время. Веселого Рождества всем! Поздравляю вас!

Я уже собрался было чокнуться, но, увидев, что и душечка, и босс уже собираются выпить, последовал их примеру, как и все остальные. Я подумал, что красноречие Боттвайля заслуживает большего, чем один глоток, поэтому залпом опорожнил бокал и краешком глаза заметил, что и босс от меня не отстает, явно воздавая должное перно. И тут заговорила миссис Джером:

– Как прекрасно сказано! Просто изумительно! Я хочу записать эту речь и опубликовать ее. Особенно ту часть, где трубят трубы… Курт! В чем дело? Курт!

Боттвайль выронил стакан и схватился за горло. Когда я шагнул вперед, он вдруг резко выбросил руки вперед и хрипло крикнул что-то вроде «поздравляю», но я не вслушивался. Остальные тоже устремились к нему, но я, будучи специально натренированным на подобные случаи, подоспел первым. Когда я подхватил Боттвайля на руки, он уже хрипел и задыхался, а в следующую секунду его тело пронзила настолько сильная судорога, что оно едва не вырвалось из моих объятий. Вокруг что-то восклицали, хотя никто не кричал и не визжал, а кто-то вцепился в мою руку. Я велел им расступиться и дать мне побольше места, но в этот миг тело Боттвайля так резко обмякло, что я едва не упал. Возможно, и упал бы, если бы Кирнан не успел схватить Боттвайля за руку и удержать.

– Позовите врача! – крикнул я.

И Черри кинулась к столику, на котором стоял позолоченный телефонный аппарат. Мы с Кирнаном уложили Боттвайля на ковер. Боттвайль был без сознания, часто и мелко дышал, а вокруг губ выступила пена.

– Сделайте что-нибудь! Да сделайте же хоть что-нибудь! – причитала миссис Джером.

Но ничего сделать было уже нельзя. Я это знал. Еще несколько секунд назад я уловил знакомый запах, теперь же, нагнувшись и принюхавшись, окончательно убедился в своей правоте. Нужно был подсыпать большую дозу, чтобы яд подействовал с такой убийственной силой и быстротой. Кирнан развязал потерявшему сознание Боттвайлю галстук и ослабил воротник. Черри Кван сказала, что одного врача не застала и пытается дозвониться до другого. Марго, сидя на корточках, стаскивала с Боттвайля туфли. Я мог бы сказать ей, что с таким же успехом он может умереть и обутым, но смолчал. Я держал Боттвайля за запястье, приложив ладонь другой руки к его груди, и буквально ощущал, как уходит из него жизнь.

Когда пульсация и сердцебиение прекратились, я взял Боттвайля за руку, сжатую в кулак, разогнул средний палец и давил на ноготь, пока тот не побелел. Когда я отнял свой палец, ноготь остался белым. Я отщипнул от ковра ворсинку, приказал Кирнану не шевелиться, приложил ворсинку к ноздрям Боттвайля и сам задержал дыхание на тридцать секунд. Ворсинка не шелохнулась.

– Его сердце больше не бьется, и он не дышит, – сказал я. – Если бы врач подоспел в течение первых трех минут и промыл ему желудок особыми средствами, которых у него наверняка с собой не оказалось бы, один шанс из тысячи еще бы оставался. Так же…

– Может быть, вы хоть что-нибудь сделаете? – прокудахтала миссис Джером.

– Нет, ему уже не помочь. Я не представляю закон, но, будучи частным сыщиком, мог бы…

– Сделайте что-нибудь! – истошно завопила миссис Джером.

Из-за моей спины донесся голос Кирнана:

– Он мертв.

Я не стал поворачиваться и спрашивать, каким способом он это определил. Вместо этого я сказал:

– Его напиток был отравлен. До прихода полиции никто не должен ни к чему притрагиваться, особенно к бутылке перно, и никто не имеет права выходить из этой комнаты. Вы должны… – Я замер, как громом пораженный. – А куда делся Санта-Клаус?

Все головы повернулись к стойке бара. Бармен исчез. Чтобы проверить, не упал ли старина Санти в обморок, я протолкался между Лео Джеромом и Эмилем Хетчем, заглянул за стойку, но и на полу никого не было.

Я резко развернулся:

– Кто-нибудь видел, как он выходил?

Очевидцев не нашлось.

– К лифту не выходил никто, – заметил Хетч. – Я уверен. Должно быть, он… – И Хетч устремился к двери.

Я преградил ему дорогу:

– Оставайтесь здесь. Я посмотрю сам. Кирнан, вызовите полицию. Спринг семь-три-один-сто.

Я вышел в левую дверь, прикрыл ее за собой и влетел в кабинет Боттвайля, в котором уже бывал раньше. Кабинет занимал по размерам примерно четверть студии и выглядел куда скромнее, хотя и отнюдь не убого. Я подошел к дальней стене, увидел через стеклянную панель, что личного лифта Боттвайля на месте нет, и нажал кнопку вызова. Что-то клацнуло, и кабинка с жужжанием стала подниматься. Когда она остановилась, я открыл дверь и увидел на полу Санта-Клауса, вернее, то, что от него осталось. Санта-Клаус растаял. На полу валялись шуба, шаровары, маска, борода, парик… Я не стал проверять, все ли на месте, поскольку должен был успеть сделать еще кое-что, а времени почти не оставалось.

Приперев дверь лифта стулом, чтобы она не захлопнулась, я обогнул покрытый тончайшей золотой фольгой письменный стол Боттвайля и наклонился над золоченой корзиной для бумаг. Она была полна примерно на треть. Я начал было в ней рыться, потом решил, что теряю время, и, перевернув, высыпал ее содержимое на пол, после чего принялся просматривать все бумажки подряд и поочередно швырять их в корзинку. Мне попадались какие-то обрывки. Но ни один из них не имел ни малейшего отношения к моему брачному разрешению. Покончив с бумажками, я подумал, что из-за спешки смотрел недостаточно внимательно, и собрался повторить всю процедуру, но тут со стороны студии послышался звук, напоминающий стук остановившегося лифта. Я быстро вернулся в студию, где застал двоих полицейских, которые явно пытались определить, кем в первую очередь заняться – мертвым или живыми.

Глава 3

Три часа спустя мы все сидели, сбитые в одну кучу, а над нами, шаря по нашим лицам бдительным взором, возвышался мой закадычный враг и приятель, сержант Пэрли Стеббинс из уголовной полиции Манхэттена, крупный, мощный, с квадратным подбородком.

– Мистер Кирнан и мистер Хетч, – наконец сказал он, – поедут со мной в офис окружного прокурора для дальнейшего выяснения обстоятельств этого преступления. Остальные могут быть пока свободны, но с одной оговоркой: вы должны находиться дома, по тем адресам, которые дали нам. Однако, прежде чем отпустить вас, я хочу еще раз задать вам вопрос о человеке, который находился здесь под видом Санта-Клауса. Вы все заявили, что ровным счетом ничего о нем не знаете. Никто из вас не хочет сейчас пересмотреть свое заявление?

Стрелки на моих часах показывали без двадцати семь, когда человек двадцать пять муниципальных служащих – полицейские, коронер, врач, дактилоскописты, санитары – покончили с обычной для подобных случаев возней, включавшей и допрос свидетелей с глазу на глаз. Наивысшей чести удостоился я. Меня опрашивали поочередно Стеббинс, за ним следователь из ближайшего отделения полиции, а затем еще и лично инспектор Кремер. Последний отбыл около пяти, чтобы организовать облаву на Санта-Клауса.

– Я не возражаю против того, чтобы поехать в офис окружного прокурора, – заявил Кирнан Стеббинсу. – В данных обстоятельствах я вообще не вправе возражать. Но мы уже рассказали вам все, что знали. Я – точно. Мне кажется, у вас сейчас одна задача – поймать убийцу.

– Не хотите же вы сказать, – вмешалась миссис Джером, – что никто из присутствующих ничего о нем не знает?

– По вашим словам, выходит именно так, – ответил Пэрли. – Никто не знал даже, что здесь вообще будет Санта-Клаус. Во всяком случае я понял так. Сюда его привел Боттвайль, без четверти три, из своего кабинета. По-видимому, Боттвайль сам договорился с ним, и Санта-Клаус, поднявшись на личном лифте Боттвайля, переоделся прямо в его кабинете. Могу вам сообщить, что это подтверждается фактами. Костюм Санта-Клауса был продан в магазине «Бёрлесон», что на Сорок шестой улице. Мистер Боттвайль позвонил туда вчера днем и попросил доставить костюм сюда с пометкой лично для него. Мисс Кван признала, что получила сверток и сама отнесла Боттвайлю в кабинет.

Если верить полицейским, то никто никогда не констатирует какой-то факт, не заявляет, не сообщает и даже не докладывает, а признает.

– Кроме того, – признался Пэрли, – мы сейчас проверяем агентства, в которых могли бы заказать услуги Санта-Клауса, но это задача непростая. В агентствах часто сами не знают, с кем имеют дело. Если у нашего Санта-Клауса имелись судимости, то вполне понятно, что, увидев, какая поднялась заваруха, он счел за благо исчезнуть. Пока внимание всех было приковано к Боттвайлю, он незаметно прошел в кабинет, переоделся и был таков. Костюм бросил в лифте. Если мы правы и Санта-Клаус был обычным человеком, нанятым через агентство, то убивать Боттвайля у него причин не было. Кроме того, он не мог знать, что Боттвайль пьет только перно, и уж тем более не мог знать, где хранится яд.

– К тому же, – добавил Эмиль Хетч, сидевший мрачнее тучи, – если его наняли в агентстве, бежать для него было бы не просто глупо, но безрассудно. Ведь его неминуемо разыщут. Так что навряд ли его наняли через агентство. Это, должно быть, кто-то из знакомых Боттвайля, который знал и про перно, и про яд и к тому же имел серьезную причину, чтобы убить Боттвайля. А вы только понапрасну тратите время, занимаясь агентствами.

Стеббинс передернул мощными плечами:

– Наша работа в том и заключается, чтобы тратить время на розыск, мистер Хетч. Возможно, наш Санта-Клаус настолько перетрусил, что не отдавал себе отчета в своих действиях. Я, конечно, понимаю, что в случае удачи, если выяснится, что его и впрямь наняли с помощью агентства, Санта-Клаус окажется непричастным к убийству, но ведь бутылку-то отравили. Я хочу, чтобы вы это хорошо понимали и не удивлялись, почему вас просят оставаться дома по указанным вами адресам. И не заблуждайтесь относительно серьезности этой просьбы.

– Не имеете ли вы в виду, – резко спросила миссис Джером, – что нас всех подозревают? Что и я, и мой сын находимся под подозрением?

Пэрли открыл было рот, но почти сразу захлопнул его. Сталкиваясь с подобными дамочками, приходится давить свои порывы. Ясное дело – он собирался в ответ брякнуть: «Разумеется, черт побери!» Вместо этого ему пришлось со всей возможной кротостью заявить:

– Я хочу сказать только одно: мы должны непременно разыскать этого Санта-Клауса, а уж потом посмотрим. Если окажется, что он ни при чем, нам придется продолжить розыск убийцы, и мы очень рассчитываем на вашу помощь. Уверен, что все вы готовы оказать нам посильную помощь. Не так ли, миссис Джером?

– Я бы с удовольствием помогла вам, но я ровным счетом ничего не знаю. Кроме одного: моего любимого и обожаемого друга больше нет в живых, а я вовсе не намерена терпеть ни угроз, ни оскорблений. А что вы такое сказали насчет яда?

– Это вам известно. Вас уже расспрашивали.

– Да, конечно, но что вы хотели сказать?

– Вы должны были уже и сами понять это из вопросов, которые вам задавали. Врач, осматривавший тело, считает, что убийца использовал цианистый калий, и рассчитывает подтвердить свой вывод во время вскрытия. Эмиль Хетч пользуется цианистым калием, занимаясь чеканкой и гальванопокрытием. В мастерской, на нижнем этаже, в шкафу стоит целая банка цианида, а в мастерскую из кабинета Боттвайля ведет винтовая лестница. Любой из тех, кто знал это, а также то, что Боттвайль держит целую коробку перно в своем шкафу и что в ящике стола всегда стоит откупоренная бутылка, не мог даже мечтать о более удачном стечении обстоятельств. Четверо из вас признались в том, что им известно и о том, и о другом. Еще трое – миссис Джером, Лео Джером и Арчи Гудвин – признали, что им известно о перно, но отрицают, что знали о цианистом калии. Поэтому…

– Это неправда! Она знала о цианистом калии!

Рука миссис Перри Портер Джером взлетела с колена сына, которое сжимала, и хлестко ударила Черри Кван по щеке. Лео Джером судорожно вцепился в руку матери и повис на ней. Альфред Кирнан вскочил. Мне даже показалось, что он собирается разделаться с миссис Джером. Однако Марго Дики разгадала его намерения, а потому схватила Кирнана за пиджак и удержала. Черри приложила ладонь к пострадавшей щеке и сидела, не раскрывая рта и не шевелясь.

– Сядьте на место! – приказал Стеббинс Кирнану. – И возьмите себя в руки. Мисс Кван, вы говорите, что миссис Джером знала о цианистом калии?

– Конечно знала, – прочирикала мисс Кван. – Однажды в мастерской мистер Хетч в моем присутствии объяснил ей, как он им пользуется и какую осторожность соблюдает.

– Мистер Хетч? Вы подтверждаете…

– Ерунда! – отрезала миссис Джером. – Что из того, что он мне объяснил? Я давно и думать об этом забыла. Повторяю: я не потерплю никаких оскорблений!

Пэрли пристально посмотрел на нее:

– Послушайте, миссис Джером, если мы разыщем Санта-Клауса и окажется, что он был знаком с Боттвайлем и имел основания его недолюбливать, то все может на этом закончиться. В противном же случае никому, включая вас, никакие разговоры про оскорбления не помогут. До сих пор, насколько мне известно, только один из вас солгал нам. Это вы. Это будет занесено в протокол. Учтите, что для любого из вас ложь обернется неприятностями, тогда как нам, как ни странно, это лишь на руку. На этом мы с вами расстанемся. Мистер Кирнан и мистер Хетч, эти люди, – Стеббинс указал на двух сыщиков, стоящих у него за спиной, – отвезут вас в офис окружного прокурора. Остальные могут быть свободны. Только не забывайте о моих словах. Гудвин, я хочу с тобой побеседовать.

Он уже со мной беседовал, но я не стал заострять на этом внимание. Кирнан же оказался менее уступчивым и сказал, что должен уйти последним, чтобы запереть все двери. Стеббинс не стал чинить ему препятствий. Все три женщины, Лео Джером, Стеббинс и я спустились на лифте, оставив сыщиков с Кирнаном и Хетчем наверху. Стоя на тротуаре, я проводил взглядом разбредавшихся по сторонам женщин и Лео Джерома, но признаков слежки не заметил. Снегопад по-прежнему не унимался – радостная перспектива для Рождества и уборщиков улиц. Возле тротуара поджидали две полицейские машины, и Пэрли, подойдя к одной из них и распахнув дверцу, кивком пригласил меня залезть внутрь.

– Если мне тоже предлагают прокатиться в офис окружного прокурора, – возразил я, – то я хотел бы сперва поесть. Помню, как-то раз меня там чуть голодом не уморили.

– Окружной прокурор тебя не ждет, – ухмыльнулся Стеббинс. – Пока, во всяком случае. Я просто предлагаю тебе укрыться от снега.

– Это меняет дело, – согласился я и проскользнул внутрь, двигаясь подальше, чтобы освободить место для Пэрли.

А места ему требовалось предостаточно. Взгромоздившись на сиденье, он захлопнул дверцу.

– Раз мы все равно сидим в машине, – предложил я, – почему бы нам заодно не прокатиться? По городу можешь не колесить – просто высади меня на Тридцать пятой улице.

Но Пэрли неожиданно заупрямился:

– Я не люблю разговаривать во время езды. Как, впрочем, и слушать. Что ты здесь делал сегодня?

– Я уже говорил. Развлекался. Продегустировал три марки шампанского. Меня пригласила мисс Дики.

– Попробуй еще разок. Из всей компании ты единственный посторонний. Почему? Для мисс Дики ты кем-то особенным не являешься. Она собиралась выйти замуж за Боттвайля. Итак, почему?

– Спроси у нее.

– Мы уже спрашивали. Она сказала, что особых причин приглашать тебя у нее не было. Еще добавила, что ты нравился Боттвайлю, да и остальные считали тебя за своего с той поры, как ты разыскал для них какие-то гобелены. Говорила она сбивчиво, подбирая слова. К тому же всякий раз, как случается убийство, а ты оказываешься поблизости, мне любопытно знать почему. Спрашиваю в последний раз.

Значит, она не стала упоминать про разрешение на бракосочетание. Молодец! Я бы с бо́льшим удовольствием слопал весь снег, выпавший в Нью-Йорке начиная с полудня, чем попытался объяснить происхождение этой бумажки сержанту Стеббинсу или инспектору Кремеру. Именно по этой причине я и перерыл корзинку для бумаг.

– Спасибо за доверие, – ответил я, – но злоупотреблять им не стану. Я уже поведал тебе как на духу обо всем увиденном и услышанном сегодня. – Тут я поневоле очутился в одной компании с миссис Джером, поскольку умолчал о разговоре с Марго. – И рассказал все, что мне известно об этих людях. Оставь меня в покое и отправляйся ловить убийцу.

– Я знаю тебя как облупленного, Гудвин.

– Да, и ты даже называл меня Арчи. Я свято лелею память об этом.

– Я тебя слишком хорошо знаю, – задумчиво произнес он, его крупная голова на бычьей шее повернулась ко мне, и наши глаза встретились. – Не думаешь же ты, что я способен поверить в то, что этот парень удрал из комнаты, а ты его не заметил?

– Ерунда! Я сидел на полу, у меня на руках умирал человек, а все остальные сгрудились вокруг нас. Да ты и сам прекрасно знаешь, что несешь вздор. Не считаешь же ты меня сообщником убийцы.

– А я вовсе не говорил, что считаю тебя сообщником. Даже если Санта-Клаус и был в перчатках, а зачем они ему понадобились, как не для того, чтобы не оставить отпечатков, я не утверждаю, что он убийца. Но если тебе вдруг известно, кто он такой, то ты пытаешься по какой-то причине его выгородить и сейчас водишь нас за нос, что тогда?

– Тогда было бы скверно, согласен. Посоветуйся я с самим собой, то первый выступил бы против.

– Черт побери! – рявкнул Пэрли. – Ты знаешь его или нет?

– Нет.

– Ни ты, ни Вулф не приложили руки к тому, чтобы он появился там?

– Нет.

– Ладно, проваливай. А в управление тебя пригласят как пить дать.

– Надеюсь, что не сегодня. Устал как собака. – Я распахнул дверцу. – Мой адрес ты знаешь.

Я перепрыгнул через сугроб, а Пэрли запустил мотор, и машина с ревом рванулась вперед.

Время для того, чтобы поймать свободное такси, было самое подходящее, но из-за чертова снегопада мне пришлось померзнуть целых десять минут, прежде чем рядом притормозила желтая машина. Когда мы подкатили к крыльцу нашего старого особняка из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице, было уже без восьми восемь.

Как и всегда, когда меня нет, дверь была на засове, так что пришлось звонить, чтобы Фриц открыл. Я поинтересовался, вернулся ли Вулф, и Фриц ответил, что да, мол, вернулся и изволит обедать. Убрав шляпу на полку и повесив пальто, я полюбопытствовал, осталось ли хоть что-нибудь для меня, а Фриц серьезно ответил, что да, осталось, и даже очень много, и отступил в сторону, пропуская меня в столовую. Да, по манерам Фриц даст сто очков вперед любому дворецкому.

Вулф, рассевшийся в необъятном кресле за столом, поздоровался со мной, причем вполне нормально, даже не пролаял. Я ответил любезностью на любезность, сел на свое место, развернул на коленях салфетку и извинился за опоздание. Фриц принес мне теплую тарелку, судок с тушеными утятами и блюдо с картофелем, запеченным с грибами и сыром. Я, не скупясь, положил себе изрядную порцию. Вулф спросил, идет ли еще снег, и я ответил, что да. Потом, проглотив несколько кусочков, я нарушил молчание сам:

– Насколько вам известно, я вполне одобряю ваше правило никогда не говорить о делах во время трапезы, но я угодил в передрягу, которая к делам не относится. Она касается только меня лично.

Вулф хрюкнул:

– О гибели мистера Боттвайля сообщили по радио в семь часов. Ты был там.

– Да. Я был там. Я стоял рядом с ним на коленях, когда он умирал.

Я отправил в рот очередной кусок. Черт бы побрал это дурацкое радио! Я вовсе не собирался даже заикаться об убийстве до тех пор, пока не прояснил бы более важный, с моей точки зрения, вопрос. Когда во рту освободилось достаточно места, чтобы ворочать языком, я произнес:

– Могу доложить обо всем подробно, если пожелаете, но сомневаюсь, чтобы нам удалось заполучить клиента. Единственная подозреваемая с достаточно набитой мошной, чтобы уплатить вам гонорар, – миссис Перри Портер Джером, но она уже уведомила сержанта Стеббинса, что не намерена терпеть угрозы и оскорбления. К тому же, если они разыщут Санта-Клауса, вопрос о поимке убийцы может отпасть сам собой. Я же хочу рассказать о том, что случилось до того, как Боттвайль скончался. То разрешение на вступление в брак, что я вам показывал, яйца выеденного не стоит. Мисс Дики передумала. Я выкинул два доллара коту под хвост. Она заявила мне, что решила выйти за Боттвайля.

Вулф обмакнул корочку пирога в лужицу соуса на своей тарелке.

– Вот как? – произнес он.

– Да, сэр. Удар был для меня, конечно, страшный, но со временем я бы оправился. Однако десять минут спустя скончался Боттвайль. Что мне оставалось делать? Несмотря на суету и приставания полицейских, я сумел как следует обмозговать случившееся. Я пришел к выводу, что не стану унижаться и делать изменнице повторное предложение. Конечно, я мог бы раскошелиться еще на пару долларов и обзавестись новым разрешением, но не хочу, чтобы эта ветреница перед алтарем известила меня, что опять передумала и хочет выскочить за какого-нибудь проходимца. Нет, пусть это и разобьет мое сердце, но я постараюсь забыть ее. Вычеркну ее из своей жизни.

Я вернулся к утенку и запустил зубы в сочное мясо.

Вулф тоже усиленно жевал. Наконец, проглотив кусок, он изрек:

– Для меня это, конечно, вполне приемлемо.

– Я знаю. Так рассказать вам про смерть Боттвайля?

– После обеда.

– Хорошо. Как прошла встреча с Томпсоном?

Однако и эта тема не прельстила Вулфа. Собственно говоря, и остальные мои попытки расшевелить его оказались тщетными. Обычно он любит болтать за столом. Причем на любую тему – от холодильников до республиканцев, но, должно быть, бедняга выдохся после долгого, утомительного и полного смертельных опасностей путешествия на Лонг-Айленд и обратно. Впрочем, меня это вполне устраивало, поскольку и у меня денек выдался непростой. Когда мы расправились с утятами, картофелем, салатом, печеными грушами, сыром и кофе, Вулф благодарно хрюкнул и отодвинул кресло назад.

– Я хочу почитать одну книгу, – сказал он. – Она наверху, в твоей комнате. «Здесь и теперь» Герберта Блока. Принеси ее сюда, пожалуйста.

Хотя это означало, что мне придется преодолеть два этажа по лестнице на полный желудок, я с радостью согласился – надо же было воздать Вулфу должное за то, что он так спокойно воспринял весть о моих рухнувших надеждах. А ведь мог бы изрядно поднапрячь свои голосовые связки. Словом, я весело взлетел по лестнице, ворвался в свою комнату и подскочил к полкам, на которых стояли мои книги. Книг у меня немного, всего пара дюжин, так что я прекрасно знал, где какую искать. Тем не менее «Здесь и теперь» на месте не оказалось. Там, где она была, зияла пустота. Я огляделся по сторонам, заметил какую-то книгу на комоде и шагнул к нему. Это и впрямь оказалась «Здесь и теперь», на которой сверху лежали белые хлопчатобумажные перчатки.

У меня отвалилась челюсть.

Глава 4

Я рад был бы похвастаться, что сразу смекнул, где собака зарыта, едва увидел эти перчатки, но, увы, это было бы неправдой. Я взял перчатки, повертел так и сяк и даже надел одну из них на руку, прежде чем окончательно осознал, что объяснение появлению здесь перчаток возможно лишь одно. Стоило мне прийти к этому выводу, как шарики в голове завертелись и мысли закружились в беспорядочном хороводе. Я тряхнул головой и уселся, чтобы подумать. Мне понадобилась примерно минута, чтобы сформулировать первое мало-мальски вразумительное умозаключение.

Вулф решил таким образом признаться мне, что под личиной Санта-Клауса скрывался не кто иной, как он, с той целью, чтобы я мог как следует обмозговать полученные сведения в одиночку, прежде чем обсудить с Вулфом.

Но почему Вулф захотел, чтобы я размышлял в одиночестве? Ответ на этот вопрос я искал уже дольше, но все же додумался до единственного приемлемого решения. Вулф отказался от встречи с Томпсоном и договорился с Боттвайлем о том, что придет к нему на вечеринку в костюме Санта-Клауса, поскольку сама мысль о том, что в его доме поселится женщина или, как альтернатива, что я перееду жить в другое место, была для него настолько невыносимой, что заставила пуститься во все тяжкие. Ему во что бы то ни стало нужно было увидеть меня вместе с Марго и поговорить с ней, если подвернется удобный случай. Если бы он выяснил, что я блефую, я оказался бы целиком в его власти; он издевался бы надо мной как хотел – заявлял бы, что рад принять в своем доме мою невесту, и с садистским удовольствием наблюдал бы, как я пытаюсь выкрутиться. И наоборот, если бы он понял, что я настроен серьезно, и поверил в истинность моих намерений, это дало бы ему время для раздумий. В обоих случаях он выигрывал. Но самое главное – он продемонстрировал, насколько дорожит мной. Он дал понять, что не хочет меня потерять ни за какие деньги. Конечно, Вулф скорее на целую неделю отказался бы от пива, чем признался в подобной слабости, но в данную минуту он был беглецом от правосудия в деле об убийстве и остро нуждался в моей помощи. Что ж, придется ему подыграть. Будем считать, что он променял Лонг-Айленд на рождественскую вечеринку только лишь потому, что обожает наряжаться Санта-Клаусом и прислуживать за стойкой бара.

Какой-то отдаленный уголок моего мозга настаивал на том, что я должен попросить прибавку к жалованью с Нового года, но я отмел эту мысль как недостойную.

Я пытался рассмотреть загадку и с других сторон. Перчатки Вулф нацепил, чтобы я не узнал его по рукам. Где он их взял? В котором часу приехал к Боттвайлю? Кто его видел? Знал ли Фриц, куда отправляется Вулф? Как он вернулся домой? Впрочем, довольно скоро я понял, что Вулф послал меня наверх не для того, чтобы я мучился вопросами, ответить на которые мог он сам, и вновь принялся ломать голову над истинной причиной его поступка. Решив наконец, что никаких тайных умыслов Вулф больше не вынашивал, я прихватил книгу и перчатки, спустился по лестнице и вошел в кабинет.

При моем появлении Вулф чуть приподнял голову и молча наблюдал, как я приближаюсь к столу.

– Вот, пожалуйста, – сказал я и протянул ему книгу. – А за подарок спасибо. Они мне в самый раз.

Для вящей убедительности я повертел перчатки.

– Сейчас не время паясничать! – прорычал Вулф.

– Разумеется. – Я небрежно бросил перчатки на свой стол, развернул стул и уселся. – Итак, с чего начнем? Хотите знать, что случилось после вашего бегства?

– Подробности могут подождать. Сначала – главное. Мистер Кремер приезжал?

– Да. Еще бы!

– Он чего-нибудь добился?

– Нет. И, по всей вероятности, не добьется, пока не найдет Санта-Клауса. До тех пор пока они не разыщут Санта-Клауса, к остальным особенно приставать не будут. А чем дольше продлятся поиски, тем больше они уверятся, что убийца – Санта-Клаус. Три штриха к его портрету: никто не знает, кто он такой, он смылся с места преступления, и он был в перчатках. На его поиски брошены все силы. Вы поступили мудро. Без перчаток я бы опознал вас. Но где вы их взяли?

– В магазине на Девятой авеню. Проклятье! Кто мог предположить, что его собираются убить!

– Согласен с вами. Могу я задать один вопрос?

Вулф злобно уставился на меня. Я решил, что это знак согласия.

– Когда вы позвонили Боттвайлю, чтобы договориться об этом маскараде?

– Вчера днем, в половине третьего. Пока ты ходил в банк.

– У вас есть основания полагать, что он мог кому-нибудь проболтаться?

– Нет. Он пообещал, что это останется между нами.

– Будем надеяться. Костюм он купил сам, так что тут все в порядке. Уехав сегодня из дома в половине первого, вы сразу отправились к Боттвайлю?

– Нет. Я уехал только потому, что вы с Фрицем ожидали этого от меня. Сначала я заехал за перчатками, потом мы с мистером Боттвайлем встретились за ланчем в «Рустермане». Оттуда поехали на такси к нему и поднялись в его личном лифте в кабинет. Это было в начале третьего. Мистер Боттвайль сразу же полез в ящик стола, достал бутылку перно, сказал, что всегда выпивает немного после ланча, и предложил мне составить ему компанию. Я отказался. Он налил чуточку перно в стакан, около двух унций, выпил в два глотка и убрал бутылку в ящик.

– О господи! – Я присвистнул. – Дорого бы дали в полиции, чтобы услышать об этом.

– Не сомневаюсь. Костюм Санта-Клауса был упакован в коробку. К кабинету примыкает гардеробная с ванной комнатой…

– Знаю. Мне доводилось ею пользоваться.

– Я взял костюм и переоделся там. Мистер Боттвайль заказал самый большой размер, но костюм все равно оказался тесноват, так что пришлось повозиться. Я провел там около получаса или немного больше. Когда я вернулся в кабинет, в нем не было ни души, но вскоре мистер Боттвайль вернулся – поднялся по лестнице из мастерской – и помог мне нацепить парик и маску. Едва мы покончили с маскарадом, как появились Эмиль Хетч, миссис Джером и ее сын. Они также поднялись по лестнице. Я вышел в студию, где застал мисс Кван, мисс Дики и мистера Кирнана.

– А вскоре подоспел и я. Следовательно, без маски вас не видел никто. А когда вы надели перчатки?

– В самую последнюю очередь. Перед тем как войти в студию.

– Значит, отпечатки ваших пальцев где-то могли остаться. Я понимаю. Вы не предполагали, что Боттвайля убьют. И свою одежду вы оставили в туалетной комнате. Вы уверены, что, уходя, ничего не забыли там?

– Да. Я все-таки не полный идиот.

Я воздержался от комментариев, но спросил:

– А почему вы не оставили перчатки в лифте вместе с маскарадным костюмом?

– Перчатки приобретались отдельно от костюма, поэтому я счел, что благоразумнее будет не оставлять их.

– Личный лифт Боттвайля расположен в задней части вестибюля, внизу. Кто-нибудь видел, как вы выходили из здания или пересекали вестибюль?

– Нет. Внизу не было ни души.

– А как вы добрались домой? Взяли такси?

– Нет. Фриц ждал меня не раньше шести или даже позже. Я прогулялся пешком до библиотеки, просидел там часа два и уже оттуда поехал домой на такси.

Я поджал губы и сочувственно покачал головой. Со времени поездки в Черногорию[1] на его долю не выпадало столь длительных и трудных путешествий. Больше мили! Прокладывая себе дорогу в пургу, подгоняемый страхом перед суровым и беспощадным преследователем – законом. Впрочем, поскольку в ответ на свое сочувствие я удостоился лишь свирепого взгляда, развивать эту тему я не стал. Зато дал волю своим чувствам. Громко расхохотался. Закинув голову назад и схватившись за живот. Мне хотелось сделать это с той самой секунды, как я выяснил, кто скрывался под маской Санта-Клауса, но все было недосуг из-за тревожных мыслей. Вволю насмеявшись, я утер слезы и перевел дух. И хотел было уже сострить, но Вулф внезапно взорвался.

– Проклятье! – проревел он. – Женись и катись к дьяволу!

Ого! Дело воистину принимало серьезный оборот. Я окончательно убедился, что был прав, когда догадался, что Вулф отправил меня наверх поразмыслить в одиночестве. С моей стороны требовалось проявить мудрость и такт.

– Прошу прощения, – расшаркался я. – Что-то в горло попало. Сами опишете, как вы это себе представляете, или позволите мне?

– Я предпочел бы послушать тебя, – мрачно пробурчал Вулф.

– Да, сэр. Мне представляется, что мы должны пригласить инспектора Кремера на дружескую беседу и, когда он придет, честно повиниться во всех грехах. Тогда…

– Нет. Я на это не пойду.

– Тогда я сам пойду к нему и выложу все без утайки. Конечно…

– Нет! – В голосе Вулфа прозвенел металл.

– Хорошо, тогда объясню, как я мыслю. В полиции не станут ничего предпринимать до тех пор, пока не найдут Санта-Клауса. А найдут его обязательно. Это как пить дать. Если он оставил где-нибудь хоть один отпечаток, его сравнят с отпечатками из всех имеющихся в их архивах досье и рано или поздно до вас доберутся. Их люди прочешут все магазины, торгующие мужскими перчатками. Они проследят за всеми передвижениями Боттвайля и неизбежно разнюхают, что вы вместе были на ланче в «Рустермане», после чего ваша песенка спета. Они узнают, что вы вместе приехали и поднялись к нему в кабинет. Это, конечно, не доказывает, что Санта-Клаус – вы, но после того, как они выяснят, что вы сами приобрели перчатки, я вам не завидую. Впрочем, можете наврать им с три короба. Скажите, например, что заключили со мной пари на сотню зеленых… даже на тысячу – чего нам мелочиться! – что проведете со мной в одной комнате десять минут, а я вас не узнаю. А я с радостью вам подыграю. – Я подался вперед. – И еще кое-что. У Кремера уже давно руки чешутся упрятать вас за решетку, а в данном случае любой судья даст согласие на то, чтобы задержать вас как важного свидетеля, который скрылся с места преступления. Если же вы позвоните мистеру Кремеру и пригласите посидеть и попить пивка в теплой и дружественной обстановке, то можете отделаться легким испугом, хотя и вынуждены будете потерпеть кое-какие неудобства. И последнее. Если вы заупрямитесь и дождетесь, что полиция сама вас разоблачит, вы уже не осмелитесь дать показания о том, что Боттвайль в вашем присутствии приложился к бутылке и остался жив. В таком случае вас упекут за сокрытие важных улик. Если же вы позовете Кремера и выложите все как на духу, он будет весьма признателен, хотя виду, конечно, не подаст. Думаю, он сейчас у себя. Позвонить ему?

– Нет. Я не могу признаться мистеру Кремеру в содеянном. Нельзя же допустить, чтобы заголовки утренних газет пестрели разоблачением этого неслыханного маскарада.

– Значит, вы собираетесь сидеть в кресле и читать «Здесь и теперь» до тех пор, пока не нагрянут полицейские с ордером на арест?

– Нет. Это было бы бессмысленно. – Вулф втянул воздух ртом и шумно выдохнул через нос. – Я сам найду убийцу и сдам его мистеру Кремеру. Ничего другого мне не остается.

– Ах вот, значит, как?

– Да.

– Могли бы сказать сразу, а не слушать, как я тут распинаюсь.

– Я хотел послушать, совпадает ли твой анализ сложившейся ситуации с моим. Я вполне удовлетворен.

– Замечательно! Тогда вы должны отдавать себе отчет в том, что в нашем распоряжении могут быть две недели, но с таким же успехом и две минуты. Возможно, в данную секунду какой-нибудь чересчур прыткий дактилоскопист уже звонит Кремеру, чтобы сообщить ему приятную новость: найденные отпечатки как две капли воды совпадают с хранящимися в полицейском архиве отпечатками Ниро Вул…

Зазвонил телефон, и я подпрыгнул на стуле, словно в меня воткнули булавку. Неужели я хватил через край, предположив, что в нашем распоряжении всего две минуты? Но трубку я поднял недрогнувшей рукой. Так мне показалось. Вулф редко снимает трубку с параллельного аппарата, установленного на его столе, пока не выяснит, кто мой собеседник. На этот же раз он схватил ее сразу и, не мешкая, поднес к уху.

– Кабинет Ниро Вулфа, у телефона Арчи Гудвин, – уверенно произнес я.

– Вам звонят из офиса окружного прокурора, мистер Гудвин. По поводу убийства Курта Боттвайля. Мы хотели бы видеть вас завтра у себя в десять утра.

– Хорошо. Буду обязательно.

– Не опаздывайте, пожалуйста.

– Буду ровно в десять.

Трубки мы положили одновременно. Вулф вздохнул. Я последовал его примеру.

– Что ж, – начал я, – поскольку я уже битых десять раз повторил им, что ровным счетом ничего не знаю про Санта-Клауса, будем надеяться, что этот вопрос мне больше не зададут. В противном случае было бы любопытно сравнить мой голос, когда я говорю правду, и когда беззастенчиво лгу.

– Ладно, – хмыкнул Вулф. – Я хочу знать во всех подробностях о том, что случилось там после моего ухода. Но сначала – исходные данные. Думаю, благодаря твоим интимным отношениям с мисс Дики, ты хорошо знаешь, что представляют собой эти люди. Итак?

– Не очень хорошо. – Я прокашлялся. – Пожалуй, я должен вам кое в чем признаться. Дело в том, что я не состою в интимных отношениях с мисс Дики… – Я замолчал.

Задача оказалась даже тяжелее, чем я представлял.

– Подбери другое прилагательное. Я не собирался ни на что намекать.

– Дело вовсе не в прилагательных. Мисс Дики изумительно танцует – равных ей по этой части я не встречал – и за последние два месяца мы раз семь или восемь ходили с ней по танцевальным залам и клубам. В понедельник вечером, когда мы танцевали в клубе «Фламинго», она попросила меня об одолжении. По ее словам, Боттвайль, который обещал жениться на ней еще год назад, тянет резину и увиливает от прямого ответа, и она хочет предпринять что-нибудь, чтобы вправить ему мозги. К тому же Черри Кван начала его всерьез обхаживать, а мисс Дики не хотелось бы уступать Боттвайля сопернице. Вот мисс Дики и попросила, чтобы я достал бланк брачного разрешения, вписал туда наши с ней имена и отдал ей. Она собиралась показать эту бумажку Боттвайлю и заявить в лоб – либо сейчас, либо никогда. Мне ее выдумка приглянулась, поскольку не сулила никакого риска, да и танцует мисс Дики, как я уже говорил, просто изумительно. Во вторник днем я раздобыл бланк – не стану уточнять, как мне это удалось, – и в тот же вечер у себя в комнате заполнил его, скрепив липовое разрешение выдуманной подписью.

В горле Вулфа что-то заклокотало.

– Вот и все, – закончил я исповедь. – В оправдание могу сказать одно: у меня и в мыслях не было показывать вам эту бумажку. Но вы меня жутко разозлили, когда взяли в руки книгу. Ваша память не уступает моей, и вы наверняка заметили, как перед самым приходом Боттвайля и миссис Джером мы с Марго отошли в сторону, чтобы спокойно поговорить. Она сказала мне, что бумажка сработала. Дословно это звучало так: «Потрясающе! Лучшего нельзя было и ожидать!» Она добавила также, что накануне вечером, сидя в своем кабинете, Боттвайль разорвал наше брачное разрешение и выбросил в корзинку для бумаг. Не беспокойтесь – полицейские их не нашли. Я тщательно перерыл корзинку перед приходом полиции, но его там не оказалось.

Губы Вулфа шевелились, но рта он не открывал. Не посмел. Конечно, он сгорал от желания растерзать меня на месте или хотя бы упрекнуть в том, что из-за моего неслыханного поведения он угодил в такой переплет, но прекрасно понимал, что в таком случае ему пришлось бы упоминать о крайне неприятной для него теме. Вулф наверняка заметил, что я прочитал его мысли. Он еще немного пожевал губами и наконец проронил:

– Значит, ты не состоишь в интимных отношениях с мисс Дики?

– Нет, сэр.

– Пусть так. Но она все равно должна была рассказывать тебе об этих людях.

– Да, кое-что рассказывала.

– И один из них убил Боттвайля. Яд положили в бутылку между десятью минутами третьего, когда я видел, как Боттвайль налил себе перно, и половиной четвертого, когда Кирнан унес бутылку с собой. В те полчаса, что я переодевался в гардеробной, на личном лифте Боттвайля никто не поднимался. Конечно, зайди кто-нибудь в кабинет к Боттвайлю, я бы шагов не услышал, но шахта лифта вплотную примыкает к стене гардеробной, и звук движущегося лифта не ускользнул бы от моих ушей. Более того, временной промежуток должен быть, по-видимому, еще более сужен, поскольку, когда я уходил в студию, в кабинете вместе с Боттвайлем оставались еще трое. Следовательно, яд могли подсыпать в то время, пока я переодевался. Итак, что тебе известно об этих людях?

– Немного. Причем только со слов Марго. Миссис Джером вложила в его бизнес полмиллиона и считает поэтому, что владеет им. Вернее, считала. Она страшно ревновала Боттвайля к Марго и Черри. Что касается Лео, то поскольку его мамаша столь бесцеремонно вкладывала деньги, унаследовать которые он так рассчитывал, в бизнес Боттвайля да еще и собиралась выйти за него замуж, Лео мог бы, пожалуй, поддаться соблазну, если бы знал, где находится яд. Кирнана я знаю похуже, но, судя по одной реплике Марго, а также по пылким взглядам, которые он бросал сегодня днем на Черри, мне кажется, что он был бы не прочь примешать немного ирландской крови к ее китайско-индийско-голландскому коктейлю. Будучи загнанным Боттвайлем в тупик, он бы тоже мог соблазниться. Вот и все сплетни.

– Мистер Хетч?

– Марго про него ничего не говорила, но я имел с ним дело во время розыска пропавших гобеленов. Я бы ничуть не удивился, если бы в один прекрасный день Хетч отправил на тот свет всю их компанию. В его жилах течет не кровь, а серная кислота. Сам он гениальный дизайнер и художник – по его словам, конечно. Он как-то даже признался мне, что всем своим успехом и процветанием фирма обязана только ему, хотя открыто его заслуг никто не признает. Он, правда, не сказал, что считает Боттвайля обманщиком и фанфароном, но думает наверняка именно так. Вы, должно быть, помните, как я сказал вам, что у него мания преследования, но вы велели мне не употреблять научных терминов.

– Это четверо. Мисс Дики?

Я приподнял брови:

– Я раздобыл для нее разрешение на брак, а не на убийство. Если она солгала, сказав мне, что бумажка сработала, то лжет она столь же непревзойденно, как и танцует. Возможно, вы правы. Если бумажка на самом деле не сработала, Марго тоже имела бы на него зуб.

– И мисс Кван?

– Она наполовину азиатка. Я слабо разбираюсь в восточных людях, но одно я понял: они специально сделали свои глаза раскосыми, чтобы выглядеть загадочнее. Если бы мне было предписано погибнуть от руки кого-нибудь из их шайки, я предпочел бы, чтобы яд подложила именно она. Правда, Марго как-то раз сказала…

В дверь позвонили. Это похуже, чем телефон. Если они разгадали тайну Санта-Клауса и убедились, что след ведет к Вулфу, то для Кремера куда естественнее прийти самому, чем звонить по телефону. Мы с Вулфом обменялись взглядами. Я посмотрел на наручные часы, увидел, что стрелки показывают восемь минут одиннадцатого, встал, вышел в прихожую, щелкнул выключателем наружного освещения и, приблизившись к двери, посмотрел наружу сквозь одностороннее стекло. Мне пришлось приглядеться внимательнее, чтобы узнать женщину, укутанную в шубу с капюшоном. Затем я вернулся в кабинет и сообщил:

– Черри Кван. Без сопровождающих.

Вулф насупился.

– Я хотел… – начал было он, но осекся. – Очень хорошо. Проведи ее.

Глава 5

Я уже говорил, что Черри Кван способна украсить любой интерьер, так что, сами понимаете, в красном кожаном кресле она смотрелась просто потрясающе. Хотя в нем без труда поместились бы три Черри Кван. Шубка осталась в прихожей на вешалке, и Черри сидела в том же шерстяном свитере, который я заметил на ней во время рождественской вечеринки. Не в желтом, нет, а скорее в канареечно-золотистом, который удивительно гармонировал с красной обивкой кресла и смуглым личиком Черри.

Присев на самый краешек, Черри выпрямила спину и опустила ладони на колени.

– Я не стала звонить из опасения, что вы откажете мне во встрече, – потупив взор, сказала она. – Поэтому я просто взяла и пришла. Вы сможете меня простить?

Вулф только хмыкнул в ответ. Весьма неопределенно. А вот Черри, глядя на него, улыбнулась, и, как мне показалось, вполне дружелюбно. Ох уж этот Восток!

– Я должна взять себя в руки, – защебетала Черри. – Я жутко нервничаю, ведь тут все так необычно. – Она повертела головой по сторонам. – Вот ваш знаменитый глобус, и книжные полки, и сейф, и диван, и, конечно, Арчи Гудвин. И вы сами. За письменным столом в этом громаднейшем кресле! О, сколько я слышала о вашем доме! И сколько читала… должно быть, все, что только существует. Мне даже не верится, что я сижу в знаменитом красном кожаном кресле и вижу перед собой вас. Я, конечно, видела вас сегодня днем, но это не в счет. В нелепом наряде Санта-Клауса вы могли сойти за кого угодно. Мне так хотелось подергать вас за усы! – И она рассмеялась – звонко, заливисто, как серебристый колокольчик.

Признаться, физиономия у меня, наверное, была преглупая. Я даже не сразу смекнул, что к чему. Я был слишком занят, пытаясь не показывать вида, насколько ошарашен, и не взглянул на Вулфа. Впрочем, ему приходилось еще тяжелее, поскольку Черри смотрела на него в упор. Когда он заговорил, я покосился в его сторону.

– Если я вас верно понял, мисс Кван, то вы меня озадачили. Если вы считаете, что сегодня днем видели меня в костюме Санта-Клауса, то вы заблуждаетесь.

– Простите, пожалуйста! – всплеснула руками Черри. – Значит, вы им не рассказали?

– Послушайте, мисс Кван! – Голос Вулфа прозвучал неожиданно жестко. – Если хотите говорить загадками, то говорите с мистером Гудвином. Это его стихия.

– Мне и вправду страшно жаль, мистер Вулф. Наверное, следовало объяснить вам, откуда я это знаю. Дело в том, что сегодня утром за завтраком Курт рассказал мне о том, как вы ему позвонили и условились прийти к нам на вечеринку под видом Санта-Клауса, а сегодня днем я спросила его, приехали ли вы, и он ответил, что да, добавив, что вы как раз переодеваетесь. Вот откуда мне это известно. Значит, полицейским вы еще ничего не рассказали? Как хорошо, что я тоже держала язык за зубами, да?

– Очень интересно, – холодно произнес Ниро Вулф. – Чего вы рассчитываете добиться с помощью такой нелепой выдумки?

Черри Кван покачала хорошенькой головкой:

– Господи, а ведь вы считаетесь таким умным! Неужели сами не видите, что ничего у вас не выйдет? Стоит мне только с ними поделиться своими подозрениями, и они неминуемо начнут расследование даже в том случае, если не поверят мне. Конечно, с вами по части умения вести расследование им не потягаться, но что-то они непременно обнаружат.

Вулф закрыл глаза, поджал губы и откинулся на спинку кресла. Я же во все глаза следил за Черри. Весила она фунтов сто, не больше. Я бы запросто подхватил ее одной рукой и вынес отсюда, зажав ладонью рот. Запирать ее наверху, в комнате для гостей, смысла не было. Черри могла открыть окно и позвать на помощь. А вот в цокольном этаже, рядом с комнатой Фрица, давно пустовала клетушка со старой кушеткой. В крайнем случае мне оставалось только вынуть из ящика письменного стола револьвер и пристрелить Черри на месте. Вдруг она ни с кем не поделилась, что идет к нам.

Вулф раскрыл глаза и выпрямился:

– Очень хорошо. Я по-прежнему считаю ваши инсинуации нелепыми и даже вздорными, но вполне согласен с тем, что, поделившись своими подозрениями с полицией, вы поставите меня в крайне неприятное положение. Не думаю, что вы пришли сюда с той лишь целью, чтобы известить меня о своих планах. Итак, что вас привело ко мне?

– Мне кажется, мы понимаем друг друга, – прочирикала она.

– Я понял лишь одно: вы от меня чего-то хотите. Чего именно?

– О, вы такой напористый! – посетовала Черри. – И вообще, вы держитесь так, словно я сказала что-то не то. Но я и вправду кое-чего от вас хочу. Понимаете, поскольку в полиции считают, что Курта убил Санта-Клаус, расследование не сдвинется с мертвой точки до тех пор, пока сбежавшего Санта-Клауса не поймают. Когда же его поймают, будет уже слишком поздно, чтобы искать настоящего убийцу, верно? Вы же не хотите, чтобы дело приняло такой оборот, да? – (Вулф промолчал.) – Мне бы лично не хотелось, – сказала Черри, и ее пальцы сжались в крохотные кулачки. – Мне бы не хотелось, чтобы убийца Курта избежал кары, кем бы он ни оказался. Причем я знаю, кто убийца. Я говорила полиции, но они и слушать ничего не хотят до тех пор, пока не поймают Санта-Клауса. Если же слушают, то не верят, поскольку убеждены, что я просто ревную. К тому же я азиатка, а их представления об азиатах весьма примитивные. Я собиралась заставить их принять меня всерьез, открыв им, кто скрывался под маской Санта-Клауса, но потом, поразмыслив и вспомнив, как они к вам относятся, я передумала, ведь они наверняка попытались бы доказать, что Курта убили именно вы… А вы и вправду могли убить его, к тому же вы сбежали с места преступления, но они не желают слушать меня, когда я говорю, что знаю, кто на самом деле убил Курта.

Она остановилась, чтобы перевести дух.

– А кто его убил? – поинтересовался Вулф.

– Сейчас скажу, – кивнула Черри. – Марго Дики и Курт крутили роман. Несколько месяцев назад Курт начал ухаживать за мной, и мне было очень тяжело, потому что я… я… – Она замялась, подбирая нужное слово. – Я любила его. Очень любила. Но беда в том, что я девственница и не хотела ему уступать. Не уверена, как бы я поступила в том случае, если бы не знала, что у него роман с Марго Дики, но я знала и заявила ему, что первым мужчиной, с которым я соглашусь лечь в постель, будет мой муж. Курт ответил, что готов ради меня бросить Марго, но жениться на мне все равно не сможет, поскольку в таком случае миссис Джером перестанет оказывать ему финансовую поддержку. Не знаю, как относилась к нему миссис Джером, но знаю, как относился к ней Курт. – Она разжала кулачки и снова сжала. – Это тянулось до бесконечности, однако для Курта я тоже начала кое-что значить. Сегодня ночью, после полуночи, он позвонил мне и сказал, что навсегда порвал с Марго и хочет жениться на мне. Он хотел сразу приехать ко мне, но я возразила, что уже лежу в постели, и предложила встретиться утром. Курт ответил, что в студии будет слишком многолюдно, и тогда я согласилась прийти к нему утром домой и позавтракать с ним вместе. Я была у него утром, мистер Вулф, но я до сих пор девственница.

– Это ваше право, мисс, – ответил Вулф, внимательно глядя на нее из-под полуприкрытых век.

– Да, – покачала головой Черри. – Знать бы еще, как им распорядиться. Так вот, за завтраком Курт и рассказал о вашей задумке. Придя в студию, я изумилась, застав там Марго, которая к тому же держалась на удивление дружелюбно. Это входило в ее план – держаться со всеми весело и дружелюбно. И она рассказала полицейским, что Курт собрался на ней жениться. Якобы накануне вечером они с ним решили сочетаться браком на следующей неделе. Во время рождественской недели. Кстати, я христианка.

Вулф чуть шевельнулся.

– Вы закончили? Мисс Дики и в самом деле убила мистера Боттвайля?

– Да. Безусловно.

– Вы уведомили об этом полицию?

– Да. Не так подробно, как вас, но вполне достаточно.

– И предъявили доказательства?

– Нет. Доказательств у меня нет.

– Тогда на вас могут подать в суд за клевету.

Черри разжала кулачки и всплеснула руками:

– Какое это имеет значение? Ведь я-то знаю, что права! Я совершенно уверена, что права! Но Марго настолько умна и настолько коварна, что замела все следы, и доказательств попросту не существует. Все знали про цианистый калий, и у любого из них была возможность подсыпать его в бутылку. Поэтому доказать вину Марго невозможно. Курт мертв, и теперь ее нельзя даже уличить во лжи, ведь он вовсе не собирался на ней жениться. Она же всем своим видом показывала, что говорит правду. Тем не менее смириться с этим нельзя. Нужно во что бы то ни стало изобличить ее.

– И вы хотите, чтобы это сделал я?

Черри пропустила его вопрос мимо ушей.

– Мне кажется, мистер Вулф, что вам тоже грозит опасность. Если полиция установит личность Санта-Клауса и докажет, что вы скрывали…

– Я не соглашался с вашими выводами, – резко оборвал ее Вулф.

– Но вы согласились, что я поставлю вас в крайне неприятное положение, если поделюсь своими подозрениями с полицией. Так что для нас было бы лучше, если бы нам удалось раздобыть доказательства, изобличающие убийцу и одновременно раскрывающие личность Санта-Клауса. Вы согласны?

– Продолжайте.

– Мне кажется, что для вас раздобыть подобные доказательства – пара пустяков. У вас много помощников, готовых выполнить любое ваше поручение. Один из них может показать, что сыграл роль Санта-Клауса по вашей просьбе. Конечно, мистер Гудвин не в счет, поскольку он присутствовал на вечеринке, так что это должен быть такой человек, которого в это же время никто нигде не видел. Он может также показать, что, переодеваясь в гардеробной, услышал какой-то шум в кабинете, выглянул и увидел, как Марго Дики вынула из стола бутылку, что-то в нее бросила, поставила бутылку на место и быстро ушла. Именно тогда она и должна была отравить бутылку, поскольку Курт всегда выпивал перно, когда возвращался с ланча.

Вулф задумчиво потер губу кончиком пальца.

– Понимаю, – пробормотал он.

Но Черри еще не закончила.

– Ваш человек может также сказать, что сбежал из-за того, что испугался и хотел как можно быстрее доложить вам о случившемся. Думаю, если он завтра утром явится в полицию и все это расскажет, то ему ничего не сделают. Как, впрочем, и мне. Что они со мной сделают, если я приду к ним и скажу, что час назад вспомнила о разговоре с Куртом и о том, кто собирался изображать Санта-Клауса на нашей вечеринке? Как вам кажется, я права? – Ее тоненький ротик расплылся в улыбке. – Вот что мне нужно, – прощебетала она. – Я сумела ясно выразиться и донести до вас смысл?

– О да, – заверил ее Вулф. – Вы излагали свои мысли просто восхитительно.

– Может быть, лучше, чтобы ваш человек не сам явился в полицию, а чтобы инспектор Кремер приехал сюда и вы бы поговорили с ним? А ваш человек присутствовал бы, чтобы подтвердить ваши слова. Я много про вас читала и знаю, как вы действуете.

– Да, так было бы лучше, – сухо, но вовсе не враждебно произнес Вулф, но я видел, как за его правым ухом подергивается жилка, скрытая от взора Черри. – Я полагаю, мисс Кван, сейчас бесполезно рассматривать версию о том, что убийцей мог оказаться кто-то другой, хотя…

– Извините. Я должна перебить вас! – В щебете Черри прозвенела сталь. – Я знаю, что убийца – Марго!

– А вот я не знаю. И даже в том случае, если проникнусь вашей убежденностью, то должен до того, как приступлю к выполнению вашего замысла, убедиться в отсутствии подводных камней. Времени это у меня много не займет. Завтра я скажу вам о своем решении. Я бы хотел…

Черри снова перебила его:

– Я не могу столько ждать. Не позднее завтрашнего утра я должна сообщить в полицию о разговоре с Куртом.

– Пф! Вы не только можете подождать, но и, безусловно, подождете. С той минуты, как вы сообщите в полицию о разговоре с Куртом, вы утрачиваете рычаг для нажима на меня. Вы узнаете о моем решении завтра. Теперь же мне надо подумать. Арчи!

Я встал. Черри посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Вулфа. Она еще немного посидела, обдумывая положение и взвешивая свои шансы, – ее лицо при этом оставалось, как всегда, совершенно непроницаемым, – а потом встала.

– Я получила огромное удовольствие оттого, что побывала здесь и познакомилась с вами, – как ни в чем не бывало прощебетала она. – Еще раз прошу прощения за то, что не позвонила и не предупредила о своем приходе. Чем раньше вы позвоните мне завтра, тем лучше.

Она повернулась и зашагала к двери, а я двинулся следом.

Я помог Черри надеть шубку, распахнул дверь, убедился, что Черри благополучно преодолела все семь ступенек, запер дверь, наложил цепочку, возвратился в кабинет и сказал Вулфу:

– Снегопад прекратился. Кто, по-вашему, подойдет лучше – Сол, Фред, Орри или Билл?

– Сядь! – рыкнул Вулф. – Ты разбираешься в женщинах. Что скажешь?

– Только не в таких. Я пасую. И ломаного гроша на нее не поставлю. А вы?

– Я тоже. По всей вероятности, она врет. Я допускаю также, что она убийца. Сядь. Я хочу знать все, что случилось там сегодня после моего ухода. Во всех подробностях.

Я сел и отчитался. Вместе с ответами на вопросы это заняло у меня один час и тридцать пять минут. Стрелки часов показывали уже начало второго, когда Вулф наконец отодвинул кресло, с усилием встал, пожелал мне спокойной ночи и отправился спать.

Глава 6

На следующий день, в субботу, в половине третьего я сидел в том самом кабинете на Леонард-стрит, где некоторое время назад мне удалось успешно конфисковать ланч помощника окружного прокурора[2]. Впрочем, никакой нужды вновь повторить этот подвиг у меня не было, так как я только что уплел вкуснейшие свиные ножки с тушеной капустой в ресторане «Ост».

Насколько я знаю, никаких попыток навесить убийство Боттвайля на Марго пока не предпринималось. Не делалось вообще никаких попыток. Поскольку по утрам с девяти до одиннадцати Вулф неизменно торчит наверху в оранжерее, а завтракает у себя в комнате, сидя в постели, я, памятуя о том, что должен к десяти явиться в прокуратуру, позвонил Вулфу по внутреннему телефону незадолго до девяти и спросил, нет ли у него каких поручений. Вулф ответил, что нет. Помощник окружного прокурора Фаррелл, продержав меня целый час в приемной, затем провел со мной два часа в обществе стенографистки и одного из детективов, который в пятницу днем приезжал на место преступления. Меня без конца гоняли взад-вперед по моим собственным показаниям, выспрашивая заодно подробности моих взаимоотношений со всеми людьми Боттвайля. Правда, о том, известно ли мне что-нибудь про Санта-Клауса, Фаррелл спросил лишь однажды, поэтому и соврать пришлось только раз, если не считать того, что я умолчал о разрешении на вступление в законный брак. Когда уставший от неравной борьбы помощник прокурора объявил перерыв и велел мне снова явиться к половине третьего, я отправился в «Ост» и по дороге позвонил Вулфу. Я предупредил, что сам не знаю, когда вернусь домой, а Вулф сказал, что поручений для меня у него по-прежнему нет. Я сказал, что, по моему мнению, Черри Кван не будет ждать его звонка до Нового года и проболтается полиции. Вулф ответил, что полностью со мной согласен, и бросил трубку.

Когда меня снова вызвали в кабинет Фаррелла, то помощник прокурора был один – ни стенографистки, ни детектива. Фаррелл поинтересовался, как прошел ланч, дождался – меня это тронуло до глубины души – пока я отвечу, пододвинул ко мне листы бумаги с отпечатанными показаниями и откинулся на спинку стула.

– Перечитайте внимательно, – попросил он, – и решите, захотите ли подписать их.

Поскольку подразумевалось, что я могу и не захотеть, я прочитал текст не торопясь и внимательно, все пять страниц. Не найдя повода ни для цензуры, ни для споров, я придвинул стул поближе к краю стола Фаррелла, положил протокол на стол и достал из кармана шариковую ручку.

– Одну минуту, – произнес Фаррелл. – Вы неплохой парень, несмотря на строптивый нрав, так что я хотел бы вам помочь. Здесь подчеркивается, что вы рассказали нам все, ничего не утаив, обо всех своих действиях вчера днем.

– Да, я это прочитал. Ну и что?

– Тогда кто нанес отпечатки ваших пальцев на некоторые обрывки бумаг в корзинке для мусора?

– Черт побери! – с чувством выругался я. – Забыл надеть перчатки.

– Прошу вас отнестись к моим словам посерьезнее, – произнес Фаррелл, не спуская с меня глаз. – Вчера, отправившись на поиски Санта-Клауса, вы вошли в кабинет Боттвайля и тщательнейшим образом перерыли всю корзинку для мусора. И вы вовсе не случайно забыли об этом. Вы, насколько нам известно, вообще ничего не забываете. Следовательно, вы преднамеренно умолчали об этом факте. Я хочу знать почему. И еще: что именно вы взяли из корзинки и что с этим сделали?

Я ухмыльнулся:

– Я зол сам на себя, поскольку недооценил скрупулезность полицейских. Мне и в голову не пришло, что они способны искать отпечатки пальцев на ничего не значащих обрывках бумаги, но я просчитался. Терпеть не могу садиться в калошу. – Я пожал плечами. – Ладно, ничего не попишешь. Век живи – век учись. – Я придвинул к себе протокол, подписал последнюю страницу, протянул подписанный протокол Фарреллу, а второй экземпляр сложил вчетверо и убрал в карман. – Если вы настаиваете, то могу объяснить в письменном виде, – добавил я. – Но сомневаюсь, стоит ли. Санта-Клаус дал деру. Кирнан вызвал полицию, а я, признаться, немного растерялся. Я осматривался по сторонам, пытаясь найти хоть какую-нибудь улику, которая подсказала бы, где искать Санта-Клауса, и мой взгляд случайно наткнулся на корзинку для бумаг. Вот я и решил в ней порыться. А не упомянул я об этом, конечно, не из-за того, что забыл, а исключительно из чувства стыда, ведь я привык считаться умным и смекалистым, а тот поступок был на редкость глупым. Вот ответ на ваш первый вопрос. На второй ответ еще короче – ничего. Я перевернул корзинку, высыпал содержимое на пол, потом побросал все обратно, но ничего не взял. Хотите, чтобы я это написал?

– Нет. Хочу только немного поговорить об этом. Я и сам знаю, что вы и умны, и смекалисты. И вы, безусловно, не растерялись. Я хочу узнать истинную причину, которая побудила вас копаться в корзинке. Я хочу знать, что именно вы искали, удалось ли вам это найти и что вы с этим сделали.

Я выкручивался и извивался как уж на сковородке больше часа, причем минут через двадцать к Фарреллу присоединился второй помощник окружного прокурора. В какую-то минуту я даже подумал, что меня собираются задержать как важного свидетеля, но обстоятельства сыграли мне на руку: для ареста нужен ордер, началась рождественская неделя, а прямых доказательств, что я и в самом деле пытался утаить какие-то улики, не было, поэтому в конце концов меня отпустили восвояси, велев, правда, приписать дополнение к уже подписанному протоколу. Нехорошо, конечно, заставлять столь важных служителей правосудия ждать, пока я добросовестно переписывал это дополнение на оставшийся у меня экземпляр протокола, но я предпочитаю делать все как подобает.

К тому времени, как я добрался до дома, было уже десять минут пятого, и Вулфа в кабинете не оказалось, поскольку каждый день с четырех до шести он торчит наверху в оранжерее. Записки на своем столе я тоже не увидел, так что поручений у Вулфа ко мне по-прежнему не имелось, но кое-какое послание я все-таки обнаружил. На моем столе уже давно красуется изящная нефритовая пепельница – подарок одного бывшего клиента. Она почти всегда пуста, поскольку курю я крайне редко, но сейчас в ней покоились три окурка сигарет «Фараон».

Египетские сигареты «Фараон» курит Сол Пензер. Думаю, помимо Сола, в мире могут найтись и другие любители этой марки, но я не мог допустить даже мысли о том, чтобы посторонний человек мог сидеть за моим столом в мое отсутствие. Более того, Вулф преднамеренно дал мне знать о том, что в кабинете побывал Сол, поскольку в число восьми миллионов вещей, которые Вулф абсолютно не переносит, входят и пепельницы с окурками. Случись подобный кошмар при нем, Вулф бы лично дотопал до ванной, чтобы вытряхнуть такую гадость.

Значит, какие-то действия Вулф все-таки предпринял. Но какие? Сол, лучший во всей Америке сыщик, не состоящий нигде на службе, запрашивает шестьдесят долларов за день работы и получает их, хотя стоит вдвое дороже. Вулф старается никогда не нанимать его по пустячным делам, и мысль о том, что Вулф может попытаться представить Сола как человека, который изображал Санта-Клауса, даже не приходила мне в голову. Да и не в привычках Вулфа фабриковать ложное обвинение в убийстве. Я позвонил в оранжерею по внутреннему телефону, и минуту спустя Вулф рыкнул мне в ухо:

– Да, Фриц?

– Не Фриц. Это я. Я дома. Никаких срочных новостей у меня нет. Полицейские нашли отпечатки моих пальцев на содержимом корзинки для бумаг, но мне удалось выкрутиться без серьезных потерь. Вы не обидитесь, если я вымою пепельницу?

– Нет. Пожалуйста.

– А что потом?

– Я тебе скажу в шесть часов. Возможно, раньше.

Он положил трубку. Я открыл сейф и заглянул в отделение, где мы храним наличность, чтобы выяснить, не выплачен ли Солу щедрый гонорар. Однако все деньги оказались на месте, да и в бухгалтерской книге новых записей не появилось. Я выкинул окурки и вымыл пепельницу. Потом заскочил на кухню, где Фриц колдовал над свиной вырезкой, и невинно поинтересовался, понравился ли Солу ланч. Фриц ответил, что Сол ушел раньше, не задержавшись на ланч. Что ж, получается, Вулф начал действовать сразу после моего ухода. Я возвратился в кабинет, перечитал свой экземпляр протокола показаний, прежде чем зарегистрировать его и подшить к прочим документам, а затем принялся ломать голову над возможным заданием, которое Вулф мог поручить Солу. Ни одна из версий не показалась мне достаточно многообещающей. В самом начале шестого зазвонил телефон, и я снял трубку. Сол. Легок на помине. Он сказал, что рад меня слышать и счастлив, что я по-прежнему на свободе. Я ответил, что тоже рад и счастлив.

– Передай мистеру Вулфу, – попросил Сол, – что все готово, никаких трудностей нет.

– Только и всего?

– Да. До встречи.

Я положил трубку, пораскинул мозгами, как быть – подняться в оранжерею или позвонить по внутреннему телефону, – и решил в пользу телефона. Когда в трубку ворвался голос Вулфа, он был уже заметно раздражен, поскольку терпеть не может, когда его беспокоят в оранжерее.

– Да?

– Позвонил Сол. Просит передать, что все готово, никаких трудностей. Поздравляю. Я вам не слишком мешаю?

– Нет, как ни странно. Расставь кресла для гостей. Десяти, думаю, хватит. Четверо или пятеро придут в начале седьмого. Надеюсь, не больше. Остальные присоединятся к нам позже.

– Угощение требуется?

– Только напитки. Больше ничего.

– Чем-нибудь еще могу быть полезен?

– Нет.

На этом разговор оборвался. Прежде чем отправиться в гостиную за креслами и на кухню за напитками, я спросил себя, имею ли я хотя бы малейшее представление о том, какой фортель собирается выкинуть наш гений на сей раз. Увы, ответ оказался отрицательным.

Глава 7

Гости пришли вчетвером. Они собрались в промежутке от четверти до двадцати минут седьмого. Первыми появились миссис Перри Портер Джером и ее сынок Лео, затем Черри Кван, а последним пожаловал Эмиль Хетч. Миссис Джером по-хозяйски развалилась в красном кожаном кресле, но с приходом Черри я пересадил ее вместе с неизменной норкой в одно из желтых кресел. Я вполне допускал, что в скором будущем Черри может сидеть уже не в кресле, а на стуле, причем особой конструкции, с подведенными к нему проводами, и тем не менее считал, что она в красном кожаном кресле смотрится лучше, чем миссис Джером. К половине седьмого, когда я оставил их, чтобы заглянуть в столовую, никто из всей честной компании не перекинулся даже словом ни с кем из присутствующих.

Когда я вошел в столовую, Вулф как раз прикончил очередную бутылку пива.

– Шесть тридцать одна, – сообщил я. – Всего четверо. Кирнан и Марго Дики так и не появились.

– Приемлемо. – Вулф встал. – Они пытались выяснить у тебя, в чем дело?

– Только двое – Хетч и миссис Джером. Я, следуя вашим указаниям, сказал, что они услышат это из ваших уст. Никаких сверхъестественных усилий мне это не стоило, поскольку я не имею понятия о том, что вы задумали.

Вулф грузно зашагал к кабинету, я двинулся следом. Хотя, за исключением Черри, никто из гостей не знал, что на вечеринке Вулф разливал им шампанское, представлять его никому не требовалось. Они все познакомились с Вулфом во время дела по розыску украденных гобеленов.

Обогнув кресло, в котором сидела Черри, Вулф повернулся к гостям лицом, поздоровался, прошел за свой стол и уселся в свое необъятное кресло.

– Не стану благодарить вас за то, что вы собрались, – сказал он. – Вы пришли не ради меня, а ради собственных интересов. Я послал…

– Я пришел, – вмешался Хетч, выглядевший мрачнее тучи, – только для того, чтобы узнать, что вы замыслили.

– Узнаете, – заверил его Вулф. – Я передал каждому из вас одинаковое приглашение, в котором речь шла о том, что мистер Гудвин располагает определенными сведениями, представляющими большой интерес для полиции. Дальше там говорилось, что мистер Гудвин собирается не позднее сегодняшнего вечера передать эти сведения в полицию, но я уговорил его повременить до тех пор, пока не побеседую с вами. Прежде чем я…

– Я не знала, что здесь будет еще кто-то! – выпалила миссис Джером, бросив свирепый взгляд на Черри.

– Я тоже, – уныло произнес Хетч, мрачно глядя на миссис Джером.

Вулф пропустил обе реплики мимо ушей.

– Послание, переданное мисс Кван, несколько отличается от тех, которые получили вы, но для вас это не важно. Прежде чем я скажу, какими именно сведениями располагает мистер Гудвин, я хотел бы кое-что спросить. Насколько я понимаю, любой из вас, включая мисс Дики и мистера Кирнана, которые, по-видимому, присоединятся к нам позднее, имел возможность подложить яд в бутылку мистера Боттвайля. Найдутся среди вас желающие оспорить этот факт?

Черри, миссис Джером и Лео хором стали возражать. Хетч только хмуро смотрел перед собой.

Вулф приподнял руку ладонью вперед:

– Тише, пожалуйста. Я никого из вас не обвиняю. Я хотел сказать лишь то, что ни один из вас, включая мисс Дики и мистера Кирнана, не может доказать, что не имел возможности подбросить яд в бутылку. Разве не так?

– Чушь! – презрительно фыркнул Лео Джером. – Яд в бутылку подбросил тот тип, который нарядился Санта-Клаусом. Больше некому. Я все время находился вместе со своей матерью и Боттвайлем, сначала в мастерской, а потом в его кабинете. Я могу это доказать.

– Но Боттвайль мертв, – напомнил Вулф, – а ваша мать – ваша мать. А не поднялись ли вы в кабинет чуточку раньше, чем они, или не могла ли ваша мать немного опередить вас с Боттвайлем и зайти туда первой? Это можете доказать? То же самое относится и ко всем остальным. Мисс Кван?

Можно было не опасаться, что Черри испортит игру Вулфа. Он сказал ей по телефону, что разработал план, который должен ее устроить, и, если она придет в четверть седьмого, то сама увидит, как этот план сработает. С той самой минуты, как Вулф вошел, Черри так и ела его глазами. Сейчас она прощебетала:

– Если вы хотите спросить, могу ли я доказать, что в течение вчерашнего дня ни разу не находилась в одиночестве в кабинете мистера Боттвайля, то нет, не могу.

– Мистер Хетч?

– Я пришел к вам вовсе не для того, чтобы что-либо доказывать. Цель своего прихода я уже объяснил. Какими сведениями располагает Гудвин?

– Узнаете в свое время. Сначала еще несколько фактов. Миссис Джером, когда вы узнали о том, что мистер Боттвайль решил жениться на мисс Кван?

– Нет! – завопил Лео.

Но его мать уставилась на Вулфа, словно завороженная, и не услышала возгласа сына.

– Что?! – хрипло выдавила она, потом обрела голос. – Чтобы Курт женился на ней? На этой шлюхе?

Черри даже ухом не повела. Она сидела в прежней позе, не спуская глаз с Вулфа.

– Какая прелесть! – не удержался Лео. – Просто замечательно!

– Не так уж и замечательно, – прогудел Эмиль Хетч. – Я вас раскусил, Вулф. Никакими сведениями ваш Гудвин не располагает, как и вы сами. Зачем вам вздумалось собирать нас здесь и натравливать друг на друга, я пока не понял, но, возможно, сумею понять после того, как сыграю в вашу игру. Как вы сами убедились, яда желчи у компании, что вы здесь собрали, предостаточно. Может быть, каждый из нас подсыпал немного цианистого калия в бутылку, вот почему доза оказалась настолько велика. Если Курт и вправду решил жениться на Черри, а Эл Кирнан узнал об этом, тогда все ясно. Эл не остановился бы перед тем, чтобы отправить на тот свет хоть сотню Куртов, если бы смог таким путем заполучить Черри. Знай об этом миссис Джером, она скорее расправилась бы с Черри, а не с Куртом, но, возможно, она рассудила, что на месте Черри скоро может оказаться другая, и решила раз и навсегда покончить с ветреным любовником. Что касается Лео, то он вроде бы дружил с Куртом, но кто знает… Курт доил его мамочку, вытягивая из нее деньги, на которые Лео очень рассчитывал. Кроме того…

Хетч прикусил язык, а я вскочил со стула. Лео, словно подброшенный катапультой, подскочил к гениальному дизайнеру. И вид отпрыска миссис Джером не предвещал Хетчу ничего хорошего. Я успел ввинтиться между ними и оттолкнул Лео, а его мать, отчаянно вереща, вцепилась сзади в пиджак сына. Лео пошатнулся и грохнулся бы навзничь, если бы я не удержал его и не усадил в кресло. Сам же для острастки остался стоять рядом.

– Я могу продолжать? – спросил Хетч.

– Да, пожалуйста, – сказал Вулф.

– Так вот на самом деле наиболее вероятная кандидатура – сама Черри. Она башковитее всех остальных в этой компании, да и решимости у нее хоть отбавляй. Правда, по ее словам, Курт обещал жениться на ней, в то время как Марго утверждает, что Курт обещал руку и сердце ей. Это, конечно, осложняет дело, хотя Марго в моем списке подозреваемых уверенно занимает второе место. Марго ранима, обидчива, и если Курт впрямь сказал ей, что решил жениться на Черри, то он был еще большим болваном, чем я думал. Кстати, обо мне. Я всегда старался держаться в стороне. Я презираю всех этих людишек. Если бы мне вздумалось прибегнуть к яду, я бы отравил не только перно, но и шампанское, а сам бы пил водку. Кстати, я вижу, на столике стоит бутылка «Корбелофф». Пятнадцать лет уже не пил эту водку. Это и в самом деле она?

– Да. Арчи!

Обычно я люблю угощать спиртными напитками наших гостей, но сейчас удовольствия не получил. Спросив миссис Джером, не желает ли она выпить, я удостоился только сердитого взгляда. Черри предпочла скотч с содовой, Хетчу я налил изрядную порцию водки «Корбелофф», а Лео попросил бурбон с содовой. Миссис Джером тут же пробурчала, что хочет то же самое. Наполняя ее стакан, я поневоле призадумался, как быть дальше. Похоже, настала пора Вулфу поделиться с ними теми сведениями, которые я должен был без промедления сообщить в полицию, беда только в том, что никакими сведениями я вовсе не располагал. Да, блеф Вулфу удался – рыбка клюнула, но дальше-то что? Нужно срочно придумать предлог, чтобы удержать их здесь, но Вулф, похоже, не спешил. Он подал условный сигнал, Фриц принес пиво и уже ставил поднос на стол перед Вулфом, когда в дверь позвонили. Я поспешил в прихожую. На крыльце, почти прижавшись крупной и круглой физиономией к стеклу, стоял инспектор Кремер из уголовной полиции Манхэттена.

Поскольку перед приходом гостей Вулф посвятил меня в кое-какие подробности своего плана, то, увидев Кремера, одного лишь Кремера, я испытал разочарование. Правда, приблизившись к двери, я разглядел за широкой спиной инспектора остальных и тогда вздохнул с облегчением. Больше того, я до неприличия обрадовался. Широко распахнул дверь, и они вошли: Кремер, за ним Сол Пензер, Марго Дики, Альфред Кирнан, а замыкал шествие сержант Пэрли Стеббинс. К тому времени как я запер входную дверь, все уже сняли пальто, включая Кремера, что приободрило меня еще больше – значит, инспектор намеревался у нас задержаться.

Обычно Кремер бесцеремонно вваливался в кабинет, не дожидаясь приглашения, но на сей раз он пропустил вперед всех остальных, включая меня, а сам вошел последним вместе со Стеббинсом. Переступив порог, я шагнул в сторону, чтобы понаблюдать за выражением лица Кремера, который явно не ожидал увидеть такое сборище. Судя по всему, он рассчитывал застать Вулфа одного за чтением очередной книги. Войдя в кабинет, Кремер огляделся по сторонам, потом вперил тяжелый взгляд в Вулфа и рявкнул:

– Что тут происходит?

– Мы вас ждали, – вежливо ответил Вулф. – Мисс Кван, будьте любезны, пересядьте, пожалуйста. Мистер Кремер предпочитает сидеть в этом кресле. Добрый вечер, мисс Дики. Мистер Кирнан, мистер Стеббинс. Садитесь, пожалуйста…

– Пензер! – гаркнул Кремер.

Сол, собравшийся уже было устроиться в кресле у стены, выпрямился и обернулся.

– Я сам буду распоряжаться, – объявил Кремер. – Пензер, вы арестованы. Стойте рядом со Стеббинсом и не раскрывайте рта. Я не хочу…

– Нет! – вмешался Вулф. – Если он арестован, увезите его в участок. А распоряжаться в моем доме я не позволю. Если у вас имеются ордера на арест, то арестовывайте кого хотите и забирайте их с собой. Здесь я вам остаться не дам. Не собираетесь же вы заставить меня подчиниться, мистер Кремер? Право же, мне казалось, вы должны знать меня лучше.

Это верно, уж кому, как не Кремеру, знать несгибаемый характер и норов Вулфа. Тем более что, как он сам мог легко убедиться, к его приходу было все приготовлено. Миссис Джером, Лео, Черри и Эмиль Хетч сидели напротив стола Вулфа, рядом расставлены пустые кресла, явно поджидавшие других гостей. К тому же всякий раз, когда Кремер являлся к нам без приглашения, я разговаривал с ним, приоткрыв входную дверь ровно настолько, насколько позволяла дверная цепочка, и впускал его лишь тогда, когда получал соответствующее разрешение от Вулфа. Словом, Кремеру было нетрудно догадаться, что его ждали. Поэтому он уступил и прорычал уже не столь грозно:

– Я хочу поговорить с вами.

– Разумеется. – Вулф указал ему на красное кожаное кресло, которое только что освободила Черри. – Присаживайтесь.

– Не здесь. С глазу на глаз.

– Мы только зря потратим время, – покачал головой Вулф. – Я хочу покончить с этим делом как можно быстрее. Сами видите, сэр, что не стоило врываться сюда и распоряжаться, словно вы не в гостях, а у себя дома. Если желаете, то можете уйти и захватить с собой любого из присутствующих, на арест которого у вас имеется ордер, или можете сесть, и тогда я скажу вам, кто убил Курта Боттвайля. – Вулф ткнул пальцем в сторону. – Ваше кресло.

Круглая физиономия Кремера, раскрасневшаяся больше обычного на морозном воздухе, стала пунцовой. Инспектор оглянулся по сторонам, закусил губу, потом решительно прошагал к красному кожаному креслу и уселся в него.

Глава 8

Я прошел к своему столу, а Вулф обвел глазами присутствующих. Сол занял место сзади, а Стеббинс сел на соседнее кресло, вплотную к нему. Марго пробралась между миссис Джером, Лео и Эмилем Хетчем и уселась рядом со мной, а Черри и Эл Кирнан сидели чуть поодаль от остальных, держась особняком. Хетч прикончил водку и поставил стакан на пол, тогда как Черри и Джеромы потягивали коктейли.

Вулф посмотрел на Кремера:

– Должен признаться, я слегка поторопился. В данную минуту я еще не в состоянии назвать вам имя убийцы. Пока я располагаю только гипотезой, но скоро смогу предъявить доказательства – и предъявлю! Но сначала я ознакомлю вас с кое-какими фактами. Полагаю, вам известно, что за последние два месяца мистер Гудвин довольно часто общался с мисс Дики. По его словам, она изумительно танцует.

– Да. – Голос Кремера проскрежетал, как наждачная бумага. – Это может подождать. Я хочу знать, посылали ли вы Пензера для того, чтобы…

– Узнаете, – оборвал его Вулф. – Я как раз к этому и клоню. Арчи, ответь, пожалуйста, о чем тебя просила мисс Дики вечером в понедельник и что случилось дальше?

Я прокашлялся:

– Мы танцевали в клубе «Фламинго». Она сказала, что вот уже в течение года Боттвайль обещает жениться на ней через неделю, но неделя все откладывается и откладывается, поэтому ей надоело, и она хочет устроить маленькое представление. Она попросила, чтобы я раздобыл бланк разрешения на вступление в брак, внес в него наши имена и фамилии и передал ей, чтобы она показала бумажку Боттвайлю и поставила его перед выбором – сейчас или никогда. Во вторник мне удалось раздобыть такой бланк, я заполнил его, а в среду отдал мисс Дики.

Я замолчал. Вулф сразу спросил:

– А что случилось вчера днем?

– Она сказала мне, что бумажка сработала. Что лучшего нельзя было и ожидать. Минуту спустя в студию вошел сам Боттвайль. В своих показаниях, которые я дал помощнику окружного прокурора, я сообщил о том, что, по словам Марго, Боттвайль обещал на ней жениться, но про фиктивное разрешение умолчал. Оно не имело никакого отношения к случившемуся.

– Мисс Дики сказала тебе, какая участь постигла это разрешение?

Значит, он решил выложить все начистоту! Я кивнул:

– По ее словам, Боттвайль разорвал его и выбросил в корзинку для бумаг, стоявшую возле его стола в кабинете. Накануне вечером. В четверг.

– Что ты сделал, когда после смерти мистера Боттвайля вошел в его кабинет?

– Я высыпал содержимое корзинки на пол, потом, поочередно просматривая бумажку за бумажкой, вернул все в корзинку. Ни кусочка разрешения я не обнаружил.

– Ты уверен в этом?

– Да.

Вулф повернулся к Кремеру:

– У вас есть вопросы?

– Нет. Гудвин наврал в своих показаниях. Я займусь им позже. Сейчас я хотел бы…

Марго Дики взорвалась.

– Значит, Черри украла его! – Она выгнула шею и посмотрела поверх голов на Черри. – Признайся, это твоя работа, дрянь такая?

– Нет! – В щебете Черри звенела сталь. – Я больше не намерена ждать… – заявила она, не сводя глаз с Вулфа.

– Мисс Кван! – рявкнул Вулф. – Предоставьте это мне. – Он вновь обратился к Кремеру: – Другой факт. Вчера, как у нас было условлено, мы с мистером Боттвайлем отправились на ланч в ресторан «Рустерман». Однажды мистеру Боттвайлю довелось отобедать за моим столом, и он хотел отплатить мне за гостеприимство. Незадолго до выхода из дому он позвонил мне и попросил об одолжении. Он сказал, что страшно занят и может на несколько минут опоздать, но ему срочно нужны белые хлопчатобумажные перчатки, мужские, среднего размера. Он спросил, не затруднит ли меня по пути в ресторан заскочить в какой-нибудь магазин и купить такие перчатки. Признаться, мне его просьба показалась странной, но ведь мистер Боттвайль и был странным человеком. Поскольку мистер Гудвин уехал по своим делам, а я предпочитаю не прибегать к услугам такси, я нанял машину в агентстве Бакстера, и шофер порекомендовал мне магазин на Восьмой авеню между Тридцать девятой и Сороковой улицами. Мы заехали туда, и я купил перчатки.

Глаза Кремера превратились в узенькие щелочки. Настолько узенькие, что за ними даже не угадывался цвет его глаз. Инспектор явно не поверил рассказу Вулфа ни на йоту, что показалось мне чертовски несправедливым, поскольку несколько слов правды в нем все же содержалось.

– Сидя в ресторане, – продолжил Вулф, – я передал перчатки мистеру Боттвайлю, и он объяснил, не вдаваясь в подробности, зачем они ему понадобились. По его словам, он решил помочь какому-то бродяге, которого увидел в парке на скамейке, и нанял его, чтобы бродяга разливал гостям напитки на рождественской вечеринке, переодевшись Санта-Клаусом. А перчатки ему потребовались для того, чтобы не отпугивать гостей, так как руки у бродяги совершенно непрезентабельны. Вы качаете головой, мистер Кремер?

– Еще бы, черт побери! Будь это правдой, вы бы давно сообщили в полицию. Не вижу, что могло вас удержать. Ладно, заканчивайте.

– Одну минуту. В полицию я не сообщил, поскольку был уверен, что убийцу вот-вот схватят. Очевидно, бродяга удрал из-за того, что насмерть перепугался. Других причин быть не могло, ведь он не знал ни про банку с цианистым калием, хранившуюся в мастерской, ни про привычку Боттвайля прикладываться к перно, не говоря уже обо всем остальном. К тому же, насколько вам известно, я не люблю вмешиваться в дела, с которыми непосредственно сам не связан и которые не имеют ко мне ни малейшего отношения. Впрочем, вам ничего не стоит проверить мои слова… Владелец и официанты «Рустермана», шофер нанятого автомобиля, продавцы магазина, где я купил перчатки, подтвердят, что я говорю чистую правду.

– Но теперь-то вы мне это рассказываете!

– Да, – невозмутимо ответил Вулф. – Я узнал от мистера Гудвина, что вы усиливаете поиски сбежавшего Санта-Клауса, и понял, что вам не составит труда найти по описанию человека, который купил перчатки. Моя внешность, конечно, не уникальна, но и не вполне обычна, так что вам бы не понадобилось много времени, чтобы напасть на мой след, и меня бы затаскали по допросам. Поэтому я предпочел рассказать вам про этот случай сам, чтобы выдержать ваши упреки, но не подвергаться в дальнейшем унижениям и нервотрепке. Впрочем, у меня было еще одно большое преимущество: я знал, что человек, изображавший Санта-Клауса, – не убийца. И я решил этим воспользоваться. Для этого мне требовалось предварительно побеседовать с одним из тех, кто здесь сидит. И мне это удалось. Мисс Кван была здесь вчера, и мы поговорили.

– Почему именно мисс Кван?

Вулф предостерегающе поднял руку:

– Когда я закончу, вы сами решите, насколько это важно. Мы поговорили про ее коллег по службе, про их взаимоотношения, и я поверил, что мистер Боттвайль и в самом деле решил жениться на мисс Кван. Вот и все. А сегодня утром я приступил к активным действиям. Пока мистера Гудвина допрашивали в офисе окружного прокурора, я вызвал мистера Пензера. Мы беседовали около часа, после чего он отправился выполнять мои поручения. Первое из них заключалось в том, чтобы выяснить, опустошал ли кто-нибудь эту злополучную корзинку для бумаг после разговора мистера Боттвайля с мисс Дики в четверг вечером. Насколько вам известно, в сыскном деле мистеру Пензеру равных практически нет. Узнав у мисс Кван имя и адрес уборщицы, он разыскал ее и выяснил, что в последний раз корзинку вытряхивали около шести часов вчера в четверг. Тем временем я…

– Черри забрала ее… обрывки, – вставила Марго.

Вулф не обратил на нее внимания.

– Тем временем я обзвонил остальных заинтересованных лиц – миссис Джером и ее сына, мисс Дики, мисс Кван, мистера Хетча и мистера Кирнана – и пригласил их собраться у меня в четверть седьмого. Я сказал всем, что мистер Гудвин располагает определенными сведениями, которые собирается передать в полицию, что является неправдой, в то время как представляется целесообразным сначала поговорить с ними.

– Говорил же я вам! – пробормотал Хетч.

Вулф пропустил и эти слова мимо ушей.

– Второе поручение мистеру Пензеру заключалось в следующем. Он должен был доставить кое-какие послания. Сегодня утром он сам написал их под мою диктовку на листах обыкновенной бумаги, которые потом разложил по конвертам с надписанными адресами. Все послания были абсолютно идентичны. Текст был такой:

Когда вчера я переодевался, то заметил Вас через щелку в двери и увидел, что Вы сделали. Хотите, чтобы я сообщил об этом в полицию? Будьте сегодня вечером в 18:30 возле справочной вокзала Гранд-Сентрал. Я подойду к вам и произнесу пароль: «Святой Ник».

– Черт побери! – изумился Кремер. – Так вы признаетесь в этом?

– Я заявляю об этом во всеуслышание, – кивнул Вулф. – Все послания были подписаны «Санта-Клаус». Мистер Пензер сопровождал посыльного, который доставлял их, и лично убедился, что все послания попали в нужные руки. Заметьте, я вовсе не тыкался вслепую, как вам могло показаться. Если один из этих людей задумал отравить Боттвайля, то яд, скорее всего, подбросили в бутылку как раз тогда, когда бродяга облачался в костюм Санта-Клауса. Мисс Кван сказала мне и уже наверняка рассказала вам, что мистер Боттвайль всегда после ланча выпивал немного перно. Поскольку никто заранее не знал о том, что на вечеринке появится Санта-Клаус, весьма вероятно, что убийца поверил бы в то, что за ним наблюдали, и тогда, конечно, не устоял бы перед тем, чтобы встретиться с автором послания. Сами видите, основания надеяться на то, что кто-то клюнет на мою наживку, были весьма серьезные. Вопрос был только в одном: кто именно?

Вулф остановился, чтобы налить себе пива. Я заподозрил, что он умышленно выжидает, не попытается ли кто-нибудь возразить или оправдаться. Однако все молчали, даже Кремер словно воды в рот набрал. Все сидели и напряженно пялились на Вулфа. Я же думал о том, насколько ловко он опустил одну подробность: ведь Черри Кван наверняка не получила послания от Санта-Клауса. Она слишком много про него знала.

Отставив бутылку в сторону, Вулф обратился к Кремеру:

– Я, конечно, рисковал, что, получив это письмо, к вам может обратиться не один человек, а больше, но даже в том случае, если бы заподозрили розыгрыш, вы бы захотели знать, кто его затеял, и послали бы кого-нибудь вместе с вашим сопровождающим на встречу с Санта-Клаусом. За исключением убийцы, к вам мог обратиться любой из них, но только убийца отправился бы на вокзал, не сообщив в полицию о полученном послании. Таким образом, если среди этих шестерых скрывался убийца и если Санта-Клаус имел возможность опознать его в кабинете Боттвайля, то разоблачение последовало бы неизбежно. Сол, теперь вы можете доложить о том, что случилось дальше. Вы ведь вели наблюдение за справочной?

Все дружно повернулись, и взоры присутствующих устремились на Сола Пензера.

– Да, сэр, – кивнул Сол. – Я вел наблюдение с двадцати минут седьмого. Мне понадобилось три минуты, чтобы засечь троих сотрудников уголовной полиции, которые рассредоточились по всему залу. Не уверен, узнали они меня или нет. В шесть двадцать восемь я увидел Альфреда Кирнана, который подошел к справочной и остановился футах в десяти от нее. Я уже собрался было подойти и вступить с ним в разговор, как вдруг увидел Марго Дики, которая вошла со стороны Сорок второй улицы. Она направилась к справочной, остановилась футах в тридцати от нее и стала оглядываться по сторонам. На тот случай, если придет не один человек, а больше, в том числе мисс Дики, у меня имелись ваши распоряжения, поэтому я приблизился к ней и произнес: «Святой Ник». Она спросила: «Кто вы такой и что вам от меня нужно?» Я сказал: «Прошу прощения, я сейчас вернусь», а сам оставил ее, подошел к Альфреду Кирнану и сказал: «Святой Ник». В ту же секунду он поднес руку к уху, и меня окружили те трое, которых я уже узнал, а потом подоспели еще двое, и следом за ними сержант Стеббинс и инспектор Кремер. Я боялся, что мисс Дики попытается сбежать, и она даже рванулась было в сторону, но полицейские, которые видели, как я подходил к ней, преградили ей путь. – Сол остановился, потому что сидевший рядом с ним Пэрли Стеббинс вдруг встал, шагнул в сторону и остановился за спинкой кресла, в котором сидела Марго Дики.

Мне это показалось излишним, поскольку сам я находился на расстоянии вытянутой руки от нее и мне ничего не стоило схватить Марго, если бы ей вдруг вздумалось сорваться с места. Впрочем, Пэрли всегда наплевательски относился к чужим чувствам, особенно к моим.

Сол подвел итоги:

– Естественно, меня заинтересовала прежде всего мисс Дики, ведь полицейские набросились на меня по сигналу, полученному от Кирнана. Но мисс Дики уже была у них в руках, так что я не волновался. Нас отвели в комнату позади камеры хранения и принялись меня допрашивать, но я строго придерживался ваших распоряжений. Я сказал, что не стану отвечать ни на какие вопросы и вообще не раскрою рта, пока нас не доставят к Ниро Вулфу, мотивируя это тем, что выполнял ваши приказы. Когда они поняли, что я твердо стою на своем, нас погрузили в две полицейские машины и привезли сюда. Что-нибудь еще?

– Нет, – ответил Ниро Вулф. – Приемлемо. – Он повернулся к Кремеру. – Полагаю, мистер Пензер верно оценил действия мистера Кирнана? Он подал вашим людям сигнал? Значит, мистер Кирнан обратился к вам и рассказал о полученном послании?

– Да. – Кремер достал из кармана сигару и стал мять ее пальцами. Я подметил, что он почти всегда поступает так в тех случаях, когда испытывает острое желание задушить Вулфа. – И не он один. К нам пришли еще трое – миссис Джером, ее сын и Хетч.

– А мисс Дики – нет?

– Нет. Как и мисс Кван.

– Мисс Кван, судя по всему, боролась с собой, и я понимаю ее. Вчера вечером она пожаловалась мне, что, по ее мнению, представления полиции об азиатах весьма примитивные. Что же касается мисс Дики, то я вовсе не удивлен. По причине, которая вас не касается, я даже удовлетворен. Как я вам уже сказал, по словам мисс Дики, Боттвайль разорвал разрешение на вступление в брак и выбросил в корзину для бумаг, однако мистер Гудвин не нашел его там, хотя корзину не вытряхивали с четверга. Трудно представить, зачем кому-то могло понадобиться вынимать эти обрывки из корзины, то есть мисс Дики, скорее всего, солгала. Тогда и все остальное, сказанное мисс Дики мистеру Гудвину, подпадает под подозрение.

Вулф отпил пива и продолжил:

– Зачем ей понадобилось вводить мистера Гудвина в заблуждение и говорить, что Боттвайль собирается на ней жениться? На первый взгляд это довольно глупо, ведь мистер Гудвин неминуемо узнал бы правду. Однако если она знала, что Боттвайль скоро умрет, это уже не кажется глупостью, тем более если она успела подсыпать яд в бутылку. В этом случае у мисс Дики отсутствовал бы мотив для убийства. Думаю, мы можем смело предположить, что в четверг вечером Боттвайль сказал мисс Дики, что решил жениться вовсе не на ней, а на мисс Кван. Тогда в голове мисс Дики и возникла мысль о том, чтобы убить его. Должен признать, что она, скорее всего, осталась бы безнаказанной, если бы не неожиданные осложнения, вызванные появлением Санта-Клауса, и не мое последующее вмешательство. Вы хотите что-нибудь сказать, мисс Дики?

Кремер вскочил с кресла и рявкнул:

– Не отвечайте! Теперь распоряжаюсь я.

Но Марго заговорила:

– Черри забрала обрывки из корзины. Это она убила его! Она!

Она попыталась встать, но Пэрли схватил ее за руку, а Кремер, шагнув к ней, сказал:

– На встречу с шантажистом пришли вы, а не она. Пэрли, проверь ее сумочку. Я за ней слежу.

Глава 9

Черри Кван снова сидела в красном кожаном кресле. Остальные ушли, и мы остались втроем: Черри, Вулф и я. Надевать на Марго Дики наручники не стали, но, выходя, Пэрли держал ее за руку, а Кремер шел сзади. Сол Пензер, уже больше не арестованный, попросил разрешения уехать и получил его. Первыми же ушли миссис Джером и Лео. Кирнан предложил проводить Черри домой, но Вулф возразил, сказав, что должен переговорить с ней с глазу на глаз. В итоге Кирнан и Хетч ушли вдвоем. Видимо, сказалось рождественское настроение, ведь Хетч, заявив, что презирает всех этих людишек, не делал никаких исключений.

– Вы меня не послушались, – прочирикала Черри, пристально глядя на Вулфа.

– Да, – согласился Вулф, – но я своего добился. К тому же вы упустили одну возможность: вы ведь могли сами убить Боттвайля. А вот я ее не упустил. Разумеется, в сложившихся обстоятельствах я не мог отправить вам такое же послание, как и всем остальным, но в том случае, если бы моя выдумка не сработала и никто из них не явился бы на вокзал, я бы убедился, что убийца – вы, и принял меры для того, чтобы изобличить вас.

Черри удивленно расширила глаза:

– Вы и в самом деле подумали, что я способна убить Курта?

– Разумеется. Женщина, пытавшаяся шантажировать меня и склонить к тому, чтобы я сфабриковал улики для ложного обвинения, способна на все. Кстати, об уликах. Теперь, когда вина мисс Дики установлена, мистер Кремер, безусловно, раскопает все недостающие доказательства. Как раз об этом я и собирался с вами поговорить. Вас всех будут допрашивать, долго и неоднократно. Для вас…

– Ничего бы этого не случилось, если бы вы послушались меня, – заявила Черри. – Никаких других доказательств им бы уже не потребовалось.

– Я предпочитаю действовать собственными методами, – ответил Вулф. – Для вас все это будет тяжелым испытанием. Вас будут дотошно расспрашивать про вчерашний разговор с Боттвайлем за завтраком, и вы можете ненароком обмолвиться, что он рассказал вам про Санта-Клауса. Тогда уже вас в покое не оставят. Я настоятельно советую вам не совершить такую ошибку. Даже в том случае, если вам поверят, личность Санта-Клауса не представляет для них интереса, поскольку убийца уже схвачен. Если же кто-то осмелится нагрянуть ко мне с подобными обвинениями, я сумею от них отделаться, будьте уверены. – Он приподнял ладонь. – Закончится все тем, что вам не поверят. Они решат, что вы сами это выдумали в каких-то непонятных коварных целях, тем более что вы азиатка, а у нашей полиции примитивные представления об азиатах. Так что, давая вам этот совет, я руководствуюсь не только своими интересами, но и вашими. Думаю, вы поступите мудро, если забудете про Санта-Клауса.

Черри в упор смотрела на него:

– Я люблю поступать мудро.

– Не сомневаюсь, мисс Кван.

– Но я по-прежнему считаю, что вам следовало меня послушаться. Впрочем, теперь поздно. Что-нибудь еще?

– Нет, – покачал головой Вулф.

Черри бросила взгляд на меня, и мне понадобилась целая секунда, чтобы понять, что она улыбается. Я решил, что ничем не рискую, если улыбнусь в ответ. Черри встала и подошла ко мне с протянутой рукой. Я тоже встал и взял ее за руку. Она задрала голову и сказала:

– Я бы хотела попрощаться за руку с мистером Вулфом, но знаю, что он этого не выносит. Мне кажется, мистер Гудвин, что служить у такого умного человека, как мистер Вулф, – огромное удовольствие. Он невероятно умен. Я счастлива, что побывала здесь. А теперь я с вами прощаюсь.

Она повернулась и быстро вышла.

Пасхальный парад

Глава 1

Я развернулся лицом к Ниро Вулфу, который восседал за письменным столом необъятных размеров. Вперив в Вулфа исполненный справедливого негодования взгляд, я произнес речь:

– Не выгорит. Попросили бы вы меня стащить что-нибудь и вправду ценное вроде рубина Могок, я бы еще подумал. Но вырвать орхидею – нет уж, увольте! За жалованье, которое вы мне платите, я исправно разбираю вашу почту, веду переписку, докучаю приличным людям, порой исподтишка слежу за ними; палю из револьвера или же палят по мне, вечно ошиваюсь тут рядом и терплю ваше занудство вкупе с сотней других недостатков; когда надо, помогаю вам с Теодором в оранжерее; бессовестно лгу и вешаю лапшу на уши инспектору Кремеру и сержанту Стеббинсу, когда надо и когда не надо; иногда, в случае крайней необходимости, поспеваю на подмогу Фрицу, отвечаю на телефонные звонки… Я могу продолжать до бесконечности. Но я ни за какие коврижки не сорву орхидею с груди женщины во время пасхального шествия. Есть все-таки предел…

– А я тебя и не просил, – огрызнулся Вулф и погрозил мне толстым пальцем. – Ты предположил, что я к этому клоню, но ошибся. Я только сказал, что хотел бы подобрать для этого щекотливого поручения подходящего человека – ловкого, изобретательного, осторожного, решительного и надежного. Умеющего держать язык за зубами.

– Следовательно, меня, – настаивал я.

– Пф! Согласен, ты удовлетворяешь моим условиям, но ты отнюдь не единственный в своем роде. Я заплачу сто долларов сразу, еще сто в случае успеха и вдобавок оплачу все расходы, если возникнут непредвиденные осложнения.

Я приподнял брови:

– Однако! Пусть я не единственный, но вот орхидея, судя по всему, и впрямь уникальна.

– Так и есть. – Огромная туша весом в одну седьмую тонны подалась вперед, переместившись ближе к краю просторного сиденья сделанного по особому заказу кресла. – Мистер Миллард Байноу вывел ванду – розовую, как фламинго. Причем розовые не только лепестки венчика, но и чашелистики! Никаких крапинок, оттенков или оторочек.

– Ура!

– Но я не верю. Я узнал об этом от мистера Льюиса Хьюитта, которому рассказал его садовник, а тому рассказал садовник мистера Байноу, но не верю ни на йоту. Сам знаешь, я потратил многие годы, скрещивая разные ванды, чтобы вывести розовый гибрид, но лучшее, чего я добился, это розово-лиловая Vanda peetersiana и пурпурная Vanda sandarae. А поскольку я не верю, то должен увидеть ее собственными глазами!

– Так позвоните Байноу и договоритесь о встрече. По делам вы из дому не выходите, но в данном случае это не дело, а острый приступ неизлечимой зависти. Я составлю вам компанию, чтобы посмотреть, как перекосится ваша физиономия, когда вы…

– Я уже звонил ему! Он любезно пригласил меня к себе на Лонг-Айленд, чтобы я мог в любое удобное для меня время ознакомиться с его коллекцией, но отрицал, что располагает розовой вандой, так что я ее не увижу. Судя по словам мистера Хьюитта, Байноу намеревается выставить ее в полном блеске в Международном салоне цветов, который состоится в будущем году. Я столько ждать не могу. Кроме самого мистера Байноу, его жены и садовника, никто розовую ванду не видел. Но, опять же по словам мистера Хьюитта, жена уговорила мистера Байноу разрешить ей нацепить одну веточку на пасхальный парад. Перед парадом они отстоят пасхальную службу в церкви Святого Томаса. Вот там-то и представится возможность если не исследовать гибрид, то хотя бы полюбоваться цветками.

– Как же, – живо согласился я. – Вы никогда еще не бывали на пасхальном параде, так что отведете душу. Только вам нужны новые костюм и шляпа, а до Пасхи осталось всего пять дней…

Я прикусил язык, поскольку Вулф реагировал на мои слова совершенно не так, как ему полагалось. Вместо того чтобы ожечь меня испепеляющим взглядом, или рыкнуть, или и ожечь и рыкнуть, он внимательно слушал и задумчиво кивал, как будто предстоящая толкотня локтями и другими частями тела в пасхальной сумятице с собратьями по разуму на Пятой авеню ничуть не претила ему. Воистину зависть облагораживает человека.

– Нет, не выйдет, – заявил Вулф. – Если бы я сумел на протяжении всей службы стоять прямо перед ней и разглядывать цветы… – Его плечи чуть приподнялись и вновь опустились. – Нет. Я должен рассмотреть их без помех. Под лупой. Хотя бы один цветочек. Ты отказался. Сол тоже не согласится. Орри?

– Сомневаюсь, – помотал я головой. – За две сотни он за это не возьмется. Разве что даром, в качестве личного одолжения вам.

Вулф скорчил гримасу:

– Я не стану просить его об одолжении.

– Хорошо. Помещать объявление в газете с просьбой откликнуться опытного похитителя орхидей времени у нас уже нет. Хотите, чтобы я подыскал подходящего проходимца?

– Да.

– Тогда я порыщу вокруг. Есть у меня на примете одна кандидатура. Но не вздумайте сулить ему вознаграждение за «дополнительные осложнения». Если таковые возникнут, то это его сложности. Сотню за риск и еще сотню, если ему удастся заполучить веточку или хотя бы ее приличную часть. Согласны?

– Да. – Вулф нахмурился. – А вдруг он потерпит неудачу? – Он исподлобья уставился на меня. – У тебя есть фотоаппарат для цветной съемки.

– У вас есть, – поправил я. – Вы за него заплатили. Но при удобном случае я им пользуюсь, вы правы.

– Считай, что сейчас как раз подвернулся такой случай. Воскресенье – твой выходной день, когда мы не ведем важного расследования, но я бы предложил, чтобы в этот раз ты взял себе другой день. Полагаю, во время этого столпотворения на Пятой авеню будет несколько дюжин людей с фотоаппаратами?

– Не дюжин. Несколько тысяч.

Вулф приподнял ладонь:

– Так что?

– Что ж, – задумчиво произнес я, – должен признать, что Орри мог бы завалить это дело, тогда как я, скорее всего, сумел бы щелкнуть пару кадров. Правда, я не уверен, что получится естественный цвет. С розовым можно намучаться. Но, увы, ничего не выйдет. Вы сами признали, что воскресенье – мой выходной. Я мог бы пожертвовать им только в качестве личного одолжения вам, а вы не станете просить об одолжении. Так что мне очень жаль.

– Мне следовало внести уточнение. Есть только четыре человека, к которым я могу обратиться с просьбой о личном одолжении. Орри в их число не входит. Ты входишь.

– О, тогда другое дело. Только обращайтесь ко мне мистер Гудвин.

Вулф стиснул зубы.

– Мистер Гудвин, – процедил он, – я прошу вас о личном одолжении.

Поразительно все-таки, сколь низко падают эти завистники!

Глава 2

В пасхальное воскресенье погодка выдалась не ахти, хотя случалось и похуже. Когда незадолго до полудня я вышел из нашего старого особняка из бурого песчаника, косые солнечные лучи освещали только противоположную сторону Западной Тридцать пятой улицы, поэтому, чтобы хоть немного прогреть косточки, я перешел на другую сторону. С реки дул довольно свежий бриз, но не такой пронизывающий, как я ожидал, а потому я даже позволил себе роскошь расстегнуть пальто. Не подумайте, что я вырядился по случаю Пасхи, вовсе нет, просто оделся поудобнее. «Сентрекс», уже заряженный и готовый к съемке, висел на плече.

Свернув на Пятую авеню, я без помех протопал по ней пять кварталов, однако перед библиотекой столпилось уже изрядное количество ранних пташек, и мне пришлось немного поработать локтями. Чем дальше, тем гуще становилась толпа, и я невольно порадовался, что вышел чуть раньше, ведь мы с Мурлыкой договорились встретиться перед церковью Святого Томаса в половине первого.

Хотя я знаю его настоящее имя и адрес, для вас он останется Мурлыкой. Большего он и не заслужил. Мы совершили ошибку, посулив ему две сотни – одну вперед, вторую – после выполнения задания, поскольку его красная цена – пара двадцаток, а от слишком большой суммы у него могут затрястись руки, но, увы, я должен был подчиниться распоряжению. Я тщательно растолковал Мурлыке задание, показал фотоснимки Милларда Байноу и его жены и даже познакомил его с вандой, вручив ему экземпляр, конечно не розовый, как фламинго, из коллекции Вулфа. Ведь наверняка в этом людском потоке отыщется немало женщин, украшенных орхидеями. Если и не вандами, то уж, по крайней мере, каттлеями, лелиями или калантами. Ну и вдобавок, чтобы Мурлыка не промахнулся, я должен был подать ему условный сигнал.

К тому времени, как я добрался до собора Святого Патрика на пересечении Пятой авеню с Пятидесятой улицей, откуда до церкви Святого Томаса оставалось преодолеть всего три квартала, уже не только тротуары, но и вся проезжая часть была запружена разодетыми двуногими. Удивительно, но некоторые из них выглядели довольными и даже счастливыми. Будь у меня в запасе капелька времени, я бы непременно остановился, чтобы поглазеть на ротики, вымазанные самой невообразимой помадой, дурацкие шляпы и кричащие галстуки, но за неимением времени я продолжал протискиваться вперед, извиваясь, как червяк. Протолкавшись к краю тротуара напротив церкви Святого Томаса, я уже начал подумывать, не прийти ли мне сюда самому добровольно на следующую Пасху, если удастся раздобыть рыцарские доспехи по сходной цене. В противном случае полюбоваться на столь любопытное зрелище не дадут. Едва свернув на Пятьдесят вторую улицу, я удостоился мощнейшего тычка под ребра от шестифутовой амазонки в лиловом костюме.

Я вытянул собственные шесть футов, приподнявшись на цыпочках, и заприметил Мурлыку, который спасался от людского потока, устроившись в нише сбоку от церковных врат. Росточка он был небольшого – до шести футов недотянул дюймов пять, – но того, что я увидел, оказалось достаточно, чтобы понять: полученная им в качестве аванса сотня ухнула коту под хвост. Мурлыка красовался в новом пальто из серого твида и роскошной серой шляпе с лихо заломленными полями. Воистину не угасает дух подлинных ценителей пасхальных парадов, подумал я и, перехватив взгляд Мурлыки, приветственно растянул губы. Проталкиваться к нему мне было ни к чему – Мурлыка получил замечательный инструктаж.

Я огляделся по сторонам в поисках тактически выгодной позиции, откуда мог без помех щелкать выходящих из церкви, и обнаружил таковую всего в двух шагах – деревянный ящик высотой дюймов шестнадцать на самом краю тротуара. Как раз то, что требовалось. Но, к сожалению, он был уже занят. На нем стояла молодая женщина в светло-коричневом шерстяном пальто с пояском и следила за толпой в видоискатель фотоаппарата. Я легонько ткнул мизинцем ее в локоть и в ответ на недоуменный взгляд лучезарно улыбнулся, вложив в улыбку все свое радушие. Впрочем, особо напрягаться не пришлось – женщина оказалась прехорошенькой.

– Скажите, – обратился я к ней, – вам приходилось прежде стоять на одном ящике вместе с пэром королевства?

– Конечно, – заявила она. – Тысячу раз. Не мешайте, я занята.

И вернулась к своему занятию.

Я повысил голос:

– Но вы никогда не стояли на ящике бок о бок с принцем королевской крови. И это ваша единственная возможность. Моя бабушка, вдовствующая королева, сейчас соизволит лично выйти из церкви, и я должен запечатлеть сей бессмертный миг. Не беспокойтесь, я встану на самый краешек и постараюсь не дрыгать конечностями.

Она посмотрела на меня сверху вниз:

– Мне, право, больно вам отказать, ваше высочество, но это не мой ящик. Мне одолжил его шеф, и он…

– Эй, Арчи Гудвин!

Голос донесся сзади, и мне пришлось обернуться. В двух шагах дальше по тротуару я увидел еще один деревянный ящик, а за ним еще один. Ящики облюбовали какие-то типы с фотоаппаратами, причем один из них стоял, опираясь правой ногой на один из них, а левой – на другой, а еще один смотрел на меня и глупо ухмылялся:

– Вы меня не помните.

– Отчего же, как раз помню. «Газетт». Джо. Джо Меррик… Нет, секундочку… Херрик! Джо Херрик. Не вы ли столь любезно одолжили ящик этой даме?

– Конечно. Разве можно такой отказать? Вы посмотрите на нее!

– Уже имел удовольствие. Вы не возражаете, если я составлю ей компанию?

– Это ей решать. Я, конечно, предпочел бы сам составить ей компанию, но вы меня опередили. А что вы тут делаете? Где трупы?

– Никаких трупов. Я просто тренируюсь, чтобы не выйти из формы.

Я повернулся к своей сопернице, чтобы сообщить о том, что с шефом удалось договориться, но в эту секунду все, как по команде, вскинули фотоаппараты и нацелились на выход из церкви, в котором показались люди. Служба закончилась. Я оперся левой ногой о край ящика строптивой красавицы, оттолкнулся от асфальта и со свойственной мне ловкостью поставил правую ногу на край соседнего ящика. Пусть не самая удобная и изящная поза, но зато все видно и головы зевак не мешают. Я метнул взгляд в сторону и удостоверился, что Мурлыка уже выбрался из ниши и пробился в передние ряды зрителей, толпящихся перед церковью Святого Томаса.

Вот они, голубчики, все как на подбор, на любые вкусы. Мужчины в праздничных тройках, визитках и костюмах свободного кроя, в цилиндрах и шляпах, больше половины – без пальто. Женщины разодеты, как на бал: роскошные меха, украшения, платья, жакеты, накидки, всевозможные шляпки. Я щелкнул какую-то парочку, чтобы разогреть фотокамеру, и в следующий миг уже решил было, что засек свою цель. Однако я обознался: и мужчина был вовсе не Миллард Байноу, да и у женщины при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не ванда, а фаленопсис. И вдруг я увидел ее! Сомнений нет. Она шла в мою сторону в сопровождении двоих мужчин, один из которых – по правую руку – был Байноу. Ее меховой жакет – не то соболь, не то длинношерстный хомячок или нечто в этом роде – был распахнут, а слева на груди красовалась веточка длиной дюймов десять с ярко-розовыми цветками. Сама женщина была ей под стать – без сомнения, самая яркая из всех, на кого я успел положить глаз за сегодняшний день. По мере того как она приближалась, я щелкал кадр за кадром, но все это время в моем мозгу свербила мысль: нельзя придумать лучший аргумент для того, чтобы уговорить мужчину жениться на женщине, которая моложе его на целых двадцать лет, а именно так и поступил Миллард Байноу.

Подав Мурлыке условный знак, я снова поднес фотоаппарат к глазам, из-за чего и пропустил все то, что случилось в течение последующих двух секунд. Хотя за одно мгновение я готов поручиться – то, в течение которого нажимал на кнопку, чтобы сделать очередной снимок. Я предупредил Мурлыку, чтобы он ничего не предпринимал, пока все камеры нацелены на миссис Байноу, а по выходе из церкви это должно было случиться с неизбежностью. К тому же почетный эскорт с двух сторон не позволил бы ему совершить свою гнусную выходку, однако, судя по всему, мечты о второй сотне вскружили Мурлыке голову, и я заметил, что он пробирается вперед, чтобы оказаться к своей жертве поближе. Распознав в видоискателе его голову и руку, я увидел также руку мужчины, идущего по левую сторону от миссис Байноу, – он пытался оттолкнуть Мурлыку. Я тут же соскочил с ящиков и устремился вперед, намереваясь схватить незадачливого воришку за фалды и оттащить прочь, но Мурлыка уже успел раствориться в толпе. Миссис Байноу выглядела расстроенной, даже закусила губу, а ее спутники наперебой задавали ей вопросы. Она помотала головой, что-то сказала мужу, и они пошли дальше в торжественной процессии. Веточка с розовыми орхидеями красовалась на прежнем месте.

Я оглянулся по сторонам и среди моря шляп и спин разглядел Мурлыку, который, прижимаясь к ограждению, крался следом за четой Байноу. Слабонервный охотник преследовал столь вожделенную добычу. С моей стороны было бы верхом неосторожности попытаться вправить ему мозги при свидетелях, если бы у меня еще и было, что ему сказать. В любом случае мы условились, что злодействует Мурлыка строго в одиночку. Однако выступать безучастным наблюдателем мне не возбранялось, и я двинулся следом за процессией, держась примерно в восьми рядах шляп позади Мурлыки и рядах в пятнадцати позади преследуемого им трио.

Никто, похоже, никуда не спешил. Пятая авеню, сами понимаете, была закрыта для транспорта, но один из лимузинов Байноу наверняка поджидал нашу троицу на Мэдисон-авеню, так что времени у Мурлыки оставалось в обрез. На перекрестке с Пятьдесят четвертой улицей процессия стала пересекать Пятую авеню и двигалась довольно медленно, поскольку участники парада шли здесь только по трое в ряду. К тому времени, как чета Байноу и их спутник достигли противоположного тротуара, Мурлыка уже подобрался к ним футов на восемь-десять. Я же предусмотрительно держался чуть поодаль.

Это случилось, когда они прошли уже ярдов пятьдесят по Пятьдесят четвертой улице – примерно на полпути до Мэдисон-авеню. Толпа стала не такой плотной, но все равно яблоку было упасть негде. Мурлыка уже наседал им на пятки, да и я не слишком отставал, как вдруг миссис Байноу резко остановилась, схватила мужа за руку и сдавленным голосом сказала:

– Я больше не могу! Я не хотела… здесь, на улице… Я не могу дышать! Мил, ты… – Потом отпустила его руку, выпрямилась, напряглась, содрогнулась и рухнула как подкошенная.

Спутники успели подхватить ее, но миссис Байноу забилась в конвульсиях и, вырвавшись из их рук, упала на тротуар.

И тут из кольца обступивших ее людей вылетел Мурлыка, сорвал с ее груди орхидею и, опрометью метнувшись обратно, бросился бежать в сторону Мэдисон-авеню.

Мне оставалось только одно, и я это сделал. Устремился следом за Мурлыкой. Во-первых, взбреди кому-нибудь в голову начать преследовать Мурлыку, при виде уже начавшейся погони этот доброволец мог бы отказаться от своей затеи. Во-вторых, я просто воспользовался благоприятным предлогом, чтобы улизнуть. Хотя я уже не пролетаю стометровку за 10,7 секунды, бегаю до сих пор прилично. Но и Мурлыка мчался, словно перепуганный заяц, не чуя под собой ног. Когда он добежал до Мэдисон-авеню, я отставал шагов на десять. Мурлыка завернул за угол и, не сбавляя хода, подлетел к остановившемуся такси, из которого как раз высаживались пассажиры. Мурлыка вцепился в ручку дверцы, но я уже был тут как тут. Мы кубарем влетели внутрь и плюхнулись на заднее сиденье.

Таксист повернул голову и лениво осведомился:

– Привидение встретили, что ли?

– Угу, – промычал я, пытаясь отдышаться. – Мой приятель никогда прежде не посещал церковь, а тут вот заглянул, но при виде певчих вдруг перепугался и дал деру. Дом девятьсот восемнадцать по Западной Тридцать пятой улице.

Таксист снова повернулся, оглядел всю улицу и поискал полицейских или иных преследователей, потом пожал плечами, хмыкнул, и мы покатили. Когда мы проехали квартал, Мурлыка разинул было рот, чтобы что-то сказать, но я пригвоздил его к сиденью свирепым взглядом, и он покорно заткнулся. У таксистов обычно острый слух, даже излишне острый, а мне бы не хотелось оставлять за собой лишние следы. Мы и так уже влипли по самые уши. Поэтому таксисту так и не довелось что-либо услышать, поскольку всю дорогу, вплоть до тех пор, пока машина не остановилась перед старым особняком из бурого песчаника, ни один из нас не произнес ни слова. Я первым преодолел семь ступенек крыльца, отпер своим ключом дверь и впустил Мурлыку в прихожую. Снял пальто, повесил его на вешалку, положил шляпу на полку и повернулся к Мурлыке, чтобы взять его пальто, но воришка не спешил с ним расставаться. Он осторожно запустил руку в левый карман и бережно, держа веточку двумя пальцами, извлек из него розовую орхидею.

– Вот она, – гордо заявил он. – Гоните деньги. Я спешу.

– Попридержи коней, – сказал я. – Я еще должен взять кассу.

Я повесил его пальто, положил шляпу на полку, провел Мурлыку через прихожую в гостиную и велел подождать. Затем открыл звуконепроницаемую дверь в кабинет, вошел и закрыл за собой дверь.

Вулф восседал за столом, заваленным кусками воскресной газеты. Он придирчиво осмотрел меня, убедился, что я с пустыми руками, если не считать фотоаппарата, и рявкнул:

– Ну?

Я прошагал к своему столу, положил на него фотоаппарат и остался стоять.

– Да, сэр. Снимки у меня, орхидея у него. Но сперва я хотел бы…

– Где она?

– Минуточку. Он в гостиной и не желает расставаться с орхидеей, пока не получит деньги. А как только он их получит, то немедленно улепетнет. Между тем у нас кое-какие сложности. Миссис Байноу упала на тротуар и билась в жесточайших конвульсиях, когда наш приятель подскочил к ней, сорвал с груди веточку и задал стрекача. Это получилось настолько некрасиво, что я бы сам с удовольствием схватил его за шкирку и сдал ближайшему полицейскому, но меня удержало лишь то, что миссис Байноу от моего джентльменского поступка проку бы никакого не было, да и вы тут сидите, пуская слюнки. Словом, я побежал за ним. Поймай я его, то привел бы сюда пешком, но я догнал его в ту секунду, как он вскочил в такси. Никакого смысла…

– Я хочу посмотреть на орхидею!

– Подождите. Возможно, нам…

– У нас полно времени. Пусть зайдет сюда.

Мне пришлось уступить, потому что Вулф все равно меня не слушал. Я вернулся за Мурлыкой в гостиную. Когда Мурлыка подошел к столу Вулфа, тот требовательно протянул руку. Я решил, что Мурлыка не отдаст ему орхидею, пока не получит деньги, но ошибся. Вулф свирепо рыкнул, как лев при виде свежего сочного мяса, и Мурлыка послушно отдал ему немного пострадавшую, но не слишком помятую веточку. Во всяком случае, не менее полдюжины цветков остались неповрежденными. Вулф осмотрел их, все по очереди, потом достал лупу и, стиснув губы так, что они превратились в едва различимую полоску, принялся медленно изучать розовые цветки.

Наконец он отодвинул кресло, встал и, бережно держа хрупкий стебель за самый кончик, протопал в кухню, где у нас стояли два холодильника – обычный и морозильник. Вскоре Вулф вернулся, уже без орхидеи, прошагал к столу, грузно уселся и сказал:

– Готов уплатить три тысячи долларов за это растение.

– Я – пас, – помотал я головой. – И нечего пожирать меня глазами. С меня хватит. Если хотите договориться с Мурлыкой – валяйте, но без меня. Прежде чем я расплачусь с ним, я хотел бы подробно отчитаться, если вы, конечно, сумеете когда-нибудь взять себя в руки и выслушать меня.

– Пф! Я всегда держу себя в руках.

– Вы это кому-нибудь другому скажите. Только потом. Сейчас нам некогда. Садись, Мурлыка.

Я устроился за своим столом и принялся отчитываться, не упуская ни единой подробности, что, впрочем, было довольно просто, поскольку ни одного длинного диалога мне пересказывать не пришлось – за их отсутствием. Похоже, Вулф меня слушал.

Закончил я так:

– Все зависит от того, что случилось с миссис Байноу. Насколько я могу судить, нельзя исключить даже эпилептический припадок. Если же дело нечисто и потребуется вмешательство полиции, то легавые в два счета выяснят, что парень, укравший орхидею, – тот же самый, который незадолго до этого подскочил к миссис Байноу перед церковью Святого Томаса. Опознать его – дело для них плевое. Как вы считаете, проговорится Мурлыка, когда они его схватят? Наверняка. Рано или поздно, но, скорее всего, рано. Поэтому я считаю, что неплохо бы пригласить Мурлыку пожить у нас, пока мы не выясним, в чем дело. – Я посмотрел на свои наручные часы. – Прошло уже больше часа. Могу попробовать выкачать что-нибудь из Лона Коэна.

– Попробуй, – произнес Вулф, хмуро таращась на меня.

Я снял трубку и позвонил в «Газетт». Обычно мне удается застать Лона на месте, на этот раз пришлось прождать минут пять, прежде чем он подошел. Лон взял трубку и нетерпеливо пролаял, что страшно занят и чтобы я пошевеливался и не тянул кота за хвост.

– У меня только один вопрос, – сказал я. – Или два. Ты что-нибудь знаешь насчет миссис Миллард Байноу?

– Да. Она умерла. Из-за этого у нас и заваруха. А в прошлую среду ты приходил к нам в редакцию и разглядывал фотографии миссис Байноу и ее супруга. Ты тут замешан? Или Ниро Вулф? Признавайся.

– Пока я просто проявляю любопытство, так что этот звонок не для печати. Если и как только мы займемся этим делом, я про тебя не забуду. Где и когда она умерла и что послужило причиной смерти?

– На тротуаре, на Пятьдесят четвертой улице, между Мэдисон-авеню и Пятой авеню, примерно час назад. Причину я пока не знаю, но тело увезли в морг, и на вскрытие приехал сам начальник полиции, не говоря уже о прочих. Так ты расколешься или нет?

– Я же сказал, что просто любопытствую. У меня свербит в одном месте. Но ты можешь звонить мне каждый час и спрашивать.

Лон посулил, что, мол, конечно, поскольку больше ему все равно заняться нечем, и положил трубку. Я повернулся к Вулфу, сообщил свежие новости и едва закончил, как Мурлыка выскочил из кресла и остановился посреди кабинета, поочередно стреляя маленькими глазками в меня и в Вулфа.

– Отдайте мои деньги! – Голос его почти сорвался на визг. – Они мне нужны, ясно? – Он встал и мелко-мелко задрожал. – Какого черта?!

Я встал, шагнул к нему и дружески потрепал по плечу:

– Успокойся, Мурлыка. – А потом сказал Вулфу: – Я познакомился с этим джентльменом пару лет назад в связи с одним из наших дел и оказал ему небольшую услугу, однако моей внутренней сущности он не знает. Тем более вашей. Он подозревает, что мы его подставили и хотим сделать козлом отпущения, поэтому совершенно не удивительно, что бедняга до смерти напуган. Возможно, он излишне пуглив, но он уже стреляный воробей и прекрасно понимает, что никто не станет беспокоить начальника полиции по пустякам в пасхальное воскресенье. Мы это тоже понимаем. Ставлю десять против одного, что миссис Байноу убили, а раз так, то они найдут Мурлыку, а через Мурлыку – меня и, следовательно, вас.

Вулф свирепо уставился на меня.

– Проклятье! – буркнул он.

– Совершенно верно, – согласился я. – Так что сами видите, у вас с Мурлыкой возникли кое-какие осложнения, не говоря уже обо мне. Вы его наняли, с моей помощью, чтобы совершить мелкую кражу, для газет эта история – сущий клад. Кражу-то Мурлыка совершил, но в довершение беды теперь свято убежден, что мы заманили его в ловушку и едва ли не хотим повесить на него убийство. Он настолько запуган, что не в состоянии прислушиваться к голосу разума. Но вы можете предъявить что-нибудь повесомее, чем голос разума.

– А не мог он сам воспользоваться случаем, чтобы свести с ней счеты? Когда подскочил к ней в первый раз?

– Нет. Это исключено. Я все видел собственными глазами. И с какой стати? Нет, выбросьте это из головы. К тому же я его знаю. Это не его стиль.

– Кто он? Как его зовут?

– Зовите его Мурлыка. Ему так больше нравится.

– Отдайте мои деньги! – прохныкал Мурлыка. – Мне больше ничего не нужно.

Вулф изучающе посмотрел на него, вдохнул и медленно выдохнул:

– Вы должны понять, сэр, что все это может оказаться бурей в стакане воды. Вполне возможно, что миссис Байноу умерла естественной смертью.

– Отдайте мои деньги, – уныло повторил Мурлыка.

– Несомненно. Но ведь миссис Байноу могли и убить, а в этом случае полиция проведет самое тщательное расследование. Вскоре нас известят, и если окажется, что ее убили, то я влип. Даже в лучшем случае я не хотел бы прочитать в газетах о том, что Ниро Вулф нанял человека для того, чтобы тот украл цветок. Тем более что он сорвал цветок с груди умирающей женщины. Вы хотите получить свои деньги. Если я отдам их вам и вы уйдете отсюда, то что случится? Либо вы потратите их на то, чтобы скрыться от полиции – малопривлекательная перспектива для вас; либо сразу добровольно явитесь в полицию и выложите им все как на духу – малопривлекательная перспектива для меня. – Вулф снова вздохнул и продолжил: – Поэтому я не собираюсь отдавать вам деньги… Подождите! Выслушайте меня. Я не отдам вам деньги сейчас. У нас есть удобная и просторная комната на третьем этаже этого дома, а моему повару нет равных во всем Нью-Йорке или даже во всей Америке. Если вы поселитесь в этой комнате, не будете ни с кем общаться и не покинете моего дома до тех пор, пока я не дам вам разрешения, то я уплачу вам не только сто долларов, но еще и по десять долларов за каждый день, что вы здесь проведете.

В течение следующей минуты Мурлыка трижды раскрывал рот, чтобы что-то сказать, но всякий раз захлопывал его снова. Нагрузка его крохотному мозгу выпала непосильная. Когда наконец он заговорил, то обратился не к Вулфу, а ко мне.

– Что это за тип? – грубо спросил он.

Я ухмыльнулся.

– Он может обвиться вокруг тебя, как удав, и удушить кольцами, Мурлыка, – поведал я. – Но он слишком чванлив и самовлюблен, чтобы надуть человека, не говоря уже о такой мелкой сошке, как ты. Если ты веришь мне, то я могу написать расписку.

Мурлыка придирчиво оглядел Вулфа, с минуту подумал, потом важно произнес:

– Ладно, но на дешевку меня не возьмешь. На десять гринов я не клюну. Двадцать!

Как я уже говорил, мы дали маху, предложив ему двести зеленых. Мурлыка явно подцепил манию величия. Вулф, благо он влип, поддался бы на этот хамский шантаж, но вмешался я.

– Никакого торга! – жестко заявил я. – Десять зеленых плюс жратва, и ты только попробуй эту жратву! – Я взял Мурлыку, задумчиво чесавшего затылок, за локоть, и увлек к двери. – Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Глава 3

Пять часов спустя, в восемнадцать минут восьмого, в нашу дверь позвонили, и, отправившись открывать, я увидел, что на крыльце стоит инспектор Кремер. Поскольку в четыре позвонил Лон Коэн и сказал, что миссис Байноу пала жертвой убийства, и попросил чего-нибудь свеженького об этом преступлении, но ничего не получил, я ожидал, что навестят нас быстрее. Видимо, полицейские слишком долго провозились, устанавливая личности фотографов, которые стояли на деревянных ящиках возле церкви.

Мурлыка предпочел, чтобы ланч принесли ему в комнату, вместо того чтобы присоединиться к нам в столовой, однако потом настолько успокоился, что даже соизволил спуститься со мной в цокольный этаж и погонять шары на бильярде. В промежутках между партиями я ответил на три телефонных звонка, а также предпринял меры предосторожности, которые показались мне не лишними: я вытащил пленку из «сентрекса» и запер ее в ящике стола.

Когда во входную дверь позвонили, мы как раз играли на бильярде, поэтому я прихватил Мурлыку с собой и, прежде чем отпереть, отослал его наверх. И еще, разглядев в одностороннее стекло инспектора Кремера, я заглянул в кабинет, удостоверился, что ванда на письменном столе не красуется, и поведал Вулфу, что за гость к нам нагрянул. Вулф отложил в сторону очередную книгу и недовольно рыкнул.

Позволив мне принять пальто и шляпу – это свидетельствовало о том, что он пожаловал не для того, чтобы прикончить нас двумя выстрелами и смыться, – Кремер протопал в кабинет. Повесив его пальто и положив на полку шляпу, я вошел в кабинет в ту секунду, когда Кремер, сидевший в красном кожаном кресле, отклонил предложение Вулфа угоститься пивом. Я направился к своему столу, но тут раздался громогласный рев Кремера:

– Слушай, Гудвин! Отвечай быстро и не увиливай. Что ты делал сегодня днем возле церкви Святого Томаса?

Я уселся и изогнул брови:

– А зачем начинать так поздно? Я готов отчитаться за весь день. Проснулся я в восемь утра, и вдруг меня осенило: ба, сегодня же воскресенье! И не просто воскресенье, а Пасха. Вот я и решил понаслаждаться…

– Хватит валять дурака! Отвечай!

– Пф! – брезгливо поморщился Вулф.

Я негодующе потряс головой:

– Инспектор, вы же сами знаете, что так нельзя. Даже когда вы взвинчены, а сейчас вы, несомненно, взвинчены, вы умеете держать себя в руках. Итак, в чем дело?

Проницательные серо-голубые глаза Кремера, казавшиеся меньше, чем были на самом деле, из-за его широкой круглой физиономии, уперлись в меня.

– Черт тебя побери! – процедил он. – Время меня, конечно, поджимает, но мне пора бы уже привыкнуть к твоим повадкам. Ладно. Женщина, миссис Миллард Байноу, в сопровождении мужа и еще одного мужчины по фамилии Фримм выходила из церкви в то время, когда ты стоял на тротуаре и фотографировал. Они пересекли авеню и шли по Пятьдесят четвертой улице, когда миссис Байноу вдруг упала и забилась в конвульсиях и вскоре скончалась. Тело доставили в морг. По предварительным данным, имеются признаки отравления стрихнином, а в ее животе обнаружена иголка. Нам известно, что иголка предназначена для инъекций и содержит следы стрихнина. Судя по ее размерам и форме, такой иголкой можно было выстрелить из какого-то приспособления с расстояния до двадцати футов или даже больше, в зависимости от типа приспособления и силы пружины.

Глазки Кремера метнулись на Вулфа, затем вновь вперились в меня.

– Я рассказал вам, в чем дело. Миссис Байноу упала минут через двенадцать – от десяти до пятнадцати – после того, как вышла из церкви. Когда она выходила, на нее было нацелено по меньшей мере пять фотокамер, во всяком случае, мне известно о пяти. Одна из них была в руках у Гудвина. Зачем?

Я выдержал его взгляд и ответил:

– Что ж, теперь причина вашего прихода мне ясна. Вы задали вопрос, что я делал сегодня днем возле церкви Святого Томаса. Поскольку вы имеете право знать ответ на свой вопрос, я вам скажу.

Так я и сделал, не упустив почти ничего из своих слов и действий, не считая нескольких мелочей. Так, я не стал упоминать Мурлыку, миссис Байноу и орхидеи, а также умолчал про то, что видел, как миссис Байноу упала. Закончил я тем, что рассказал о том, как прошел пешком от церкви до Мэдисон-авеню, откуда на такси вернулся домой.

– Вот и все, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Теперь мне понятно, почему вы пришли к нам, а не вызвали меня к себе. Естественно, вас интересует мой фотоаппарат, и я вас вполне понимаю и оправдываю. – Я развернулся, взял со стола «сентрекс» в кожаном футляре с ремешком и снова повернулся к Кремеру. – Вот он. Если хотите забрать его с собой, то попрошу расписочку.

Кремер заявил, что он, безусловно, хочет забрать его с собой, так что я подвинул к себе пишущую машинку, быстро напечатал расписку, которую Кремер и подписал. Я уже спрятал ее в ящик стола, когда Кремер заявил, что в своих показаниях, которые я подпишу, я должен упомянуть о том, что переданный ему фотоаппарат – тот самый, который я использовал на съемках во время пасхального шествия. Я пообещал, что непременно упомяну. Когда я обернулся, то увидел, что Кремер снова пожирает меня глазами.

– Насколько близко ты знаком с Джозефом Херриком? – спросил он.

– Не слишком близко. Знаю, что он вот уже несколько лет служит фоторепортером в «Газетт». Несколько раз я встречал его, вот и все.

– А знаешь ли ты тех двух мужчин с фотоаппаратами? Или женщину?

– Нет. Никого прежде и в глаза не видел. И не знаю, как их зовут.

– Был ли ты знаком с миссис Байноу?

– Нет. Ни разу ее не видел.

– Ты там был не для того, чтобы сфотографировать ее?

– Ее? Нет.

– Тогда что ты там делал?

Я развел руками:

– Фотографировал пасхальный парад. Как и десятки тысяч моих добропорядочных сограждан.

– Но отнюдь не все твои сограждане караулили возле церкви Святого Томаса. Понимаешь, Гудвин, судя по всему, отравленной иголкой выстрелили из механизма, спрятанного в одной из фотокамер, нацеленных на миссис Байноу. Ты наблюдательный. Не заметил ли ты чего-нибудь необычного в каком-нибудь фотоаппарате?

– Нет. Я еще подумаю, но уверен, что ничего необычного не заметил.

– А что-нибудь странное в поведении кого-либо из четверых с фотоаппаратами?

– Нет. Но обещаю еще подумать. Дело в том, что я и сам снимал, поэтому не слишком обращал внимание на остальных.

Кремер недовольно крякнул, затем еще некоторое время смотрел на меня, потом перевел взгляд на Вулфа.

– Все-таки я скажу, – произнес он. – Признаюсь, почему пришел к вам сам, а не вызвал Гудвина с его фотокамерой к нам, в управление. Дело в том, что к жакету миссис Байноу была приколота орхидея. Необычная орхидея, по словам мистера Байноу. Во всем мире есть только одно такое растение, и оно находится в его собственности. И вот, в то время как женщина билась в судорогах на тротуаре, из толпы выскочил какой-то тип, сорвал у нее с груди орхидею и бросился наутек. Фримм схватил его за руку, но парню удалось вывернуться. Иголку в миссис Байноу всадил, конечно, не он – женщина уже умирала, – но суть не в этом. Суть в том, что вы помешаны на орхидеях, а Гудвин околачивался поблизости. Одни лишь орхидеи или присутствие одного лишь Гудвина я готов был бы посчитать совпадением, но орхидеи в придачу к Гудвину – не могу. Вот почему я здесь. Я хочу знать, можете ли вы сообщить мне что-нибудь в связи с этим, и еще хочу задать несколько вопросов.

Вулф поджал губы.

– Возможно ли, – начал он, – что вы намекаете на то, что орхидеями овладел мистер Гудвин?

– Нет. Я прекрасно знаю, что это не он. У меня есть описание злоумышленника. Но вы сами знаете, что случается, когда либо вы, либо Гудвин оказываетесь в радиусе хотя бы мили от места убийства, а тут у нас не только Гудвин, но и орхидеи. Что вы можете сказать?

– Только одно. Я прошу вас уйти из моего дома.

– Только после того, как услышу ответы на свои вопросы. – Кремер наклонился вперед. – Известно ли вам что-нибудь о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Вулф оперся ладонями о край письменного стола, отодвинул кресло и грузно встал.

– Мистер Кремер, – холодно произнес он, – по части умения наносить оскорбления равных вам нет. Под предлогом расследования убийства вы вторглись в мое жилище с абсурдным намерением изобличить мою причастность к краже цветов. – Он вышел из-за стола и зашагал к двери, но на полпути остановился. – Если бы вы хотели расспросить меня в связи с этим убийством, я бы остался и выслушал вас. И даже ответил бы. Я не был знаком с миссис Байноу и не знаком ни с кем, кто бы знал ее или что-либо, имеющее отношение к ее смерти. Более того, я не располагаю никакими сведениями, которые могли бы пролить свет на тайну ее убийства. Поскольку вы полагаете, что иголкой выстрелили из устройства, спрятанного в одной из фотокамер, я добавлю также, что, за исключением мистера Гудвина, не знаю ровным счетом ничего ни о ком из тех, кто находился возле церкви с фотокамерами. Мистер Гудвин уже рассказал вам о том, что он видел и делал. Если вы не унимаетесь и по-прежнему хотите изводить его вопросами, а он готов вам уступить, то, пожалуйста, вот он.

И Вулф покинул кабинет. Кремер, набычившись, проводил его взглядом, потом снова вперился в меня.

– Надо же, изводить вопросами! – проворчал он. – Самовлюбленный болтун. Да и ты тоже не лучше. Трепло. Ну ладно, известно ли тебе что-либо о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Я напустил на себя извиняющийся вид:

– Прошу прощения, инспектор, но я служу у мистера Вулфа, а он…

– Отвечай на вопрос!

– Вы же сами понимаете, каково мне приходится. Конечно, мне страшно тяжело – работать-то надо на самовлюбленного болтуна, – но платит он настолько щедро, что я попросту не могу позволить себе отвечать на вопросы, на которые сам мистер Вулф не дает вам ответа. Могу повторить все, что он вам сказал относительно убийства: я не знаю ровным счетом ничего, что имело бы к нему отношение. А вот на вопрос о возможном знакомстве с похитителем цветов я вынужден не отвечать. Вы только посмотрите, как обиделся мистер Вулф.

Глаза Кремера буравили меня насквозь.

– Значит, ты отказываешься отвечать!

– Разумеется. Я также отказался бы ответить на вопрос: не я ли украл галстук, который вы на мне видите? Это тоже обидело бы мистера Вулфа. Но если…

– А не хочешь прокатиться со мной и пообщаться с лейтенантом Роуклиффом?

– С удовольствием. Однажды мне удалось заставить его заикаться уже через восемь минут. Мой личный рекорд. Мне хотелось бы…

Я замолчал, поскольку Кремер повел себя невежливо. Он поднялся и, держа в лапище мой фотоаппарат, так что ремешок свисал до пола, двинулся к двери. Подумав, не собирается ли он отправиться на поиски Вулфа, я направился было за ним, но в прихожей Кремер молча оделся, не дожидаясь моей помощи, и вышел, хлопнув дверью. Я развернулся и прошел на кухню.

Там я увидел сцену, которая радовала взор: самовлюбленный болтун, как обычно в воскресенье вечером, перекусывал с поваром. Фриц примостился на табурете в середине длиннющего стола и отправлял в рот сочащуюся мякоть молодого цикория. Вулф за моим столиком у стены увлеченно поливал тимьяновым медом еще теплые печенюшки. Рядом с ним стояли бутылка молока и чистый стакан. Я подошел и налил себе молока.

Я спросил, где Мурлыка, и получил ответ, что поднос доставлен тому в комнату. Фриц сказал, что в печи осталась еще уйма печенюшек. Я поблагодарил и взял себе парочку.

– Вы знаете, – произнес я как бы невзначай, открывая банку с черной патокой, – складывается интересная ситуация. – Я полил патокой печенье. – Ведь Лон Коэн не единственный в «Газетт», кто знает, что в среду я интересовался фотоснимками мистера и миссис Байноу. К тому же Кремер, убедившись, что из моего фотоаппарата – вашего фотоаппарата – извлечена пленка, почти наверняка пришлет сюда своих цепных псов с ордером на обыск. Более того…

– Я принимаю пищу, – раздраженно буркнул Вулф.

– А я не говорю о бизнесе. Это вовсе не бизнес, а утес, на который вы вскарабкались в погоне за наслаждениями, а теперь висите на самом краю, судорожно цепляясь кончиками пальцев. Как, впрочем, и я. Продолжу. Более того, когда они отыщут водителя такси, а они его отыщут, если только пожелают, то сразу выяснят, что мы с Мурлыкой приехали сюда. Знай я наперед, что случится убийство, то, конечно, не привез бы его сюда, но…

– Избавься от этой пленки, – приказал Вулф.

– Совершенно верно. Первым же делом поутру. Но «сентрекс» – серьезная игрушка, и если все случилось так, как предполагает Кремер, то на одном из кадров может быть запечатлена та самая иголка. Я знаю одно место, где могут быстро проявить такую пленку и изготовить диапозитивы. Правда, это обойдется недешево. Как вы на это смотрите? – (Вулф согласился.) – Хорошо. Теперь следующее. Если Кремер, обнаружив, что фотокамера пуста, возьмет ордер на обыск, то как быть с орхидеей? Если вы не способны с ней расстаться, то я предлагаю припрятать ее в оранжерее среди других цветов. Окажись здесь Байноу, этот номер, конечно, не прошел бы, но…

Зазвонил телефон. Я подошел к аппарату, установленному на полочке, и взял трубку. Поскольку был уже вечер, ответил я так:

– Резиденция Ниро Вулфа. Арчи Гудвин слушает.

Вежливый мужской голос спокойно и внятно сообщил, что хотел бы переговорить с мистером Вулфом. Я не менее вежливо поинтересовался, кто спрашивает мистера Вулфа, на что голос ответил, что не хотел бы говорить по телефону. Это существенно осложнило мою задачу. Я объяснил, что мистер Вулф ест и его нельзя беспокоить, но я, его доверенный помощник, не имею права назначать аудиенции анонимным лицам. Тогда незнакомец решил сознаться.

Остальное было просто. Положив трубку, я вернулся к столу, вонзил зубы в печенье с патокой и сообщил Вулфу:

– Дело принимает занятный оборот. Извините, что не спросил у вас, но я был уверен, что вы пожелаете принять его. Мистер Миллард Байноу будет здесь через полчаса.

Глава 4

Миллард Байноу не сел в красное кожаное кресло, а лишь присел на него. Похоже, за все свои пятьдесят пять прожитых лет миллиардер ни разу не позволил себе посидеть развалясь. Вот и сейчас он примостился на самом краю, выпрямив спину, чинно сведя ноги вместе и уперев кулаки в колени. «Кулаки» не должны вас смущать. Для человека, привыкшего всю жизнь раздавать направо и налево изрядные куски своего колоссального унаследованного состояния, совершенно естественно сжимать пальцы в кулак.

Как и всем другим, мне были, конечно, прекрасно известны и знакомы огромный рот и оттопыренные уши Милларда Байноу, а вот его спутника, представившегося мистером Генри Фриммом, я лицезрел только во второй раз. Впервые же я увидел его, когда он выходил из церкви Святого Томаса рядом с миссис Байноу. Он был значительно моложе и куда привлекательнее Байноу и вдобавок не стеснялся своих конечностей. Во всяком случае, он не только свободно развалился в желтом кресле, которое я поставил у края стола Вулфа, но и закинул ногу на ногу.

Байноу явно не знал с чего начать. Он уже дважды повторил Вулфу, что пришел, чтобы проконсультироваться по очень деликатному делу, однако, похоже, сама мысль об этом деле совершенно выбивала его из колеи. Наконец он нарушил затянувшееся молчание и попытал счастья еще раз:

– Я хочу объяснить, мистер Вулф, что обратился к вам в этом крайне тяжелом для меня положении, поскольку верю в ваши способности, в вашу надежность и порядочность. Мой друг Льюис Хьюитт не раз рассказывал мне о той услуге, которую вы оказали ему несколько лет назад. Рассказывал он и о вас, о ваших привычках и талантах, а он хорошо разбирается в людях. Знаком мне, с его слов, и мистер Гудвин. Вот почему, узнав в полиции о том, что мистер Гудвин был сегодня там, перед церковью, я и решил обратиться к вам… по очень деликатному делу.

Он замолчал. Опять «деликатное». Вулф не выдержал.

– И что это за дело? – спросил он.

– Оно чрезвычайно конфиденциальное. Я полагаюсь на вашу порядочность и рассчитываю, что все останется между нами.

– Вы можете на меня положиться во всем, кроме соучастия в преступлении. – Вулф пристально посмотрел на него из-под полуприкрытых век. – Если ваше дело связано с гибелью вашей супруги, то я могу вам помочь, сказав, что довольно хорошо информирован о случившемся. Я знаю, как она умерла. Инспектор Кремер приходил сюда и расспрашивал мистера Гудвина, да и сам мистер Гудвин подробно рассказал мне обо всем, что случилось перед церковью. Примите мои глубокие соболезнования.

– Спасибо. – Байноу склонил голову, потом снова поднял ее. – Вы, должно быть, понимаете, как мне сейчас тяжело… Значит, вы знаете про иголку?

– Да.

– И вы знаете, что в полиции подозревают о том, что иголкой выстрелили из фотоаппарата?

– Да. А у вас есть другое мнение?

– Нет, совсем нет. Я сам высказал такое предположение, и тогда оказалось, что и полиция как раз рассматривает эту версию. Другого объяснения я не вижу. Я стоял рядом с ней в церкви, был рядом, когда мы вышли, и оставался рядом до тех пор, пока она… – Он замолчал, и на его скулах заходили желваки, но несколько секунд спустя Байноу овладел собой и продолжил: – Извините меня. Мистер Фримм тоже находился рядом и абсолютно уверен, что никто к ней не прикасался. Какой-то незнакомец, правда, подскочил к ней, когда мы только вышли из церкви, но дотронуться до нее не успел. Мистер Фримм отогнал его прочь. И вдруг сразу после этого она вздрогнула и прикусила губу. Мы спросили ее, не случилось ли чего, но она только помотала головой. – Он судорожно сглотнул. – Моя жена ни за что не стала бы привлекать к себе внимание на людях. Я полностью поддерживаю полицейскую гипотезу, хотя мое дело непосредственно связано именно с ней. – Он повернул голову в сторону. – Генри, я предпочел бы, чтобы вы сами объяснили мистеру Вулфу. Вы не против?

– Нет, конечно, мистер Байноу, я готов, – согласился Фримм.

С явной неохотой, как показалось мне. Он перевел взгляд на Вулфа и прокашлялся.

– Вы, должно быть, не знаете, кто я такой. Я занимаю пост исполнительного секретаря Реабилитационного фонда Байноу, в который у мистера Байноу вложены самые крупные средства. Миссис Байноу тоже принимала самое деятельное участие в работе этого фонда. Я это говорю только для того, чтобы вы знали, чем я занимаюсь. Мистер Байноу хотел, чтобы я рассказал вам о тех злополучных обстоятельства, в силу которых я оказался знаком с одним из тех, кто стоял с фотоаппаратом в руках перед церковью Святого Томаса. С молодой женщиной по имени Айрис Иннес.

Его глаза метнулись к Байноу, но тот только покачал головой:

– Рассказывайте все как есть, Генри.

Фримм вновь обратился к Вулфу:

– Дело в том, что мы с мисс Иннес были обручены и наша помолвка была расторгнута только месяц назад. В полиции об этом узнали, и меня вызывали на допрос. Меня расспрашивали также о том, в каких отношениях я состоял с миссис Байноу. Судя по вопросам, в полиции подозревают, что наша помолвка распалась из-за моего отношения к миссис Байноу. Совершенно беспочвенное подозрение. Однако в полиции всерьез подозревают, что у мисс Иннес имелись основания для того, чтобы… э-э-э… попытаться отомстить миссис Байноу. По-моему, это абсолютно нелепо, но я посчитал своим долгом – своим священным долгом, если хотите, – рассказать об этом мистеру Байноу. – Он снова посмотрел на Байноу, но тот не сводил глаз с Вулфа. – Этого достаточно, мистер Байноу? – спросил Фримм.

Байноу, не отвечая ему, обратился к Вулфу:

– Теперь вы понимаете, почему я сказал, что у меня очень деликатное дело? Я разговаривал с комиссаром полиции, который отнесся к этой ситуации с пониманием, однако репортеры уже пытались приставать к Фримму с расспросами, так что опасность весьма велика. Если мою жену убили, то избежать огласки, конечно, невозможно, но я не позволю, чтобы ее память осквернили попыткой бросить тень на ее честное имя и на ее… добродетель. Я советовался со своим адвокатом, который по моей просьбе переговорил с окружным прокурором, но больше помочь мне не в силах. Вот почему я решил прийти к вам. Если вы и впрямь настолько умны и изобретательны, как вас описывает мой друг Льюис Хьюитт, то вы придумаете, как мне помочь.

Вулф нахмурился:

– Если вы рассчитываете на то, что газеты воздержатся от грязных намеков и инсинуаций, мистер Байноу, то выкиньте это из головы. А кроме этого, что вам еще нужно?

– Я хочу, чтобы память о моей жене не была ничем осквернена. Я хочу, чтобы в полиции убедились в том, что их подозрения о возможной мести со стороны мисс Иннес беспочвенны и безосновательны. Если мою жену и впрямь убили отравленной иглой, выпущенной из фотоаппарата, а я согласен с этой версией, поскольку не представляю, как это можно было сделать по-другому, то убийца – один из троих мужчин. Я хочу, чтобы он был изобличен и понес наказание. И еще, я пришел к вам, потому что там находился мистер Гудвин. Насколько мне известно, он стоял как раз по соседству с мисс Иннес – между ней и одним из мужчин, – так что наверняка может сказать, что у нее в руках был самый обычный фотоаппарат. И я хочу, чтобы вы положили конец нелепым и грязным россказням. – Он разжал кулаки и переплел пальцы. – Моя жена была добропорядочная и чистая женщина, и слушать подобные сплетни просто невыносимо.

– Да, – согласился Вулф, – для человека с вашим положением это совершенно естественно. Вам слишком редко приходилось что-либо терпеть. Но любые домыслы по поводу убийства можно прекратить только одним способом: найти и изобличить подлинного убийцу. – Он слегка повернул голову. – Мистер Фримм, самый очевидный вопрос: был ли у мисс Иннес благовидный предлог для того, чтобы оказаться на том месте с фотоаппаратом?

Фримм согласно кивнул головой:

– О да. Более чем благовидный. Она профессиональный фоторепортер, работает в журнале «Сеньорита». Я не разговаривал с ней с тех пор, как мы… перестали встречаться, но, полагаю, что она была там по заданию журнала.

– Когда вы встречались с ней в последний раз?

– Месяц назад. Когда была расторгнута наша помолвка.

– Кто и почему решил ее расторгнуть?

– Мы оба. По взаимному согласию. Мы поняли, что не подходим друг другу. – Фримм поджал губы. – Как я вам уже говорил, мистер Вулф, подозрения полицейских совершенно нелепы и абсурдны.

– Без сомнения. – Вулф снова посмотрел на Байноу. – Вы понимаете, сэр, что я не могу позволить, чтобы результатом расследования стал отрицательный ответ. Я не смогу покончить с домыслами и инсинуациями, доказав, что мистер Фримм порвал с мисс Иннес из-за внезапно вспыхнувшей страсти к миссис Байноу и что мисс Иннес не вынашивала планов мести. Доказать справедливость этих предположений можно только одним путем – опровергнув их. Чтобы их опровергнуть, нужно найти настоящего преступника. Для нас подходящая кандидатура – любой из троих мужчин с фотоаппаратами. Вам известно что-нибудь о них?

– Нет. Мне их называли, но я никого не узнал. Я и сейчас их не помню. У меня голова плохо работает. Генри?

– Да, мистер Байноу. Джозеф Херрик, фоторепортер из «Газетт». Огастес Пицци из рекламного агентства… минутку… – Фримм закрыл глаза, потом открыл. – Вспомнил. «Олловер пикчерз инкорпорейтед». И Алан Гайсс, фотограф, фрилансер.

Фримм заметил, что я строчу в блокноте, и спросил, успел ли я записать все имена и фамилии. Я ответил, что да. Он повернулся к Вулфу:

– Ни об одном из них я никогда не слышал, как и мистер Байноу. Насколько нам известно, ни один из них не был знаком или хотя бы косвенно связан с миссис Байноу.

– Естественно, – проворчал Вулф. – Это навлекло бы на него подозрения. Скорее всего, убийцу наняли, но если он не признается, а он наверняка не признается, то как нам искать того, кто его нанял? У вас есть какие-нибудь соображения, мистер Фримм?

– Нет.

– Ни малейших?

– Нет. Я не знаю никого, кто питал бы антипатию к миссис Байноу, и уж тем более никого, кто желал бы… желал бы ее смерти.

– А у вас, мистер Байноу?

– Нет. Разумеется, этот вопрос интересовал и полицию, так что я уже об этом думал. Как ни настаивали полицейские, я так и не смог назвать им ни одного имени.

– Тогда немудрено, что они уцепились за мисс Иннес. – Вулф задрал подбородок. – Давайте избежим недоразумений, сэр. Если вы нанимаете меня для того, чтобы положить конец всяческим домыслам, порочащим вашу жену, то я соглашаюсь только при одном условии, что я не обнаружу фактов, которые заставили бы меня усомниться в истинности вашего заявления о том, что все эти домыслы беспочвенны и безосновательны. Если же я обнаружу подобные факты, то немедленно прекращаю расследование и выставляю вам счет, а если в мои руки попадают улики, изобличающие преступника, то я передаю их в полицию.

– Вы не обнаружите подобные факты, – натужно произнес Байноу. – И, заверяю вас, я не хочу скрывать какие-либо улики от полиции. А ваши намеки я нахожу попросту оскорбительными. – Он сглотнул. – Мистер Хьюитт предупредил, что вы бываете задиристы и грубы, но мне ничего не остается, как примириться с этим или… удалиться и остаться ни с чем. Я принимаю ваше условие. Единственное, что я хотел бы изменить… Нет. Я согласен. Вы хотите получить задаток?

Вулф сказал, что это не обязательно, и начал задавать вопросы. Я держал наготове раскрытый блокнот, но за целых полчаса в нем не появилось ничего, кроме отрицательных ответов. Ни Байноу, ни Фримм ровным счетом ничего не знали ни про Херрика, ни про Пицци, ни про Гайсса. Оба не могли назвать ни одного человека, желавшего свести счеты с миссис Байноу. Миссис Байноу происходила из старой и уважаемой фамилии, была дочерью епископа Англиканской церкви, обладала совершенно безукоризненным и незапятнанным прошлым. И так далее и тому подобное. Лишь Байноу удалось припомнить один мало-мальски значимый факт: вечером в пятницу ему показалось, что жена чем-то озабочена, но на его вопрос она ответила, что Страстная пятница – это не тот день, когда можно говорить о человеческих недостатках, и что она вернется к этому разговору после Пасхи. Впрочем, нам это не слишком помогло, поскольку Байноу даже не подозревал о том, что она имела в виду.

Проводив их, я задержался на пороге, убедился, что поджидавший их лимузин это и в самом деле «роллс-ройс», и вернулся в кабинет. Вулф сидел, подавшись вперед, закрыв глаза и плотно сомкнув губы.

– Вам так не больно? – жизнерадостно поинтересовался я.

Он невнятно что-то пробормотал.

Я остановился и посмотрел на него сверху вниз:

– Замечательный клиент. Мало того, что у него наверняка осталось еще миллионов двести долларов, так он в придачу владеет и розовой вандой. Ну а вам, судя по всему, придется пошевелить мозгами и придумать, куда бы спрятать веточку, которую украл Мурлыка. Если бы вы могли придумать способ, как повесить это убийство на Мурлыку…

– Заткнись! – прорычал Вулф и открыл глаза. – Эта женщина! Я должен с ней поговорить. – Он кинул взгляд на настенные часы. – Сегодня вечером, если можно. Доставь ее ко мне.

– Разумеется. В коробочке с розовой ленточкой. Она сейчас наверняка в офисе окружного прокурора, но вам она, конечно, нужнее. Попробую разнюхать. Но сначала проверю, числится ли она в справочнике.

Я подошел к своему столу, взял телефонный справочник Манхэттена, раскрыл на букве «И» и быстро разыскал нужное.

– Вот, Айрис Иннес, Арбор-стрит, сто шестнадцать, телефон Салливен семь-шесть-шесть-ноль-восемь. Думаю, это она, – сказал я Вулфу и потянулся к телефону.

– Одну минуту, – произнес Вулф. – Я хочу кое-что предложить.

Глава 5

В полночь все того же пасхального воскресенья я подпирал стену коридора на верхнем этаже дома номер сто пятьдесят пять по Леонард-стрит. Мне это уже порядком надоело, поскольку я торчал там вот уже битый час. После того как Вулф предложил свое «кое-что», я позвонил по телефону Айрис Иннес, там никто не ответил, и я перезвонил в «Газетт». Лона Коэна на месте не оказалось, но его помощник сказал мне, что, по последним данным, Айрис Иннес до сих пор находится в офисе окружного прокурора. Зная, что женщин там редко задерживают на всю ночь даже после предъявления обвинения, я вывел из гаража машину, домчался до Леонард-стрит, поднялся на лифте и расположился перед приемной. Там и торчал, когда пробило двенадцать. Три минуты спустя я увидел Айрис Иннес. Двери распахнулись, и она возникла в проеме, правда, не одна.

Мне понадобилось две секунды, чтобы оценить ее сопровождающего. Не помощник прокурора. Не адвокат. Значит, один из следователей из числа тех, кого я не знаю, но ведет он ее не как арестованную. Значит, просто провожает вниз, к полицейской машине, которая должна доставить Айрис Иннес домой. Придя к такому выводу, я преградил им путь и громко сказал:

– Привет, Айрис. Поехали домой.

– Кто вы такой?! – воскликнул сыщик.

– Ее друг. Вы против?

– Друг мне как раз кстати, – заявила Айрис, взяла меня за руку и увлекла к лифту.

Сыщик проблеял что-то вслед, но мы сделали вид, что не услышали. Подойдя к лифту, я оглянулся и увидел, что бедняга так и продолжает стоять на месте, пребывая в нерешительности – то ли бежать за нами, то ли отпустить. Пока он чесал в затылке, двери лифта раскрылись – и мы упорхнули. Внизу, в вестибюле, на нас наскочил кто-то из журналистской братии. Когда он опознал в спутнике Айрис Иннес меня, у него буквально отвалилась челюсть. Он ринулся за нами и настиг уже на улице. Тут, признаюсь, я повел себя грубо и от души саданул ему локтем под ребра.

Когда от ближайших преследователей нас отделяло полквартала, я заговорил:

– За углом ждет моя машина.

– Нет уж, благодарю, – покачала головой Айрис. – Посадите меня в такси. Меня никогда еще не сажал в такси принц королевской крови. Хотя мне вы больше напоминаете бойскаута.

Мы завернули за угол.

– Я подыграла вам только потому, – пояснила Айрис, – что этот хмырь собирался отвезти меня домой, а мне эти копы вот уже где! – Она сделала выразительный жест. – А как вы догадались, что я не арестована?

– По его физиономии. Я специализируюсь по физиономиям копов. И по их походке. – Я придерживал ее рукой за локоть. – Вот моя машина. – Я открыл дверцу. – Залезайте. Вы знаете, кто я такой, и догадались, что ждал я вас не случайно. А причину я объясню вам по дороге к дому сто шестнадцать по Арбор-стрит.

Айрис посмотрела на меня. При тусклом уличном освещении она больше напоминала мне ту прежнюю Айрис, которая двенадцать часов назад вглядывалась в меня со своего ящика возле церкви, нежели усталую и немного замученную женщину, которую я дождался в офисе окружного прокурора. Судя по всему, увиденное Айрис удовлетворило, поскольку она залезла в машину, а я зашел с другой стороны, сел за руль, запустил мотор, и мы покатили.

Айрис сама прервала молчание.

– Вы хотели что-то сказать, – напомнила она.

– Да. Вы, должно быть, знаете, что я работаю на Ниро Вулфа.

– Разумеется.

– Сегодня вечером к нему приходили Миллард Байноу и Генри Фримм.

Она резко дернула головой:

– Зачем?

– Встреча носила конфиденциальный характер. Но известно ли вам, что вы собирались выйти замуж за Фримма, но получили от ворот поворот?

– О господи, опять эта тягомотина! Выпустите меня. Если я не найду такси, то пойду пешком.

– Я спросил только, известно ли это вам.

– Ну конечно!

– Тогда я готов признать, что речь об этом заходила. – Я замолчал, чтобы свернуть налево. – Вам, наверное, известно также, что, по мнению полиции, миссис Байноу была убита с помощью отравленной иголки, которую выпустил из фотоаппарата один из нас. Или они приберегли это на завтра?

– Нет. Они забрали мой фотоаппарат. И показали мне иголку.

– Значит, вы в курсе дела, и я могу изложить свое предложение. Общеизвестно, что по части наблюдательности я любому дам сто очков вперед. Так вот, если я явлюсь в офис окружного прокурора, например, завтра утром и скажу, что хорошо разглядел вашу фотокамеру с близкого расстояния и абсолютно убежден, что никаких тайных приспособлений в ней не было, то, пусть они и не вычеркнут вас совсем из числа подозреваемых, пыл их заметно охладится. Особенно если я поклянусь, что готов подтвердить свои показания в зале суда, находясь под присягой. Конечно, пока это все остается под вопросом. А предложить я хочу вам следующее: что, если нам поехать и обсудить все это с Ниро Вулфом? Прямо сейчас.

Айрис повернулась и посмотрела на меня, а я, надавив на педаль тормоза, чтобы остановиться на красный свет, в свою очередь уставился на нее.

– Я не поняла, – сказала Айрис.

– Все очень просто. Если они подозревают, что вы выстрелили этой иголкой…

– О, это я как раз понимаю. Я не понимаю вас с Вулфом. – Она зажмурилась. – Я слишком устала, и мои мысли путаются. Генри Фримм не мог заставить вас… Нет, не Генри… Зачем это могло понадобиться Милларду Байноу? Отвезите меня домой.

Я отвернулся, поскольку загорелся зеленый свет, и включил первую скорость.

– Мистер Вулф все вам объяснит, – заверил я. – Что-нибудь съедите, выпьете и придете в себя. А он скажет, что…

– Нет! Я хочу домой! – Ее голос сорвался. – Я выйду на следующем перекрестке!

А ведь она вышла бы! Я понял, что переубедить ее не удастся. К ближайшему перекрестку мы подъедем уже секунд через двадцать, так что заговорить ей зубы я попросту не успею. Если же начну ее уламывать, когда машина уже остановится, она не станет меня слушать и выскочит. Если же я попытаюсь ее задержать, она заорет благим матом. Чувствовалось, что она уже и так взвинчена до предела.

– Ну ладно, – великодушно согласился я. – Будь по-вашему. Едем домой. Я позвоню вам утром.

До Арбор-стрит – это в Гринвич-Виллидже – езды было всего минуты три, а дороги в пасхальную ночь довольно пустые, сами понимаете. Не успел я притормозить перед домом номер 116, как Айрис в ту же секунду открыла дверцу и выскочила на тротуар. Правда, почти сразу сунула голову в машину и улыбнулась мне, вернее, попыталась. Улыбка вышла довольно жалкая и вымученная.

– И на том спасибо, – сказала Айрис. – Попробую уснуть, хотя вы здорово меня взбудоражили.

Я дождался, пока она не зашла в подъезд, потом развернулся, доехал до нашего гаража, оставил машину, завернул за угол, протопал к нашему особняку, поднялся на крыльцо, вставил ключ в замочную скважину, повернул, но дверь открылась только на пару дюймов. Кто-то уже навесил цепочку. Я позвонил и потом, прождав примерно с минуту, понял, что откроет мне сам Вулф, а не Фриц.

Звякнула цепочка, дверь распахнулась, и я вошел.

– Нет? – В его тоне чувствовалось облегчение.

Чего от него еще ожидать? Не скажу, что он охотнее подвергся бы аресту за кражу цветов, чем необходимости допрашивать женщину, но облегчение было явным. Как-никак час испытаний удалось отложить.

– Я ее вызволил, – доложил я. – И мне удалось завлечь ее в машину. Но она заупрямилась, и, даже доставь я ее сюда к вам, она закатила бы скандал, так что во избежание этого я отвез ее домой. Попытаю счастья завтра утром. У вас есть новости?

– Нет.

– Мурлыка не суетился?

– Нет. Я уже жалею, что мне рассказали про эту ванду.

Я в недоумении уставился на него:

– Не узнаю вас. В худшем случае нас посадят на тридцать дней, да еще, возможно, разрешат, чтобы Фриц приносил передачи.

Вместо ответа Вулф надавил на кнопку вызова лифта.

– Если нас лишат лицензий, то мы будем торговать орхидеями, – сказал я, желая поднять ему настроение, и прошел в кабинет, чтобы запереть на ночь сейф.

Глава 6

В понедельник утром, когда мне позвонили из офиса окружного прокурора и пригласили зайти туда, меня дома не было. В четверть девятого, позавтракав, как всегда, на кухне, я набрал номер Айрис Иннес и, не получив ответа, поднялся в спальню Вулфа в сопровождении Фрица, который нес Вулфу завтрак на подносе. Получив указания, я зашел пожелать Мурлыке доброго утра, но застал бездельника еще в постели. Потом спустился в кабинет, вынул из ящика своего письменного стола фотопленку и отправился размять ноги. На улице было так пасмурно, ветрено и промозгло, что я застегнул пальто на все пуговицы.

Фотолаборатория на Сороковой улице возле Лексингтон-авеню должна была открыться в девять, если верить вывеске, однако к моему приходу дверь была еще заперта и мне пришлось ждать. Наконец парень появился и, увидев меня, скривил физиономию. Должно быть, обиделся, что я стал свидетелем его опоздания, так что мне пришлось извиниться. Парень сразу расцвел и пообещал изготовить диапозитивы к пяти вечера. На лучшее я не мог и надеяться. Я оставил ему пленку, разыскал телефон-автомат, позвонил – снова безуспешно – Айрис Иннес, после чего набрал номер, который знал лучше всех остальных.

Несколько секунд спустя в мое ухо ворвался голос Вулфа – ворчливый и раздраженный, как и всегда, когда его отрывали от любимых орхидей:

– Да?

– Диапозитивы будут готовы к пяти часам. Номер Айрис Иннес не отвечает. Я велел Фрицу не спускать глаз с Мурлыки и держать ушки на макушке. Продолжать?

– Нет. Тебя ждут в прокуратуре, и я считаю, что ты должен идти.

– А вдруг бы я забыл вам позвонить?

– Нет. Ступай. Может быть, выудишь что-нибудь ценное. – И он брякнул трубку.

И с той самой минуты остаток дня превратился для меня в унылую полосу неудач. Ни один детектив в мире не добыл меньше фактов за целых девять часов кряду, чем я в тот злосчастный понедельник. Первые два часа, которые я провел на Леонард-стрит, были потрачены на пустые препирательства со следователем и помощником окружного прокурора. В результате все остались недовольны друг другом. Когда я отказался снабдить их сведениями, не относящимися непосредственно к событиям напротив церкви Святого Томаса, эти умники вздумали было упечь меня как важного свидетеля, но потом, сообразив, что ничего, кроме головной боли, они не получат, поскольку Вулф пустится во все тяжкие, чтобы меня выпустили под залог, оставили свою затею. Основной сыр-бор разгорелся из-за фотопленки. Я признался, что вынул ее из фотоаппарата прежде, чем передал его Кремеру. Умники настаивали на том, что фотопленка – это важная улика, а я ее укрываю. Я настаивал на том, что уликой может считаться только сам фотоаппарат, поскольку в полиции подозревают, что из него или из подобного ему была выпущена роковая иголка, тогда как пленка – моя собственность, и если они попытаются затребовать ее по повестке, то у нас есть прекрасный адвокат. Причем я признал, что в том случае, если после проявления на пленке обнаружится нечто, могущее быть уликой, например иголка в полете, то я буду обязан предъявить пленку им. Наконец помощник прокурора отказался от неравной борьбы и сказал, чтобы я убирался на все четыре стороны, оставаясь в пределах досягаемости. Когда же я возразил, что должен выполнять поручения Вулфа, он потребовал, чтобы я звонил ему по крайней мере каждый час.

Ох уж эти поручения! Телефон Айрис Иннес по-прежнему молчал. Я прошвырнулся на Арбор-стрит, но дверь квартиры Айрис мне тоже не открыли. Я заехал в «Газетт», и Лон Коэн сообщил, что Джо Херрика сейчас допрашивают в офисе окружного прокурора и что он может пробыть там целый час. С Айрис Иннес – та же самая история, а вот насчет Алана Гайсса и Огастеса Пицци он не уверен. Потратив тридцать минут на ланч устричном баре, я заскочил в «Олловер пикчерз инкорпорейтед», но желающих ответить на вопросы об Огастесе Пицци там не нашлось. Тогда, чтобы скоротать время, я воспользовался адресом Алана Гайсса, который любезно предоставил мне Лон Коэн, сел в метро и доехал до Вашингтон-Хайтса. Что ж, своего я добился и время скоротал. Домовладелица, возбужденная до чертиков, ведь фотография одного из ее жильцов появилась в газетах, готова была болтать со мной хоть до утра, но она была настолько косоглазая, а я настолько зол, что не стал задерживаться, откланялся и сделал три очередных звонка из ближайшего телефона-автомата: Айрис Иннес (никто не ответил), Вулфу (никаких новостей) и помощнику окружного прокурора Дойлу. Узнав от Дойла, что он хочет меня видеть, я даже обрадовался. Препираться с ним по вопросу о том, что считается уликой, а что – нет, ничуть не менее полезно, чем мое времяпрепровождение в последние часы, и несравненно более увлекательно. И я снова спустился в подземку.

Однако Дойл не стал возвращаться к дебатам об уликах. Не успел я сесть на стул напротив его стола, как помощник прокурора извлек из ящика стола какой-то предмет и протянул мне со словами:

– Знаете ли вы этого человека?

Я уставился на сделанную в полиции фотографию – необычайно высокого качества! – на которой была запечатлена анфас и в профиль столь знакомая мне личность. Я решил потянуть время и начал внимательно изучать снимок. Придя к выводу, что вдоволь налюбовался, я кивнул и небрежно бросил фотографию на стол:

– Божиться бы не стал, но он очень напоминает одного типа, с которым я как-то раз общался во время расследования… Минутку, я вспомню. Есть! Мурлыка! Года два назад. Я мог сдать его полиции за одну маленькую ошибку, которую он совершил, но не сделал этого. А в чем дело? Он снова что-нибудь натворил?

– Его опознали сразу три свидетеля. Это тот самый мужчина, который сорвал с груди миссис Байноу орхидею в то время, как миссис Байноу лежала на тротуаре.

– Черт побери! Его опознали живьем или по фотографии?

– По фотографии. Когда вы видели его в последний раз?

Я лучезарно улыбнулся:

– Послушайте, я уже говорил вам о том, что сказал мистер Вулф инспектору Кремеру. Кремер сам признался, что похититель не мог воткнуть в нее иголку, поскольку в ту секунду, когда он срывал орхидею, миссис Байноу уже умирала. Так какое же отношение это имеет к убийству? Видите, мы уперлись в ту же проблему, что и с фотопленкой. Я понимаю, что мы не в судебном зале, вы не связаны правилами о даче свидетельских показаний, тогда как я связан. Я не намерен…

– А когда вы видели его в последний раз?

– Ничего не выйдет. Найдите связь. Докажите его причастность к убийству, и я слово в слово изложу вам все разговоры, которые мы с ним когда-либо вели. У меня потрясающая память.

От негодования Дойл кипел, как чайник. Я уже смирился с мыслью, что если мне суждено будет покинуть это здание и ступить на нью-йоркский тротуар, то только под залог, и еще больше укрепился в этой мысли, когда Дойл, велев мне подождать, покинул кабинет, оставив присматривать за мной какого-то сыщика; однако спустя четверть часа, показавшихся мне вечностью, помощник прокурора вернулся в задумчивом настроении и просто сказал, что на сегодня с меня хватит. И даже не предупредил, что я должен быть на подхвате.

Словом, вскоре после пяти часов я добрался до фотолаборатории, однако там сказали, что надо подождать. Мой заказ еще не выполнен и будет готов примерно через час. Парень объяснил, что следующий после Пасхи день всегда один из самых загруженных в году. Я позвонил Вулфу, в очередной раз набрал номер Айрис Иннес и наконец купил несколько вечерних газет, чтобы узнать свежие новости про убийство миссис Байноу. На первых полосах красовались снимки всех обладателей фотоаппаратов, которые дежурили во время пасхального шествия перед церковью Святого Томаса. Мое фото, снятое в тот день в редакции «Газетт», вышло не слишком удачным: я прищурился и выглядел старше своих лет.

В начале седьмого диапозитивы были наконец готовы. И хотя я вовсе не ожидал увидеть какую-то диковину вроде летящей в воздухе иголки, все же решил просмотреть диапозитивы, благо проектор стоял прямо на прилавке. Всего я сделал одиннадцать снимков. На пяти диапозитивах красовались снятые крупным планом орхидеи, которые я накануне фотографировал в оранжерее, на двух была запечатлена толпа, повалившая из церкви после окончания пасхальной службы, и лишь на последних четырех я распознал миссис Байноу и ее спутников. Дольше всего я разглядывал четвертый диапозитив, который подтвердил то, что я видел собственными глазами в видоискатель фотокамеры: затылок, руку и плечо Мурлыки, а находился он по меньшей мере в трех футах от миссис Байноу.

Никакой иголки, следовательно, никакой улики, но я решил, что лишняя осторожность никогда не помешает. Я попросил у приемщика еще один конверт, который он мне любезно дал, не содрав лишней платы. В один конверт я убрал диапозитивы с изображением миссис Байноу и положил его в правый карман, а второй конверт – в левый. Теперь, в том случае если мэр, или губернатор, или Дж. Эдгар Гувер остановят меня на улице и попросят показать снимки, сделанные мной во время пасхального парада, они уже не узнают, что я уделял повышенное внимание миссис Байноу. Впрочем, никто меня не остановил. В половине седьмого, когда еще не начали сгущаться сумерки, я взлетел на крыльцо нашего особняка из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице, открыл своим ключом дверь, с изумлением обнаружив, что цепочку никто пока не навесил.

Впрочем, главный сюрприз ждал меня впереди. Наша старая дубовая вешалка в прихожей была настолько увешана пальто и шляпами, что мне пришлось повесить собственное пальто на спинку стула. Из кабинета через открытую дверь доносился рык Вулфа. Я прокрался по прихожей, заглянул в кабинет и увидел, что за моим столом восседает окружной прокурор Скиннер, а кабинет настолько забит людьми, что яблоку упасть негде. Я был потрясен. Терпеть не могу, когда кто-то сидит на моем стуле, пусть это даже сам окружной прокурор.

Глава 7

Когда я вошел, все головы повернулись в мою сторону, а Вулф замолчал. Поскольку мой стул заняли, я хотел было поинтересоваться, не лишний ли я, но сдержался. Когда я начал пробираться к своему столу, лавируя между креслами, Вулф сам обратился к окружному прокурору:

– Мистер Скиннер, вы заняли место мистера Гудвина. Вы не возражаете, если он сядет за свой стол?

Это немного помогло, но не слишком. Прежде Вулф никогда не устраивал подобные сборища, не предупредив меня. К тому же я полдня потратил, следуя его указаниям и пытаясь разыскать четверых из тех, кто присутствовал в его кабинете: Айрис Иннес и Джо Херрика, с которыми я был уже знаком, а также Алана Гайсса и Огастеса Пицци, с которыми я стоял накануне возле церкви Святого Томаса. За спиной Гайсса стояло свободное желтое кресло, и Скиннер переместился в него. Рядом сидел инспектор Кремер, кресло перед ним занимал Генри Фримм. В красном кожаном кресле, как и накануне вечером, сидел Миллард Байноу, занимая лишь половину сиденья, выпрямив спину и уперев кулаки в колени.

Если Байноу, Фримма, Кремера и Скиннера я бы еще вынес, то увидеть квартет фотографов после стольких усилий, которые я затратил на их поиски, было выше моих сил.

Не садясь на свое место, я повернулся к Вулфу и спросил:

– Я не очень помешаю?

– Сядь, Арчи! – Его голос прозвучал отрывисто. – Встретиться в таком составе предложил мистер Байноу, которому удалось договориться с мистером Скиннером. Мы потратили уже полчаса и не продвинулись ни на шаг. Сядь!

Что ж, с тем, что филантроп-миллиардер мог договориться с окружным прокурором, я согласился, но в любом случае, раз общались они целых полчаса, а на организацию встречи ушло никак не меньше часа, значит Вулф знал о ней, но ничего не сказал, когда я позвонил ему в четверть шестого. Такого я стерпеть не мог и решил его проучить. Он должен свято помнить, что главное в совместном расследовании – помогать друг другу. Я достал из правого кармана конверт с диапозитивами и небрежно швырнул Вулфу на стол. Если Кремера обуяет любопытство и он, потребовав, чтобы ему показали содержимое конверта, заинтересуется, почему это я так целенаправленно фотографировал миссис Байноу, пусть Вулф выкручивается, как хочет. Хотя он, разумеется, не станет распечатывать конверт при Кремере, а просто спрячет в свой ящик.

Однако Вулф обманул мои ожидания. Ведь «сентрекс» был куплен для того, чтобы составить постоянную коллекцию вариаций оттенков у цветков орхидей, и фильмоскоп для просмотра диапозитивов стоял прямо перед ним на столе. Вулф подтащил к себе приборчик, распечатал конверт, вставил первый диапозитив, рассмотрел его, вынул и вставил следующий.

– Что у вас там? – громко спросил Кремер.

– Минуточку терпения, – пробормотал Вулф, продолжая свое занятие.

На последнем диапозитиве он задержался дольше, чем на остальных. По-моему, это был как раз четвертый из серии. Наконец, после того как вставил и рассмотрел полюбившийся диапозитив третий раз кряду, Вулф оторвался от фильмоскопа и поднял голову.

– Мистер Кремер и мистер Скиннер! – позвал он. В голосе, как мне показалось, прозвучали нотки нетерпения. – Подойдите ко мне, пожалуйста, и взгляните сами. Это один из снимков, которые сделал вчера мистер Гудвин. Последний снимок.

Он развернул фильмоскоп и пододвинул его на противоположный край стола. Кремер, подоспевший первым, согнулся в три погибели и посмотрел. Десять секунд спустя он крякнул и отодвинулся, освобождая место для Скиннера. Окружной прокурор любовался диапозитивом чуть дольше, а потом выпрямился и сказал:

– Очень интересно. Он определенно фотографировал миссис Байноу. А этому человеку, который тянется к ней, удалось до нее дотронуться?

– Думаю, нет. Мистер Гудвин сказал, что его оттерли, да и остальные очевидцы, похоже, того же мнения. Однако я разглядел на этом диапозитиве кое-что такое, что наводит на серьезные размышления. Я хотел бы, чтобы вы, джентльмены, еще раз пригляделись к нему повнимательнее.

Джентльмены послушались и разглядывали диапозитив довольно долго. Закончив, Кремер требовательно вопросил:

– Ну так что вы имели в виду?

Вулф подтащил фильмоскоп к себе, еще раз посмотрел, потом приподнял голову:

– Возможно, я и ошибаюсь. Однако, на мой взгляд, это заслуживает расследования, так что я хотел бы провести небольшой эксперимент. Вы не годитесь, джентльмены. Вы видели диапозитив. Мистер Гудвин тоже видел. А мистер Байноу и мистер Фримм были как раз там. – Его взгляд скользнул в сторону. – Мисс Иннес и мистер Херрик, помогите нам, пожалуйста. Мисс Иннес, вы встаньте чуть подальше, чтобы мы все вас видели. Вы – миссис Байноу, которая идет по тротуару лицом к фотокамере. Арчи, ты тот человек, который пытается к ней прикоснуться. Встань лицом к ней на соответствующем удалении и спиной к камере. Мистер Херрик, вы спутник миссис Байноу, который идет по левую сторону от нее. Встаньте рядом. Нет, ближе. Еще ближе, как у нас на диапозитиве. Вот, так уже лучше. Теперь слушайте внимательно. Вы медленно идете рядом, как вдруг этот мужчина подскакивает к миссис Байноу и явно намеревается до нее дотронуться. Вы инстинктивно вскидываете руки и загораживаете ее, пытаясь уберечь от вероятного злоумышленника. Не обдумывайте, как это сделать, а делайте так, как вам взбредет в голову, это чисто рефлекторный жест. Давайте!

Я, играя роль Мурлыки, дернулся вперед, а Херрик вытянул руки, заслоняя от меня Айрис Иннес.

– Еще раз, пожалуйста! – потребовал Ниро Вулф. – Не отталкивайте его, а просто загородите ее от нападения. Давайте!

Я снова рванулся вперед, а Херрик выставил руки.

– Благодарю вас, – кивнул Вулф. – Мисс Иннес, останьтесь на месте. Мистер Пицци, замените, пожалуйста, мистера Херрика.

Скиннер вполголоса сказал Кремеру что-то такое, чего я не разобрал. Тем временем Огастес Пицци, пузатый, с гладким черными волосами, встал рядом с Айрис Иннес и начал входить в роль, кинув на меня свирепый взгляд. Он играл с бо́льшим вдохновением, чем Херрик, а затем, повторив эпизод дважды, уступил свое место Алану Гайссу. Гайсс, судя по выражению его лица, считал, что мы занимаемся полной ерундой, но тем не менее уступил и послушно отыграл оба дубля.

– Достаточно, – произнес Вулф. – Займите, пожалуйста, свои места.

Он снова развернул фильмоскоп и передвинул его на край стола.

– Мистер Байноу и мистер Фримм, – сказал он, – думаю, вам тоже стоит взглянуть на этот снимок.

Однако им пришлось подождать, потому что и Кремер, и Скиннер захотели еще раз посмотреть на диапозитив. Последним к фильмоскопу подошел Миллард Байноу. Он изучал диапозитив секунды на три, не больше, после чего вернулся к красному кожаному креслу и сел – прямой как палка.

– Я вижу, куда вы клоните, Вулф, – проскрежетал Кремер, – но будьте осторожны.

– Непременно, – заверил Вулф и обвел глазами всех присутствующих. – Разумеется, я собираюсь исследовать гипотезу о том, что миссис Байноу убил Генри Фримм. После нашего эксперимента было бы просто безумием не сделать это. Все три участника вытягивали руку примерно одинаково, ладонями наружу, в то время как у мистера Фримма, как видно на диапозитиве, ладонь правой руки повернута внутрь; более того, кончики большого и указательного пальцев соприкасаются, что совершенно нелепо. У всех троих участников эксперимента, как вы видели, пальцы обеих рук были растопырены. Объяснить положение ладони и пальцев мистера Фримма можно только одним-единственным образом: он собирается воткнуть иголку в живот миссис Байноу.

Скиннер что-то сказал, Фримм собрался было встать, но остался на месте, а с губ Айрис Иннес слетело какое-то восклицание, но поразил меня Миллард Байноу. Его нижняя челюсть отвалилась, а голова стала мерно мотаться слева направо и обратно, от Вулфа к Фримму, как у марионеточного болванчика. Заговорить он даже не пытался.

А вот Фримм попытался.

– Здесь, между прочим, свидетели, Вулф, – угрожающе произнес он.

Вулф посмотрел на него в упор:

– Да, сэр, я знаю. Я только сейчас впервые увидел этот диапозитив, и у меня было слишком мало времени, чтобы принять все меры предосторожности. Мистер Байноу столь нетерпеливо подгонял меня, что я позволил ему собрать вас всех здесь, хотя не имел ни малейшего представления о том, что с вами делать. И, призна́юсь сразу, вся затея могла бы провалиться, если бы мистер Гудвин не принес этот снимок. Вам известно, с какой целью нанял меня мистер Байноу. Вы оспариваете мое право проводить расследование?

– Нет, не оспариваю. – Фримм судорожно сглотнул. – Но имейте в виду, что здесь свидетели.

– Да, вы правы. – Вулф прищурился. – Была ли у вас возможность совершить убийство – вопроса нет. Вы там были, и ваша рука вас выдает. Возникает другой вопрос: почему вы выбрали такое место и время, когда на вас нацелились все фотоаппараты? Совершенно ясно, что вы поступили так специально, рассчитав, что в полиции решат, будто иголку выпустили из фотоаппарата. И вы оказались правы. Именно так и случилось. Остается два вопроса: где вы раздобыли иголку и яд и почему вы это сделали? – Он сделал жест рукой. – Первый вопрос я адресую к мистеру Кремеру и его подчиненным. Его способности и возможности идеально подходят для решения такой задачи. Что касается второго вопроса, то я могу лишь высказать несколько предположений. Учтите, что мы рассматриваем несколько гипотез, и одна из них основана на том факте, что вы являетесь исполнительным секретарем фонда Байноу, в деятельности которого принимала активное участие миссис Байноу. Возможно, она обнаружила или заподозрила, что вы излишне вольно распоряжаетесь средствами фонда, и собиралась поставить своего мужа в известность. Это вскроется после изучения бухгалтерских книг и прочей документации фонда. Другое предложение связано с высокой оценкой мистером Байноу добропорядочности своей супруги – он предпочитает слово «добродетель»…

Байноу прервал его. Он уже овладел собой, закрыл рот и обрел голос. Голос, правда, изменился: охрип и звучал громче, чем требовалось по обстановке.

– Молчите об этом, Вулф!

– Нет, сэр! – возразил Вулф. – Молчать я не стану. – И, не спуская глаз с Фримма, продолжил: – Возможно, вы усомнились в ее добропорядочности, попытались пойти на сближение, но ваши притязания отвергли. Конечно, вы не стали бы ее убивать, если бы она вас простила, а если нет? Что, если вы продолжали упорствовать, и она решила поставить в известность мужа? Вы бы лишились своего места и всего того, что с ним связано. Конечно, расследовать эту гипотезу – дело весьма щепетильное и сложное. Если вы растрачивали деньги фонда, мы докажем это по гроссбухам, а вот об отвергнутых любовных притязаниях записей не останется. Возможно, кроме вас, живых свидетелей больше нет. В таком случае…

– Нет, есть!

Все присутствующие уставились на Айрис Иннес. А она в свою очередь смотрела на Фримма; глаза ее метали молнии.

– Ах ты, хвастливый Казанова! – начала она звенящим от волнения голосом. – Ты намекал, что переспал с ней, в то время как я точно знала, что ты лжешь. Благодаря этому у меня наконец и открылись глаза на твою сущность. Помнишь, Хэнк? Помнишь, что ты мне заливал? Я молчала, потому что у меня было по горло своих неприятностей, но теперь – хватит. Пусть они узнают. – Она посмотрела на Вулфа. – Я все про него знаю. Он сказал, что…

Фримм вскочил и кинулся на нее. Я сидел слишком далеко, как и Кремер. Скиннер был совсем рядом, но окружные прокуроры только думать мастаки, а по части действий у них слабовато. Остановил Фримма Джо Херрик. Он успел схватить его за руку и дернул к себе, а тут уж подоспели мы с Кремером и вместе навалились на Фримма. Хотите – верьте, хотите – нет, но Миллард Байноу тоже подскочил. Мне даже показалось, что филантроп впервые в жизни собирается по-настоящему помахать кулаками, но Кремер с невиданной прытью встрял между ними, а я толкнул Фримма в кресло. И тут же сдавил его руки, поскольку третья гипотеза, которую Вулф еще не расследовал, могла заключаться в том, что Фримм не использовал весь свой запас отравленных иголок.

Байноу, по-прежнему сжимая кулаки, встал лицом к Кремеру и отчеканил:

– Это ведь он высказал такое предположение… что иголку выпустили из фотоаппарата. – Его подбородок мелко задрожал. – А моя жена не захотела поделиться со мной… в Страстную пятницу. Хотела дождаться, пока не закончится Пасха. Он все это знал. Конечно знал. Он…

Байноу вдруг стиснул зубы и замахнулся на Фримма.

– Успокойтесь, пожалуйста, мистер Байноу, – с необычайной мягкостью произнес Кремер, удерживая миллиардера за плечо.

– Может быть, кто-нибудь наконец поможет мисс Иннес подняться с пола? – прорычал Вулф.

Глава 8

Вопрос об отвергнутых любовных притязаниях на судебном заседании не всплывал, а Айрис Иннес не пришлось давать показания. Все это было ни к чему, поскольку следователь быстро обнаружил, что Фримм растратил более четверти миллиона долларов из средств фонда Байноу, а Кремер, в подтверждение высокого мнения Вулфа о своих способностях и возможностях, нашел, где Фримм раздобыл иголку и яд.

Если вам захочется полюбоваться розовой, как фламинго, вандой, позвоните мне, и я вам это устрою, если не буду занят, конечно. Для нее Вулф с Теодором выделили даже отдельную скамейку в оранжерее. Байноу прислал драгоценное растение Вулфу вместе с банковским чеком на круглую сумму. Я не располагаю доказательством, что Вулф намекал Байноу про ванду, но я не сопровождал Вулфа в экскурсии по оранжерее Байноу, так что останусь при собственном мнении.

Если же у вас есть небольшое темное дельце и вы хотите нанять Мурлыку, то я опять же готов для вас это устроить. Но с одним условием: не сулите ему слишком много. Он дуреет от денег.

Праздничный пикник

Глава 1

Флора Корби повернулась ко мне, и копна темно-русых волос на непокрытой голове рассыпалась по плечам. Глядя на меня карими глазами, Флора сказала:

– Пожалуй, мне следовало ехать впереди на собственной машине и указывать вам дорогу.

– Что вы, я замечательно справляюсь, – заверил я. – Могу еще даже один глаз зажмурить.

– Не надо, прошу вас! – взмолилась она. – Я и так уже сижу ни жива ни мертва. Я хотела даже попросить у вас автограф. Когда мы остановимся, конечно.

Наверняка Флора подозревала – и заблуждалась! – что я держусь за рулевое колесо одной рукой только потому, что другой желаю обнять ее за плечи. Я нисколько не возражал против такого заблуждения, ибо выглядела Флора просто очаровательно. И откуда ей знать, что я давно уже вырос из коротких штанишек? А выдать ей истинную причину я не мог. Не мог объяснить, что Ниро Вулф, съежившийся на заднем сиденье, панически боится всех самодвижущихся механизмов и согласен подвергнуться смертельному риску лишь в том случае, если исчадием ада управляю я. Вот я и уцепился за благовидный предлог рулить одной левой, чтобы Вулф не уснул от скуки.

Впрочем, кто знает, возможно, Флора и догадалась о моем коварстве. Ведь из уютного, чтобы не сказать роскошного мирка Ниро Вулф позволяет себе выбираться в одно-единственное место – ресторан «Рустерман». После смерти своего старинного и закадычного друга Марко Вукчича, основателя и владельца ресторана, Вулф, которого Марко назвал в завещании своим душеприказчиком, не только стал опекуном всего состояния и недвижимости покойного друга, но и самым пристальным образом наблюдал за делами «Рустермана». Марко оставил письмо, в котором просил Вулфа следить за тем, чтобы ресторан не утратил своей громкой славы и доброго имени, и Вулф исправно каждую неделю один-два раза, а то и чаще внезапно совершал набег на ресторан и учинял строгие проверки; все это без единой жалобы или ворчания. Лишь однажды Вулф разворчался, когда Феликс, метрдотель, попросил его выступить с речью на пикнике, устроенном по случаю Дня независимости для профсоюза работников американских ресторанов, который я в дальнейшем стану называть ПРАР.

Вулф не просто разворчался – он отказался наотрез. Но Феликс стоял на своем и продолжал донимать его, пока Вулф не сдался. Это случилось, когда в один прекрасный день Феликс пришел к нам с солидным подкреплением в лице Поля Раго, шеф-повара по соусам из «Черчилля», Джеймса Корби, президента ПРАР, Х. Л. Гриффина, поставщика вин и продуктов, который снабжал не только «Рустерман», но и подбрасывал всякие лакомства к столу Вулфа, и Филипа Холта, исполнительного директора ПРАР. Все они также намеревались принять участие в пикнике и дружно в один голос уверяли Вулфа, что без человека, благодаря которому «Рустерман» и после смерти Марко Вукчича оставался лучшим рестораном в Нью-Йорке, праздник просто не состоится. Поскольку Вулф тщеславен, как три павлина вместе взятых, и к тому же любил Марко, если Вулф вообще способен кого-то любить, он уступил. Был и еще один побудительный мотив: Филип Холт согласился отступиться от Фрица Бреннера, шеф-повара и дворецкого Вулфа. Дело в том, что вот уже три года Фриц время от времени появлялся на кухне «Рустермана» и делился с поварами кое-какими кулинарными секретами, а потому Холт в открытую обхаживал его, суля золотые горы за то, чтобы Фриц согласился вступить в ПРАР. Можете представить, как это нравилось Вулфу.

Поскольку всеми делами Вулфа заправляю я – Вулф, правда, лицемерно утверждает, что мозговой центр – это он сам, – очевидно, что на мою долю и выпало решить, как именно доставить его Четвертого июля к месту проведения пикника, в Калпс-Медоуз на Лонг-Айленде. В конце июня нам позвонил Джеймс Корби и передал трубку своей дочери Флоре. Флора сказала, что ей очень трудно объяснить мне, как проехать в Калпс-Медоуз. Я ответил, что для Лонг-Айленда это обычная история, и Флора предложила отвезти нас на своей машине.

Ее голос понравился сразу, это верно, но и в прозорливости мне не откажешь. Я тут же смекнул, что мне выпадет редкое счастье продемонстрировать своему работодателю свое водительское умение вести автомобиль одной рукой, поэтому поблагодарил Флору за предложение и сказал, что повезу Вулфа сам в его машине, но буду очень признателен, если Флора согласится поехать с нами и указывать дорогу. Вот как это случилось и вот почему, когда мы наконец въехали в ворота Калпс-Медоуза, прокатив до этого миль тридцать по обсаженным деревьями дорогам Лонг-Айленда с крутыми поворотами и бесчисленными перекрестками, губы Вулфа были сжаты в настолько узкую полоску, что их почти не было видно. Заговорил он за всю дорогу лишь однажды, примерно на четвертой или пятой миле, когда я обогнал какого-то тихохода.

– Арчи, – укоризненно произнес Вулф, – ведь я просил тебя.

– Да, сэр, – жизнерадостно откликнулся я, не отрывая глаз от дороги. – Дело в том, что, держа руку в таком положении, я уступаю душевному порыву. Вы же сами знаете, как я нервничаю, когда борюсь со своими душевными порывами, а нервничать мне нельзя. Вы не любите, когда я нервничаю во время езды.

Посмотрев в зеркало заднего вида, я увидел, что Вулф стиснул зубы еще сильнее; так он и сидел, не разлепляя рта всю дорогу.

Миновав ворота, я петлял по Калпс-Медоузу согласно указаниям Флоры, но за руль держался уже обеими руками. Поспели мы вовремя: было без четверти три, а выступления начинались в три. Флора уверяла, что для нашей машины оставлено место позади палатки, и, миновав ряды припаркованных, я убедился, что Флора права: когда наш седан остановился, его радиатор отделяли от тента почти два ярда совершенно свободного пространства. Флора выпрыгнула из машины и открыла заднюю дверцу со своей стороны. Я проделал то же самое, распахнув противоположную дверцу. Вулф посмотрел на Флору, затем перевел взгляд на меня. Не хотел он, ох как не хотел делать одолжение женщине, даже столь молодой и хорошенькой, но я должен был получить по заслугам за вождение одной рукой. Вулф отвел от меня глаза и, кряхтя, начал извлекать свою одну седьмую тонны из автомобиля. Со стороны Флоры.

Глава 2

Палатка, установленная на деревянной платформе высотой фута три, по размерам не уступала кабинету Вулфа. Народу в ней набилось столько, что яблоку негде упасть. Я пробрался к главному входу и вышел подышать свежим воздухом. А погодка выдалась – загляденье: яркое солнышко, легкий бриз с Атлантики. Лучше и не пожелать на Четвертое июля[3]. Деревянный настил снаружи палатки был весь заставлен стульями. О состоянии травы сказать вам ничего не могу, потому что, куда ни кинь взгляд, весь луг был запружен несметными толпами ресторанных работников и их знакомых. Не менее двух тысяч сгрудились перед платформой, предвкушая речи, а остальные заполнили всю лужайку до видневшихся в отдалении деревьев и построек.

Сзади послышался голос Флоры:

– Они уже выходят, так что, если вам приглянулся какой-нибудь стул, хватайте. Любой, кроме шести в первом ряду. Они предназначены для выступающих.

Разумеется, я пустился было уверять ее, что мне приглянулся только один стул – тот, что рядом с ее стулом, но в эту минуту из палатки повалила толпа. Я решил предупредить Вулфа о том, что предназначавшийся для него стул способен уместить в лучшем случае половину – но зато любую – его необъятного седалища, и, дождавшись, когда исход из палатки завершится, просочился в нее. В дальнем углу перед походной кроватью, на которой лежал какой-то мужчина, стояли пятеро. А слева от меня Ниро Вулф, наклонившись над столом, разглядывал содержимое металлической коробки с откинутой крышкой. Я подошел к нему, заглянул в коробку и увидел целый набор из восьми ножей с резными рукоятками и лезвиями различной длины, от шести до двенадцати дюймов. Сталь не блестела, но выглядели ножи остро заточенными, угрожающе узкими от длительного употребления. Я спросил Вулфа, кому он собрался перерезать глотку.

– «Дюбуа», – сказал Вулф. – Настоящие «Дюбуа», старинной работы. Лучшие из лучших. Это собственность мистера Корби. Он принес их для участия в разделочном конкурсе, в котором, как и следовало ожидать, победил. Я бы с радостью позаимствовал их. – Он повернулся. – Почему они не оставят беднягу в покое?

Я тоже обернулся и разглядел в щель между столпившимися у кровати, что лежит на ней не кто иной, как Филип Холт, исполнительный директор ПРАР.

– А что с ним стряслось? – поинтересовался я.

– Съел что-то не то. Они подозревают улиток. Должно быть, не те улитки. Врач дал ему какое-то желудочное средство. Что за люди! Человек животом мается, а они…

– Пойду разгоню их, – вызвался я.

Подойдя поближе, я услышал голос Джеймса Корби:

– Не нравится мне цвет его лица. Я бы все-таки, несмотря на заверения врача, отправил его в больницу.

Пухленький и лысоватый коротышка Корби больше походил на посетителя ресторана, нежели на ресторанного работника. Возможно, именно поэтому он и занимал пост президента ПРАР.

– Я согласен, – с нажимом произнес Дик Веттер.

Я впервые увидел Веттера живьем, хотя часто, куда чаще, чем хотелось бы, лицезрел его по телевизору. Впрочем, прекрати я включать его канал, Дик Веттер не огорчился бы, поскольку двадцать миллионов американцев, в основном женского пола, свято верили, что он самый молодой и самый красивый ведущий. Флора Корби предупредила меня о том, что Веттер будет присутствовать на пикнике, и объяснила причину. Оказывается, папаша телезвезды в течение вот уже без малого тридцати лет работает помощником официанта в одном из бродвейских ресторанов и наотрез отказывается уходить.

– Очень будет жалко, – не согласился Поль Раго, правда, получилось у него «валко».

Высокий, широкоплечий, с гладкими черными, чуть тронутыми сединой волосами и все еще черными усами с заостренными кончиками, Поль Раго скорее походил на посла одной из стран, расположенных южнее мексиканской границы, чем на шеф-повара по соусам.

– Филип – главное лицо в ПРАР после президента, и ему следовало бы выступить. Может, отлежится, пока выступают остальные, – сказал он.

– Прошу простить меня, – вмешался Х. Л. Гриффин, поставщик продуктов и вин. Тщедушный и тощий, с костлявым подбородком и одним глазом, подозрительно напоминающим искусственный, Гриффин, фирма которого занимала целый этаж одного из небоскребов в центре Манхэттена, говорил с авторитетом. – Возможно, я не вправе советовать, поскольку не являюсь членом вашей славной организации, но вы оказали мне честь, пригласив на праздник, и я прекрасно знаю, насколько любят и почитают Фила Холта в вашей среде. Мне представляется, что мистер Раго прав. Люди и впрямь будут разочарованы, если не увидят Фила среди выступающих. Надеюсь, вы не сочтете меня слишком бесцеремонным.

Снаружи гулкий голос возвестил через громкоговоритель, что торжественная церемония начинается. К кровати подошел полицейский, посмотрел на лежащего Холта, но советов предлагать не стал и удалился. Вулф также протопал к кучке спорщиков, чтобы взглянуть на больного. Что касается меня, то я бы, конечно, поместил Холта в больничную палату, проследив, чтобы рядом с ним дежурила молоденькая сиделка и время от времени промокала его влажный лоб. При мне его по меньшей мере трижды начинала бить дрожь. В конце концов Холт сам разрешил все трудности, пробормотав, чтобы его оставили одного, и отвернулся к стенке. Подошедшая Флора Корби заботливо накрыла его одеялом, поблагодарив Дика Веттера, который вызвался ей помочь. Подул свежий ветерок, и кто-то сказал, что не следовало бы оставлять больного на сквозняке. Вулф велел мне опустить полог заднего входа, что я и сделал. Откидной полог никак не хотел держаться, так что мне пришлось завязать пластиковую ленту узлом. Потом все покинули палатку через главный вход, а я замыкал шествие. Корби, проходя мимо стола, приостановился, чтобы закрыть коробку с ножами, настоящими «Дюбуа» старинной работы.

Речи продолжались ровно один час и восемь минут, причем все десять тысяч ресторанных работников и гостей выдержали их стоя, как настоящие леди и джентльмены. Вы, по всей вероятности, рассчитываете, что я воспроизведу речи дословно, но я не только не стенографировал, но и не слушал достаточно внимательно, чтобы запечатлеть их в памяти. Сидя в заднем ряду, я мог видеть бо́льшую часть собравшихся, а на них, скажу я вам, стоило посмотреть.

Первым выступал незнакомый мне субъект, должно быть, тот самый, который сгонял всех к платформе, пока мы были в палатке. Проквакав что-то невразумительное, он предоставил слово Джеймсу Корби. Пока Корби ораторствовал, Поль Раго встал со стула, прошагал по проходу между рядами и вошел в палатку. Поскольку он ратовал за то, чтобы Филип Холт произнес речь, то, как мне думалось, цель его посещения состояла в том, чтобы извлечь исполнительного директора из палатки – живого или мертвого. Но я ошибся. Минуту спустя Раго вернулся, и как раз вовремя. Не успел он занять свое место, как Корби закончил говорить, и слово предоставили самому Раго.

Лица ресторанных работников после речи Корби оставались серьезными, но стоило Раго произнести несколько фраз со своим забавным акцентом, как кругом заулыбались. Когда Корби встал и зашагал по проходу, я заподозрил было, что он хочет отомстить Раго за то, что тот демонстративно покидал аудиторию во время его выступления, но Корби оставался в палатке еще меньше, чем Раго. Вернувшись, он сел и принялся с самым внимательным видом слушать, как Раго издевается над родным языком.

Следующим выступал Х. Л. Гриффин, и председательствующему пришлось опустить ему микрофон. Голос Гриффина звучал в динамиках четче, чем у остальных, да и вообще говорил он здорово. Что ж, подумал я, будет только справедливо, если главный успех выпадет на долю замухрышки, так что я первый вскочил и бурно зааплодировал, когда Гриффин, закончив, откланялся. Рукоплескания продолжались еще добрую минуту и не стихали даже, когда Гриффин удалился в палатку. Распорядитель начал представлять Дика Веттера, но телезвезда с решительным видом двинулся к палатке, и нетрудно было догадаться зачем. Он подумал, что Гриффин собирается воспользоваться успехом и вытащить к микрофону Филипа Холта, вот и вознамерился воспрепятствовать зловредному коротышке. Однако вмешиваться ему не пришлось. Дик Веттер был еще в двух шагах от входа в палатку, когда Гриффин вышел. Один. Веттер отступил в сторону, пропуская его, а затем скрылся в палатке. Гриффин, сопровождаемый вновь вспыхнувшими аплодисментами, добрался до своего места, и распорядителю пришлось призвать зрителей к спокойствию, чтобы представить следующего оратора. В этот миг Дик Веттер вышел из палатки и уверенной поступью прошествовал к микрофону, который вновь пришлось поднимать.

Едва Веттер заговорил, как Ниро Вулф встал и в свою очередь направился в палатку. Я изумленно изогнул брови. Уж не собирается ли он вмешаться во внутренние проблемы руководства ПРАР? Однако, разглядев выражение лица Вулфа, я тут же понял, в чем дело: края деревянного сиденья вот уже почти час безжалостно терзали его задницу, и Вулф, который наверняка давно кипел, как чайник, решил хоть чуть-чуть поостыть, прежде чем подойти к микрофону. Когда Вулф проходил мимо меня, я скорчил сочувственную гримасу, после чего переключился на Дика Веттера. Его мыльный голос (повторяю – мыльный) пузырился из громкоговорителя, и минуту спустя я уже пришел к выводу, что коротышке Гриффину не зря достались овации – он и впрямь выступил как мужчина, – тогда как Веттера, идола десятка миллионов зрителей, так и тянет запить чем-нибудь кисленьким. Я продолжал размышлять на эту тему, когда мое внимание отвлекли: Ниро Вулф, стоя у входа в палатку, манил меня пальцем. Увидев, что я встал, он попятился и вернулся в палатку. Я последовал за ним. Вулф пересек палатку, отогнул полог заднего выхода, выбрался наружу и поманил меня. Когда я вышел, Вулф спустился по пяти ступенькам на землю, протопал к машине, схватился за ручку задней дверцы и решительно дернул. Ничего не получилось. Он повернулся ко мне.

– Заперта! – обвиняющим тоном произнес он.

– Вы правы, – сказал я.

– Открой ее.

Я не шелохнулся.

– Вам что-то понадобилось?

– Открой машину, залезай внутрь и заводи ее. Мы уезжаем.

– Черта с два! Вам сейчас выступать.

Вулф свирепо уставился на меня. Он давно научился различать мельчайшие оттенки моего голоса, как и я – его, и отлично знает, когда спорить со мной бесполезно.

– Арчи, – терпеливо объяснил он, – это не чудачество, поверь. Для моей просьбы есть вполне здравая и убедительная причина, которую я открою тебе по дороге. Отопри дверцу.

Я потряс головой:

– Только в обмен на причину. А машина – ваша, не спорю. – Я порылся в кармане, выудил ключи и протянул ему: – Берите. А я подаю в отставку.

– Очень хорошо. – Вулф выглядел мрачнее тучи. – Этот человек на раскладной кровати мертв. Я приподнял одеяло, чтобы укрыть его получше. Один из разделочных ножей торчит у него из спины. Он мертв. Если мы окажемся здесь к тому времени, как обнаружат тело, сам знаешь, что случится. Мы застрянем здесь на целый день, а то и на неделю, до бесконечности. Это невыносимо. Допросить нас могут и дома, необязательно здесь. Проклятье, открой же дверцу!

– Насколько он мертв?

– Мертвее не бывает.

– Хорошо. А ведь вам следовало бы знать. Хотя вы и так все отлично знаете. Дома нас допрашивать не станут. Все равно приволокут сюда. Кстати, в дом вам даже зайти не удастся. Нас будут караулить уже на крыльце. – Я опустил ключи в карман. – Прелестная выдумка – сбежать прямо перед собственным выступлением. Уверен, ее оценят по достоинству. Вопрос только в том, доложить о случившемся немедленно или подождать, пока вы не произнесете свою речь, а кто-то другой тем временем найдет труп? Решайте.

Вулф перестал жечь меня взглядом, глубоко вдохнул и потом на выдохе произнес:

– Хорошо, я выступлю.

– Замечательно. Было бы очень обидно упустить такую возможность. Еще вопрос. Когда вы поднимали полог, чтобы выйти, вы его не отвязывали? Он был уже отвязан?

– Да.

– Очень интересно.

Я повернулся, взлетел по ступенькам, придержал полог, пока Вулф входил в палатку, затем последовал за ним. Вулф протопал через всю палатку и вышел наружу, а я задержался у раскладной кровати. Филип Холт, укрытый одеялом по шею, лежал спиной ко мне. Отвернув край одеяла, я увидел рукоятку ножа, который торчал из спины примерно в дюйме правее лопатки. Лезвие ножа было погружено в спину до самого основания. Я еще немного отвернул одеяло, взял Холта за руку, ущипнул за кончик пальца, потом опустил и увидел, что кончик так и остался белым. Я подобрал пушинку и с полминуты подержал ее перед ноздрями Холта. Пушинка не шелохнулась. Я укрыл покойного исполнительного директора одеялом, подошел к столу, раскрыл коробку и убедился, что недостает самого короткого ножа, с шестидюймовым лезвием.

Когда я снова вышел с задней стороны, мыльный голос Дика Веттера замолк и зазвучали одобрительные свистки и выкрики.

Я спустился к машинам. Наш седан стоял третьим справа от крыльца. А вот вторым слева стоял новенький «плимут», в котором – с удовлетворением отметил я, поскольку заметил ее еще раньше, – не на водительском месте, а рядом сидела седовласая женщина, с широкими скулами и волевым подбородком, и смотрела в мою сторону.

Я обогнул «плимут» и, приблизившись к дверце со стороны женщины, обратился к ней:

– Прошу прощения. Вы позволите мне представиться?

– Это ни к чему, молодой человек. Я прекрасно вас знаю. Вы Арчи Гудвин, и вы служите у Ниро Вулфа, частного сыщика.

– Вы правы. Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов? Сколько времени вы уже здесь сидите?

– Достаточно долго. Но я все слышу. Кстати, сейчас как раз выступает Ниро Вулф.

– Так вы здесь с самого начала торжественной части?

– Да. Я не удержалась и переела вкуснейших угощений, а потому решила, что, чем стоять в толпе, лучше посидеть в машине.

– Значит, все речи вы прослушали, сидя здесь?

– Да, я уже вам сказала. А в чем дело?

– Так, кое-что проверяю. Если вы не против, конечно. А кто-нибудь на ваших глазах заходил в палатку или выходил из нее?

Ее усталые глаза оживились.

– Ха! – фыркнула она. – Значит, что-то украли? Неудивительно. А что пропало, если не секрет?

– Насколько мне известно, ничего. Я проверяю совсем другое. Вы, конечно, заметили, как мы с Ниро Вулфом выходили из палатки и потом возвращались? Кроме нас, кто-нибудь подходил к палатке?

– Вы меня не проведете, молодой человек! Ведь вы частный сыщик, значит, что-то пропало.

– Ладно, пусть будет по-вашему, – ухмыльнулся я. – Но мне все-таки хотелось бы, чтобы вы ответили, если не возражаете.

– Я не возражаю. Так вот, как я уже вам говорила, я сидела с самого начала выступлений. Никто, повторяю, никто, кроме вас и Ниро Вулфа, за все это время в палатку не заходил, в том числе и я. Я все время просидела здесь, в машине. Если хотите знать, кто я такая, то меня зовут Анна Бано, миссис Александр Бано. Мой супруг – метрдотель в «Цоллере»…

Страшный крик послышался из палатки. Я повернулся, вихрем взлетел по ступенькам и ворвался в палатку. Флора Корби стояла спиной к раскладной кровати, прижав обе руки ко рту. Я почувствовал разочарование. Пусть даже женщина и вправе истошно вопить, увидев труп, но неужели она не могла дождаться, пока Вулф не закончит свою речь?

Глава 3

Крик Флоры Корби раздался в начале пятого, а в 16:34, когда я в третий раз осмелился украдкой выглянуть наружу из палатки, «плимут», в котором сидела миссис Александр Бано, укатил прочь. В 16:39 приехавший судебный врач удостоверился, что Филип Холт по-прежнему мертв. В 16:48 прибыли криминалисты, фотографы и дактилоскописты. Меня, Вулфа и остальных тут же под охраной вывели наружу. В 17:16, по моим подсчетам, на месте преступления работали семнадцать копов штата и округа как в форме, так и в штатском. В 17:30 Вулф горестно пожаловался, что теперь уж точно нас тут продержат всю ночь. В 17:52 некий Бакстер из уголовной полиции уже настолько мне надоел, что я прекратил отвечать на вопросы. В 18:21 всех нас увезли из Калпс-Медоуза на допрос в официальное учреждение. В нашей машине мы ехали вчетвером: полицейский в форме расположился с Вулфом сзади, а второй в штатском сидел справа от меня. Снова рядом со мной сидел советчик и указывал, куда поворачивать, но на сей раз меня не тянуло обнять его за плечи.

Какое-то время нас допрашивали поодиночке, но в основном вопросы задавали всем сразу, на деревянном помосте, так что раскладку я знал. Никто еще никого не обвинял. Трое – Корби, Раго и Гриффин – объяснили причину посещения палатки одинаково: они беспокоились по поводу здоровья Филипа Холта и хотели его проведать. Четвертый, Дик Веттер, привел ту причину, о которой я уже догадался: он подумал, что Гриффин собрался пригласить Холта выступить, и хотел ему воспрепятствовать. Кстати, Веттер оказался единственным из всех задержанных, кто поднял шум. По словам Веттера, он и так вырвался на пикник с огромным трудом, а на шесть вечера у него назначена репетиция, пропустить которую ну никак нельзя. В итоге в 18:21, когда нас всех распихали по машинам, на Веттера было впору натягивать смирительную рубашку.

Ни один из них не дал бы голову на отсечение, что видел Холта живым. Каждый полагал, что Филип спит. Все, кроме Веттера, показали, что подходили к кровати и смотрели на лицо Холта, но ничего не заподозрили. Ни один из них не пытался заговорить с Холтом. На вопрос, кто, по-вашему, мог это сделать, все ответили одинаково: должно быть, кто-то проник в палатку сзади, вонзил нож и скрылся. Ни для кого не было тайной, что у исполнительного директора что-то с животом и врач предписал ему покой.

Про Флору я умышленно ничего не говорил, поскольку и я и вы прекрасно знаем, что она тут ни при чем. Но вот у копов сложилось иное мнение. Я случайно подслушал, как один из них говорил другому, что заколоть больного скорее способна женщина, а не мужчина.

Полицейские были убеждены, что убийца проник в палатку сзади, в связи с чем особое значение приобрел тот факт, что я собственноручно завязал полог. Все, кроме Дика Веттера, показали, что видели, как я это проделал. Он утверждал, что ничего не заметил, поскольку помогал укрывать Холта одеялом. Мы с Вулфом говорили, что, когда заходили в палатку во время речи Веттера, тесемка болталась развязанная. Вопрос стоял не в том, кто развязал ее, поскольку убийца мог легко просунуть руку снаружи, а в том – когда это сделали. Тут ни от кого ничего путного выведать не удалось. Все четверо показали, что, когда входили в палатку, не обратили внимания на то, был ли завязан узел.

Вот как обстояло дело на момент отъезда из Калпс-Медоуза. А привезли нас, как выяснилось, в местечко, где мне уже приходилось бывать дважды, причем вовсе не подозреваемым в убийстве, в здание окружного суда, раскинувшееся посреди живописной зеленой лужайки с парой больших деревьев. Сначала нас всех собрали в одной комнате на первом этаже, потом после долгого ожидания препроводили на этаж выше, в кабинет окружного прокурора.

По меньшей мере, девяносто один и две десятые процента всех окружных прокуроров в штате Нью-Йорк мнят себя достойными вселиться в губернаторский особняк в городе Олбани, и это следует иметь в виду, когда вы общаетесь с окружным прокурором Джеймсом Р. Делани. Для него по меньшей мере четверо, а то и все пятеро являлись достопочтенными и уважаемыми гражданами, обладающими большим весом в обществе и способными повлиять на исход выборов. Поэтому допрос свидетелей Делани проводил так, словно собрал их для того, чтобы просить совета по срочному делу. Исключение составляли только мы с Вулфом. Глядя на нас, окружной прокурор мигом перестал улыбаться, а в голосе зазвенели металлические нотки.

Совет-допрос продолжался примерно час. Время от времени свои комментарии вставляли Бакстер, начальник уголовной полиции, а также следователи, бывшие на месте происшествия. Наконец Делани подвел итог.

– Похоже, – сказал он, – мы пришли к согласию, что некто проник в палатку сзади, всадил нож в спящего Холта, после чего незаметно скрылся. Вы можете задать вопрос, откуда убийца знал, что под рукой у него окажется нож? Отвечу: он мог и не знать об этом. Возможно, сама мысль об убийстве пришла ему в голову лишь тогда, когда он увидел разделочные ножи. С другой стороны, убийца мог принести собственное оружие, но, заметив коробку с ножами, смекнул, что лучше воспользоваться одним из них. Все это вполне вероятно, причем ни один из фактов, которыми мы располагаем, не противоречит нашей версии. Вы согласны, Бакстер?

– Да, – кивнул Бакстер. – До тех пор, пока мы не обнаружим новые факты.

– Разумеется, – подтвердил Делани. – Мы еще все трижды перепроверим. – Он обвел глазами присутствующих, потом заявил: – Вы, джентльмены, и вы, мисс Корби, не должны выезжать за пределы штата, и вам следует являться для дачи показаний по первому вызову. Если вы не возражаете, то задерживать вас как важных свидетелей я не стану. Ваши адреса у нас есть, и мы знаем, где вас найти.

Делани вперил взгляд в Вулфа, и его тон тут же изменился.

– Что касается вас, Вулф, то с вами дело обстоит несколько иначе. Вы и Гудвин – лицензированные частные сыщики, и ваши досье не внушают мне доверия. Не знаю, что заставляет нью-йоркские власти терпеть ваши выходки, но здесь, в провинции, служат люди попроще, и нам ваши штучки не нравятся. Даже претят. – Он опустил подбородок и посмотрел на Вулфа исподлобья, при этом глаза превратились в узенькие щелочки. – Давайте проверим, правильно ли я вас понял. По вашим словам, когда начал выступать Веттер, вы сунули руку в карман, чтобы проверить, на месте ли листок, на котором вы набросали свою речь, не нашли его, подумали, что забыли его в машине, а потом, уже войдя в палатку, сообразили, что машина заперта, а ключ у Гудвина, поэтому вы его вызвали в палатку и вместе с ним спустились к машине. Там Гудвин вспомнил, что листок с вашими заметками остался в вашем кабинете дома, и тогда вы вернулись на помост и сели на прежнее место. И еще: выходя из палатки к машине, вы обратили внимание, что тесемка, на которую Гудвин завязал полог, висит развязанная. Так?

Вулф откашлялся:

– Мистер Делани, думаю, что дискутировать с вами по поводу доверия к нашим досье бесполезно, так же как и пытаться оспаривать ваше утверждение насчет наших выходок или штучек. – Его плечи поднялись на одну восьмую дюйма, потом опустились. – Что же касается моих показаний, то изложили вы все верно, хотя и совершенно неприемлемым тоном. Оскорбительным.

– Я просто задал вам вопрос.

– А я ответил.

– Да. – Делани перевел взгляд на меня. – Вы, Гудвин, как и следовало ожидать, утверждаете то же самое. Если вы хотели сговориться, то времени у вас было более чем достаточно – суматоха после крика мисс Корби длилась достаточно долго. Правда, вы показали, что, после того как Вулф вернулся на место, вы вдруг вспомнили, что он все-таки прихватил с собой тот листок и даже заглядывал в него во время поездки в машине. Вы подумали, что Вулф мог оставить бумажку в машине, решили проверить и находились возле машины, когда услышали крик мисс Корби. Я правильно говорю?

Поскольку, обидевшись на Бакстера, я решил, что не стану им помогать, я ответил просто:

– Проверьте сами.

Делани вновь обратился к Вулфу:

– Если вы считаете мои вопросы оскорбительными, Вулф, я скажу вам следующее: мне трудно поверить в искренность ваших слов. Ни за что не поверю, чтобы такой болтун нуждался в бумажке для подобного выступления! Да и все остальное в ваших показаниях шито белыми нитками. Вы подумали, что забыли бумажку в машине. Гудвин решил, что вы оставили ее дома, а потом вдруг вспомнил, что вы вытаскивали ее по дороге. Есть и еще факты. Вы с Гудвином последними заходили в палатку перед тем, как мисс Корби обнаружила труп. Вы это сами признаете. Все другие уверяют, что не видели, завязана тесемка или нет. Вы с Гудвином утверждаете, что она была развязана, но иначе и быть не могло, поскольку вы входили с задней стороны. – Делани наклонил голову. – Вы признаете, что в течение прошлого года не раз общались с Филипом Холтом. Вы также признались, что по отношению к вам Холт вел себя несносно – это ваше слово «несносно», – настаивая на том, чтобы ваш повар вступил в профсоюз. То, что я прочитал в вашем досье, позволяет мне утверждать, что человек, который ведет себя по отношению к вам «несносно», должен поостеречься. Если бы не оставалась возможность, что в палатку прокрался какой-то незнакомец, а я допускаю такую возможность, я бы задержал вас здесь до тех пор, пока судья не выдаст ордер на ваш арест как важных свидетелей по делу об убийстве. Пока же я ограничусь более мягкими санкциями. – Он кинул взгляд на наручные часы. – Сейчас без пяти восемь. Недалеко отсюда на улице есть ресторан. Я пошлю с вами своего человека. Вы должны быть здесь в половине десятого. Я хочу еще раз самым тщательным образом проверить ваши показания. Остальные, – его взгляд скользнул по присутствующим, – могут быть свободны, но не забывайте: вы не должны покидать пределы штата Нью-Йорк.

– Мы с мистером Гудвином отправляемся домой, – заявил Вулф, вставая. – И сегодня вечером не вернемся.

Глаза Делани хищно сузились.

– Раз так, то вы вообще отсюда не выйдете. Можете заказать себе сэндвичи.

– Мы арестованы?

Окружной прокурор открыл было рот, закрыл его, потом раскрыл снова:

– Нет.

– Значит, мы уезжаем, – отрезал Вулф. – Я понимаю ваше недовольство, сэр, как-никак вам испортили праздник, и я прекрасно знаю, что вы меня недолюбливаете – меня или то, что, как вам кажется, вы знаете обо мне. Но я не собираюсь жертвовать своими привычками ради вашего удобства. Задержать меня вы можете только в том случае, если предъявите обвинение. Но в чем? Мы с мистером Гудвином рассказали вам все, что нам известно. Ваши намеки, что я способен убить человека или сподвигнуть на убийство мистера Гудвина лишь потому, что человек этот вел себя несносно, смехотворны. Вы сами допускаете, что убийцей может оказаться любой из десятитысячной толпы. У вас нет никаких оснований подозревать, что я или мистер Гудвин утаиваем от вас какие-то сведения, которые могли бы помочь следствию. Если вдруг раздобудете хотя бы один факт, подтверждающий ваши подозрения, то вы знаете, где нас найти. Пойдем, Арчи.

Вулф повернулся и решительно направился к выходу. Я пошел следом. Мне трудно судить о том, как повел себя Делани после выходки Вулфа, потому что он оставался у меня за спиной, а оглядываться мне не хотелось по тактическим соображениям. Я знаю только то, что Бакстер сделал два шага и остановился, а другие полицейские, присутствовавшие там, даже не двинулись с места. Мы миновали холл, вход и прошли по дорожке к тротуару без единого выстрела. Наша машина стояла примерно в половине квартала от здания окружного суда. Вулф попросил меня найти телефонную будку и позвонить Фрицу, чтобы сообщить ему, когда мы приедем на обед, и я направился к центру города.

Поскольку вы сами представляете, что творится в праздник на нью-йоркских улицах, вас не должно удивить, что добрались мы домой, ополоснулись с дороги и сели обедать только в половине десятого. Фыркающее чудовище, именуемое автомобилем, не лучшее место в мире, где можно делиться с Вулфом дурными вестями, как, впрочем, и хорошими. Отравлять ему пищеварение за обедом мне тоже не хотелось, поэтому я дождался, пока Вулф не расправится с цыплятами с трюфелями, припущенными в бульоне, брокколи, фаршированным травами картофелем, салатом и с сыром. Лишь когда Фриц принес нам в кабинет кофе, я раскололся. Вулф уже потянулся к пульту дистанционного управления телевизором – он включал телевизор лишь для того, чтобы доставить себе маленькую радость, выключив его, – но тут я сказал:

– Попридержите коней. Я должен кое-что доложить. Я понимаю, вы сейчас довольны собой – нос вы им утерли здорово, – но у нас могут быть неприятности. Правда, у нас появилась зацепка. Убийца не проникал в палатку сзади. Убийца – один из четверки.

– Вот как, – безмятежно произнес Вулф. Он сытно пообедал, сидел в любимом кресле и был поэтому настроен очень миролюбиво. – Арчи, ты опять за свои штучки? Что за вздор ты несешь?

– Это не вздор, сэр. И я даже не пытаюсь доказать, что раз в жизни оказался хитрее вас. Когда вы спускались от палатки к машине, ваши мысли были настолько поглощены тем, как поскорее удрать оттуда, что вы, должно быть, не обратили внимания на женщину, сидевшую в припаркованном слева «плимуте». А я чуть позже вышел к ней и поговорил. Это настолько важно, что я перескажу разговор дословно.

Так я и сделал. Такие разговоры для меня – детские игрушки, ведь мне приходится порой дословно пересказывать беседы, в которых принимают участие трое, а то и четверо. Когда я закончил, Вулф ожег меня злобным взглядом.

– Проклятье! – прорычал он.

– Да, сэр. Я собирался вам сказать, когда мы придумывали причину для вылазки к машине, но нам помешали, а потом не было подходящего случая, к тому же миссис Бано уехала, да и этот бабуин Бакстер оскорбил меня в лучших чувствах. Но главная причина заключалась в вас. Уж больно вы рвались домой. Если бы они пронюхали, что убийцу следует искать среди нас шестерых или семерых, включая Флору, то нас бы задержали как важных свидетелей, а Четвертого июля вас бы никто под залог не выпустил. Мне к камерам не привыкать, но вы с вашими габаритами в камере не поместились бы. К тому же, подумалось мне, дома вы бы с большей охотой согласились обсудить вопрос о том, чтобы повысить мне жалованье. Я угадал?

– Замолчи. – Вулф зажмурился, но ненадолго. – Мы влипли. В любую минуту они могут отыскать эту женщину либо она сама заявит в полицию. Что она собой представляет? Ты пересказал ее слова, но я хочу знать, чего от нее ожидать.

– С ней все в порядке. Ей поверят. Меня, во всяком случае, она убедила. И вас убедит. С того места, где она сидела, вход в палатку был виден как на ладони, ближе, чем в десяти ярдах от нее.

– Если она не дремала.

– По ее словам – нет, и копы ей поверят. Она утверждает, что, кроме нас с вами, в палатку никто не заходил, и будет стоять на своем, что бы ни случилось.

– А вдруг она сама или кто-то другой, кого она выгораживает… Нет, это ерунда – она оставалась там и после того, как обнаружили труп. Да, мы влипли.

– Да, сэр. – Не увидев в глазах Вулфа благодарности, на которую рассчитывал, я продолжил: – Учитывая ситуацию, я предлагаю вам не беспокоиться обо мне. В утаивании важных сведений меня не обвинят, поскольку о разговоре с ней я не упомянул. Я всегда могу сказать, что не поверил ей и не хотел осложнять дело, впутывая в него дополнительные обстоятельства. Конечно, мне придется придумать оправдание тому, что я пристал к ней с расспросами, но это проще пареной репы. Я могу показать, что нашел труп после того, как вы начали свою речь, и, прежде чем сообщить в полицию, решил расспросить свидетельницу, но меня прервал вопль Флоры. Так что из-за меня не волнуйтесь. Я сделаю все, что вы скажете. Могу утром позвонить Делани – или позвоните ему сами – и во всем признаться, или можем сидеть и ждать у моря погоды. Как скажете.

– Пф! – фыркнул Вулф.

– Аминь, – сказал я.

Вулф шумно втянул в себя воздух и со свистом выпустил его наружу.

– Возможно, в данную минуту эта женщина уже дает показания полиции, – проворчал он. – Нет, я тебя не корю, напротив, ты молодец. Если бы ты рассказал им об этой женщине, мы бы провели ночь в тюрьме. – Он скорчил гримасу. – Ба! Так, по крайней мере, у нас руки развязаны. Который час?

Я посмотрел на наручные часы. Вулфу, чтобы взглянуть на настенные часы, пришлось бы повернуть голову почти на девяносто градусов, а на такой подвиг он не способен.

– Восемь минут двенадцатого.

– Ты можешь вызвать их сюда сейчас?

– Сомневаюсь. Всех пятерых?

– Да.

– Разве что на заре. Привести их к вам в спальню?

Вулф поскреб кончик носа.

– Ладно. Только обзвони их сейчас, кого найдешь. Договорись на одиннадцать утра. Скажи, что я готов разоблачить убийцу, но должен с ними посоветоваться.

– Что ж, на такую приманку они клюнут, – признал я и потянулся к телефону.

Глава 4

До двух минут двенадцатого, когда Вулф спустился в лифте из оранжереи и поздоровался с гостями, представители закона с Лонг-Айленда никак не проявились. Что вовсе не означало, что они не проявятся в три минуты двенадцатого. По сообщениям утренних газет, окружной прокурор Делани и начальник уголовной полиции Бакстер пришли к выводу, что в палатку сзади мог проникнуть кто угодно, и расследование пока не сдвинулось с мертвой точки. Если Анна Бано читала газеты, а у меня не было оснований подозревать, что она их не читает, она могла уже тянуться к телефонной трубке, чтобы звонить в полицию.

Сам я уже успел назвониться – вчера вечером и сегодня утром, – приглашая к нам гостей, и не только. В телефонном справочнике Манхэттена я легко нашел адрес и телефон Александра Бано, но звонить ему домой не стал. Я также решил не звонить в ресторан «Цоллер» на Пятьдесят второй улице. Сам-то я обедал в «Цоллере» всего два раза, но зато знал одного приятеля, который наведывался туда чуть ли не ежедневно. Да, сказал он мне, есть в «Цоллере» метрдотель Алекс и фамилия у него Бано. Алекс был ему по душе, и приятель всерьез забеспокоился, не означает ли мой звонок, что Бано грозят какие-то неприятности. Я заверил, что никаких неприятностей не предвидится, просто хочу кое-что уточнить, и распрощался. Потом я сидел и пялился на клочок бумаги, на котором записал номер домашнего телефона Алекса Бано. У меня рука так и чесалась набрать этот номер. Но что сказать? Нет.

Замечу также, что примерно в половине одиннадцатого я вынул из ящика своего стола «марли» 38-го калибра, проверил, заряжен ли он, и сунул в карман. Я сообщаю вам это не для того, чтобы подготовить к кровавой бойне, а чтобы показать, насколько я поверил в показания миссис Бано. Как-никак, когда ждешь в гости убийцу, нервы которого натянуты до предела, нужно быть готовым ко всему.

Х. Л. Гриффин, поставщик, и Поль Раго, шеф-повар по соусам, прибыли по отдельности, а Джеймс Корби и Флора привели Дика Веттера. Я намеревался усадить Флору в красное кожаное кресло, но Раго, шестифутовый усач с потешным акцентом, опередил меня, так что Флоре пришлось довольствоваться одним из желтых кресел, рядком выстроенных перед столом Вулфа. Веттер сел слева от девушки, а ее отец – справа. Коротышка Гриффин, который произнес лучшую на пикнике речь, занял крайнее кресло возле моего стола. Когда Вулф спустился из оранжереи, вошел в кабинет, поздоровался и двинулся к своему столу, Веттер начал говорить, не дав Вулфу устроиться в своем кресле:

– Надеюсь, мистер Вулф, вы не слишком задержите нас. Я спросил мистера Гудвина, нельзя ли собраться пораньше, но он ответил, что нет. Нам с мисс Корби нужно сегодня уйти на ланч пораньше, потому что в половине второго меня ждет обсуждение сценария.

Я приподнял бровь. Надо же, какая честь! Я вел машину, держа правую руку в каком-то дюйме от плеча девушки, которую сам Дик Веттер удостоил приглашения на ланч.

Вулф, перестав ерзать в кресле, произнес:

– Я не стану вас задерживать дольше, чем потребуется, сэр. Так вы с мисс Корби друзья?

– А это имеет отношение к делу?

– Возможно, что нет. Но в данную минуту меня интересует все, связанное с каждым из вас. Я отдаю себе отчет в том, что вам неприятно слышать подобное высказывание из моих уст сразу после празднования годовщины столь славного события в жизни этой свободной страны, но долг есть долг. Один из вас – злодей. Один из вас убил Филипа Холта.

Замысел Вулфа заключался, вероятно, в том, чтобы увидеть, кто из них упадет в обморок или вскочит и ударится в бега. Но никто даже глазом не моргнул. Все сидели как истуканы и пялились на Вулфа.

– Один из нас? – наконец спросил Гриффин.

Вулф кивнул:

– Я решил, что лучше сразу взять быка за рога, чем толочь воду в ступе. Я подумал…

– Вот потеха! – прервал его Корби. – Вы, конечно, шутите. Только от вашей шутки после того, что вы вчера говорили окружному прокурору, дурно пахнет.

– Это вовсе не шутка, мистер Корби. Мне, право, жаль. Вчера мне казалось, что все обстоит именно так, как я думал, но я заблуждался. Нашелся свидетель, надежный и солидный, который готов присягнуть, что во время выступлений и до тех пор, пока не обнаружили тело, никто в палатку сзади не заходил. Я также знаю, что ни я, ни мистер Гудвин Филипа Холта не убивали. Следовательно, убийца один из вас. Так что нам придется поговорить.

– Вы сказали – свидетель? – Из уст Раго это прозвучало как «швидетель».

– Кто он? – потребовал Корби. – Откуда он взялся?

– Это женщина, и живет она в Нью-Йорке. Мистер Гудвин, который беседовал с ней, полностью убежден в ее искренности и благонадежности, а мистеру Гудвину трудно угодить. Вероятность того, что ее показания можно опровергнуть, ничтожна. Вот все, что я…

– Не понимаю, – развел руками Веттер. – Если у них есть такой свидетель, почему нас до сих пор не арестовали?

– Потому что она еще не обращалась в полицию. Там про нее ничего не знают. Пока. В любую минуту ее могут найти или она сама обратится в полицию. Если так случится, то уже совсем скоро и вы, и я будем отвечать на вопросы полицейских. Если вы откажетесь от беседы со мной или меня не удовлетворят ваши ответы, я буду вынужден сам сообщить мистеру Делани о существовании свидетельницы. Скажу откровенно: я предпочел бы до этого не доводить. Услышав ее показания, мистер Делани уже не будет с нами таким любезным и внимательным, как вчера. Я хочу задать вам несколько вопросов.

– Кто она? – снова потребовал Корби. – Где ее найти?

– Ничего не выйдет, – покачал головой Вулф. – Я не собираюсь раскрывать вам ни ее имени, ни адреса. Я вижу, что вы мне не верите, мистер Корби, и вы, мистер Гриффин. Но подумайте сами, с какой стати я вздумал бы вызывать вас сюда и ставить перед столь неприятным фактом, как не для того, чтобы найти истину? Как и вы, я предпочел бы оставить все как есть, примирившись с версией полиции о неизвестном злоумышленнике, который проник в палатку сзади, но, увы, теперь это невозможно. Да, вы вправе подозревать и меня с мистером Гудвином, и мы готовы ответить на ваши вопросы. Главное, что один из нас – убийца, так что в наших общих интересах следует постараться, чтобы беседа получилась продуктивной.

Гости переглянулись. Правда, совсем не так, как пять минут назад. Теперь в их взглядах читались сомнение, подозрительность и настороженность, да и выражения лиц стали далеко не дружелюбными.

– Не понимаю, на что вы рассчитываете, – возразил Гриффин. – Все мы держались вместе, и все знаем, что случилось. И мы уже слышали, что каждый из нас говорил.

– Дело в том, что мы исходили из той версии, которая исключала нашу причастность к преступлению. Теперь все изменилось. У одного из нас есть пятно в биографии, в котором и кроется разгадка совершенного вчера злодеяния. Я предлагаю начать с того, что каждый из нас расскажет о себе сам. Начнем с меня. Родился я в Черногории, где и прошло мое детство. В шестнадцать я решил, что пора посмотреть мир, и за четырнадцать лет объехал почти всю Европу, пожил в Азии и немного в Африке, испробовав себя на самых разных поприщах. В Америку я приехал в тысяча девятьсот тридцатом году и, будучи не без гроша в кармане, приобрел этот дом и стал частным сыщиком. Я получил американское гражданство. О Филипе Холте я впервые услышал два года назад, когда на него пожаловался Фриц Бреннер, мой дворецкий и повар. Единственная моя причина питать к нему неприязнь – отнюдь не достаточная, чтобы испытывать желание убить его, – была устранена, когда он согласился не приставать более к мистеру Бреннеру, если я дам согласие выступить с речью на вашем чертовом пикнике. Мистер Гудвин?

Я повернулся лицом к публике:

– Родился в Огайо. Окончил среднюю школу, наилучших успехов добился в геометрии и регби, отучился с почетом, но без отличия. Выдержал две недели в колледже, решил, что зря трачу время, приехал в Нью-Йорк, устроился охранником, вступил в перестрелку, ухлопал двоих, уволился, был представлен Ниро Вулфу, который поручил мне разовое задание, справился с ним и принял приглашение мистера Вулфа поступить к нему на постоянную работу. И до сих пор работаю у него. Лично меня домогательства Холта по отношению к Фрицу Бреннеру больше забавляли, чем обижали. Больше с мистером Холтом меня ничто не связывало.

– Вы можете позже расспросить нас, – предложил Вулф. – Теперь ваш черед, мисс Корби.

– Что ж… – Флора запнулась, посмотрела на отца, который согласно кивнул, перевела взгляд на Вулфа и продолжила: – У меня довольно короткая биография. Родилась в Нью-Йорке и никогда из него не уезжала. Мне двадцать лет. Филипа Холта я не убивала. У меня и причин-то никаких не было. – Она пожала плечами. – Что еще?

– Прошу прощения, – вмешался Гриффин. – Если то, что сказал Вулф, – правда и очевидец на самом деле существует, то полиция раскопает все. Например, о вас с Филом.

– Что вы имеете в виду? – нахохлилась Флора.

– Точно не знаю. Просто я слышал кое-какие сплетни, но и полиция наверняка до них докопается.

– К чертям все сплетни! – взорвался Дик Веттер, и елея в его голосе как не бывало.

– Сплетни от меня не зависят, – ответила Флора, бросив взгляд на Вулфа. – Ни для кого не секрет, что Фил Холт был… словом, он любил женщин. А я женщина, и мне Фил никогда не нравился. Если можно воспользоваться вашим словом, то ко мне он тоже приставал. Он был очень назойливым.

– Он домогался вас? – уточнил Вулф.

– Наверное. Но между нами никогда ничего не было. Хотя порой он бывал несносным.

– Но причин убивать его у вас, по вашим словам, не было?

– Господи, нет, конечно! Девушка не убивает мужчину лишь за то, что он не верит ей, когда она говорит «нет».

– «Нет» в ответ на что? Предложение выйти замуж?

– Послушайте, – вмешался отец Флоры, – вы взяли ложный след. Все знают, как Фил Холт относился к женщинам. Он никогда не предлагал ни одной из них выйти за него замуж. И не предложил бы! Моя дочь достаточно умна и разумна, чтобы постоять за себя, но она никогда не всадила бы спящему нож в спину. – Он повернулся к Гриффину. – Премного благодарен, Гарри.

Коротышка и ухом не повел.

– Все равно бы это выплыло наружу, Джим, – сказал он. – Я решил, что лучше мы покончим с этим сразу.

Вулф в упор посмотрел на Корби:

– Разумеется, у меня возникает вопрос: как далеко способен зайти отец, чтобы избавить дочь от слишком назойливого ухажера?

– Ерунда! – фыркнул Корби. – Моя дочь способна сама постоять за себя. Если вам нужна причина, из-за которой я мог бы убить Фила Холта, вы должны быть поизобретательнее.

– Я постараюсь, мистер Корби. Вы президент вашего профсоюза, мистер Холт также занимал в нем ответственный пост, а сейчас первые полосы газет пестрят заголовками о финансовых аферах, которыми занимались многие профсоюзы. Нет ли у вас или не было ли у мистера Холта причин опасаться расследования?

– Нет. Пусть расследуют все, что хотят.

– Вас не вызывали к прокурору?

– Нет.

– А мистера Холта?

– Нет.

– А других руководителей вашего профсоюза?

– Нет. – Одутловатая физиономия и лысина на голове Корби порозовели. – Вы опять идете по ложному следу.

– Но, по крайней мере, по-другому. Вы должны понимать, сэр, что в том случае, если мистер Делани возьмется за нас всерьез, дела профсоюза работников американских ресторанов заинтересуют его в первую очередь. Убить Филипа Холта мог каждый из нас: орудие убийства было под рукой. Остается только найти мотив. Если ваш профсоюз замешан хоть в малейших махинациях, которые могут выплыть наружу, я бы советовал вам рассказать об этом сейчас, чтобы мы обсудили, могут ли они иметь отношение к тому, что нас волнует.

– Нет, нет и нет. – Корби уже побагровел. – Если кто и пытается бросить тень на ПРАР, то все это только досужие сплетни. Газеты подняли такую шумиху, что под подозрение попали все профсоюзы. У нас все чисто, комар носа не подточит.

– А что за сплетни вы имели в виду?

– Любые. Я мошенник. Среди руководства одно жулье. Мы разворовали кассу взаимопомощи. Продались крупным заправилам. Крадем карандаши и скрепки.

– А вы не могли бы уточнить? Какие сплетни ставили вас в самое неловкое положение?

Корби вдруг словно отключился. Он вытащил из кармана сложенный вчетверо носовой платок, развернул его, промокнул лицо и лысину, затем аккуратно сложил платок и убрал в карман. И лишь тогда снова посмотрел на Вулфа.

– Если хотите знать точнее, то это даже не сплетня, – произнес он. – Это наше внутреннее дело, но о нем наверняка станет известно, и не вижу причины не поделиться с вами. Кое-кому из нашего профсоюза предъявлено официальное обвинение в получении взяток от посредников. Фила Холта тоже вовлекли в эту историю, хотя он тут ни при чем – во взятках замешаны не его люди. Но он был зол как черт.

– Не предъявляли ли обвинений вам?

– Нет. Мне полностью доверяют.

– Вы сказали «посредники». Относятся ли к ним и поставщики?

– Конечно. Многие поставщики – посредники.

– Не упоминалось ли в этой связи имя Х. Л. Гриффина?

– Я не уполномочен раскрывать никаких имен. Пока все эти сведения рассматриваются как строго конфиденциальные.

– Премного благодарен, Джим. – Тон Х. Л. Гриффина столь же походил на благодарный, как Северный полюс – на Южный. – Теперь мы квиты?

– Прошу прощения. – Дик Веттер вскочил с кресла. – Уже почти двенадцать, а нам с мисс Корби пора идти. Мы должны успеть поесть, чтобы я не опоздал на обсуждение сценария. Да и вообще, мне кажется, что вы тут занимаетесь ерундой. Пойдем, Флора.

Девушка чуть поколебалась, но потом встала. Веттер двинулся было к двери, но, услышав из уст Вулфа свое имя, остановился и обернулся.

– Что?

– Прошу меня извинить, – сказал Вулф, – мне следовало помнить, что вы спешите. Не могли бы вы чуть задержаться – минут, скажем, на пять?

Любимец публики снисходительно усмехнулся:

– Чего ради? С моей биографией вы можете ознакомиться сами. Скажем, в «Телегиде», в журнале «Часы» и так далее. Повторяю: все это полная ерунда. Если один из нас и в самом деле убийца, то могу лишь пожелать вам успеха, но эта болтовня никуда вас не приведет. Ничего, что я вам так говорю?

– Бога ради, мистер Веттер. Но если в ходе расследования выяснится, что вы солгали или умолчали о каком-либо важном факте, это уже будет любопытно. Кстати, в публикациях, которые вы столь любезно упомянули, говорится о ваших взаимоотношениях с мисс Корби?

– Чушь собачья!

Я пожалел, что никто из двадцати миллионов поклонников не слышит своего кумира.

Вулф потряс головой:

– Меня вы, конечно, можете презирать, мистер Веттер, но с полицией ваш номер не пройдет. Я уже спрашивал вас, друзья ли вы с мисс Корби. Вы спросили, имеет ли это отношение к делу, и я ответил, что, возможно, нет. Теперь, когда вскрылось, что Фил Холт приставал к ней, я повторяю свой вопрос. Дружите ли вы с мисс Корби?

– Конечно дружим. Я веду ее на ланч.

– Вы увлечены ею?

Улыбка Веттера чуть потускнела, но он по-прежнему улыбался.

– Вопрос довольно щекотливый, – сказал он. – Что ж, отвечу. Я видный человек и должен следить за тем, что говорю. Если я отвечу «да», то завтра эту новость подхватят все газеты и я получу десять тысяч гневных телеграмм и миллион писем. Если я скажу «нет», я не увлечен мисс Корби, когда она стоит здесь рядом со мной, это будет невежливо по отношению к ней. Поэтому я просто не отвечу. Пойдем, Флора.

– Еще один вопрос. Насколько я понял, ваш отец работает в одном из нью-йоркских ресторанов. Известно ли вам, не замешан ли он в той истории с взятками, о которой поведал нам мистер Корби?

– Дьявольщина! У вас уже совсем крыша поехала! – Веттер резко повернулся и зашагал к двери, увлекая за собой и Флору.

Я проследовал за ними в прихожую, выпустил наружу, закрыл за ними входную дверь и навесил цепочку. Когда я вернулся в кабинет, Вулф говорил:

– …И я уверяю вас, мистер Раго, что мы все с вами союзники, кроме одного. Ни вы, ни я не заинтересованы, чтобы в это дело вмешалась полиция.

Шеф-повар по соусам выпрямился в кресле, и мне показалось, что концы его усов тоже вздернулись кверху.

– Фтучки! – фыркнул он.

– Нет, сэр, – сказал Вулф. – Я порой и впрямь не прочь прибегнуть к «штучкам», если от них есть толк, но в данном случае речь идет просто об обсуждении прискорбного положения, в котором мы очутились. Так вы не хотите рассказать нам о своих отношениях с Филипом Холтом?

– Вы меня пораваете, – заявил Раго. – Я, конечно, знаю, что на жизнь вы зарабатываете тем, что разгадываете преступления, все это знают, но для меня вы прежде всего крупный кулинар. Соус «Весна», устричный пирог, артишоки «дригант» – это подлинные шедевры кулинарного искусства. Сам Пьер Мондор рекомендовал вас. Поэтому меня и поравает, что в опфестве такого маэстро нужно говорить о каком-то убийстве.

– Я тоже не испытываю от этого радости, мистер Раго. И я признателен Пьеру Мондору за высокую оценку. И все-таки насчет Филипа Холта…

– Конечно, раз вы настаиваете. Но что я могу сказать? Ничего.

– Разве вы не были с ним знакомы?

Раго растопырил руки и поднял брови:

– Нет, мы встречались. Как и со многими другими. Насколько я его знал? Трудно сказать. Насколько, например, я знаю вас?

– Меня вы впервые увидели две недели назад. Мистера Холта вы наверняка встречали и прежде. Он занимал ответственный пост в вашем профсоюзе, в котором вы тоже играете не последнюю роль.

– Я никогда не занимался делами профсоюза.

– Но вчера вы выступали.

– Да, верно, – кивнул Раго и улыбнулся. – Но это потому, что я играю не последнюю роль на кухне, а не в профсоюзе. В приготовлении соусов мне и впрямь равных нет – скаву без ловной скромности. Поэтому меня и пригласили выступить. – Он повернул голову. – Не правда ли, мистер Корби?

– Это так, – подтвердил президент ПРАР. – Мы решили, что следует предоставить слово знаменитым кулинарам, и остановили выбор на Раго. Насколько мне известно, на профсоюзных собраниях он никогда не присутствовал. Хотя нам бы этого очень хотелось.

– Мое место на кухне, – провозгласил Раго. – Я худовник. Делами пусть занимаются другие.

– А имя мистера Раго не упоминалось в связи с этим делом о взятках? – спросил Вулф, глядя на Корби.

– Нет. Я уже говорил, что не уполномочен отвечать на такой вопрос, но в данном случае отвечу: нет.

– Но вы не сказали «нет», когда я спросил вас про мистера Гриффина. – Вулф повернулся к поставщику. – Вы не хотите что-нибудь добавить, сэр?

Я по-прежнему так и не решил, что было у Гриффина не в порядке с левым глазом. Следов повреждения вроде бы нет, но двигался глаз как-то странно. Впрочем, с того места, где я сидел, глаз вообще казался нормальным.

– А как вы сами думаете? – сварливо спросил Гриффин, выдвинув вперед костлявый подбородок.

– Это не имеет значения. Я просто поинтересовался, не желаете ли вы что-нибудь добавить в связи со сказанным.

– Нет, не желаю. Мне никто никаких обвинений не предъявлял. И вообще, я хотел бы только одного – потолковать с этой дамочкой.

– Нет, – потряс головой Вулф. – Пока обойдемся без свидетеля. Или вы до сих пор сомневаетесь?

– Я всегда сомневаюсь. – Голос Гриффина скорее подошел бы человеку, в котором поместились бы два Гриффина. – Я хочу своими глазами посмотреть на эту свидетельницу и расспросить ее. Я согласен: выдумывать ее вам вроде бы ни к чему, но на слово я вам тоже не поверю, пока не поговорю с ней сам. А уж тогда посмотрим – может, я вам и отвечу.

– Хорошо. И все-таки какие у вас были отношения с Филипом Холтом? Насколько долго и как близко вы его знали?

– Идите вы к черту со своей болтовней! – Гриффин вскочил во весь рост, то есть очень невысоко. – Если у меня и была причина убивать его, неужели я бы вам сказал? – Он оперся ладонями о стол Вулфа. – Предъявите вы нам эту свидетельницу? Нет? – Он круто развернулся. – С меня хватит! А вам не надоело, Джим? Раго?

Похоже, угощение Вулфа пришлось гостям не по вкусу. Вулф мог бы попросить Корби и Раго задержаться, чтобы попотчевать их еще порцией болтовни, но, судя по всему, Вулф и сам решил, что это ни к чему. Они, правда, задавали ему вопросы: что Вулф собирается делать дальше, что предпримет свидетельница, почему они не могут с ней встретиться, почему Вулф ей поверил, собирается ли он встретиться с ней и расспросить попристрастнее? Но, разумеется, ничего путного не выведали. Словом, расставались все отнюдь не по-братски. Выпроводив компанию, я вернулся в кабинет и остановился перед столом Вулфа. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

– Ланч через двадцать минут, – весело произнес я.

– Гррр!

– Вы правы, сэр. Указания есть?

– Пф! Нам понадобилась бы целая армия, а у меня ее нет. Сесть каждому на хвост, проследить все возможные связи с человеком, которого один из них убил… – Вулф разнял руки и опустил кулаки на стол. – Я не могу даже сузить рамки поиска, поскольку желание или необходимость убить Холта могли возникнуть не неделю, и не месяц, и даже не год назад, а вчера в палатке убийце просто подвернулся удобный случай. И любой из них – Раго, Корби, Гриффин или Веттер – мог этим случаем воспользоваться. Жертва была беспомощна, а оружие лежало под рукой. Был и удобный предлог, чтобы зайти в палатку. Убийце оставалось только развязать полог, и круг подозреваемых сразу расширялся до бесконечности. – Вулф хрюкнул. – Нет. Проклятье! На поиски мотива у нас времени не хватит. Причина может уходить в далекие времена. Нужно придумать что-то более эффективное.

– Пожалуйста. Я к вашим услугам.

– Боюсь, что и ты мне не поможешь. Вот дьявольщина! Свяжись с Солом, Фредом и Орри. Пусть держатся на подхвате. Я еще сам не знаю для чего, но они мне понадобятся. И оставь меня одного.

Я сел к своему столу и подтянул к себе телефон.

Глава 5

За все время, проведенное у Вулфа, я могу припомнить лишь пять случаев, когда он сокращал продолжительность своего дневного (с четырех до шести часов) свидания с орхидеями. В тот день это случилось в пятый раз.

Если Вулфу и удалось что-то придумать, мне он об этом не сказал. Сведения, которыми я располагал, ограничивались указанием связаться с Солом, Фредом и Орри, нашими палочками-выручалочками в тех случаях, когда требовалась подмога. Вернувшись за письменный стол после ланча, Вулф порылся в бумагах, посчитал количество пивных пробок, скопившихся за неделю в ящике, позвонил Фрицу, чтобы тот принес пива, но пить не стал, взял очередную книгу, «Падение» Альбера Камю, три-четыре раза откладывал ее в сторону, а потом брал снова. В промежутках Вулф смахивал со стола соринки кончиком пальца. Когда я включил радио, чтобы прослушать четырехчасовые новости, Вулф дождался конца сводки и лишь потом протопал к лифту, чтобы подняться в оранжерею.

Позже, почти час спустя, я поймал себя на том, что сам смахиваю со стола соринки, обозвал себя словом, которое не хочу повторять, и отправился на кухню выпить стакан молока.

Когда в четверть шестого кто-то позвонил в дверь, я сломя голову ринулся в прихожую, по дороге спохватился, что это неприлично, и уже неторопливо подошел к двери. Выглянув в одностороннее стекло, я увидел на крыльце долговязого худого типа в давно не глаженном коричневом костюме и коричневой же шляпе. Я отпер дверь и приоткрыл ее, насколько позволяла цепочка. Внешность, конечно, для сыщика малоподходящая, подумал я, но кто знает, возможно, у окружного прокурора Делани и у начальника уголовной полиции Бакстера в последнее время начались кадровые сложности.

– Да, сэр? – спросил я через щель.

– Я бы хотел видеть мистера Ниро Вулфа. Меня зовут Бано. Александр Бано.

– Хорошо, сэр. – Я снял цепочку и широко распахнул дверь, приглашая его войти. – Вашу шляпу, сэр? – Он отдал мне шляпу, и я положил ее на полку. – Сюда, пожалуйста. – Я провел его в кабинет, усадил в красное кожаное кресло и только тогда пояснил: – Мистер Вулф сейчас занят. Я скажу ему, что вы пришли.

Я вышел в прихожую, поспешил на кухню, тщательно закрывая за собой двери, позвонил по домашнему телефону в оранжерею, и уже через три секунды – обычно на это требовалось секунд пятнадцать-двадцать – в мое ухо ворвался рык:

– Да?

– Гость. Метрдотель Александр Бано.

Молчание, потом:

– Впусти его.

– Уже впустил. У вас есть предложения, чем его развлекать до шести часов?

– Нет. – Вновь молчание, уже более продолжительное. – Я сейчас спущусь.

Как я уже говорил, за всю мою карьеру такое случилось с ним в пятый раз. Я вернулся в кабинет, спросил гостя, не желает ли он что-нибудь выпить, услышал в ответ «нет», а пару минут спустя послышался скрежет спускающегося лифта, затем в прихожей раздались гулкие шаги, и в кабинет вошел Ниро Вулф. Обойдя вокруг красное кожаное кресло, он протянул гостю руку:

– Мистер Бано? Я Ниро Вулф. Рад вас видеть, сэр.

Я чуть не упал. Вулф терпеть не может здороваться за руку и крайне редко удостаивает кого-либо подобной чести. Устроившись в кресле, он посмотрел на Бано с таким умильным видом, словно готов был завилять хвостом.

– Слушаю вас, сэр.

– Боюсь, мне придется огорчить вас, – вздохнул Бано. – А мне бы не хотелось вас огорчать. Скажите, этот джентльмен, – кивок в мою сторону, – Арчи Гудвин?

– Да, сэр, это он.

– Значит, я огорчу и его, но ничего поделать не могу. Я имею в виду трагическое происшествие во время вчерашнего праздничного пикника. Судя по сообщениям газет, полиция исходит из версии, что убийца проник в палатку сзади и скрылся тем же путем. Час назад я звонил на Лонг-Айленд, чтобы поинтересоваться, нет ли новостей, и мне ответили, что все остается по-прежнему. – Бано прокашлялся; у меня руки чесались схватить его за тощую шею и хорошенько стиснуть. – В тех же газетах сказано, что вас с мистером Гудвином тоже вызывали на допрос, и это вынуждает меня сделать вывод, что мистер Гудвин не поставил вас в известность о беседе с моей супругой, которая сидела в машине позади палатки. Я находился среди зрителей и слушал вашу речь, которая была прервана криком из палатки. Когда началось столпотворение, я с трудом пробился сквозь толпу к нашему «плимуту», сел в него и уехал. Я не люблю шум и суматоху. Только дома жена сказала мне о разговоре с мистером Гудвином. Она предпочитает не отвлекать меня, когда я за рулем. Она сказала, что мистер Гудвин подошел к ней и обратился в открытое окно. Он спросил…

– Прошу прощения, – перебил Вулф, – ваше обвинение, что мистер Гудвин не поставил меня в известность об этой беседе, беспочвенно. Он мне все рассказал.

– Что? – вскинулся Бано. – Рассказал?

– Да, сэр. Если позволите…

– Значит, вам известно, что моя жена абсолютно твердо уверена, что за время речей никто не заходил в палатку сзади? Никто, кроме вас и мистера Гудвина? Ведь она именно это ему сказала!

– Да, я знаю. Но если вы…

– И вы не сообщили в полицию?

– Нет еще. Я бы хотел…

– Тогда у нее нет выбора. – Бано встал. – Это еще хуже, чем я ожидал. Она должна немедленно сообщить в полицию. Какой ужас! Человек вашего положения, да еще и другие… Ужасно, но долг есть долг. Закон прежде всего. – Он повернулся и зашагал к двери.

Я вскочил со стула. Мне ничего не стоило сграбастать его и скрутить в бараний рог, но меня остановило выражение на лице Вулфа. На его лице отчетливо отразилось облегчение. Он даже выглядел довольным. Я стоял и таращился на него, забыв закрыть рот, пока не хлопнула входная дверь. Я вышел в прихожую, убедился, что Бано ушел и не забыл свою шляпу, запер дверь и вернулся в кабинет.

– Никак, у нас радость? – осклабился я. – Не желаете поделиться?

Вулф с шумом втянул в себя воздух и выдохнул.

– Возможно, ты прав, – изрек он. – В жизни я еще столько не унижался. Выпрыгивал из шкуры при каждом телефонном звонке. А ты заметил, как быстро я снял трубку, когда ты позвонил в оранжерею? Боялся, черт подери, боялся даже дойти до термального помещения, чтобы полюбоваться на Renanthera imschootiana! Теперь мы, по крайней мере, знаем, на чем стоим.

– Угу. И где скоро очутимся. Будь я на вашем месте, то задержал бы его хотя бы для того, чтобы сказать…

– Замолчи!

Я повиновался. Порой я и сам понимаю по его тону, что лучше оставить Вулфа в покое; а самым безошибочным признаком этого я считаю такое его состояние, когда он откидывается на спинку кресла, плотно зажмуривает глаза и начинает поочередно втягивать и вытягивать губы. Вперед-назад, вперед-назад… Это означает, что его мозг уже перескочил через звуковой барьер. Однажды, во время особенно трудного случая, Вулф просидел так целый час, беспрерывно шевеля губами. Я смирно сидел за столом, решив, что нужно держаться ближе к телефону.

На этот раз Вулфу хватило восьми минут. Возможно, он боялся, что часа у него нет. Вулф раскрыл глаза и выпрямился:

– Арчи, он сказал тебе, где находится его жена?

– Нет, он мне вообще ничего не сказал. Должно быть, приберегал для вас. Насколько я знаю, она могла сидеть за углом в аптеке, ожидая его сигнала, чтобы позвонить в полицию.

Вулф хмыкнул:

– Тогда нужно срочно убираться отсюда. Я хочу выяснить, кто из них убил Холта, прежде чем нас арестуют. Мотив и улики могут подождать. Сейчас главное – изобличить убийцу и передать его в лапы Делани. Где Сол?

– Дома, ждет инструкций. А Фред и Орри…

– Нам хватит одного Сола. Позвони ему. Скажи, что мы выезжаем к нему. А где может проходить та встреча, на которую поехал мистер Веттер?

– Полагаю, на студии.

– Вызови его. Если мисс Корби там, то и ее тоже. И пригласи всех остальных. Ты должен найти их раньше, чем до них доберется мистер Делани. Они должны незамедлительно собраться у Сола. Как можно скорее. Скажи, что они смогут лично задать вопросы свидетельнице и что дело отчаянной срочности. Если кто-нибудь заупрямится, я сам поговорю…

Я уже снял трубку и набирал первый номер.

Глава 6

С той минуты, как все собрались и Вулф взялся за дело, он потратил всего четверть часа, чтобы изобличить убийцу. Мне – при удаче – на это понадобилось бы пятнадцать дней. Если вы любите шарады, то, пожалуйста, откиньтесь на спинку кресла и начинайте поочередно втягивать и вытягивать губы. Посмотрим, сколько времени потребуется вам на разгадку. Кстати, все по-честному, ведь вы знаете ровно столько, сколько знали к тому времени Вулф и я. Причем задачу я вам упрощаю: не пытайтесь назвать убийцу или раскопать разоблачительную улику – вопрос в том, как использовать имеющиеся у вас сведения, чтобы указать на него пальцем? Вулф сделал именно это, а от вас я большего не требую.

Сол Пензер, который не вышел ростом, но по части ума даст сто очков вперед любому, живет один на верхнем этаже – гостиная, спальня, кухонька и ванная – перестроенного дома на Тридцать восьмой улице между Лексингтон-авеню и Третьей авеню. В семь часов вечера в июле его просторная гостиная была освещена ярким светом сразу четырех ламп – двух торшеров и двух настольных, поскольку жалюзи были опущены. Окна имелись только в одной стене гостиной, вторую занимали стеллажи с книгами, а на двух других были развешаны картины и полки, заставленные всякой всячиной – от коллекции минералов до моржовых клыков. В углу стоял рояль.

– Я вас долго не задержу, – произнес Вулф и обвел глазами собравшихся.

Вулф сидел возле торшера в самом большом кресле, которое имелось у Сола, – по размерам оно ему почти подходило. Я примостился слева на табурете, а Сол расположился справа у рояля. Гости сидели напротив нас в креслах, расставленных по дуге. Конечно, куда разумнее и предпочтительнее было бы посадить убийцу поближе ко мне или к Солу, но в ту минуту ни один из нас, включая Вулфа, назвать убийцу еще не мог.

– А где ваш свидетель? – сварливо спросил Гриффин. – Гудвин обещал, что она будет здесь.

– Я знаю, – кивнул Вулф. – Мистер Гудвин порой бывает небрежен в выражениях. Свидетель здесь присутствует. – Он ткнул большим пальцем в сторону рояля. – Вот он. Мистер Сол Пензер, который не только чрезвычайно честный и надежный…

– Вы же сказали, что свидетель – женщина!

– Да, другой свидетель и в самом деле женщина. Будут, без сомнения, и еще свидетели, когда один из вас предстанет перед судом. Срочность, о которой говорил вам мистер Гудвин, связана с тем, что сейчас скажет мистер Пензер. Но прежде я хотел бы кое-что объяснить.

– Дайте ему сказать, а потом объясните, – вмешался Дик Веттер. – Вас-то мы уже наслушались.

– Я буду краток, – невозмутимо произнес Ниро Вулф, – речь идет о тесемке, с помощью которой подвязывается полог с задней стороны палатки. Насколько вам известно, мистер Гудвин завязал ее на узел перед тем, как мы с ним вышли из палатки, чтобы слушать выступления. Позднее, когда я зашел в палатку, тесемка была уже развязана. Кем? Снаружи никто ее развязать не мог, поскольку у нас есть свидетельница, которая утверждает, что никто…

Джеймс Корби прервал его:

– Вот ее-то мы и хотим видеть. Гудвин обещал, что она будет здесь.

– Увидите, мистер Корби, в свое время. Пожалуйста, дайте мне закончить. Следовательно, тесемку развязал один из тех, кто входил со стороны платформы. Один из вас четверых, джентльмены. Почему? Скорее всего, чтобы замести следы, создав иллюзию, что убийца проник снаружи, с тыльной стороны. Поэтому я пришел к выводу, что необходимо выяснить, кто именно развязал эту тесемку. И я прибег к услугам мистера Пензера. – Вулф слегка повернул голову. – Сол, пожалуйста.

Сол держал на коленях кожаный черный футляр.

– Вы хотите подробности, мистер Вулф? Как я раздобыл их?

– Думаю, не сейчас. Попозже, если им станет интересно. Сейчас нам важнее, что у вас есть, а не как вы это раздобыли.

– Да, сэр. – Сол раскрыл футляр и извлек из него какие-то бумаги. – Лучше я не стану объяснять, как их раздобыл, поскольку у кого-нибудь могут быть неприятности из-за этого.

– Что значит «могут»? – не выдержал я. – У кого-нибудь должны быть неприятности, черт побери!

– Хорошо, Арчи. – Сол поочередно окинул взглядом гостей. – Я располагаю фотографиями отпечатков пальцев, которые удалось снять с той самой тесемки. Некоторые получились довольно расплывчатыми, но есть и четыре совершенно четких. Два из них принадлежат мистеру Гудвину, а происхождение двух других пока не выяснено.

Сол порылся в футляре и извлек из него несколько предметов, потом поднял голову и посмотрел на собравшихся:

– Задумка в том, чтобы взять у вас отпечатки пальцев и сравнить…

– Не так быстро, Сол. – Вулф снова обвел глазами аудиторию. – Теперь вы сами видите, в чем дело, и понимаете, почему вопрос нужно решить безотлагательно. Очевидно, что те из вас, кто не развязывал тесемку, не станут возражать против того, чтобы их отпечатки сравнили с теми, что есть на фотографиях. Если же кто-то станет возражать, мы, безусловно, сделаем определенные выводы. Конечно, есть вероятность, что ни один из ваших отпечатков не совпадет с теми, которые есть на фотографиях, и в этом случае нам придется идти иным путем. Мистер Пензер принес сюда все необходимое для того, чтобы взять у вас отпечатки пальцев, а он в этом деле понимает. Ни у кого нет возражений?

Гости переглянулись.

– А что, черт возьми?! – пожал плечами Веттер. – Мои отпечатки в досье и так есть. Валяйте.

– Мои тоже есть, – сказал Гриффин. – Я не против.

А вот Поль Раго внезапно взорвался:

– Опять вы за швои фтучки!

Все уставились на него.

– Нет, мистер Раго, – ответил Вулф, – это вовсе не штучки. Мистер Пензер предпочел бы не говорить, как ему удалось добыть фотографии, но он расскажет, если вы настаиваете. Заверяю вас…

– Я имел в виду не это. – Шеф-повар подобрал ноги под себя. – Я имел в виду ваши слова о том, что тесемку развязал именно убийца. Это совершенно необязательно. Более того, это наглое вранье! Когда я вошел в палатку и посмотрел на Фила, мне показалось, что ему дуфно, и я развязал тесемку, чтобы впустить свежий воздух. Поэтому, если вы возьмете у меня отпечатки пальцев и сравните их с фотографиями, что это докажет? Ничего! Ничегофеньки! Вот почему я заявляю, что все это ваши фтучки, а здесь, в свободной стране…

Я не пытался его напугать. Я не собирался даже к нему прикасаться. В кармане уютно покоился заряженный «марли», у Сола тоже был пистолет, так что, вздумай Раго что-нибудь затеять, мы бы его мигом успокоили. Но применять оружие в комнате, полной людей, дело непростое и опасное, поэтому я встал и шагнул в его сторону с той лишь целью, чтобы быть к нему поближе. Солу в ту же секунду пришла такая же мысль, и мы с ним встали одновременно. Это, видимо, было уже чересчур для натянутых нервов Раго. Он вскочил и бросился к двери.

Тут уж, конечно, нам пришлось применить силу. Я подоспел первый не потому, что Сол более медлителен, а потому, что был ближе к двери, и скрутил Раго, но этот чертов дурак затеял драку. Ему удалось больно лягнуть Сола, опрокинуть торшер и даже расквасить мне нос затылком. Когда же он вцепился зубами мне в руку, я решил, что с меня хватит, вынул револьвер и от души стукнул им Раго выше уха. Раго свалился на пол, как куль с мукой.

Обернувшись, я увидел, что Дик Веттер тоже заключил кое-кого в объятия, причем его жертва не лягалась и не кусалась. В трудную минуту люди обычно не могут скрыть своих чувств, даже такие видные особы, как телезвезды. Причем в газетах на следующий день об этом скандальном происшествии не было ни слова.

Глава 7

Я часто пытался представить, что думал Поль Раго во время состоявшегося два месяца спустя судебного процесса, на котором так и не упомянули злосчастные отпечатки пальцев. Ведь наверняка он осознал, что попался на «фтучку» Ниро Вулфа и что держи он тогда язык за зубами и позволь взять у себя отпечатки пальцев, так и теперь гулял бы на свободе.

Как-то раз я спросил Вулфа, как бы он поступил, если бы все обернулось таким образом.

– Но ведь не обернулось, – возразил он.

– А если бы? – не унимался я.

– Пф! – фыркнул Вулф. – Вероятность такого поворота событий была слишком ничтожна. Сомневаться в том, что тесемку развязал именно убийца, не приходилось. Внезапно столкнувшись с утверждением, что на тесемке могут остаться его отпечатки, он должен был как-то оправдаться. В частности, объяснить, каким образом они там оказались, причем объяснить добровольно, не дожидаясь разоблачения.

Но я не отставал:

– Согласен, «фтучка» удалась на славу, но все-таки – что, если?

– Все равно отвечу, что обсуждать столь крохотную вероятность бессмысленно. Что, если твоя мать подкинула бы тебя в трехмесячном возрасте в клетку с тигром? Что бы ты тогда делал?

Я ответил, что подумаю, а потом дам ему знать.

Что же касается повода для убийства, то можете попытаться сами угадать с трех раз, но даже близко не попадете. Ткнете пальцем в небо. Вся болтовня в кабинете Вулфа в тот памятный день не позволила бы пролить и капли света на подлинную причину смерти Филипа Холта – вот как сыщики зарабатывают свои язвы! Впрочем, я ошибаюсь. Флора Корби упомянула, что Филип Холт любил женщин, а это, безусловно, имеет отношение к делу. В числе женщин, которых он любил, оказалась и жена Поля Раго, привлекательная голубоглазая особа, по возрасту годившаяся ему в дочки. Так вот, Филип Холт слишком усердно приударял за ней, и, в отличие от Флоры Корби, ей его ухаживания пришлись по сердцу.

Полю Раго это почему-то не понравилось.

Убийство – не шутка

Глава 1

Когда во вторник в одиннадцать утра Флора Галлан пришла на встречу, которую назначил ей Ниро Вулф, я испытал глубокое разочарование. Внешний вид этой женщины просто удручал. Дело в том, что одна из моих обязанностей как доверенного помощника Ниро Вулфа заключается в сборе сведений о тех личностях, которые добиваются у Вулфа аудиенции. Вот почему, узнав, что Флора Галлан состоит в штате знаменитого заведения на Восточной Пятьдесят четвертой улице, в котором заправляет ее брат Алек, я припомнил восторженные эпитеты по поводу Алека Галлана, на которые не скупилась моя подруга Лили Роуэн, и перезвонил ей, чтобы выяснить кое-какие подробности.

Вот что рассказала Лили. Галлан входил в тройку мировых законодателей моды. Перед парижскими кутюрье он задирал нос, а над римскими и вовсе насмехался, причем все это сходило ему с рук. Он наотрез отказался закончить работу над тремя костюмами для герцогини Гарвиндской лишь потому, что она вовремя не прилетела из Лондона на примерку. И вовсе не захотел иметь дело со знаменитой кинозвездой из-за того, что ему не нравилось, как она виляет бедрами при ходьбе. Было известно также, что однажды он запросил всего восемьсот долларов за вечернее платье; правда, платье это изготовили по заказу его любимой клиентки, так что он отдал его практически задаром.

И так далее и тому подобное. Вот почему, открыв во вторник утром дверь, чтобы впустить его сестру Флору, я был столь удручен, увидев перед собой совершенно заурядную и унылую особу средних лет в темно-сером костюме – не только непримечательном, но и знававшем лучшие дни. Костюм давно не гладили, он явно жал ей в плечах и мешковато топорщился на талии. Я сопроводил ее через прихожую в кабинет, представил Вулфу, утешая себя мыслями о том, что если сын сапожника может бегать босиком, то почему бы сестре самого знаменитого модельера не позволить себе некоторую вольность в нарядах. И тем не менее в глубине души я был глубоко уязвлен.

Ее манера вести беседу впечатляла ничуть не больше, чем костюм, по крайней мере поначалу. Примостившись на краешке красного кожаного кресла напротив стола Вулфа, она обеими руками вцепилась в сумочку из серой кожи, которую держала на коленях, и извиняющимся голосом с едва уловимым иностранным акцентом забормотала, что ей крайне неловко беспокоить столь важную персону, как Ниро Вулф, и просить его уделить капельку его драгоценного времени ей с ее неприятностями. Малообещающее начало, подумал я. Похоже, она пытается выторговать для себя более сходную цену. По мере того как она продолжала, Вулф все больше хмурился и наконец не выдержал и оборвал ее, сказав, что потратит меньше своего драгоценного времени, если она сразу перейдет к сути дела и расскажет о своих неприятностях.

– Знаю, – кивнула Флора Галлан. – Просто хочу, чтобы вы поняли: я вовсе не ожидаю, что вы должны мне помочь. Я человек маленький, но вот мой брат… Вы знаете, кто он? Мой брат Алек?

– Да. Мистер Гудвин рассказывал мне. Прославленный модельер.

– Он не просто модельер. Он художник, причем гениальный художник. – Флора Галлан вовсе не убеждала, а излагала очевидные факты. – Неприятности возникли у него, почему я и пыталась принять все меры предосторожности. Именно поэтому я и обратилась к вам, а также… – она быстро посмотрела на меня, потом снова перевела взгляд на Вулфа, – а также к мистеру Арчи Гудвину, ведь вы не просто частные сыщики, но и настоящие джентльмены. Я знаю, что вам можно довериться. – Она замолчала, словно ожидая подтверждения.

И Вулф пришел к ней на выручку.

– Угу, – буркнул он.

– Значит, я могу на вас положиться?

– Да. Можете.

Она посмотрела на меня:

– А на вас, мистер Гудвин?

– Разумеется. Поскольку так сказал мистер Вулф. Я ведь служу у него.

Она чуть замялась, раздумывая над тем, устраивает ли ее такой ответ, потом, видимо решив, что устраивает, обратилась к Вулфу:

– Хорошо, тогда я расскажу. Прежде всего, я должна сказать вам, что во Франции, где мы родились и выросли с братом, наша фамилия была не Галлан. Какой она была на самом деле – не имеет значения. Я приехала в Соединенные Штаты в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, когда мне было двадцать пять, а Алек эмигрировал только после войны, уже в сорок пятом. Он еще во Франции сменил фамилию, так что сюда приехал как Галлан. И семь лет спустя он стал ведущим американским дизайнером, а затем… Может быть, вы помните, какой успех имела его осенняя коллекция в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году?

Вулф проворчал, что не помнит.

Флора Галлан, оторвав правую руку от сумочки, сделала пренебрежительный жест.

– Конечно, о чем я говорю, ведь вы не женаты, да и возлюбленной при вашем отношении к женщинам у вас, разумеется, нет. Так вот, благодаря этой коллекции, все поняли, что мой брат – замечательный модельер и настоящий творец. Его тут же начали засыпать выгодными предложениями, деньги потекли рекой, и он открыл собственное ателье моды на Пятьдесят четвертой улице. Четыре года назад я оставила свою работу – я служила гувернанткой – и перешла к брату, чтобы помогать ему. Я также взяла его фамилию. Начиная с пятьдесят третьего года дела брата резко пошли в гору, один триумф следовал за другим. Не скажу, что в этом есть и моя заслуга, но кое в чем я ему, конечно, помогла. Громкий успех он заслужил только благодаря своему таланту, но славу его делят и все те, кто ему помогают, и я в том числе. Но вот теперь, к сожалению, случилась беда. – Ее руки опять вцепились в сумочку. – Беда нагрянула в лице женщины, – сказала Флора Галлан. – Женщины по имени Бьянка Фосс.

Вулф поморщился. Флора Галлан заметила его гримасу и отрицательно покачала головой:

– Нет, это не affaire d’amour[4], можете мне поверить. Пусть мой брат никогда не был женат, он отнюдь не чурается женщин, хотя и сердцеедом его не назовешь. Он понимает толк в женщинах и умеет находить правильный тон в общении с ними. Поскольку вам можно доверять, я вам скажу: у него есть amie intime[5]. Молодая женщина, которая занимает ответственный пост в его фирме. Поэтому невозможно, чтобы Бьянка Фосс привлекала его как женщина. Она впервые появилась у нас чуть больше года назад. Брат предупредил о ее приходе, значит, он познакомился с ней раньше. Он сам нарисовал эскизы костюма и платья для Бьянки, которые сшили у нас в ателье, но счет ей никто не посылал. Брат выделил ей кабинет в офисе на третьем этаже, и она стала приходить каждый день, а потом начались неприятности. Брат никогда не говорил никому из нас, что у нее есть право распоряжаться, а она почти сразу стала распоряжаться и командовать – с его молчаливого согласия. Иногда она приказывает сама, а иногда действует через моего брата. Сует нос во все наши дела. Заставила Алека уволить одну закройщицу, хорошую работницу, которая верой и правдой служила ему долгие годы. Бьянке установили персональный телефон. Ни у кого из нас таких привилегий нет. Месяца два назад наши портнихи уговорили меня попытаться выяснить у брата, что это за особа, и я пристала к нему с расспросами, но он отказался отвечать. Он оставался глух ко всем моим доводам и мольбам.

– Похоже, – произнес Вулф, – что она владеет его делом. Может быть, она выкупила ателье?

– Нет, это не так, – помотала головой Флора Галлан. – Это совершенно исключено. Она не входит в число лиц, которые финансировали нашу фирму в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, а с тех пор дело постоянно приносит крупные прибыли, да и к тому же контрольный пакет принадлежит Алеку. Но вот теперь она собирается пустить его по миру, а Алек по непонятным причинам позволяет ей это. Она требует, чтобы брат вложил деньги в компанию по производству фирменной косметики «Алек Галлан» с регулярными отчислениями от прибыли. Мы все против этого безумного проекта, в том числе и мой брат, но мы убеждены, что он уступит, и тогда всем нам конец. – Флора Галлан еще крепче вцепилась в сумочку, так что костяшки ее пальцев побелели. – Мистер Вулф, – порывисто заговорила она, – я хочу, чтобы вы с ней разделались.

– Погрозив ей пальцем? – ворчливо спросил Вулф.

– Нет, но вы найдете способ. Я уверена, вы что-нибудь придумаете. Я также уверена, что у нее есть какая-то власть над моим братом, но только не знаю какая. Я даже не знаю ее подлинного имени. Говорит она с акцентом, но не с французским. Не могу распознать, с каким именно. Я не знаю также, когда она приехала в Америку. Не исключено, что она проживает здесь нелегально. Возможно, она познакомилась с моим братом еще во Франции, во время войны. Это вы сами выясните. Если у нее есть власть над моим братом, то я хочу, чтобы вы установили причину. Ведь, если она шантажирует его, это же противозаконно, не правда ли? Может быть, тогда с ней удастся покончить?

– Может быть. Но это может обернуться и против вашего брата.

– Только в том случае, если вы его предадите! – Она тут же поперхнулась и поспешно добавила: – Я не то хотела сказать. Я имею в виду, что полностью вам доверяю, как я уже говорила, а вы можете пресечь ее деятельность. Это все, чего я от вас хочу. Не могли бы вы это сделать?

– Не исключено, – произнес Вулф без особого рвения. – Боюсь, мадам, что кусок может оказаться вам не по зубам. Операция, которую вы предлагаете, продолжительная, трудоемкая и чрезвычайно дорогостоящая. Возможно, для ее выполнения потребуется провести часть расследования за границей. Помимо моего гонорара, который составит круглую сумму, издержки будут огромными, а за исход я не поручусь. Вы в состоянии позволить себе такую роскошь?

– Сама я не богата, мистер Вулф. У меня имеются лишь скромные сбережения. А вот мой брат – в том случае, если вы нас от нее избавите, поможете ему от нее отделаться, – он по-настоящему généreux – прошу прощения – он по-настоящему щедрый человек. Он не станет скупердяйничать.

– Но ведь не он нанимает меня, а ваше предложение о том, что эта женщина на него давит, может оказаться безосновательным. – Вулф потряс головой. – Нет. В данном случае риск не оправдан. Если ваш брат сам обратится ко мне с этой просьбой – другое дело. Вы можете привести его ко мне? Или направить?

– Нет, не могу! – Она всплеснула руками. – Вы должны понять, что это совершенно невозможно! Я же говорила вам, что, когда спросила его про Бьянку Фосс, он ничего мне не ответил. Он даже разозлился. Он всегда был со мной вежлив, но тогда буквально пришел в ярость. Уверяю вас, мистер Вулф, она настоящая злодейка. Вы же такой sagace – извините меня, – вы же такой проницательный, что сразу ее раскусите, с первого взгляда, с полуслова.

– Возможно. – В голосе Вулфа прозвучало нетерпение. – Но даже в таком случае пользы от того, что я распознаю в ней злодейку, не будет ни на грош. Нет, мадам.

– Но вы же сами поймете, что я права. – Она открыла сумочку, обеими руками порылась в ней, что-то извлекла, потом встала, шагнула к столу Вулфа и положила это что-то прямо перед ним.

– Здесь, – сказала она, – сто долларов. Для вас это ничто, но вы можете рассматривать их как свидетельство моих серьезных намерений. Я не могу попросить, чтобы она пришла сюда к вам – она расхохочется мне в лицо, – а вот вы могли бы. Вы могли бы сказать ей, что вас по секрету попросили переговорить с ней по очень важному делу, и пригласили бы ее приехать к вам. Только не говорите, в чем суть дела. Она придет – побоится не прийти, – и это само по себе докажет, что она что-то скрывает. Ей есть что скрывать. Потом, когда она придет, вы сможете расспрашивать ее о чем угодно. Тут уж мои советы вам ни к чему. Вы очень проницательный человек.

– Всем есть что скрывать, – проворчал Вулф.

– Да, – согласилась Флора Галлан, – но не такое, из-за чего можно испугаться встречи с Ниро Вулфом. Вы только пригласите ее и поговорите с ней, а потом мы посмотрим. Может быть, этого окажется вполне достаточно. Посмотрим.

Не могу сказать, что сотня долларов помятыми двадцатками ни капельки не повлияла на решение Ниро Вулфа. Пусть после уплаты налога на доходы эта сумма похудеет на шестнадцать долларов, все равно остатка хватит на то, чтобы оплатить четырехдневный запас пива. Кроме того, его наверняка обуяло любопытство: придет Бьянка Фосс или нет? Нельзя было сбросить со счетов и то, что в случае успеха он мог сорвать приличный гонорар. Но лично я уверен, что исход дела решила тонкая лесть. Флора Галлан дважды назвала его проницательным, поэтому, хотя вида он и не показывал, внутри наверняка пыжился от гордости. Словом, он сдался и ворчливо спросил:

– Где она?

– В ателье моего брата. Она всегда там.

– Дайте мистеру Гудвину номер телефона.

– Я сейчас узнаю. Возможно, она внизу. – Флора Галлан протянула руку к аппарату на столе Вулфа, но я предложил ей воспользоваться моим и встал со стула, освобождая место. Она подошла, села, сняла трубку и набрала номер.

Несколько секунд спустя она заговорила:

– Дорис? Флора. Мисс Фосс у вас?… Нет. Я думала, вдруг она спустилась… Нет, ничего, я позвоню ей туда.

Флора Галлан нажала на рычажок, сказала:

– Она у себя наверху в кабинете. – Потом набрала другой номер. Когда на другом конце ответили, она заговорила совершенно иным голосом, едва шевеля губами и гнусавя: – Мисс Бьянка Фосс? Не кладите трубку, пожалуйста. С вами хочет поговорить мистер Ниро Вулф… Мистер Ниро Вулф, частный сыщик.

Она бросила взгляд на Вулфа, и он снял трубку. Я решил тоже проявить любопытство и протянул руку к своей телефонной трубке. Флора Галлан передала ее мне и встала. Когда я занял свое место и поднес трубку к уху, Вулф заговорил:

– Ниро Вулф у телефона. Это мисс Бьянка Фосс?

– Да. – Больше похоже на «нда». – Что вам нужно?

Слово «вам» она произносила как «уам».

– Если вы не знаете, кто я такой, то я объясню…

– Я знаю, кто вы такой. Что вам нужно?

– Я хочу пригласить вас приехать ко мне. Меня попросили обсудить с вами одно дело и…

– Кто вас просил?

– Я не вправе вам ответить. Я бы хотел…

– Что за дело?

– Позвольте мне закончить. Дело строго конфиденциальное, довольно щекотливое и касается лично вас. Это все, что я могу сказать по телефону. Я уверен, что вы…

Его оборвало злобное фырканье, вслед за которым в мое ухо ворвался срывающийся голос:

– Я прекрасно знаю, кто вы такой! Дерьмо вы собачье из вонючей клоаки, ясно? Чванливое ничтожество и разбухший ком сала, вот вы кто! И вы еще смеете… Аоооуы!

Так примерно можно передать то, что я услышал. То ли вскрик, то ли стон, то ли просто какое-то непонятное восклицание. И тут же послышались другие звуки: что-то упало, разбилось, потом послышался слабый шелест – и наступила тишина. Я посмотрел на Вулфа, а он уставился на меня.

– Алло, алло, алло! – завопил я в свою трубку. – Алло! Алло!

Я положил трубку. Вулф последовал моему примеру.

– Что случилось? – спросила Флора Галлан. – Она бросила трубку?

Мы ее не замечали. Вулф смотрел на меня:

– Арчи, ты слышал?

– Да, сэр. Я бы предположил, что ее ударили и, падая, она зацепила телефонный аппарат, который стукнулся об пол. Об остальных звуках судить не стану, разве что рискну заключить, что в конце либо она сама, либо кто-то другой положил трубку на рычажки и связь прервалась. Я не могу… Оставьте, мисс Галлан! Успокойтесь.

Она обеими руками вцепилась в мою руку и возбужденно затараторила:

– Что там? Что случилось?

Я взял ее за плечо и довольно крепко сжал.

– Сделайте глубокий вдох и отпустите меня, – назидательно произнес я. – Вы слышали, что я сказал мистеру Вулфу. Судя по всему, на нее что-то обвалилось, а потом это что-то повесило трубку.

– Но этого не может быть! Это же невозможно!

– Тем не менее именно так я воспринял это на слух. Какой там номер телефона? Я имею в виду тот, что внизу.

Флора Галлан таращилась на меня, хлопая ресницами. Я посмотрел на Вулфа, он кивнул, и я, высвободив руку из ее цепких пальцев, сел на свой стул, раскрыл телефонный справочник Манхэттена, нашел букву «Г», отыскал нужный номер, ПЛ-2-0330, набрал его.

Вежливый женский голос ответил:

– «Алек Галлан инкорпорейтед».

– Говорит один из друзей мисс Фосс, – сказал я. – Я только что разговаривал с ней по телефону, который стоит в ее кабинете, и мне показалось, что с ней что-то случилось. Вы не могли бы послать кого-нибудь наверх, чтобы проверить? Прямо сейчас. Я подожду у телефона.

– А кто говорит?

– Не важно. Поторопитесь, пожалуйста. Возможно, ей нужна помощь.

Я услышал, как она кого-то окликнула, а потом, судя по всему, трубку чем-то прикрыли. Я сидел и ждал. Вулф хмуро пялился на меня. Флора Галлан, устав стоять надо мной, прошагала к красному кожаному креслу и присела на самый краешек. Я бросил взгляд на ручные часы: 11:40. Разговор с Бьянкой Фосс оборвался, когда стрелки показывали 11:31. Ожидание затягивалось, но вот наконец в мое ухо ворвался мужской голос:

– Алло!

– Алло!

– Говорит Карл Дрю. Будьте любезны, представьтесь.

– Моя фамилия Уотсон. Джон Х. Уотсон. А с мисс Фосс все в порядке?

– Назовите, пожалуйста, свой адрес, мистер Уотсон.

– Зачем? Мисс Фосс знает, где я живу. Так с ней все в порядке?

– Я должен записать ваш адрес, мистер Уотсон. Я настаиваю. И вы сами должны это понять, потому что мисс Фосс мертва. Она подверглась нападению прямо у себя в кабинете. Судя по вашим словам, ее убили в то время, как она говорила с вами по телефону. Поэтому я не прошу, а настаиваю: продиктуйте свой адрес.

Я положил трубку – плавно, чтобы не показаться хамом, – и спросил у Флоры Галлан:

– Кто такой Карл Дрю?

– Управляющий делами. А что случилось?

Я обратился к Вулфу:

– Мои предположения почти подтвердились. Мисс Фосс убили. Прямо в кабинете. Карл Дрю сказал, что на нее напали, но не сказал как и кто.

Вулф свирепо посмотрел на меня, потом чуть повернул голову и с тем же свирепым выражением уставился на Флору Галлан. Она с трудом встала и, приняв вертикальное положение, запричитала:

– Нет! Нет! Нет, это невозможно!

– Я всего-навсего процитировал Карла Дрю, – напомнил я.

– Не может быть. Он сам так сказал?

– Четко и ясно.

– Но как… – Она не договорила, потом произнесла: – Но как же… – Снова замолчала, затем развернулась и решительно направилась к двери.

Вулф окликнул:

– Мисс Галлан, заберите свои деньги!

Флора Галлан, словно не услышав, вышла из кабинета. Вулф передвинул деньги мне. Я взял их и поспешил в прихожую. Флору Галлан я застиг уже у дверей. Когда я протянул ей деньги, она, будто не замечая меня, шагнула к двери, но я решительно преградил ей дорогу, выхватил у нее из рук сумочку, запихнул купюры внутрь и вернул сумочку Флоре Галлан, а затем услужливо распахнул перед ней дверь. Женщина, так и не раскрывая рта, с каменным лицом вышла. Я проводил ее взглядом, опасаясь, что она может оступиться на одной из семи ступенек крыльца, но она благополучно спустилась и пошла направо, в сторону Девятой авеню. Когда я вернулся в кабинет, Вулф сидел за столом с закрытыми глазами и пыхтел, как паровоз. Я протопал к своему столу и положил телефонный справочник на место.

– Она настолько огорошена от нежданно привалившего счастья, что может запросто попасть под машину, – заявил я. – Нужно было усадить ее в такси.

Вулф только хмыкнул.

– Кстати, – добавил я, – последние слова мисс Фосс я бы не назвал совершенно généreux. Скорее, их можно было бы отнести к разряду обидных.

Вулф хмыкнул еще раз.

– Кстати, – не унимался я, – несмотря на то, что по телефону я назвался Джоном Х. Уотсоном, к нам наверняка нагрянет сержант Стеббинс или инспектор Кремер, а то и оба. Когда они начнут проверять алиби, Флоре придется расколоться и признаться, где она была во время убийства. Тем более что мы слышали, как мисс Фосс убили. Более того, нас удостоят чести выступить на суде. Мы будем главными свидетелями.

Вулф открыл глаза.

– Сам знаю! – прорычал он. – Проклятье! Принеси мне все записи про Laelia gouldiana.

Еще ни одна орхидея в мире не обзывала гения чванливым ничтожеством и разбухшим комом сала. Я взял это себе на заметку, но вслух обсуждать не стал.

Глава 2

– Конечно, я вам признателен, – признался Кремер. – Почему же нет? Вы поступили вполне благоразумно. Сэкономили мне время и избавили от лишних хлопот. Значит, когда вы услышали удар, было полдвенадцатого?

Сидевший в красном кожаном кресле ровно в половине седьмого вечера инспектор Кремер, крупнотелый, мясистый, с широким и круглым лицом, до сих пор не утративший уже изрядно тронутую сединой шевелюру, мог бы и не язвить, и он сам прекрасно знал это, но пересилить себя не сумел. Это вырвалось у него само собой, по привычке, которая выработалась у него в ответ на бесчисленные насмешки и унижения, выпавшие на его долю в кабинете Вулфа за долгие годы общения с нами. А признать, что мы сэкономили ему время и избавили от лишних хлопот, Кремеру пришлось после того, как он ознакомился с отчетом, который, предвкушая визит полиции, я предусмотрительно напечатал в двух экземплярах, подписал сам и дал подписать Вулфу. В отчет я включил стенограмму беседы с Флорой Галлан и подробнейшее описание дальнейших событий. Сначала Кремер пробежал отчет глазами, а потом прочитал – медленно и внимательно.

– Строго говоря, самого звука удара мы не слышали, – возразил Вулф. Его необъятная туша уютно покоилась в просторнейшем кресле, изготовленном для него по специальному заказу. – Отчет напечатал мистер Гудвин, но я прочитал его, и в нем не сказано о том, что мы слышали звук удара.

Кремер отыскал на четвертой странице отчета нужное место и перечитал его.

– Хорошо. Вы слышали, как она застонала, потом что-то упало и послышался какой-то шелест. Но ведь удар-то был. Ее ударили по затылку большим куском мрамора – пресс-папье, – а потом задушили, затянув шарф на горле. Вы тут пишете, что это случилось в одиннадцать часов тридцать одну минуту.

– Да, но стон я услышал раньше, – поправил я. – После него раздавались другие звуки, потом связь оборвалась, и я несколько раз прокричал «алло», что было вполне естественно, но глупо. Лишь повесив трубку, я взглянул на часы. Вот тогда я и засек время. А стон раздался примерно минутой раньше. В одиннадцать тридцать. Если эта минута для вас настолько важна, конечно.

– Не настолько. Но самого удара ты не слышал?

– Нет.

Кремер нахмурился, вернулся к отчету, перечитал первую страницу и проглядел остальные. Потом задрал голову и посмотрел на Вулфа:

– Я знаю, какое значение вы придаете правильному употреблению слов. И какой вы мастер увиливать от прямого ответа. Тут подразумевается, что прежде вы не были знакомы с Флорой Галлан и не имели никаких дел ни с ней, ни с ее братом, ни с кем бы то ни было еще из их фирмы. Однако прямо так не изложено. Я хотел бы знать, так ли это на самом деле.

– Подразумевается все верно, – ответил Вулф. – Как и указано в отчете, я никогда не имел никаких дел ни с мисс Галлан, ни с ее братом, ни – насколько мне известно – с кем-либо из их коллег. То же самое верно и в отношении мистера Гудвина. Так, Арчи?

– Да, – подтвердил я.

– Хорошо. – Кремер сложил листки бумаги вчетверо и убрал в карман. – Значит, вы никогда прежде не слышали голос Бьянки Фосс и не сумели бы опознать его по телефону.

– Нет, конечно.

– Теперь, поскольку она мертва, вы тем более его не опознаете. Стало быть, вы не готовы присягнуть, что разговаривали именно с ней.

– Безусловно.

– Тогда возникает вопрос. Если с вами разговаривала и в самом деле Бьянка Фосс, то ее убили ровно в половине двенадцатого. В фирме Алека Галлана есть еще четыре человека, которые занимают ответственные посты и у которых были основания недолюбливать Бьянку Фосс. Они сами это признали. Кроме Флоры Галлан, это Анита Принс, закройщица и дизайнер, работающая с Галланом вот уже восемь лет; Эмми Торн, ответственная за связи и реализацию, работает в фирме четыре года; Карл Дрю, главный управляющий делами, работает пять лет. Никто из них в половине двенадцатого Бьянку Фосс не убивал. С четверти двенадцатого и вплоть до той минуты, когда позвонил мужчина, назвавшийся Джоном Х. Уотсоном, Карл Дрю находился внизу в главном зале, на глазах у четверых очевидцев, в том числе двоих клиентов. Анита Принс с одиннадцати часов не выходила из мастерской, расположенной на верхнем этаже. Кроме нее, там был сам Алек Галлан, две манекенщицы и около дюжины служащих. Эмми Торн в одиннадцать двадцать приехала на заранее назначенную деловую встречу в офисе на Сорок шестой улице, где оставалась в присутствии троих свидетелей до без четверти двенадцать. А Флора Галлан сидела здесь у вас. Все железно, комар носа не подточит.

– Очень ловко, – согласился Вулф.

– Угу, слишком даже ловко. Конечно, зуб на Бьянку Фосс точили и другие, но, судя по нашим сведениям, эта четверка стояла особняком. Вне конкуренции. И у них у всех…

– А почему четверка? Самого Алека Галлана вы разве не считаете?

– Хорошо, пусть тогда пятеро. Так вот, у них у всех алиби, в том числе и у Алека Галлана. Если ее впрямь убили в половине двенадцатого. Так что давайте исходить из того, что это не так. Предположим, что убили ее раньше – в одиннадцать, например. Предположим, что Флора Галлан вас надула и вы говорили вовсе не с мисс Фосс, а с другой женщиной, которая только имитировала ее голос, а потом разыграла всю эту сцену со вздохом и прочими шумами, чтобы сбить вас с толку и убедить в том, что вы и в самом деле слышали, как ее убили.

Вулф приподнял брови:

– А труп тем временем уже лежал на полу?

– Разумеется.

– Тогда вы не много выигрываете. А кто сыграл роль мисс Фосс? Ведь у остальных подозреваемых тоже есть алиби на одиннадцать тридцать.

– Да, я понимаю. Но всего в фирме работают девятнадцать женщин, и любая из них, которая не способна совершить убийство, вполне могла согласиться на то, чтобы помочь замести следы, после того как Бьянку Фосс убили. Так мне кажется.

Вулф скорчил гримасу:

– Очень уж хитроумно, мистер Кремер. Если предположить, что убийство совершила Флора Галлан, то преступление было спланировано с поразительной тщательностью. Вчера утром мисс Галлан позвонила нам, и мистер Гудвин назначил ей встречу на сегодня, на одиннадцать утра. Неужели она убила мисс Фосс, оставила кого-то караулить труп, помчалась сюда и надоумила меня позвонить по телефону мисс Фосс? Мне кажется, это притянуто за уши.

– А я и не говорил, что убийца – Флора Галлан, – возразил Кремер, не желая отступаться. – Это мог быть кто угодно из них. Он или она вовсе не обязаны были знать, что вы позвоните по ее номеру. Возможно, убийца сам хотел позвонить, чтобы засечь время, когда случилось убийство, в присутствии свидетелей. Ваш же звонок просто сыграл им на руку, и тот, кто сторожил тело, разыграл эту комедию. Я готов придумать дюжину версий того, как это могло случиться. Черт побери, я и сам прекрасно понимаю, что это кажется притянутым за уши! Но я вовсе не прошу, чтобы вы лезли из кожи вон и ломали над этим голову. Вы, должно быть, уже догадались, почему я завел этот разговор.

– Думаю, да, – кивнул Вулф. – Вы хотите, чтобы я… и мистер Гудвин еще раз обсудили то, что слышали собственными ушами. Вы хотите узнать, уверены ли мы в подлинности этих звуков. И если нет, то согласны ли вы допустить, что нас пытались одурачить.

– Да. Совершенно точно.

Вулф потер костяшкой пальца нос и зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на инспектора:

– Боюсь, бессилен вам помочь, мистер Кремер. Если нас хотели обвести вокруг пальца, то проделано все было мастерски. Слушая по телефону, я даже не заподозрил, что меня разыгрывают. Разумеется, как только я узнал, что эти звуки позволили точно засечь время убийства, то сразу подумал, что дело может быть нечисто, но по существу мне добавить нечего. Арчи?

– Мне тоже. – Я помотал головой, а потом сказал Кремеру: – Вы читали мои показания, а там ясно изложено: я предположил, что ее ударили, она упала и зацепила телефонный аппарат, который свалился на пол. Менять собственные показания я не стану. Перечитайте отчет внимательнее. Там сказано, что она как бы пыталась закричать, но крик перерос в стон. Словно она что-то увидела и хотела вскрикнуть, но в этот миг ее ударили, и из груди невольно вырвался стон. Звука удара мы бы в этом случае и не могли услышать. От удара мраморной глыбой по голове много шума не бывает. Теперь о вашем предположении, что убить ее могли на полчаса раньше. Я, или Джон Уотсон, перезвонил сразу же, а Карл Дрю беседовал со мной шесть-семь минут спустя, следовательно, он или кто-то другой видели тело не больше чем через пять минут после того, как мы услышали стон. Оно еще дергалось? Или хотя бы шевелилось?

– Нет. С такой удавкой на шее особенно не подергаешься.

– А что сказал патологоанатом?

– Он приехал в начале первого. Если бы вокруг раны запеклась кровь, он определил бы время убийства точнее, но крови совсем не было. Так что он нам не помог.

– А что известно о мизансцене? Кто-то должен был быстро выскочить из ее кабинета сразу после того, как мы услышали эти звуки. Если это был убийца, то ему или ей оставалось только положить трубку и затянуть вокруг шеи шарф, а на это много времени не требуется. Если же, как вы предположили, убийство свершилось раньше, то убийце оставалось только положить трубку. В любом случае неужели никто из окружающих ничего не заметил?

– Никто! Или они это скрывают. Насколько вам известно, Бьянка Фосс не пользовалась особой популярностью. К тому же у них там три отдельных входа и три лифта: в салоне, служебный и в главном вестибюле. Чтобы подняться в офис, необязательно заходить в вестибюль или проходить через салон.

– Да, замечательно. Значит, пока ровным счетом ничего не ясно.

– Ясно, как в тумане. – Кремер грузно поднялся и произнес, глядя на Вулфа: – Значит, вы даже не заподозрили, что вас разыгрывают?

– Да. И по существу мне добавить нечего.

– Прекрасно. Премного благодарен. – Кремер направился к двери, но, не дойдя до нее, обернулся. – Мне не нравятся хохмы об убийствах. Убийство – не шутка, но Бьянка Фосс расценила вас не вполне верно. Собачье дерьмо? Вонючая клоака? Нет, орхидеи не воняют.

И вышел вон.

Значит, в глубине души он все-таки не поверил, что она была уже мертва, когда мы услышали эти звуки по телефону.

Глава 3

На следующий день, в среду, завтракая и одновременно изучая свежий выпуск «Таймс», что давно вошло у меня в привычку, я прочитал материалы про убийство Бьянки Фосс. Кое-какие мелочи я не знал, но в целом ничего важного или полезного не обнаружил. В статье упоминалось, что звонил некий Джон Х. Уотсон, но никто не намекал, что под фамилией Уотсона укрывается Арчи Гудвин. Не упоминался и Ниро Вулф. Я, конечно, согласен, что и копы, и окружной прокурор имеют право приберегать кое-какие сведения для себя, но ведь и мне не вредно лишний раз увидеть свою фамилию в газетных столбцах. Словом, я не на шутку обиделся и решил позвонить Лону Коэну в «Газетт» и сделать ему царский подарок – выложить всю подноготную. Потом, сообразив, что сначала придется поставить в известность Вулфа, я решил дождаться одиннадцати часов, когда он спустится из оранжереи.

Кстати говоря, другая заметка в «Таймс» имела ко мне чуть большее отношение. Оказывается, Сара Йар покончила жизнь самоубийством, и ее тело найдено во вторник вечером в ее скромной квартирке в доме без лифта на Восточной Тринадцатой улице. Я никогда не писал восторженных писем ни одной актрисе, но пару лет назад, увидев игру Сары Йар в спектакле «Я хочу прокатиться», я как никогда был к этому близок. В первый раз я смотрел этот спектакль со спутницей, а потом еще три раза ходил один. А зачастил я на Бродвей из-за того, что мне показалось, будто я безумно влюблен в Сару Йар, и я надеялся таким образом избавиться от этой напасти. Однако, когда выяснилось, что и после трех посещений ничего не изменилось, я бросил это занятие. Решил, что проверю силу своего чувства год-два спустя, если представится случай, но случая больше не представлялось. Сара Йар внезапно прекратила играть в «Я хочу прокатиться» и вообще ушла из театра. Поговаривали, что она алкоголичка и что с ней все кончено.

Вот почему я перечитал заметку дважды. В ней прямо не говорилось о самоубийстве, поскольку записки Сара Йар не оставила, но на столе стояла почти пустая бутылка бурбона, а на полу возле дивана, на котором нашли мертвую актрису, обнаружили стакан с остатками цианистого калия. С фотографии на меня смотрела та самая женщина, в которую я был настолько влюблен. Я спросил Фрица, видел ли он хоть раз Сару Йар, а Фриц в ответ спросил, в каких фильмах она снималась. Я ответил, что в фильмах она вообще не снималась, поскольку была слишком хороша для кино.

Мне не пришлось ставить Вулфа в известность о предполагаемом звонке Лону Коэну, поскольку, когда в одиннадцать часов Вулф спустился на лифте из оранжереи, меня уже не было. Я как раз приканчивал вторую чашечку кофе, когда позвонили из офиса окружного прокурора и настоятельно попросили, чтобы я приехал. Я повиновался и провел два часа на Леонард-стрит в обществе помощника окружного прокурора по фамилии Брилл. Когда допрос подошел к концу, я знал немного больше, чем в начале, а вот Брилл остался при своих. Копия наших показаний лежала перед ним на столе, и Брилл интересовался, не могу ли я что-нибудь добавить. Следует воздать ему должное, он здорово позабавился. Выпаливал вопрос, а потом минут девять копался в наших показаниях, проверяя, не наврал ли я.

Возвращаясь около полудня домой, я рассчитывал застать Вулфа недовольным и брюзжащим. Он предпочитает, чтобы я был на месте, когда он спускается из оранжереи. Он не имел бы ничего против, если бы меня вызвали к окружному прокурору по делу, которое расследуем мы, но в данном случае меня вызвали вовсе не по нашим делам. У нас не было ни клиента, ни дела, да и никакой гонорар впереди не маячил. И тем не менее меня поджидал сюрприз. Вулф даже не пытался брюзжать. Он был занят! Перед ним на столе лежал раскрытый телефонный справочник. Значит, Вулф сам прошагал к моему столу, нагнулся, взял справочник и отнес к себе на стол. Неслыханно!

– Доброе утро, – поздоровался я и помотал головой в надежде, что мираж рассеется. – Что стряслось?

– Ничего. Мне понадобилось найти один номер.

– Могу я помочь?

– Да. Сейчас скажу.

Я уселся за свой стол. Вулф любит, чтобы его глаза находились на одном уровне с глазами собеседника, поскольку в противном случае ему пришлось бы запрокидывать голову назад, а это тяжело и утомительно.

– У окружного прокурора ничего нового для нас нет, – сказал я. – Отчет нужен?

– Нет. Отправляйся в ателье Алека Галлана на Пятьдесят четвертой улице и переговори с самим мистером Галланом, его сестрой, мисс Принс, мисс Торн и мистером Дрю. Если получится – с каждым отдельно. Скажешь каждому из них… Ты по-прежнему читаешь по утрам «Таймс»?

– Разумеется.

– Скажешь каждому из них, что я навожу справки о Саре Йар для клиента и буду признателен за любые сведения, которыми они располагают и готовы поделиться с нами. Я хотел бы также ознакомиться с любыми письмами, записками или другими бумагами, которые они от нее получили в течение, скажем, последнего месяца. Не приподнимай так бровь. Ты же знаешь, что меня это смущает.

– Никогда еще не видел вас смущенным, – хмыкнул я, но бровь чуть опустил. – А если меня спросят, кто ваш клиент, что сказать?

– Что ты не знаешь. Что ты только выполняешь распоряжения.

– А если я вас спрошу, кто наш клиент, что вы скажете?

– Скажу правду. У нас нет клиента. Точнее, я сам себя нанял. Я подозреваю, что меня провели, как мальчишку, и хочу в этом убедиться. Тебе придется поудить рыбу в мутной воде. Возможно, они все станут отрицать какую бы то ни было связь с Сарой Йар, и это будет правдой или нет. Тебе придется решать и делать выводы самому. Если кто-либо из них признается в знакомстве с Сарой Йар, ты должен попытаться выяснить, что их связывало, но не переусердствуй. Сначала нужно подготовить хорошую наживку. Твоя же задача – разведать, есть ли там рыба.

– Сейчас?

– Да. Чем скорее, тем лучше.

Я встал.

– Если их сейчас допрашивают полицейские и сыщики из команды окружного прокурора, а это почти наверняка так, то результата я добьюсь не скоро. Насколько это срочно? И хотите ли вы, чтобы я докладывал о своих успехах по телефону?

– Только в том случае, если другого выхода у тебя не окажется. Ты должен прощупать всех пятерых.

– Хорошо. К обеду меня не ждите, – сказал я и двинулся к двери.

Сидя в такси, я усиленно ломал голову. Я никак не мог взять в толк, с какой стати Вулфу вздумалось интересоваться тем, не был ли кто-то из подозреваемых знаком с Сарой Йар. Вы-то, конечно, догадались, но вы умнее – с вами мне не тягаться. Впрочем, эти мысли ютились в самой глубине моего мозга, а ломал я голову из-за телефонного справочника. Несомненно было одно: справочник имеет отношение к тому, что Вулфа провели, как мальчишку, именно это, как вы опять же догадались, не давало Вулфу покоя, а также к тому, что мы звонили Бьянке Фосс из кабинета, но для меня оставалось загадкой: чего все-таки Вулф рассчитывал добиться, заглянув в справочник? Когда пришло время расплачиваться с таксистом на углу Пятой авеню и Пятьдесят четвертой улицы, я не только не нашел ответа на этот вопрос, но и не набрал на мало-мальски приличную догадку.

Ни снаружи, ни внутри здание близ Мэдисон-авеню, в котором размещалась компания «Алек Галлан инкорпорейтед», не походило на дворец. Фасад в ширину протянулся едва ли футов на тридцать, пять из которых занимала дверь отдельного входа в располагавшийся сбоку холл. В витрине, задрапированной темно-зеленым полотном, красовался всего один экспонат: пара ярдов черной ткани из шелка, вискозы, нейлона, орлона или дакрона, небрежно наброшенной на деревянную подставку. Ничего достойного внимания я внизу не увидел. Во всяком случае, взгляд ни на чем не задержался. Огромный, устилавший весь пол ковер в точности такого же темно-зеленого цвета, как и витрина. Зеркала, ширмы, столы, пепельницы, около дюжины стульев, явно предназначенных для того, чтобы на них сидели, а не глазели на них, – вот и вся обстановка. Не успел я сделать и трех шагов по ковру, как стоявшая возле стола и беседовавшая с каким-то мужчиной женщина оторвалась от своего собеседника и подошла ко мне. Я представился и сказал, что хотел бы поговорить с мистером Галланом. Женщина не успела ответить, поскольку вместо нее ответил ее собеседник:

– Мистер Галлан занят. Что вам нужно?

Мне показалось, что тон он выбрал неверный, ведь я вполне мог оказаться богатым клиентом, который пришел для того, чтобы потратить восемьсот долларов на какое-нибудь вечернее платье. С другой стороны, великодушно решил я, невежу можно простить, так как в последние сутки ему наверняка пришлось несладко.

– Я не репортер, – вежливо пояснил я. – А также не полицейский и не адвокат. Я частный сыщик по имени Арчи Гудвин, а прислал меня другой частный сыщик по имени Ниро Вулф, который хочет, чтобы я задал мистеру Галлану парочку вполне невинных вопросов, не имеющих ни малейшего отношения к гибели Бьянки Фосс.

– Мистер Галлан занят.

Мне не приходилось слышать его голос живьем, но я узнал его. Именно с этим человеком я говорил по телефону. К тому же он даже внешне походил на главного управляющего делами: правильное холеное лицо, строгий, хорошо пошитый черный костюм и полосатый галстук с двумя длинными концами. Глаза, правда, чуть припухли, но это естественно – стражи порядка наверняка не дали ему как следует выспаться.

– Могу ли я узнать, не вы ли мистер Карл Дрю? – вежливо спросил я.

– Да, я.

– Тогда мне повезло. Я получил указание встретиться с пятью лицами – мистером Галланом, мисс Галлан, мисс Принс, мисс Торн и мистером Карлом Дрю. Давайте присядем?

Он сделал вид, что не услышал.

– Встретиться зачем?

Женщина отошла от нас, но осталась, правда, в пределах слышимости. Моя миссия секретов в себе не таила, поскольку мне предстояло переговорить с пятью разными людьми, и я сразу взял быка за рога.

– Для того чтобы раздобыть кое-какие сведения о женщине, которая умерла вчера, – пояснил я. – Только я имею в виду не Бьянку Фосс, а Сару Йар.

– А-а, – заморгал он. – Да. Ужасная трагедия. А что за сведения? Какие сведения?

– Точно не знаю, – извиняющимся тоном произнес я. – Знаю только, что кто-то нанял Ниро Вулфа для того, чтобы навести о ней справки, а он отрядил меня сюда с заданием выяснить у вас, получали ли вы от нее в последний месяц какие-нибудь письма или другие послания, и если да, то может ли он с ними ознакомиться.

– Письма или послания?

– Совершенно верно.

– Это, кажется, немного… А кто его нанял?

– Не знаю. – Я отчаянно старался, чтобы по моему лицу или голосу не было заметно, что я приметил рыбу. – Если вы получали письма или другие послания и хотите узнать, кто в них заинтересован, до того, как предъявите их, то мне кажется, что Ниро Вулф вам скажет. У него не будет выбора.

– У меня нет ни писем, ни каких-либо посланий.

Я не стал скрывать разочарования.

– Совсем нет? Я сказал, что его особенно интересует последний месяц, но в крайнем случае можно и раньше. За любой срок.

Дрю потряс головой:

– Я никогда не получал от нее никаких писем. И я вообще сомневаюсь, чтобы она присылала нам письма – я имею в виду нашу фирму – или какие-то послания. За исключением разве что телефонных. Она всегда общалась только по телефону. А в последний месяц, и даже гораздо больше – в последний год она вообще сюда… э-э-э… не звонила.

– Понимаю, – произнес я с сочувствием, которое, правда, предназначалось вовсе не ему. – Тем более что мистера Вулфа, безусловно, не интересуют письма про одежду. Я думаю, ему нужны письма личного характера и он надеялся, что вы знали ее достаточно близко, чтобы…

– Нет у меня ее писем. Я не отрицаю, что мы были знакомы. В течение двух лет она была нашей клиенткой – ценимой и уважаемой. Да, она была по-настоящему прелестная женщина. Но писем личного характера она никогда мне не писала.

Я боролся с искушением. Дрю явно разговорился, а удастся ли мне развязать языки остальным – большой вопрос. Однако Вулф особо подчеркнул, чтобы я не переусердствовал, а я осмеливаюсь ослушаться его распоряжений лишь в тех случаях, когда убежден, что осведомлен в данном деле лучше, чем сам Вулф. Сейчас же я не знал даже, с какой целью он лазил в телефонный справочник. Так что я не стал усердствовать. Я поблагодарил мистера Дрю и сказал, что был бы очень признателен, если бы он сумел узнать, когда освободится мистер Галлан. Он пообещал, что выяснит, направился в дальний конец холла и скрылся за большой ширмой. Вскоре я услышал его голос, но слишком приглушенный, чтобы можно было разобрать отдельные слова. Других голосов слышно не было, так что, будучи сыщиком, я определил, что Дрю говорит по телефону. Покончив с этой догадкой, я принялся вычислять, кем может быть женщина, которая сидела за столом и раскладывала бумаги, – Анитой Принс или Эмми Торн. В итоге я отмел оба предположения, причем ход моих мыслей и умозаключений был настолько искусен, тонок и сложен, что я избавлю вас от необходимости следить за ним.

Дрю вынырнул из-за ширмы и сообщил мне, что мистер Галлан беседует в своем кабинете с мисс Принс, но готов уделить мне пять минут. Что ж, похоже, клюнула еще одна рыбка. Ведь Дрю наверняка раскрыл Галлану цель моего визита, и тем не менее я удостоился целых пяти минут! Дрю подвел меня к лифту, нажал на кнопку, двери раздвинулись, и мы вошли. Когда Дрю нажал на кнопку второго этажа, я спохватился, что должен казаться озабоченным и преисполненным надежд, а не сиять от восторга и самодовольства.

Холл на втором этаже выглядел еще скромнее, чем на первом. Нет, не дворец, как я уже отмечал. Пройдя следом за Дрю шесть шагов, я переступил порог двери и очутился в настоящем раю. Все стены были сплошь увешаны фотографиями, портретами, вырезками и рисунками хорошеньких девушек – цветными и черно-белыми, – которых объединяло одно: полное отсутствие всякой одежды. Прежде мне не приходило в голову, что дизайнеру женского платья следует быть тонким знатоком женской анатомии, но теперь признаю, что подобная коллекция должна добавлять вдохновения. Более того, зрелище настолько ошеломляло, что лишь секунд пять спустя я огромным усилием воли заставил себя сфокусировать взгляд на сидевших за столом мужчине и женщине. Дрю уже успел провозгласить мое имя и отчалил.

Мужчина и женщина, хотя и были одеты, тоже смотрелись неплохо. Он мне кого-то напомнил, но лишь позже я вспомнил, кого именно – лорда Байрона с рисунка в книге, которая хранилась в библиотеке моего отца и произвела на меня в детстве глубокое впечатление. Те же вьющиеся темные волосы, зачесанные назад с широкого лба, те же нос и подбородок. Только галстук подкачал: вместо байроновского высоко повязанного галстука Галлан носил на шее завязанную на бантик ленточку со свисающими длинными концами.

Женщина была маленького роста, худощавая и подтянутая, с огромными глазищами и в прекрасно пошитом костюме. Глаза ее притягивали, как магнит. Поэтому, несмотря на присутствие лорда Алека Галлана, я поймал себя на том, что, приблизившись к столу, уставился в глаза Аниты Принс.

– В чем дело? – спросил Галлан. – Насчет Сары Йар?

– У меня всего пара вопросов, – жизнерадостно заявил я. Оказывается, у Галлана тоже были глаза, если присмотреться поближе. – Мне не понадобится даже пяти минут. Должно быть, мистер Дрю рассказал вам, в чем дело?

– Он сказал, что Ниро Вулф проводит расследование и прислал вас сюда. Что вас интересует? Как она умерла?

– Нет, не думаю, хотя не уверен. Дело в том, мистер Галлан, что в данном случае я всего лишь мальчик на побегушках. Мне поручено спросить, не получали ли вы каких-либо писем или посланий от Сары Йар в течение последнего месяца, и если да, то не можете ли вы показать их ему.

– О боже! – Галлан зажмурился, запрокинул назад голову и потряс ею – ну точь-в-точь лев, пытающий отогнать прочь назойливую муху. Он открыл глаза и посмотрел на Аниту Принс. – Это уже чересчур. Какая наглость! – Он перевел взгляд на меня и пояснил: – Вам, должно быть, известно, что только вчера здесь убили одну женщину. Безусловно, известно! – Он указал на дверь. – Вон там! – Его рука бессильно рухнула на стол, словно мертвая птичка. – И после этой трагедии я пережил еще смерть дорогого и старого друга. Мисс Йар была для меня больше, чем друг. По внешности и внутренней сущности она была совершенством, в ее движениях звучала музыка, и она могла бы стать непревзойденной манекенщицей. Божественной! Я восторгался ею неприкрыто, от всей души и от чистого сердца. Она никогда не присылала мне писем. – Галлан кивнул Аните Принс. – Пусть он уйдет, – устало пробормотал он.

Она прикоснулась пальцами к его руке:

– Вы выделили ему пять минут, Алек, а он пробыл здесь только две. – Ее голос звучал уверенно и непринужденно. Глазищи уставились на меня. – Значит, вам неизвестна цель расследования, которое проводит Ниро Вулф?

– Нет, мисс Принс, – вздохнул я. – Он говорит мне лишь то, что я, по его мнению, должен знать.

– И вам неизвестно, кто его нанял?

Значит, Дрю все-таки сказал им немного больше, подумал я, а вслух произнес:

– Да, и это тоже. Он сам скажет вам при условии, что у вас есть то, в чем он так заинтересован, – письма от Сары Йар.

– У меня нет никаких писем от нее. И никогда не было. У нас с мисс Йар были сугубо деловые отношения. – Она улыбнулась, но глаза оставались серьезными. – Хотя я много раз видела ее, мы с ней не сближались. Мистер Галлан лично снимал с нее мерки и сам присутствовал на примерках. Я только помогала. Кажется… – Она чуть замялась, потом нашлась. – Довольно странно, что Ниро Вулф затеял расследование так быстро после ее смерти. Или он начал его раньше?

– Не могу сказать. Мне он впервые сказал об этом сегодня утром. Около двенадцати.

– Вы вообще, похоже, слабо осведомлены, да?

– Да, я только выполняю распоряжения.

– Но вам, по крайней мере, известно, что мисс Йар покончила жизнь самоубийством?

Ответить я не успел. Галлан внезапно шлепнул ладонью по столу и прикрикнул на нее:

– Господи, ну неужели вы не можете сдержаться?! Отошлите его прочь!

– Извините, мистер Галлан, – вмешался я. – Думаю, мое время истекло. Если вы скажете, где найти вашу сестру и мисс Торн, это позво… – Я осекся на полуслове, поскольку его рука метнулась к пепельнице – крупной, явно металлической и с виду очень тяжелой.

Я успел даже сообразить, что, поскольку Галлан сам не курил, его жест сулил для меня серьезные неприятности. Однако Анита Принс успела опередить Галлана. Левой рукой она ловко перехватила его запястье, а правой проворно схватила пепельницу и переставила ее подальше. Проделано все было быстро и профессионально, с мастерством фокусника. В следующую секунду она заговорила, глядя на меня:

– Мисс Галлан уехала. Мисс Торн сейчас занята, но вы можете спросить мистера Дрю внизу, когда она освободится. А сейчас вам лучше уйти.

Что я и сделал. В более благоприятной обстановке я бы задержался еще минут на пять, чтобы полюбоваться на обнаженных красоток, но не тогда, когда мои мысли сосредоточены на том, как лучше уворачиваться от металлических пепельниц.

Когда я вышел и закрыл за собой дверь, правильным и по обстановке, и с точки зрения мисс Принс было бы спуститься на лифте и разыскать мистера Дрю, но частный сыщик должен уметь перехватывать инициативу. Потому-то, услышав женский голос, который раздавался из маячившей впереди открытой двери, я прошел мимо лифта и заглянул в помещение. Кое-что мне удалось разглядеть, но зато и меня засекли, и голос – отнюдь не женский – прогромыхал:

– Ты? Вот это да!

Я готов был лягнуть себя. Верно, моя миссия секретов в себе не таила, но все-таки Вулф наверняка предпочел бы не разглашать свои намерения, а тут извольте – сержант Пэрли Стеббинс из уголовной полиции, собственной персоной. Вылупился на меня, словно черта увидел.

– Осматриваешь достопримечательности? – хмыкнул он. У Пэрли довольно примитивные представления о чувстве юмора. – На место преступления потянуло?

Я решил упасть до его уровня.

– У меня болезненное любопытство, – пояснил я. – Форма психического расстройства. Невроз. А это оно и есть, да?

Говоря, я одновременно переступил через порог. Судя по всему, я угадал. Комната по размерам не отличалась от кабинета Галлана, но если в том преобладали женщины без одежды, то здесь была сплошь одна одежда, без женщин. Пальто, костюмы, платья – все, что душе угодно. На манекенах, на вешалках, на крючках, а также огромной кучей наваленная на стол. Справа от меня стоял женский манекен, облаченный в одну лишь юбку с неприкрытой грудью; кукла могла бы стыдливо зардеться, если бы у нее было лицо. Однако, приглядевшись, я заметил, что немного ошибся: одно хорошо пошитое шерстяное платье бронзового цвета скрывало в себе женщину, причем прехорошенькую. По внешности и внутренней сущности она была близка к совершенству, а в движениях могла звучать музыка. Рядом с этим чудом природы высился Карл Дрю. За столом сидел сержант Стеббинс, держа в руке лист бумаги; другие бумаги лежали на столе. У его левого локтя стоял телефонный аппарат – возможно, тот самый, который свалился на пол во время нашей памятной беседы с Бьянкой Фосс.

Что ж, сцена, которую я столь бесцеремонно прервал, была совершенно очевидной. Стеббинс изучал все, что осталось от Бьянки Фосс, включая бумаги, под присмотром представителей «Алек Галлан инкорпорейтед».

– На самом деле, – произнес я, продвигаясь вперед мимо нескромного манекена, – меня это убийство абсолютно не интересует. Я пришел сюда на разведку. – Я чуть скосил взор. – Мистер Дрю, вы не подскажете, где я могу найти мисс Торн?

– Прямо здесь, – заявило шерстяное платье. – Мисс Торн – это я.

– А я Арчи Гудвин из офиса Ниро Вулфа, – отрекомендовался я. – Могу я побеседовать с вами?

Она обменялась взглядом с Карлом Дрю. Ее взгляд поведал мне, что Карл Дрю уже разболтал ей про меня. Его взгляд, если я хотя бы вполовину настолько умен и проницателен, насколько считаю, сказал мне, что если с ней он не состоит в более близких отношениях, чем с Сарой Йар, то вовсе не по своей вине. И еще: если он не состоит, то очень хочет.

– Пожалуйста, – сказал ей Дрю. – Я пока здесь побуду.

Мисс Торн направилась к двери, а я последовал за ней, но тут меня окликнул Стеббинс. По фамилии. Бывали случаи, когда он называл меня Арчи, но, конечно, не тогда, когда я сваливался как снег на голову в то время, когда он расследовал предумышленное убийство. Я обернулся.

– Чего ты тут вынюхиваешь? – требовательно спросил он.

– Хотел бы я знать, – вздохнул я. – Впрочем, тебе я бы все равно не сказал. – Я решил, что не стоит с ним особенно любезничать, тем более что мы все равно уже влипли, поскольку я попался ему на глаза, и весело попрощался: – Увидимся в суде.

Эмми Торн прошла к следующей по коридору двери и распахнула ее. И в каждом движении Эмми звучала музыка. Когда я вошел, она закрыла дверь и села за стол. Эта комната по размерам уступала остальным примерно вдвое, и в ней не было ни обнаженных девушек, ни одежды.

– Присядьте, – предложила мисс Торн. – Что вы там наплели про письма от Сары Йар?

Я устроился на стуле, который стоял напротив угла письменного стола.

– Со мной, должно быть, что-то не так, – ответил я. – То ли галстук перекошен, то ли пиджак испачкан, не знаю. Но сначала со мной резко говорил мистер Дрю, потом мистер Галлан едва не запустил в меня пепельницей. А теперь вот вы. Почему простой вопрос, который, заметьте, я задаю в вежливой форме, вызывает здесь подобную реакцию?

– Я, пожалуй, неверно выразилась. Вместо «наплели» мне следовало сказать: «вешали лапшу на уши». Какое право вы вообще имеете приходить сюда и задавать вопросы? Вежливо или нет.

– Никакого. Это вовсе не право, а свобода. Свобода поступать, как мне вздумается. Например, я не вправе пригласить вас пообедать со мной сегодня вечером, хотя это было бы неплохо, но я волен высказать свои мысли, а вы вольны ответить, что скорее согласились бы пообедать в обществе бабуина, хотя это и не слишком вежливо. Более того, если я спрошу вас, не получали ли вы каких-либо писем или иных посланий от Сары Йар, вы вольны сказать, чтобы я катился ко всем чертям, если находите вопрос предосудительным. Правда, могу добавить, что я волен катиться не ко всем чертям, а только к одному, например – к чертовке. Вы получали какие-либо письма или иные послания от Сары Йер?

Она расхохоталась. Зубки оказались ровные и беленькие. Она перестала смеяться и вытерла слезы.

– Господи, – она покачала головой, – никогда так не смеялась. А ведь думала, что по крайней мере год вообще не смогу смеяться. Сначала этот вчерашний кошмар, а потом Сара… Нет, я не получала от нее писем. Вам не придется катиться ко всем чертям. Или к чертовке. – Она посерьезнела, а серые глаза, внимательно смотревшие на меня, светились живым умом. – Что вас еще интересует?

И вновь мне пришлось бороться с искушением. Если в случае с Дрю искушение было чисто профессиональное, то с ней – лишь частично профессиональное и лишь частично чистое. Кремер сказал, что Эмми Торн отвечает в фирме за связи. По-моему, еще одна связь ей бы совсем не помешала.

Но я устоял и поэтому отрицательно помотал головой:

– Больше ничего, если вы сами не хотите сообщить мне что-нибудь заслуживающее внимания. Например, не получал ли кто другой от нее писем?

– Нет. – Она изучающе смотрела на меня. – Но, конечно, мне очень любопытно. Если я подобрала правильное слово. Я очень любила Сару, и мне интересно знать, что привело вас к нам. Вы сказали, что Ниро Вулф проводит расследование?

– Да, и он прислал меня сюда. Я не знаю, кто его клиент, но думаю, что это кто-то из числа друзей Сары Йар. – Я встал. – Возможно, кому-то еще станет любопытно. Спасибо, мисс Торн. Я рад, что вы не отправили меня ко всем чертям.

Она тоже встала и протянула мне руку:

– Может быть, вы потом скажете мне, если что-то узнаете.

– Может быть.

Ее ладонь была сухая и упругая. Я чуть задержал ее в своей и сказал:

– Извините, что помешал вашему общению с сержантом. Мне, право, очень жаль. – Тут я нисколько не покривил душой. – Кстати, еще одно проявление свободы: мисс Галлан сейчас не здесь?

– Нет, – покачала головой мисс Торн, провожая меня за дверь.

Я двинулся к лифту, а она вернулась на место преступления. Внизу на первом этаже женщина все еще сидела за столом с портфолио. Да, совсем не похоже на главный этаж «Мейсиса». Выйдя из здания, я повернул налево, зашел в телефонную будку на Мэдисон-авеню, набрал самый знакомый и до боли привычный номер, наткнулся на Фрица и попросил соединить меня с Вулфом.

В ухо ворвался родимый рык:

– Да, Арчи?

– Рыбы так и кишат. Роятся. Целые косяки. Сара Йар два года заказывала у них платья, и они все ее обожали. Я звоню, чтобы спросить про Флору Галлан. Остальных я лицезрел, а вот ее на месте не оказалось. Думаю, она общается с парнями окружного прокурора. Подождать, пока она освободится?

– Нет. Весьма приемлемо.

– Есть еще распоряжения?

– Нет. Возвращайся домой.

Глава 4

Я вернулся домой позднее времени ланча, и Фриц извинился, что блюдо перегрелось, поскольку я слишком задержался. Однако я с удовольствием расправился с хэшем из солонины с грибами, куриной печенью, белым вином и тертым сыром, а потом, уже в кабинете, подробно отчитался перед Вулфом о проведенной разведке и дословно пересказал все диалоги. Когда я закончил, Вулф с глубокомысленным видом кивнул, шумно втянул носом воздух и выпустил его через рот.

– Очень хорошо, – изрек он, – теперь все ясно. Отправляйся…

– Минуточку, – прервал я, – для меня еще вовсе не все ясно. Я и так чувствовал себя там полным идиотом, поскольку даже понятия не имел о ваших замыслах, так что теперь, прежде чем идти, я хочу, чтобы вы немного меня просветили. Почему вы заинтересовались Сарой Йар и какую роль в этом сыграл телефонный справочник?

– У меня есть для тебя поручение.

– Я понял. Оно потерпит десять минут?

– Пожалуй, да.

– Тогда повторю свой вопрос. Почему?

Вулф откинулся на спинку кресла.

– Как я уже говорил тебе утром, я считаю, что меня провели, как мальчишку, и я хотел в этом убедиться. Вполне возможно, что представление, которое вчера здесь устроили – подозвали нас к телефону как раз в ту минуту, когда случилось убийство, – было лишь ловким трюком. Даже более чем возможно. Объяснить почему?

– Нет. Это даже Кремер заподозрил.

– Совершенно верно. Но его гипотеза о том, что Бьянку Фосс убили раньше, а рядом с телом дежурила другая женщина – не убийца, дожидаясь звонка, не выдерживает никакой критики. Пояснений не требуется.

– Нет, если Кремер не имел в виду какого-нибудь лунатика. Только ненормальный мог рисковать, дожидаясь возле трупа, когда в любую минуту может кто-нибудь зайти.

– Естественно. Но если ее убили не во время нашего разговора по телефону, то убить ее могли только раньше, поскольку ты сразу перезвонил и кого-то отправили наверх выяснить, что случилось. Следовательно, звуки, которые мы слышали, доносились не оттуда. Мисс Галлан набрала совсем другой номер. Она позвонила кому-то, с кем заранее договорилась. – Он приподнял руку ладонью кверху. – Я пришел к этому выводу или, если хочешь, умозаключению вчера вечером, прежде чем отойти ко сну, и эта догадка не давала мне покоя. Одна мысль о том, что меня могли посчитать таким ослом, сводила меня с ума. Когда сегодня утром, читая за завтраком «Таймс», я обратил внимание на заметку о смерти Сары Йар, мое внимание привлек тот факт, что она была актрисой. Актрисы могут сыграть любую роль. В последнее время она испытывала нужду. К тому же она умерла. Заметь, что если бы Сару Йар уговорили сыграть эту роль, то ее смерть оказалась бы на руку тому, кто ее уговорил. Сара Йар погибла до того, как узнала об убийстве и поняла, что поневоле оказалась сообщницей убийцы. Я отдаю себе отчет в том, что это всего лишь догадки, но они вполне обоснованны. Именно поэтому я спустился в кабинет, посмотрел, числится ли Сара Йар в телефонном справочнике, убедился, что да, и набрал ее номер. Алгонкин девять, один-восемь-четыре-семь.

– Зачем? Ведь она мертва.

– Трубку я не снимал. Я просто набрал номер, чтобы послушать, как крутится диск. А прежде чем это сделать, я поднапряг память. Мне пришлось вспомнить звуки, которые покоились в глубине моего мозга, куда попали с помощью моего слухового анализатора. Насколько тебе известно, я прошел специальную тренировку на внимание, наблюдательность и память. Как и ты. Та же самая информация запечатлена и в твоем мозгу. Закрой глаза и постарайся извлечь ее. Верни свои уши во вчерашний день, в ту минуту, когда ты стоял вот здесь, уступив свой стул мисс Галлан, а она набирала телефонный номер. Не в первый раз – туда ты потом и сам перезвонил, – а во второй, когда, по ее словам, она звонила прямо в кабинет Бьянки Фосс. Закрой глаза и перенесись в эту обстановку. Напрягись.

Я попробовал. Встал, занял то место, где стоял вчера, закрыл глаза и погрузился во вчерашнюю обстановку. Десять секунд спустя я сказал:

– Готово.

– Не открывай глаза. Я собираюсь набрать номер. Сравни.

Послышался звук крутящегося диска. Я слушал, затаив дыхание, а потом заключил:

– Нет. Не то. Первая, третья и четвертая цифры не совпадают. Вторая, возможно…

– Закрой глаза и попытайся еще раз. Сейчас я наберу другой номер. Скажи, когда можно начинать.

Я зажмурился, постоял секунд пять, потом сказал:

– Начинайте.

Диск прокрутился семь раз. Я открыл глаза.

– Это уже больше похоже. Первые четыре цифры совпадают. Насчет остальных я не совсем уверен. Но в таком случае…

– Приемлемо. Первых четырех вполне достаточно. В первый раз я набрал номер Плаза два, девять-ноль-два-два. Если верить справочнику, то это служебный номер Бьянки Фосс, по которому якобы звонила мисс Галлан и который ты столь категорически отверг. Во второй раз я позвонил по домашнему номеру Сары Йар – Алгонкин девять, один-восемь-четыре-семь.

– Ну и ну! – Я плюхнулся на стул. – Черт побери!

– И тем не менее это оставалось всего лишь умозаключением, хотя и подкрепленным довольно вескими доводами. И если не доказать существование связи между этими людьми, в особенности мисс Галлан, и Сарой Йар, то этому умозаключению грош цена. Вот я и отправил тебя на разведку, а то, что тебе удалось нащупать, укрепило мое умозаключение, превратив его уже почти в твердое убеждение. Который час?

Ему пришлось бы повернуть шею на целых четверть оборота, чтобы посмотреть на настенные часы, когда мне достаточно было опустить голову, чтобы взглянуть на циферблат моих наручных часов. Я уступил:

– Без пяти четыре.

– Тогда буду краток. Отправляйся в квартиру Сары Йар на Тринадцатой улице и осмотри ее. Ее телефон могли отключить после сообщения о самоубийстве. Я же, прежде чем начну действовать, должен убедиться в том, что ее телефон еще на месте и исправен. Если я собираюсь наказать того, кто хотел обвести меня вокруг пальца, то прежде должен принять все меры для того, чтобы не сесть в галошу. Я тебя достаточно просветил?

Я сказал, что пока это всего лишь слабый проблеск во мраке, и отправился выполнять поручение. Если вы считаете, что мне следовало выразить более бурный восторг по поводу его гениальной догадки насчет телефонных номеров, то позволю себе не согласиться. Бессмысленно распинаться перед гением и напоминать о том, что он гений, если он и сам это прекрасно знает. К тому же я был слишком занят, злясь на собственную персону и ругая себя по первое число. И почему я сам не догадался? Еще тогда, увидев его с телефонным справочником, я должен был понять, в чем дело.

Увы, мне сегодня определенно не везло. Придя по адресу Сары Йар на Восточной Тринадцатой улице, я снова получил болезненный щелчок по своему самолюбию. Я всегда считал, что хорошо разбираюсь в людях, но вот в оценке консьержа этой старой развалюхи я жестоко просчитался. Выглядел он таким простаком, что казалось, клюнет на любой подход, однако, когда я вальяжной походкой подошел к нему и сказал, что я из телефонной компании, которая прислала меня проверить телефон Сары Йар, старый сыч нахохлился и потребовал у меня документы. И тут я вторично дал маху. Я предложил ему десять долларов и сказал, что мне нужно лишь одно: взглянуть в его присутствии на телефонный аппарат, хотя бы издалека. Когда он снова отказал, я сунул ему под нос двадцатку. Но он только глумливо гоготнул. К тому времени мы уже стали с ним кровными врагами, так что, покажи я ему даже сотню, он бы только плюнул на нее. В итоге мне пришлось вернуться домой, прихватить набор отмычек и снова ехать на Тринадцатую улицу. Там я разместился напротив дома Сары Йар, битый час дожидался, пока враг не отлучится, после чего, выражаясь юридическим языком, незаконно проник в чужое жилище.

Описывать то, что там увидел, я не стану. Слишком болезненно. Язык не поворачивается назвать эту дыру жильем. Но телефон оказался на месте и работал. На всякий случай я набрал номер, услышал голос Фрица, сказал, что просто хотел лишний раз поздороваться, и добавил, что буду дома через пятнадцать минут; на что Фриц сказал, что мистер Вулф будет рад, поскольку у него сидит инспектор Кремер.

– Нет! – воскликнул я.

– Да, – сказал Фриц.

– А когда он нагрянул?

– Десять минут назад. В шесть часов. Мистер Вулф приказал, чтобы я впустил его, и сейчас разговаривает с ним в кабинете. Поспеши домой, Арчи.

Так я и сделал.

Мне попался таксист, готовый рискнуть за несколько лишних долларов, так что домой я поспел минут через двенадцать. Я взлетел на крыльцо, тихонько отпер дверь, вошел, на цыпочках прокрался по прихожей к двери кабинета и остановился перед ней, чтобы прежде, чем войти, чуть попривыкнуть к обстановке. Послышался голос Вулфа:

– Я вовсе не говорил, что вы никогда не ошибались, мистер Кремер. Я сказал, что вы никогда еще настолько не ошибались. И это мягко сказано. Вы же обвинили меня в двуличности. Фу!

– Ерунда! – Судя по всему, Кремер уже настолько раскипятился, что его голос скрежетал, как терка. – Ни в чем я вас не обвинял. Вы с Гудвином, если вам верить, сами установили время убийства по телефонному разговору. Это ведь факт, не так ли? У каждого из пятерых подозреваемых на это время имеется алиби. Одна из них вообще была здесь вместе с вами. Это тоже факт, да? Когда я вчера предположил, что в истории с телефоном может быть что-то нечисто, а Бьянку Фосс могли убить и раньше, вы всячески увиливали и заговаривали мне зубы. Плели всякую ерунду, уверяя, что по существу вам добавить нечего. Это ведь тоже факт? Так что, доведись вам с Гудвином давать свидетельские показания в зале суда, вы бы оба клялись в том, что умертвили ее ровно в половине двенадцатого. Тоже факт, не так ли? И все время вы втирали мне очки, уверяя, что вам до Бьянки Фосс нет никакого дела, что вы никак не заинтересованы, совершенно не…

– Нет, – возразил Вулф. – Таких слов мы не употребляли.

– Чушь собачья! Вы сами отлично знаете, что именно это имели в виду. Вы сказали, что никогда прежде не имели никаких дел ни с мисс Галлан, ни с ее братом, ни с кем-либо из их коллег. Тогда почему вы вмешались в это дело после смерти Бьянки Фосс? Скажите: обращался ли кто-нибудь из них к вам непосредственно или как-то иначе в период между семью часами вчерашнего вечера до сегодняшнего полудня?

– Нет.

– Но… – Он буквально пролаял это «но». – Но ведь вы послали туда Гудвина! Он сказал Стеббинсу, что послан на разведку. Он говорил с Дрю, с Галланом и с мисс Принс, увел мисс Торн из-под носа Стеббинса и о чем-то говорил с ней. Это ведь факт, верно? И все они, как один, отказались сообщить Стеббинсу про то, о чем говорили с Гудвином. Это уж точно факт! Они отвечали, что речь касалась личного дела, которое не имеет отношения к убийству Бьянки Фосс. Теперь же, когда я пришел сюда спросить вас, зачем вы посылали туда Гудвина – спросить прямо и вежливо, – вы ответили, что… Над чем вы смеетесь?

Вулф вовсе не смеялся, скорее звук, который я едва расслышал, походил на сдавленное кудахтанье, но все равно мог показаться обидным. Уж я-то это знаю.

– Я просто не понял, мистер Кремер. Ваш выбор наречий и глаголов. У вас довольно необычные представления о вежливости. Продолжайте, прошу вас.

– Ладно, пусть я вас просто спросил. Вы же ответили, что, по всей вероятности, будете готовы ответить мне двадцать четыре часа спустя. Поэтому то, что я сказал, было абсолютно оправданно. И я не обвинял вас в двуличности. Вы прекрасно помните, что именно я сказал.

– Да, мистер Кремер, помню. – Вулфа мне видно не было, но я был уверен, что он приподнял руку ладонью вверх. – Это ребячество. Ваши потуги тщетны. Если и удалось установить взаимосвязь между убийством, которое вы расследуете, и предметом сегодняшней встречи мистера Гудвина с этими людьми, то исключительно благодаря тому, что я пришел к определенному умозаключению и решил его проверить. Думаю, в течение ближайших двадцати четырех часов я сумею раскрыть это дело, но пока не вижу особого вреда в том, чтобы сделать вам подсказку. Есть у вас какие-либо сведения о смерти женщины по имени Сара Йар?

– Да, кое-что есть. Причина смерти записана как самоубийство, но в настоящее время это проверяется. Два моих человека работают над этим делом. А что?

– Предлагаю вам выделить еще нескольких человек, желательно – лучших, и расследовать ее гибель самым тщательнейшим образом. Думаю, мы с вами оба от этого только выиграем. Возможно, в ближайшее время я сумею добавить что-то более определенное, но пока вынужден ограничиться сказанным. Вы сами знаете…

В дверь позвонили. Я развернулся и посмотрел в одностороннее стекло в нашей входной двери. На крыльце я увидел не одного посетителя, а целую толпу. Все пятеро пожаловали: Галлан, его сестрица, Анита Принс, Эмми Торн и Карл Дрю. Из кухни подоспел Фриц, увидел меня и оторопело остановился. Я вытащил из кармана блокнот, достал ручку и написал:

Телефон работает. Все пятеро ждут на крыльце и хотят, чтобы их впустили. А. Г.

Я велел Фрицу оставаться на месте, выдрал листок, вошел в кабинет, прошагал к столу Вулфа и положил перед ним листок.

Вулф прочитал его, секунды на три нахмурился, потом приподнял голову и зычно позвал:

– Фриц!

Фриц появился в ту же секунду.

– Да, сэр?

– Открой на цепочку и скажи этим людям, что они будут приняты в ближайшее время. Оставайся там.

– Да, сэр, – ответил Фриц и вышел.

Вулф посмотрел на Кремера:

– Мистер Галлан, его сестра, мисс Принс, мисс Торн и мистер Дрю только что пожаловали к нам – без приглашения и совершенно неожиданно. Вам нужно уйти так, чтобы вас не заметили. Подождите в гостиной, пока они не войдут. Я свяжусь с вами позже.

– Черта с два! – Кремер вскочил на ноги. – Так я и поверил, что вы их не ждали. Ха!

И он устремился в прихожую, не скрывая своих намерений – самому впустить незваных гостей.

– Мистер Кремер! – Резкие, как удар хлыста, слова впились в спину Кремера, заставив его развернуться. – Стану ли я врать столь неуклюже? И впустил бы я вас в дом, если бы ожидал их прихода? И сидел бы столько времени, препираясь с вами? Или вы уйдете, или уйду я. Если вы их впустите, то развлекайте их сами, как хотите. Желаю удачи.

Кремер свирепо смотрел на него:

– Не думаете же вы, что я украдкой вылезу наружу и стану дожидаться на вашем дурацком крыльце, пока вы свистнете?

– Это и впрямь было бы неблагоразумно, – признал Вулф. – Даже неподобающе. Хорошо. – Он указал на висящую на стене слева от себя картину с изображением живописного водопада. – Вы знаете, что это такое. Можете занять этот пост, но только с условием, что не станете вмешиваться или не обнаружите своего присутствия до тех пор, пока вас не пригласят. Окончательно и бесповоротно.

Водопад искусно маскировал проделанное в стене отверстие. С другой стороны отверстие не было прикрыто ничем, и из небольшой ниши возле кухни можно было наблюдать за происходящим в кабинете. И не только наблюдать, но и слышать, о чем в нем говорилось. Пару лет назад Кремер уже однажды воспользовался этим.

Пока же Кремер стоял и раздумывал.

– Итак? – обратился к нему Вулф. – Они ждут. Вас или меня?

Кремер махнул рукой.

– Ладно, ваша взяла, – пробурчал он, вышел в прихожую и повернул налево.

– Все в порядке, Арчи, – произнес Вулф. – Впусти их сюда.

Глава 5

Лорд Байрон, он же Алек Галлан, смотрелся в красном кожаном кресле так, словно всю жизнь просидел в нем. В отличие от большинства других людей, которых мне доводилось наблюдать, он сразу глубоко погрузился в кресло и уютно привалился к спинке. Обычно люди, садящиеся в это кресло, настолько разозлены или расстроены, что присаживаются на край или ерзают. Так, должно быть, вели бы себя в этом кресле остальные четверо. Такое суждение я составил по их внешности. Они расселись по желтым креслам, которые я расставил полукругом перед столом Вулфа. Ближе ко мне сидела Эмми Торн, за ней Анита Принс, далее Карл Дрю. Флора Галлан очутилась таким образом по соседству со своим братом, что показалось мне вполне разумным.

Вулф говорил Галлану:

– Вы спрашиваете, сэр, почему я послал мистера Гудвина к вам с заданием спросить про Сару Йар. Я, естественно, не обязан отвечать вам и даже не уверен, что готов ответить. Вместо этого я хотел бы в свою очередь спросить вас: почему его вопросы, вполне невинные и уж, безусловно, не провокационные, настолько обеспокоили вас? Судя по всему, они и побудили вас прийти ко мне всех вместе. Итак – почему?

– Пустые разговоры, – сказал Галлан. – Vent. Ветер.

Возле него на маленьком столике стояла пепельница, но не тяжелая.

Анита Принс вмешалась:

– Полицейские настаивали на том, чтобы узнать, что делал у нас мистер Гудвин и зачем вы его прислали.

– А вы им отказали. Почему?

– Потому, – ответила Эмми Торн, – что это не их дело. А вот мы имеем право знать, почему вы его прислали, и судить о том, были его вопросы провокационными или нет.

Да, эта девушка умела биться за свои права.

Глаза Вулфа обвели всех присутствующих.

– Нет смысла затягивать это дело, – сказал он. – Сейчас я отвечу на ваш вопрос, и мы двинемся дальше. Я послал к вам мистера Гудвина для того, чтобы убедиться, верно ли мое подозрение насчет того, что меня пытались провести. Кроме того, я догадался, что между смертью Сары Йар и убийством Бьянки Фосс существует определенная взаимосвязь. Придя сюда en masse[6], вы тем самым подтвердили мою догадку, рассеяв последние сомнения.

– Так я и знала, – пробормотала Флора Галлан.

– Tais-toi![7] – выпалил ее брат и сказал, обращаясь к Вулфу: – Я объясню вам, почему мы пришли сюда. Мы пришли, чтобы получить объяснения. Мы пришли…

– Чтобы заключить соглашение, – перебил его Карл Дрю. – Мы все оказались в беде, сами знаете, и мы готовы заплатить за вашу помощь. Но сначала мы хотим знать, что вы имели в виду, когда сказали, что смерть Сары Йар и убийство Бьянки Фосс как-то взаимосвязаны.

– Вы неверно выразились, – покачал головой Вулф. – Вы хотели сказать, что вас интересует, доказал ли я, что такая взаимосвязь существует, и если да, то – какая. Я готов рассказать, но сначала должен кое-что выяснить. Во избежание недоразумения. Например, как я понял, вы считали, что присутствие мисс Фосс таит для вас серьезную угрозу. Вы, мисс Принс, вы, мисс Торн, и вы, мистер Дрю. Под угрозой оказалась ваша карьера. Ваше будущее зависело от успеха и процветания вашей фирмы, и вы были убеждены, что мисс Фосс собиралась причинить ей урон, а то и вовсе разорить. Вы это не оспариваете?

– Нет, конечно. – В голосе Эмми Торн прозвучало пренебрежение. – Все об этом знали.

– Что ж, с этим покончено. То же относится и к вам, мисс Галлан, но по другим причинам. Вы беспокоились еще и за брата. Так вы мне сказали. Что касается вас, мистер Галлан, вы не из тех мужчин, которых можно поставить на колени, но тем не менее вы позволили, чтобы эта женщина из вас веревки вила. Вероятно, вы попали в какое-то безвыходное положение. Так?

Галлан открыл рот, но почти сразу закрыл его. Он посмотрел на сестру, потом перевел взгляд на Вулфа и еще раз открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег. Уж сейчас-то он без всякого сомнения попал в затруднительное положение.

Наконец он сумел выдавить:

– Она держала меня в руках. – Он судорожно стиснул зубы, потом продолжил: – В полиции об этом знают. Кое-что они выяснили сами, а остальное рассказал им я. Она была скверная женщина. Мы познакомились во Франции во время войны. Мы были вместе в Сопротивлении. Именно тогда я и женился на ней. Лишь позднее я узнал, что она была perfide[8]. Да, она предала Францию, но доказать я этого не мог, хотя знал наверняка. Я бросил ее, сменил фамилию и уехал в Америку… В прошлом году она разыскала меня и начала ставить свои условия. Я был полностью в ее руках.

– Так не годится, мистер Галлан, – возразил Вулф. – Сомневаюсь, чтобы ваши объяснения убедили полицейских, а уж меня-то и подавно не убеждают. Будь все так, как вы описываете, вы могли бы убить ее, но безусловно не позволили бы ей овладеть вашим бизнесом и навязывать свою волю. Чем она еще вам угрожала?

– Ничем. Ничем!

– Пф! Вы же, уверен, боялись еще чего-то. И если расследование затянется, полиция наверняка это обнаружит. Я бы посоветовал вам признаться и позволить мне покончить с этим делом раз и навсегда. Разве после ее смерти с вашими страхами не покончено?

– Да. Слава богу, покончено! – Галлан звонко шлепнул обеими ладонями по подлокотникам кресла. – После ее смерти бояться мне теперь и вправду нечего. У нее было двое братьев, которые тоже предали Францию, как и она, и я убил их обоих. Я убил бы и ее, но ей удалось скрыться. Тогда, во время войны, этого никто бы и не заметил, но, увы, я разоблачил их позднее, значительно позднее, а к тому времени это уже считалось преступлением. По ее свидетельству, меня неминуемо признали бы assassin[9], и я был бы обречен. Теперь она умерла, слава богу, но я не убивал ее. Вы сами это знаете. Вчера в половине двенадцатого я находился в ателье вместе с мисс Принс и другими сотрудниками, а вы готовы подтвердить под присягой, что Бьянку убили именно в это время. Вот почему мы и пришли к вам, чтобы договориться об оплате…

– Подождите, Алек, – сдержала его пыл Анита Принс. – Мистер Вулф хочет что-то уточнить. Позвольте ему…

– Будем считать, что кота уже выпустили из мешка, – произнес Ниро Вулф. – Теперь продолжим. Я вовсе не готов подтвердить под присягой, что Бьянку Фосс убили именно в это время. Напротив, по ряду причин я убежден, что это вовсе не так. Здесь есть и мелочи, вроде площадной брани, которую она обрушила на меня по телефону, причем совершенно безосновательно. Кроме того, она обозвала меня разбухшим комом сала и чванливым ничтожеством. Женщина, которая до сих пор говорила по-английски со столь выраженным иностранным акцентом, не смогла бы так быстро подобрать подобные слова, а возможно, вообще не знала бы их. – Впрочем, развивать эту тему он не стал. – Другие причины куда более неоспоримые. Во-первых, уж слишком удивительно все совпало. Природа, конечно, капризна и допускает мириады совпадений, так что огульно отмахиваться от этого мы не вправе, но анализировать их нам не возбраняется. Так вот, это совпадение – нападение случилось в ту минуту, когда мисс Галлан соединила нас с мисс Фосс по телефону, – чрезвычайно подозрительно. Не говоря уже о том, что было крайне неосторожно убивать ее именно тогда. Почему не подождать хотя бы, пока она не положит трубку? Ведь тот, кто с ней разговаривал, должен был неминуемо услышать странные звуки и поднять тревогу. Как я сказал мистеру Кремеру, сомнения в этом деле могут касаться только мелочей, но не сути. И еще одно обстоятельство, самое важное: мисс Галлан набрала вовсе не номер Плаза два, девять-ноль-два-два – это телефон мисс Фосс, – как прикинулась. Она набрала номер Алгонкин девять, один-восемь-четыре-семь – номер Сары Йар.

Звук, похожий на сдавленное рычание, донесся со стороны водопада. Я сидел от картины дальше всех остальных, но услышал его, стало быть, звук достиг также и ушей всех присутствующих, но последние слова Вулфа произвели столь ошеломляющее впечатление, что на странный звук никто не обратил внимания.

А вот Вулф не преминул его заметить и потому поспешно добавил:

– Вчера я еще этого не знал. Узнал лишь сегодня, уже после того, как вы позвонили мне в дверь, когда мистер Гудвин положил передо мной вот эту записку. – Он ткнул пальцем в лежавшую перед ним на столе записку. – В ней сказано: «Телефон работает». Я посылал мистера Гудвина выяснить, работает ли телефон в квартире Сары Йар. Очевидно, что мисс Галлан уговорила Сару Йар сыграть Бьянку Фосс, и вполне логично…

– Одну минуту, – вмешался Галлан и резко подался вперед. – Вы не сможете этого доказать.

– Фактически – нет, но логически – да.

– И откуда вы можете знать, что она набрала номер Сары Йар? Ни вы, ни Гудвин не могли видеть телефонного диска с того места, где вы находились в то время.

– Я вижу, – кивнул Вулф, – что вы уже обсудили это с мисс Галлан. Вы совершенно правы. Мы не видели, какой номер набирала ваша сестра. И тем не менее мы можем представить необходимые улики, которые считаем весьма доказательными. Я не…

– Что за улики?

– Это бесполезно, Алек, – сказала Эмми Торн, девушка, ведающая связями. – Нельзя давить на Ниро Вулфа. Сами видите, он уже запустил зубы в этот пирог. Помните, как мы решили?

– Я не уверена, – возразила Анита Принс, – что мы выработали верное решение.

– А я уверена. А вы, Карл?

– Да. – Дрю нервно покусывал губы. – Думаю, да.

– Флора? Вам решать.

– Должно быть, да. – Голос Флоры прозвучал надтреснуто. – Да, – повторила она, уже более уверенно.

– Давайте, Алек, – кивнула Эмми. – Только не пытайтесь на него давить.

– О господи! – Алек посмотрел на сестру, потом перевел взгляд на Вулфа. – Хорошо. Мы хорошо заплатим, если вы нам поможете. Моя сестра ни в чем не виновата, и нельзя допустить, чтобы она пострадала. Это было бы чертовски несправедливо! Бог бы этого никогда не допустил. Она во всем мне призналась. Да, поступила она наиглупейшим образом, но она не виновата. Она и вправду договорилась с Сарой Йар, как вы и сказали, но только для того, чтобы расшевелить вас. Заставить действовать. Она столько про вас читала и была высочайшего мнения о ваших способностях. А Бьянка Фосс совсем ее довела. Приперла к стенке. Сестра знала, что вы дорого цените свои услуги, куда дороже, чем она могла себе позволить, поэтому и выбрала этот план. Она собиралась уговорить вас на то, чтобы вы позвонили Бьянке Фосс, но только вместо Бьянки говорить с вами должна была Сара Йар, в обязанность которой вменялось как можно сильнее оскорбить вас, чтобы вы разозлились и согласились взяться за это дело. Глупо, конечно, чертовски глупо! Однако преступного умысла она не таила.

Вулф разглядывал его, немного прищурившись:

– И вы собираетесь заплатить мне, чтобы я ей помог?

– Да. Когда я сказал сестре, что вы прислали своего человека, который наводит справки про Сару Йар, то заметил, что Флора перепугалась, и спросил, в чем дело. Она во всем призналась. Я побеседовал с остальными и пришел к выводу, что вам что-то известно. Это уже было для нас опасно. Вот мы и решили прийти к вам и просить вас о помощи. Моя сестра не должна пострадать.

Глаза Вулфа чуть переместились.

– Мисс Галлан, вы слышали, что сказал ваш брат. Он вас правильно процитировал?

– Да! – На этот раз голос прозвучал громко и уверенно.

– Вы все сделали именно так? Как он рассказал?

– Да.

Вулф снова обратился к Галлану:

– Согласен с вами, сэр, что ваша сестра поступила очень глупо, но только не вам об этом судить. Вы сказали, что Сара Йар, по их договоренности, должна была как можно сильнее оскорбить меня, но ведь мисс Йар на этом не остановилась. Она закончила разговор тем, что издала странный звук, словно ее ударили, сбросила на пол телефон, после чего связь прервалась. Она действовала по собственной инициативе? Сама все придумала? Если вы считали, что эти подробности ускользнут от моего внимания, то вы еще глупее своей сестры. Или вы сами упустили их из виду?

– Я вовсе не глуп, мистер Вулф.

– Тогда вы чересчур изворотливы. Выше моего понимания.

– Изворотливы?

– Ruse. Subtil[10].

– Понятно. Нет, вовсе нет. – Галлан сжал зубы, потом сглотнул и продолжил: – Bien[11]. Предположим, только предположим, что она организовала эту… эту комедию. Предположим даже, что она убила Бьянку Фосс. Преступление ли это? Нет, это только торжество справедливости, возмездие Божие. Бьянка Фосс была дьявольским созданием. Она была vilaine[12]. Неужели вы сами настолько добродетельны, что готовы распять мою сестру на кресте? Или вы считаете себя идеалом, человеком без изъянов? Ведь она в ваших руках и должна положиться на вашу милость. Да, вам известно про Сару Йар, но ведь в полиции-то пока о ней не знают. И не узнают, если вы им не расскажете. Вы сами показали, что в то время, когда Бьянку Фосс убивали, моя сестра была здесь, у вас. Я обещаю, что хорошо заплачу вам. Я прошу от вас огромного одолжения, и оно стоит дорого. Я целиком полагаюсь на вас. А заплатить готов прямо сейчас. Немедленно.

– Да, вот это речь, – заметил Вулф.

– Это вовсе не речь. Терпеть не могу речей. Это мольба о милосердии. Мольба от всего сердца.

– Мне показалось, что вы взывали к моему корыстолюбию. – Вулф потряс головой. – Нет. Я, конечно, не идеал и не лишен недостатков. Я также не служитель закона. Но вы упустили из внимания два весьма важных фактора. Во-первых, мое самоуважение. Даже если Бьянка Фосс и заслуживала смерти, я бы никогда не позволил убийце провести меня как последнего простака. Во-вторых, не забывайте, что погибла и другая женщина. Или Сара Йар тоже была злодейка? Она была vilaine?

– Но она… она ведь покончила самоубийством!

– Нет. Я в это не верю. Это еще одно совпадение, которое я категорически отвергаю. Пусть даже она и терпела крайнюю нужду, но почему выбрала именно это время? Снова получается уж слишком удачно и своевременно для убийцы. Судя по официальным сообщениям, смерть наступила вчера в период между десятью часами утра и двумя часами дня, но я могу теперь немного уменьшить этот интервал. Поскольку она говорила со мной по телефону в половине двенадцатого, то умерла в период от половины двенадцатого до двух. Думаю, тот человек, который немного раньше убил Бьянку Фосс и уговорил Сару Йар разыграть эту комедию, как вы говорите, позже поехал к Саре Йар и убил ее. Да, это диктовалось требованиями осторожности. Так что вы зря взываете к моему милосердию. Если бы погибла только Бьянка Фосс…

– Нет! – взорвался Галлан. – Это невозможно! Абсолютно невозможно! Моя сестра любила Сару! Чтобы она ее убила? Нет, просто безумие!

– Но ведь вы верите, что она убила Бьянку Фосс. Вы приехали сюда, будучи в этом убеждены. Это тоже глупо. Ведь она никого не убивала.

Галлан уставился на Вулфа с раскрытым ртом. Лорд Байрон не может сидеть и таращиться с разинутым ртом, но этот сидел. И таращился. И все остальные тоже таращились. И при этом издавали разные звуки. Карл Дрю спросил:

– Не убивала? Вы сказали, что она не убивала?

А Эмми Торн холодно проронила:

– Что это такое, мистер Вулф? Вы решили пошутить?

– Нет, мадам, это не шутка. И не комедия – я цитирую мистера Галлана. Как сказал вчера один мой знакомый, убийство – не шутка. – Он перевел взгляд на Флору Галлан. – Многое свидетельствует против вас, мисс Галлан, в особенности тот факт, что перед тем, как набрать номер Сары Йар, вы позвонили по другому номеру и спросили некую Дорис, не у нее ли находится мисс Фосс. Или вы сейчас настолько ошеломлены, что не помните этого?

– Нет. – Флора Галлан судорожно сжимала обеими руками сумочку. – Я помню.

– Конечно, причина для такого звонка ясна, если вы и впрямь убили Бьянку Фосс перед тем, как приехать ко мне, то должны были убедиться, что тело еще не обнаружено и вы можете действовать по заранее разработанному плану. Но поскольку вы не убивали Бьянку Фосс, то зачем вы позвонили Дорис?

– Я хотела узнать, не ушла ли Бьянка. Что она все еще у себя в кабинете. Ведь вы могли потом перезвонить ей после моего ухода. Я не боялась, что вы позвоните, а она станет отрицать, что говорила с вами по телефону. Вы бы подумали, что она лжет. Должно быть, это в самом деле было глупо. – Ее подбородок мелко затрясся. – А откуда вы знаете, что я ее не убивала?

– Вы сами мне сказали. И показали. Если бы вы замыслили эту сложную мистификацию, то наверняка заранее продумали бы, как вести себя в критическую минуту. Постарались бы выглядеть встревоженной, потрясенной или даже ошеломленной. Но на самом деле ничего подобного не случилось. Вы растерялись и казались совершенно сбитой с толку. Когда мистер Гудвин передал нам слова мистера Дрю, что вы сказали? Вы сказали: «Но как?..» А потом повторили: «Но как же…» Если бы Бьянку Фосс убили вы, то вы должны быть гениальным драматургом, чтобы написать такую фразу, и вдобавок – гениальной актрисой, чтобы так произнести ее. Вы же не гениальный драматург и не гениальная актриса. – Вулф небрежно махнул рукой. – Это то, что убедило меня. Для судей и присяжных я должен привести другие доказательства, и мне кажется, что это вполне в моих силах. Если вы невиновны, то убийца – кто-то другой. Кто-то узнал о вашей договоренности с Сарой Йар либо от вас, либо от нее, и убедил ее закончить телефонный разговор со мной на столь драматической ноте. Этот кто-то и убил Бьянку Фосс, а затем пытался с помощью Сары Йар подготовить для себя неуязвимое алиби. Цианистый калий был припасен заранее. Его и нужно-то было совсем немного. Убедившись, что алиби уже обеспечено, убийца отправился к Саре Йар и подбросил яд в стакан с бурбоном. Сделано это было до двух часов дня, что существенно упрощает мою задачу. Точнее, упростило ее. Незадолго до вашего прихода инспектор Кремер из уголовной полиции сказал мне, что вы вернулись в ателье своего брата в самом начале первого. Поскольку от нас вы уехали без четверти двенадцать, вы никак не могли успеть добраться до Тринадцатой улицы и отравить Сару Йар, а остаток дня вы находились под неусыпным наблюдением полицейских. Это правильно?

– Да. – Глаза Флоры увлажнялись, но она даже не пыталась достать платок. – Я хотела поехать к Саре и узнать, что с ней случилось, но я боялась… Я не знала…

– И очень хорошо, что вы не поехали к ней, мадам. Я также узнал от инспектора Кремера, что вы, мистер Галлан, вы, мистер Дрю, и вы, мисс Принс, также все время оставались под присмотром полицейских с тех самых пор, как те приехали по вызову. Остаетесь только вы, мисс Торн. – Вулф прищурился и посмотрел на нее. – С одиннадцати двадцати до без четверти двенадцать вы находились в обществе троих мужчин в офисе на Сорок шестой улице. К мистеру Галлану вы приехали почти к трем, когда там уже давно была полиция. Может быть, у вас есть удовлетворительное объяснение тому, как вы провели этот промежуток времени? Хотите попытаться?

– Нет, не хочу. – Серые глаза Эмми Торн уже не светились, как в ту минуту, когда она говорила, что мне не придется катиться ко всем чертям. Не выдержав пристального взгляда Ниро Вулфа, она моргнула. – Значит, вы все-таки решили затеять игру.

– Боюсь, эта игра придется вам не по вкусу, мисс Торн. Как, впрочем, и мне. Я уже больше не играю. Доказать, где и как вы приобрели цианистый калий, с помощью которого отравили Сару Йар; установить, что вчера утром вы заходили в кабинет Бьянки Фосс или имели возможность туда зайти до отъезда на деловую встречу; обнаружить доказательства вашей поездки на Тринадцатую улицу после этой деловой встречи; определить, за какое из двух убийств вас будут судить в первую очередь, – все это не наша задача. Вы, должно быть, уже и сами поняли, что совершили ошибку… Арчи!

Я вскочил и сорвался с места, но в последний миг остановился. Галлан вскочил, но вовсе не собирался наброситься на Эмми Торн. Да, кулаки он сжал, но замахнуться даже не пытался. Напротив, он прижал оба кулака к груди. Остановившись прямо перед ней, он приказал:

– Посмотри на меня, Эмми!

Чтобы посмотреть на него, ей пришлось бы поднять голову и запрокинуть ее назад, но Эмми Торн не шелохнулась.

– Я же любил тебя, – произнес он. – Неужели ты убила Сару?

Губы Эмми Торн шевельнулись, но она так ничего и не сказала.

Галлан разжал кулаки:

– Значит, ты подслушала наш разговор и узнала, что я не могу на тебе жениться из-за того, что женат на Бьянке, – и ты убила ее. Но ты убила Сару! О нет! Нет! И это ведь еще не самое страшное! Сегодня, когда я рассказал тебе и остальным о том, что узнал от Флоры, ты смолчала! Ты позволила всем считать, что Бьянку убила Флора. И ты хотела, чтобы Флора понесла за это наказание. Посмотри на меня! Из-за тебя могли осудить мою сестру…

Флора вцепилась в его рукав, уговаривая:

– Ты же любишь ее, Алек, не добивай ее, не…

Галлан рывком высвободился, отступил на шаг и скрестил на груди руки. И тут Эмми Торн наконец шевельнулась. Она поднялась, постояла перед Галланом, посмотрела ему прямо в глаза, тряхнула головой и, ни слова не говоря, круто повернулась и двинулась к двери, оттеснив Флору. Ей пришлось пройти мимо Аниты Принс, которая, запрокинув голову, пожирала ее взглядом, и мимо Карла Дрю, который едва успел подобрать ноги, чтобы Эмми Торн о них не споткнулась.

Я не стал вмешиваться, посчитав, что мои услуги не понадобятся, и оказался прав. Может быть, в ее движениях некогда и звучала музыка, но теперь музыка умерла. Когда Эмми Торн вышла в прихожую и повернула к двери, в ее локоть впилась железная рука – рука, издавна привыкшая и умевшая вцепляться железной хваткой.

– Спокойно, мисс Торн, – произнес инспектор Кремер. – Нам придется поговорить.

– Grand Dieu![13] – простонал Галлан и закрыл лицо ладонями.

Примечания

1

Отсылка к роману Р. Стаута «Черная гора».

2

Отсылка к роману Р. Стаута «Золотые пауки».

3

Четвертое июля – национальный праздник в США, годовщина провозглашения независимости.

4

Любовная интрижка (фр.).

5

Близкая подруга (фр.).

6

Все вместе (фр.).

7

Замолчи! (фр.)

8

Предательница (фр.).

9

Убийца (фр.).

10

Хитроумный. Коварный (фр.).

11

Хорошо, ладно (фр.).

12

Злодейка (фр.).

13

О боже! (фр.)

Content

Рекст Стаут
Четверо должны уйти

Рождественская вечеринка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Пасхальный парад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Праздничный пикник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Убийство – не шутка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания