Александр Борисович Горянин

Груз

От автора

Идею этой книги мне подсказали «Арабески» Гоголя, переслоившего свои петербургские повести сочинениями по истории и другим важным для себя темам.

Вслед за Николаем Васильевичем могу повторить: «Предметом избирал я только то, что сильно меня поражало».

Только важное, только не дающее забыть о себе.

Дорогие воспоминания и главы истории, отделаться от которых невозможно, да и не хочется.

Над чем-то просто приятно поразмыслить, от чего-то закипает кровь.

То, что интересно для всех. Или почти для всех.

P.S. Все включенное в книгу публиковалось в периодике. Повесть «Груз» номинировалась на премию «Национальный бестселлер» и премию имени Ивана Петровича Белкина.

Груз

из «Записок о потайной жизни»

Дуне Смирновой, убедившей меня рассказать об этом

1

Продолжалось это восемь лет, точнее, восемь летних сезонов, а началось с приезда Фолькерта. Он появился в январе восемьдесят второго, под православное Рождество – самое удобное время. Можно было погулять по Москве, проверить, не притащил ли он за собой хвост. Мы заходили в церкви, и, если хвост и был, в чем я сомневаюсь, рождественская служба в Елохове и толчея вокруг собора помогли нам от него оторваться. Мы вышли по пустынной Рязанской улице к задам Казанского вокзала, взяли такси и отправились на юго-запад Москвы. За нами никто не ехал, это точно. В мастерской знакомого художника (хозяин был на халтуре в Харькове) мы все и обговорили.

Считается, будто сложные, ветвящиеся договоренности невозможно выработать в кабинетных условиях. Мол, как ты тщательно ни планируй, жизнь быстро внесет свои коррективы. И это воистину так. Однако почему-то в нашем случае практически все правила, выработанные в тот вечер, действовали затем на протяжении восьми лет почти без поправок.

Еще через день Фолькерт улетел в свою страну – кстати, я много лет не знал, в какую именно, лишних вопросов мы не задавали, а о том, откуда он вообще взялся в нашей жизни, расскажу как-нибудь в другой раз. Мы договорились с Фолькертом, что расписание на ближайшее лето нам передадут в конце апреля. И действительно, то ли двадцать шестого, то ли двадцать седьмого числа позвонила молодая, судя по голосу, женщина, говорившая с небольшим акцентом (со слов Алекса, ибо звонила она ему), и сказала фразу, означавшую, что она назначает встречу на следующий день у памятника Грибоедову.

Хочу сразу предупредить тех, кто намерен заняться какой-либо подпольной деятельностью: одна из основных опасностей – это забыть ваши условные знаки, условные места, даты, уловки, всякого рода кодовые слова и жесты, которые должны заключать в себе некую информацию или какое-либо предупреждение. Например, об опасности. Все это безумно легко и быстро забывается, а записывать боязно.

Правда, что-то мы все же записали шифром, который разработал Алекс. Ключ к этому шифру, как-то особо хитро занесенный в алфавитный указатель к «Атласу СССР», у меня, возможно, сохранился до сих пор, но прочесть эту тайнопись в квадрате я уже не смог бы даже при самом большом желании. Помню только, что шифр был удивительно остроумный.

Как бы то ни было, сказанные девушкой слова означали, что встреча должна состояться на следующий день вскоре после полудня, а точнее в 12 часов 12 минут (это надолго впредь стало у нас правилом: десять часов десять минут, семнадцать часов семнадцать минут и так далее, круглое исключалось) у памятника Грибоедову, а не сегодня ровно через три часа после звонка на станции метро «Лермонтовская» в центре зала, таков был второй заранее оговоренный вариант. Если бы что-то помешало ей или одному из нас прийти к Грибоедову, то на следующий день точно в то же время мы должны были встретиться на станции метро «ВДНХ», а если бы и эта встреча не состоялась – то еще на следующий день, по-моему, на «Рижской». Такой гибкий график в какой-то мере страховал от жизненных неожиданностей.

Нас было трое – три Александра. Я тогда снимал квартиру совсем на окраине, в Коньково; другой Александр, которого Фолькерт называл Алекс, и я его буду дальше так называть, был у нас «центровым» – обитал хоть и в коммуналке, но на Чистых Прудах; что же до Евгеньича, он жил на Краснопресненской набережной, рядом с известным после 1993 года всему миру Белым домом.

Помню, мы втроем, сидя у Алекса, довольно долго обсуждали, как вести себя на предстоящих встречах. И пришли к единственно правильному, как я теперь понимаю, выводу: главное – не следует воровато озираться. Ни в коем случае не вести себя как человек, делающий что-то украдкой в надежде, что окружающие не заметят его действий.

Все зависит от обстановки, но в девяти случаях из десяти – разумеется, если облик приезжего по какой- то причине не исключает подобную манеру поведения – надо, опознав посланца, идти к нему навстречу с распростертыми объятиями, радостно обнимать и хлопать по спине.

Первая встреча со всякой командой будет происходить в метро. Нам на руку то, что в метро стоит шум и рев, и ни твоих слов, ни того, что будет тебе в ответ лепетать связной, все равно никто не услышит. Главное, не слышно, что вы говорите по-английски. В те годы это было непривычно и обращало на себя внимание. Говорить, впрочем, можно было любую чепуху, лишь бы связной в одной из первых фраз произнес некое условное имя. Имя достаточно четкое – такое, чтобы на слух невозможно было спутать с другим. Только после этого следовало в свой поток столь же мало значащих приветствий и вопросов вставить другое имя – тоже четкое, ясное имя, – которое ждет услышать твой собеседник.

Но все это были, как сказал Евгеньич, «проработки на будущее», завтрашняя же встреча будет иной. Во- первых, не в метро, во-вторых, не потребуется английский. Мы решили, что на встречу пойду я, а мои друзья появятся на бульваре за двадцать минут до намеченного срока и понаблюдают за обстановкой. На месте мы – совершенно незнакомые друг другу люди. Этого правила мы потом придерживались все восемь лет, и оно себя более чем оправдало.

В случае, если бы мои друзья заметили, что объект «пасут», меня, не спеша направляющегося к памятнику, должен был обогнать Евгеньич с курткой-ветровкой, перекинутой через правую руку. Но он меня не обогнал, и поэтому я, расплывшись в самой большой улыбке, на какую был способен, подошел к коренастой барышне, через плечо у которой висела не оставлявшая сомнений синяя сумка с надписью «SAS». Моим опознавательным знаком был оставленный для этой цели Фолькертом пластиковый пакет с надписью «Маркс и Спенсер». В этом тогда не было ничего необычного. В СССР восьмидесятых миллионы людей разгуливали с такими пакетами, заменявшими им портфель, авоську и переметную суму.

В 1990 году мне предстояло узнать, что «Маркс и Спенсер», оказывается, большой магазин в Лондоне, и даже быть в течение нескольких месяцев его покупателем. Но тогда я этого не знал, в самом существовании Лондона был уверен не до конца, а в пакете у меня болталась «История моего современника» Короленко (часть вторая, издательство «Academia», М. – Л., 1930), книга, которую я читал в метро по пути из Конькова. Замечательное произведение, настоятельно советую. Не следует носить с собой бессмысленные вещи типа старых газет и тому подобного. Если вы по каким-то причинам идете на условленную встречу с сумкой, пакетом или рюкзаком, они не должны быть пустыми, в них должно быть что-то сообразное с жизнью.

Мы с девушкой одновременно произнесли: «Вы Саша?» и: «Добрый день!». Кстати, это был первый и последний случай, когда разовый связной знал наше общее, на троих, имя, не было больше и русско- говорящих. Вообще она была исключением во всех смыслах. Уже после пяти минут общения я решил, что она какое-то время жила в Москве либо живет и сейчас в качестве студентки, аспирантки, а то и, чего доброго, шифровальщицы какого-нибудь посольства.

«Вам большой привет от Индиры», – сказала она. «Индира» и было условным именем. «О, она меня не забыла! – сказал я. – А я думал, у нее в мыслях один только Виктор. Да и Виктор, знаете, не расстается с ее фотографией». Она должна была услышать от меня имя «Виктор». «Ну и жара сегодня, – добавил я. – Еще апрель не кончился!»

К девушке подходило определение «хорошенькая дурнушка». Может быть, даже «очень хорошенькая». Но дурнушка. «Меня зовут Таня», – сообщила она, и мы пошли мимо Главпочтамта в сторону Лубянки. Несмотря на вполне нордическую внешность, Таня говорила скорее с восточным, как мне показалось, акцентом.

2

Сегодня, когда в Москве живет, говорят, сто пятьдесят тысяч граждан только западных стран, стало забываться, что общение с иностранцами каких-то полтора десятилетия назад было не таким простым делом. Вообще-то, не озабоченные карьерой люди моего круга – свободные художники, как говорили в старину – общались с ними достаточно часто: бывали у них в гостях, приглашали к себе, ходили на посольские приемы. Осторожные и благоразумные знакомцы предостерегали от таких контактов, приводя в подтверждение своих слов печальные примеры, но я мог спокойно говорить себе: «Пусть следят, пусть стучат. Вменить мне в вину что-либо невозможно, я общаюсь с иностранцами исключительно удовольствия ради и для практики в языках».

Идя рядом с Таней, я был уже в совершено другом положении. Мне надо взять у нее ту сумку, которую она сейчас несет через плечо, и я твердо знаю, что если нас в этот миг схватят гебисты, мне не отделаться легким испугом. Если за нами следят, то постараются взять именно в момент передачи, чтобы иметь сразу двух подследственных.

Почему-то Фолькерт исключил, что его гонец может сам явиться к одному из нас. Помню, я согласился: ну да, иностранец, не найдет, заблудится, не совладает с русской системой адресов. Возможно, поначалу Фолькерт имел в виду не Таню. Почему-то нельзя было поступить и следующим образом: встретиться с гонцом так, как мы встретились только что, а после этого пригласить его (оказалось, ее) к себе домой. Последнему запрету я был, впрочем, рад – у меня было мало шансов быть правильно понятым женой.

Я знал, что у Тани в сумке. Там должно было быть некоторое количество совершенно определенных пластиковых пакетов, ничего не значащие мелкие подарки и, самое главное, калькулятор с маленьким экранчиком. При наборе кодового ключа на экранчике появится расписание прибытия команд, которые будут доставлять груз, и названия городов. Кроме того, в сумке должны быть еще два пустых, ничем не заполненных калькулятора для ответных посланий.

Один знакомый математик объяснил мне, что подобрать код почти немыслимо, но можно сделать другое: разобрав калькулятор, отключить устройство, запирающее доступ к информации. Образно говоря, не подбирать ключ к замку, а снять запертый замок с болтов, крепящих его к двери и косяку. Думаю, для технического отдела КГБ это была бы выполнимая задача, и уж тут сочинить какую-нибудь невинную историю оказалось бы, прямо скажем, непросто.

Я уже придумал место, где заберу у Тани сумку, и теперь мы двигались в этом направлении. Вел я ее медленно, пользуясь каждым случаем, чтобы остановиться. Вот здесь был ВХУТЕМАС, русская параллель к Баухаусу – знаете, Родченко, Татлин и так далее. А тот затейливый дом в китайском духе, где чайный магазин, построил в 1893 году купец Перлов в расчете, что у него в гостях побывает собиравшийся в Россию китайский канцлер. Через три года канцлер приехал на коронацию Николая Второго, но Перлова не навестил.

За разговорами и остановками мы одолевали улицу Кирова минут двадцать, но Евгеньич с курткой через руку нас не обогнал. Видимо, все сзади было чисто. Самому же озираться я себе категорически запретил. Все равно, глядя мельком, ничего не увидишь, зато сразу станет ясно, что ты чего-то боишься. Говорят, лондонские щеголи восемнадцатого века оснащали свои шляпы маленькими зеркальцами, которые позволяли им, не оборачиваясь, смотреть назад, как сегодня это делает автомобилист. Поскольку такие шляпы нынче не носят, самое правильное – не оглядываться совсем. Зато, когда идешь медленно, следящему очень трудно не выдать себя. Мои друзья, которые шли за мной один по правой, другой по левой стороне улицы, тоже, вероятно, испытывали некоторые неудобства. Зато от их внимания не ускользнули бы другие еле плетущиеся субъекты.

Мы подошли к Лубянке, и я объявил Тане: «А вот и КГБ». На долю мгновения в ее глазах мелькнул испуг, наверное, ей показалось, что я привел ее сюда, чтобы сдать в руки железных феликсов, но она тут же улыбнулась со словами: «Прекрасно знаю», и мы направились в «Детский мир». Это не было импровизацией. Пока мы переходили дорогу, я быстро объяснил ей, как мы будем действовать.

В «Детском мире» мы обошли все этажи, потолкались у нескольких отделов, Таня даже что-то купила. Когда же мы сочли, что насладились величественным зрелищем сполна, то снова спустились на первый этаж и оказались у двери, украшенной буквой «Ж» и виньеточным женским профилем. Прежде чем скрыться за этой дверью, Таня сняла с плеча свою шведскую сумку, и протянула ее мне. История человеческих отношений не помнит более естественного жеста. Сумка была легкая, и, ожидая Таню, я расхаживал взад и вперед, сначала держа ее под мышкой, а потом закинул на плечо.

Затем я избавился еще от одной неловкости. Нелепо расхаживать с полупустым пакетом и сумкой сразу. Я извлек В. Г. Короленко из пакета, каковой, свернув, сунул в задний карман. Восемь с половиной минут я скрашивал свое ожидание историей Гаври Бисерова, к которому по ночам являлся призрак погубленной им невесты, после чего, видимо прискучив чтением, не без труда запихал классика во внутренний карман пиджака. Бесконечная благодарность давно покойному издательству «Academia» за его любовь к малому формату, но впредь в подобных случаях ни в коем случае нельзя брать с собой книгу в полтысячи страниц. Впрочем, пиджак почти не оттопыривался.

Следуя моим наставлениям, бедная Таня провела в уборной минут пятнадцать. Когда я поглядел на часы в пятый раз, изображая чуть заметное (о, совсем капельку, никакого актерства) нетерпение, она, усталая, но довольная, наконец показалась в дверях. Мы не спеша вышли на Пушечную и облегченно побрели к Неглинке.

Поскольку сумка была теперь у меня, нам, по идее, следовало разумно быстро расстаться, но Таня тянула время и почему-то попросила проводить ее до метро «Горьковская» (ныне «Тверская»), а я как-то постеснялся отказать ей в этом. Чтобы глядеться со стороны обычной парочкой, я иногда приобнимал Таню за плечи. Так мы дошли до площади Пушкина. Почти весь путь по бульварам я, по ее просьбе, рассказывал про Тянь-Шань и Кзылкумы, где проработал довольно много лет. Перед тем как нырнуть в метро, она, видимо, естественности ради, наградила меня нежным поцелуем. Больше я ее, к счастью, никогда не видел.

3

Не помню теперь, до какого момента меня страховали мои друзья. По-моему, в «Детском мире» их уже не было, хотя сегодня это не кажется мне особенно логичным. Теперь не вспомнить, почему, но мы договорились, что после какого-то момента они едут к Алексу и ждут меня там. Да, у меня нет сомнений, что по Петровскому и Страстному бульварам они за нами не следовали. В любом случае, как только я овладел вожделенной сумкой, подойти ко мне они не имели права. Даже после того, как я расстался с Таней.

Я понимал, что мои друзья изнемогают от нетерпения, но прежде чем отправиться к ним, почему-то дошел пешком аж до Белорусского. По пути мне удалось уверить себя, что слежки за нами с Таней не было. Я рассуждал за КГБ: теперь, когда связной дали уйти, самый естественный путь для этого мужчины (то есть для меня) – глухая несознанка. Отпечатки моих пальцев на предметах в сумке заведомо отсутствуют, и это идеальное для меня основание настаивать, что сумку я нашел. Короче, если бы пасли, не дали бы распрощаться.

Потом, уже в метро, я спросил себя: а вдруг нас тайком снимали? Если мне прокрутят фильм о нашей встрече и прогулке, можно ли будет нагло утверждать, что это не я, а загримированный под меня актер из вашего Театра на Лубянке? Потом я стал спрашивать себя, не смехотворны ли все мои рассуждения от начала до конца? Потом я погрузился в чтение.

В «сасовской» сумке оказалось именно то, что мы ожидали, а сверх того красиво упакованная, но, увы, на шестьдесят пять процентов синтетическая рубашка и большая банка растворимого кофе. Тайные записи в калькуляторе гласили, что между вторым мая и пятнадцатым сентября будет девятнадцать команд: девять в Москве, семь в Ленинграде и три в Киеве. Записи имели такой вид: Л. 5/5, Галери Лафайет / Юнисеф. Это означало, что третьего (а не пятого, как решил бы посвященный лишь частично) мая мы должны встретить первую из команд в Ленинграде и что в руках у визитера будет пакет с надписью «Галери Лафайет», встречающий же должен иметь пакет с эмблемой «Юнисеф», детского фонда ООН. Все пакеты – и наши, и ответные – имелись в сумке.

Москву мы довольно тщательно проработали с Фолькертом, а вот о Ленинграде договорились лишь, что первая встреча произойдет на станции метро «Чернышевская». Две страховые – на «Нарвской» и «Электросиле». Подробные инструкции о Ленинграде и о Киеве для последующих команд мы должны были передать (зашифрованными, на калькуляторе) с первой. А ее надо было встретить, повторяю, уже третьего мая.

Как они повезут груз через границу – не наша забота. Фолькерт сказал, что груз будет в автомобилях с двойным дном, переоборудованных не кустарно, а в заводских условиях. На извлечение груза уходит от тридцати до пятидесяти минут и, будучи вынут, он больше не может быть помещен в тайник обратно.

Команды будут останавливаться только в мотелях, никаких гостиниц. Те, что приезжают в Ленинград, – в мотеле «Ольгино», те, что в Киев, – в мотеле «Пролесок», а которые в Москву – в мотеле «Солнечный». Это не их выбор, так предусмотрено «автомобильными турами», которые эти люди покупают. Зарубежные представительства «Интуриста» продают всего несколько видов «туров» для автомобилистов, любопытствующих увидеть страну победившего социализма.

Туры обставлены довольно жесткими правилами: передвигаться только в светлое время суток, нельзя, например, доехать от Бреста до Москвы за один день, вы должны обязательно переночевать в Смоленске, вернее, в мотеле под Смоленском, забыл его название, хотя пришлось познакомиться однажды и с ним. В каждом городе следовало пробыть не больше дней, чем указано в путевке, и так далее.

Фолькерт успокаивал нас, что без специального оборудования установить наличие двойного дна в автомобилях решительно невозможно, а такого оборудования на советских таможнях пока нет. «Это совершенно точно», – настаивал он. Полностью исключено также, чтобы таможенники просто глазом заметили какие-либо пазы или швы.

Мы потом долго обсуждали все это с Алексом и пришли к выводу, что Фолькерт не обязательно говорил нам всю правду, но если его слова соответствовали действительности, то, скорее всего, речь шла об устройстве, открывающемся изнутри по радиосигналу. Видимо, это делалось во время разгрузки машины. Вот они в мотеле: подъехали к своему домику, выносят вещи, распаковываются, никуда не спешат, десятки раз бегают то в машину, то в дом, и так незаметно вносят в свое кратковременное пристанище вместе с явным грузом груз тайный. Скрытые наконец от внешнего мира стенами, приезжие должны были упаковать все, предназначенное нам, в небольшие тючки, а те уложить в сумки, после чего оставалось только передать их по назначению. Передача («перекидка», как мы говорили) редко назначалась на день приезда, обычно на следующий.

Итак, нам нужно было срочно ехать в Питер, причем не поездом, а на двух машинах. Мы не знали, сколько упаковок нам вручат и возможно ли будет потом привезти это обратно в Москву поездом, в виде заурядного багажа. Когда же ты на машине, проблем нет или почти нет. А главное, без машины практически невозможно принять груз. К счастью, в Ленинграде нам было где остановиться: нас ждала пустая квартира приятеля приятелей в первом этаже пятиэтажки рядом со станцией Ульянка. Надо было только, вскоре после въезда в город, заехать за ключом от нее по некоему адресу (в другую пятиэтажку) на улицу Ленсовета, чуть в стороне от Московского шоссе. У Алекса были «Жигули», пятая модель; у Евгеньича – «Нива», на них мы и отправились.

Второго мая мы прикатили в Ленинград – видимо, в одно время с нашими еще неведомыми друзьями. То есть, если все шло по расписанию, они должны были в этот день въехать в пределы государства рабочих и крестьян со стороны Финляндии, доехать до Ольгина, получить там в свое распоряжение домик, затем поехать в город для первого знакомства с ним, а главное – для того, чтобы выяснить, где находятся станции метро с такими страшными именами: Tshcernyschewskaja, Narwskaja, Elektrosila.

Мы закинули вещи в пахнущую старой собакой квартиру на Ульянке и отправились осматривать место, где, как мы надеялись, уже завтра вечером состоится перекидка. К подобным местам предъявлялись почти взаимоисключающие требования. Во-первых, появление бросающейся в глаза иностранной машины должно было там выглядеть вполне естественным делом. Это сегодня иномарок расплодилось больше, чем отечественных, в те же годы иномарка, да еще с зарубежными номерами, весьма обращала на себя внимание. Ленинград к ним, правда, привык, но при этом исключались экзотические районы – какой-нибудь Шкиперский проток, набережная реки Оккервиль, или Кожевенная линия Васильевского острова. Место должно было быть таким, где возможен и привычен турист.

4

В Питере тех лет еще не перевелись переулки, где машина вообще была редкостью, но такие слишком тихие места не годились – там обитало слишком много старичков и старушек, проводящих целые дни у окон. Занятие мудрое, достойное бодхисатв, да вот беда: любой из этих тихих созерцателей мог хранить в душе нерастраченный комсомольский задор. Мы с иностранцем еще толком не успели съехаться багажниками, а уже сухонькая ручонка задорно накручивает номер Большого дома.

Требовалось место в центре или почти в центре, при этом насколько возможно пустынное. Такое, чтобы хорошо просматривалось (нами), но максимально неудобное для слежки (за нами).

Скажу, отбросив пустую скромность: я знаю Питер как мало кто еще. После долгих раздумий меня осенило. Искомое место находилось конечно же на Аптекарской набережной почти на углу улицы Профессора Попова. Это, для тех, кто не вспомнил сразу, левый берег Большой Невки у Ботанического сада.

Не могу взять в толк, почему по этой набережной такое слабое движение. К примеру, вам надо попасть с Садовой в район Лесотехнической академии, Удельной или Парголова – достаточно частый случай, я думаю. У вас нет более удобного пути, чем через Троицкий мост, виноват, он тогда был Кировским, по Петровской и Аптекарской набережным к Кантемировскому мосту. Однако по какой-то причине почти все предпочитают (во всяком случае, предпочитали в 80-е) путь через Каменноостровский, тогда Кировский, проспект.

И очень хорошо, что так. Эта маленькая топографическая причуда питерских автомобилистов позволила нам не меньше полутора десятков раз за восемь лет произвести перекидку практически под сенью дубов Ботанического сада – их ветви во многих местах протягиваются здесь поверх ограды.

Мы помчались на разведку и, о счастье, мой чисто умозрительный расчет подтвердился. Набережная не оказалась перекопана или перекрыта и не сделана односторонней, а мои придирчивые товарищи не забраковали мой выбор. Затем мы нашли какой-то запасной вариант, правда, поплоше, и еще до наступления сумерек были свободны. Помню, я подумал тогда, что и наши неведомые партнеры, по всей вероятности, уже ознакомились с ленинградским метро, вернулись в Ольгино, произвели свою замысловатую и необратимую распаковку и теперь с трепетом готовятся к тому ужасному, ради чего прибыли из своей чисто выметенной, хотя и, боюсь, скучноватой страны.

Мне сейчас кажется, что алгоритм общения с доставщиками, менявшийся далее мало, выработался после двух, от силы трех встреч. На первый контакт в метро, за редкими исключениями, шел я, как знающий английский. Алекс тоже мог объясниться на этом языке, но хуже, чем я. Евгеньич из иностранных знал лишь испанский, он несколько лет работал на Кубе в качестве учителя музыки. Но испанской команды не было за все восемь лет ни разу. Были норвежцы, голландцы, французы, англичане. Реже – шведы, бельгийцы, немцы, датчане. Кажется, ни разу не было итальянцев, швейцарцев, австрийцев, греков, португальцев. Точно не было финнов. Припоминаю всего несколько примеров, когда кто-то приехал (через год или больше) во второй или третий раз. В таких случаях меня неизбежно заключали в самые пылкие объятия. А еще говорят, будто западноевропейцы – люди холодные и чуждые чувствам.

В метро мы обычно шли вдвоем с Алексом либо с Евгеньичем: я шел на контакт, а мой спутник наблюдал, все ли путем. Мы разработали несколько простейших условных знаков, с помощью которых он мог просигналить мне об опасности. Наш зарубежный друг, как правило, достаточно испуганный, всегда ждал у часов. На каждой станции таких часов двое, и договориться о том, у которых именно мы назначаем встречу, как показал опыт, практически невозможно. Будь я один, мне пришлось бы в ожидании гостей расхаживать по диагонали станции то к одним часам, то к другим, что выглядело бы странно. Поэтому мой тайный спутник и подстраховщик был полезен еще и тем, что избавлял меня от подобной необходимости, он наблюдал свою сторону, а я свою. Третий участник нашего преступного сообщества ждал наверху в машине, в каком-нибудь проходном – точнее, проездном – дворе.

Если приезжий (или приезжие, они часто являлись вдвоем) возникал не на моей стороне, мой товарищ пересекал платформу и почесыванием подбородка давал мне об этом знать. Далее следовала радостная встреча, взаимные удары по спине, мне вручался пакет (рубашка, чай, растворимый кофе, иногда витамины, иногда диск группы «Роллинг стоунз», пачка сырных галет и так далее – проверяй, КГБ!). Уж не помню, от кого, по легенде, были эти гостинцы. Легенда была одна, раз и навсегда.

Возможно радостнее болтая, мы поднимались в город. Теперь моя задача состояла в том, чтобы показать место, где я вечером подсяду в их машину. Не то место, где мы произведем перекидку – упаси бог! Туда мы приедем вместе.

Однако просто довести их до места моей вечерней подсадки и на этом расстаться было бы неправильно – если за нами следят, смысл моих действий скорее всего будет разгадан следящими, поэтому я обрекал несчастных иностранцев на многочасовые прогулки – рассказывал про город, предлагал полюбоваться тем или иным видом, но с какого-то момента начинал им говорить: «Вот, запоминайте, эту улицу вы легко найдете на любом плане, сюда очень просто доехать от вашего мотеля, начинайте считать повороты и запоминать приметы, вот здесь вы повернете направо…»

Так я их выводил к заветному месту (по времени это приходилось примерно на середину или вторую треть экскурсии), показывал, где я буду стоять, например, в двадцать часов сорок пять минут. Первое такое место в Ленинграде я облюбовал то ли в Банковском, то ли в Москательном переулке, прямо у выезда на канал Грибоедова. Хорошее, безлюдное место.

Правда, в тот момент, когда я должен был подсаживаться в машину, оно могло оказаться не таким уж хорошим и безлюдным. Но выбора не было, они подъезжали, я неторопливо (обязательно неторопливо!) усаживался, и мы трогали. Был, конечно, предусмотрен и сигнал «проезжайте мимо», но за все эти годы я прибегнул к нему, может быть, один или два раза.

Помню, я чуть было не подал такой сигнал при своей самой первой подсадке. Банковский (или Москательный) переулок оказался вдруг неправдоподобно полон каких-то излишне праздных студентов из близлежащего общежития и мамаш с младенцами, а подкативший автомобиль оказался к тому же не скромным Фиатом, достаточно похожим на «Жигули», а наглым спортивным БМВ бледно-бирюзового цвета.

Как бы то ни было, первый блин не вышел у нас комом. Где произойдет перекидка, чужеземцы, повторяю, никогда не знали, я для того и садился к ним, чтобы руководить движением груза к цели.

Чаще всего мы ехали прямо к месту, иногда же, наоборот, намеренно долго плутали, но всегда под моим руководством. Буквально с первого раза я усвоил две простейшие истины: во-первых, не ждать идеального момента, не рассчитывать и не надеяться на него, такого не бывает никогда, а во-вторых, ехать надо, как и идти, ненатурально медленно, тогда незаметная слежка за тобой становится почти невозможным делом. Не беда, если все раздраженно обгоняют любознательного иностранца, любующегося русскими красотами. Главное, что в зеркалах заднего вида сразу становится заметна машина, плетущаяся с той же скоростью.

Впрочем, и при быстрой езде мудрено не заметить следящий за тобой автомобиль. Меня с тех пор сильно смешат фильмы, где герой или, наоборот, злодей подолгу колесит за кем-то, сидя у него на хвосте, а тот ничего не замечает, дурачок.

Да, я забыл сказать, что в этой предфинальной стадии две наших машины уже никак не участвовали. И на месте моей подсадки меня никто не подстраховывал. Алекс и Евгеньич напряженно ждали нас в точке перекидки. По тому, как стояла «Нива», была ли у нее открыта задняя дверь или поднят капот, стоял ли рядом с ней Евгеньич, я, подъезжая, получал представление о ситуации и говорил иноземцу остановить рядом или поодаль, выйти из машины, перейти набережную, либо же начать усиленно любоваться телебашней, Гренадерским мостом, противоположным берегом реки, роскошными кущами Ботанического сада, а то и вовсе уйти гулять минут этак на сорок – конечно, оставив свой багажник незапертым. Когда мы возвращались, «Жигулей» или «Нивы» не было уже и в помине, а чужеземный багажник, разумеется, был пуст.

На Аптекарской набережной с этим не бывало проблем. Не помню случая, чтобы неподалеку от места разгрузки вдруг оказалась какая-нибудь неприятная машина, полная задумчивых мужчин. Чаще всего, особенно если было уже достаточно темно, мы, не городя огород, съезжались зад к заду, перекидывали сумки или кубические упаковки из их багажника в наш и разъезжались. Упаковок могло быть от двадцати до ста. Больше ста за все годы было раза два.

5

Уж не помню, по каким причинам, но при наличии такого идеального места, как Аптекарская набережная, мы много раз устраивали разгрузку в других местах – я сейчас говорю о Питере. Мы делали это на Гаврской улице, делали в Коломягах, в Комарове, возле Серафимовского кладбища, недалеко от железнодорожного переезда на пути из Пушкина в Павловск, и даже раз на Приморском шоссе прямо у ольгинского мотеля, и хорошо помню, как мне тогда не понравился подъехавший вдруг грузовичок самого захудалого вида, но с армейской антенной, похожей на конечность огромного членистоногого. Однако ничего, обошлось.

Почему-то однажды – видать, были причины, – я вылез с сумками на каком-то углу, норвежская чета укатила к себе в Норвегию, а Алекс, тоже по какой-то уважительной причине, подъехал минут через двадцать пять. За это время я выслушал немало предложений подбросить, и не задорого, от энтузиастов-частников. Даже не подозревал, что их такое количество.

Бывало и так, особенно когда ношу можно было перенести за одну ходку наличными руками, машина гостей не слишком бросалась в глаза, а дом, где мы остановились, к тому располагал, мы просто подъезжали к подъезду и все вместе, не мудрствуя, заносили сумки в квартиру. Как-то мы нашли – то ли в Лигове, то ли в Сосновой Поляне – совершенно случайный, но крайне удачно устроенный дом. Подъезды у него были на обе стороны (большая редкость!), а подъездные аллеи выглядели зелеными туннелями, из окон почти ничего не просматривалось. Грех было не использовать такой дом для перегрузки. Мы с иностранцами вносили сумки со стороны фасада, как бы направляясь в дом, а мои друзья выносили их через дворовой подъезд и укладывали в нашу машину.

Впрочем, вторая разгрузка в этом доме стала последней. Мы с англичанином по имени Джон на миг замешкались где-то между лифтом и почтовыми ящиками, когда вдруг из-за угла, видимо, из какой-то квартиры первого этажа, бесшумно вышел серо-желтый дог размером с пианино и стал миролюбиво протискиваться между нами, направляясь на улицу. Любознательный и невысокий Джон рассматривал в этот миг плакатик с изображением «кандидата единого блока коммунистов и беспартийных» (кажется, это называлось так). Пса он увидел, лишь когда тот коснулся своей башкой его бороды, а увидев, выпустил ношу сразу из обеих рук. Почти пудовая сумка припечатала собачью лапу. Но ничего страшного не произошло. Дог вздрогнул, выдрал лапу, смерил Джона презрительным взглядом и проследовал своей дорогой. С криком «Джонни, Джонни!» за ним промчалась его тщедушная хозяйка. В дверях подъезда она обернулась и сказала моему английскому другу: «Зря вы так испугались, мужчина. Наш Джоник сроду мухи не обидит».

«Почему-то ваши собаки часто имеют имена наших людей» (перевод подстрочный), – задумчиво констатировал англичанин, прощаясь со мной. Я не нашелся, что сказать в ответ на его печальное наблюдение.

Спасибо тебе, еще более удобное место, мечта подпольщика, дивный проходной двор по соседству с Медным Всадником. Он позволял попасть с Красной улицы (давно уже вернувшей себе девичье имя Галерной) на бульвар, носивший поэтическое имя Профсоюзов (ныне, кажется, как встарь, Конногвардейский), попасть не тривиально, через две подворотни, а более утонченно. Посреди двора стоит приземистая круглая постройка, по очертаниям – тряпичная купчиха, сажаемая на чайник, дабы не остывал. Возможно, трансформаторная подстанция, необычно большая. Мы быстро въезжали во двор со стороны Галерной, огибали купчиху, тормозили у сквозного подъезда (если я не ошибаюсь, дома номер восемнадцать по Конногвардейскому) и в самом бодром темпе оказывались с нашим грузом на бульваре, где уже ждал кто-то из нашей троицы – за рулем и с включенным мотором. Увидеть из подворотни на Галерной, что мы делаем, было невозможно, купчиха перекрывала обзор. Следящим пришлось бы, выдавая себя, быстро обежать ее или объехать.

И уж совсем идеальными были два дома в Москве, один открыл Евгеньич, второй нам, сам того не ведая, подсказал знакомый книжный спекулянт. Эти дома имеют коридорную систему, так что можно войти, например, через первый подъезд со стороны фасада, а выйти, например, через седьмой со стороны двора. Мы решили, что подобным домом можно воспользоваться только один раз, поэтому берегли и тот, и другой для чрезвычайных обстоятельств, да так ни разу и не использовали. Не уверен, что теперь нашел бы их в случае нужды.

Видимо, по причине постоянных поисков такого рода мне настойчиво снился удивительно реалистический и в то же время неловкий сон о том, как я бесконечно долго иду сквозь какой-то огромный дом, преодолевая густо населенные коммунальные квартиры, иду не коридорами, а через какие-то проходные комнаты, жильцы которых воспринимают мое появление как нечто, хоть и досадное, но, увы, законное. Самым удивительным в таких снах было ощущение, что прохожу я здесь не в первый раз, мне все знакомо и путь привычен, хотя запомнить его и нелегко. Кто сгоняет в наши сны такое количество незнакомых людей всех возрастов, кто строит столь сложные декорации, кто режиссирует мизансцены?

В конце шестидесятых, когда я еще не был московским жителем, но уже начал наезжать из Ташкента в столицу при каждом удобном случае, мне показали на Мещанской удивительную коммунальную квартиру, вскоре расселенную. Она была совершенно исполинских размеров, и обитало в ней чуть ли не полтора десятка семейств, как на подбор безалаберных. Парадная дверь была здесь таким же законным входом, как и дверь черного хода, и обе не запирались допоздна. Можно было войти, спокойно проследовать по коридорам насквозь, спуститься по черной лестнице во двор, а там, через подворотню, выйти на другую улицу.

Если в дверь входил человек приличной внешности, вопросов ему не задавали. Подразумевалось, что он идет к кому-то, живущему в недрах квартиры, и идти ему до цели может быть еще метров сто. Нельзя исключить, что вопросы не задавались вообще никому. Хорошо помню, как местный краевед провел меня этим путем, помню, кажется, все коленца, сужения и ступеньки на пути, помню растерянный камин с бюстом Антиноя, по причине неведомо каких перестроек оказавшийся в одном из глухих тупиков коридора. И еще один яркий кадр на экране памяти – приоткрытая дверь, а за ней худая старуха в шелковом китайском халате и с длинным мундштуком у китайской же ширмы, на которой карячится дракон. Почему-то этот реальный ковчег не снабдил ковчег приснившийся ни единой деталью. Но что мы знаем о снах? Имеющиеся объяснения достаточно смехотворны. Плохо верится, что люди смогут постичь эту тайну.

6

В Питере, надо сказать, наши дела в целом шли глаже, было меньше накладок и недоразумений. Может, это теперь мне так кажется. А кажется потому, что я слишком люблю этот город, самый прекрасный на свете – тогда я только подозревал, что он самый прекрасный, а позже убедился из ряда сравнений. На самом же деле в Москве вероятность сбоев повышалась по чисто статистическим причинам, ведь большая часть наших дел делалась здесь.

В Москве у нас тоже были гениальные места. Одно открыл я, это Аллея Первой Маевки. Мало кто вообще знает о ее существовании. Тем не менее любому автомобилисту известен большой путепровод, позволяющий попасть с Рязанского проспекта в Кусково и Новогиреево. Переезжая путепровод, вы видите по правую руку от себя большую Успенскую церковь, по левую же можно заметить скромное начало искомой аллеи. По-моему, на ней всего три или четыре дома, ну пять. Когда же эти дома иссякают, она превращается в подобие лесного шоссе. Если по нему проезжает машина, то велика вероятность того, что ее водитель либо заблудился, либо едет по каким-то темным делам, хотя я допускаю, что аллея может привести и к какой-то уважительной цели.

Следить на ней можно только открыто и внаглую, тайная слежка здесь исключена. В одном месте аллея подходит к станции электрички Плющево. Под железнодорожными путями здесь есть подземный переход, практически всегда идеально безлюдный. Мы не раз делали так, особенно в сумерках: я подъезжал с иностранцами к этому переходу, у жерла которого уже ждал кто-то из наших, мы брали сумки и, предоставив порожних иностранцев своей судьбе, перетаскивали сумки на противоположную сторону, где стояла наготове вторая машина. Следить за автомобилем можно только на другом автомобиле. Чтобы выяснить, куда мы поедем дальше, нашим гипотетическим преследователям пришлось бы выполнить долгий объезд по вышеупомянутому путепроводу, и при большом везении они бы оказались на месте десять минут спустя после того, как нас и след простыл.

Смысл подобных действий всегда был один: оторваться от возможного наблюдения, отсечь его непреодолимой для автомобиля физической преградой.

Еще было у нас неплохое местечко в Мурманском проезде. У него застроена только одна сторона, и когда вы отъезжаете по железной дороге в Питер, буквально минуты через полторы этот проезд возникает по правую руку от поезда и тянется потом еще полторы минуты. Его почему-то мало кто знает, хотя он позволяет легко и быстро попасть с проспекта Мира на Шереметьевскую улицу и в Марьину Рощу, когда Сущевский Вал безнадежно забит.

Были и другие славные уголки, но чаще всего мы использовали в Москве место, открытое Алексом. На углу Мичуринского и Ломоносовского проспектов был кинотеатр «Литва». Не уверен, что он существует сегодня. Неподалеку от него Алекс обнаружил превосходный плацдарм для наших дел. Ломоносовский идет под уклон, готовясь нырнуть под Мосфильмовскую улицу и имеет здесь, по этой причине, что-то вроде возвышающихся берегов. Левый берег представляет собой железнодорожную насыпь, это какая-то заводская ветка и по ней дважды в сутки крайне медленно и торжественно следует грузовой поезд.

Под защитой насыпи стоят кирпичные дома, в начале семидесятых слывшие как бы даже престижными, что сегодня представляется смешным. Подъезжать к ним надо замысловатым способом с Мичуринского проспекта. Внутри квартала и в описываемое время не диво было встретить иностранную машину – здесь, в аспирантских общежитиях Московского университета, живет молодежь со всего мира. По бетонной лесенке можно преодолеть железнодорожную насыпь и спуститься на проезжую часть Ломоносовского проспекта. К сожалению, стоять в этом месте проспекта нельзя, но возможна якобы аварийная остановка: с поднятым капотом, с мигающими поворотниками.

Впрочем, это был бы очень заурядный отрыв, не имеющий никаких преимуществ перед другими московскими отрывами, так что мы ни разу не бегали с заветным грузом по упомянутой лестнице. Мы поступали иначе.

Подъездные пути, не доходя Мосфильмовской, малодушно сворачивают влево, теряясь в дебрях дикарской растительности и безалаберных советских заборов. Несколько лет назад здесь все переменилось, выросло какое-то строение от электрического ведомства, появились два ряда зеленых гаражей, а в те времена подмышкой у рельсового закругления была идиллического вида автомобильная стоянка, летом укрытая с трех сторон непроницаемыми кустами. По мере их разрастания стоянка, когда-то несомненно бывшая для жильцов соседнего дома как на ладони, становилась все менее надежной. С наступлением лета владельцы норовили оставлять свои машины у ее левого края, он хоть как-то просматривался из окон верхних этажей. Заполнена площадка поэтому не бывала никогда. К прибытию «иностранки» наша машина, как правило, уже давно скучала в правом углу площадки, иногда с самого утра. Это у нас называлось «пристояться».

Заговорщики, то есть я с моими зарубежными подопечными, въезжали и парковались возможно ближе. Если на площадке никого не было, перекидка происходила мгновенно, если же кто-нибудь регулировал зажигание или тонконогая отроковица прогуливала поблизости собаку, приходилось уводить иностранцев на прогулку по малоинтересному району.

Однажды это оказалось особенно некстати: английская пара прибыла не одна, а с двумя младенцами, третий находился в процессе изготовления в животе у мамочки. Любопытно, что за рулем была почему-то она. Мы гуляли чуть ли не до ночи. Я несколько раз таскал девочку Салли на руках. Отец таскал мальчика Ричарда все время. Когда мы уже было решили, что надо ехать перегружаться в другое место, появился Евгеньич в бейсбольной кепочке, что означало: дело сделано.

Англичане успели за это время рассказать мне о своей жизни практически все. Из их рассказа я сделал вывод, что быть пожизненным обитателем городка Хорнинг в графстве Норфолк – не такой уж подарок. Муж и жена были ровесники, вместе учились в школе. В Лондоне они были всего несколько раз в жизни, чаще они посещали город Норич. И всякий раз обедали там в вегетарианском ресторане – они были вегетарианцы. А еще у них были какие-то крайне серьезные претензии к папе Римскому. Собственно, они мне подробно и даже кипятясь объяснили, какие, но я не очень понял.

Из полутора сотен, никак не меньше, встреч за восемь лет гладко и без сбоев прошла, я думаю, ровно половина. Каждая вторая была с приключениями разной тяжести. Самым простым и самым типичным было такое: в назначенный день и час на месте встречи никого нет. Это еще не причина пугаться – задержались в пути, поздно приехали, плохо ориентируются в чужом городе, заблудились в метро; есть второй, третий, четвертый резервные дни. Наконец, в Москве (правда, только в Москве) предусмотрена экстренная связь еще одного рода. У театра «Современник» есть две телефонные будки, а в каждой будке, как все прекрасно знают, имеется небольшая полка – чтобы удобно было листать записную книжку. Так вот, в критических случаях к нижней, изнаночной стороне одной из этих полок могло быть приклеено зашифрованное сообщение. Всего было предусмотрено два или три, уже не помню, трехбуквенных сочетания, означавшие: «Вышла непредвиденная задержка, с такого-то числа цикл возобновляется» или «Не ходите на встречи, больше команд не будет, ждите нашего связного», а может быть, и еще какие-то варианты.

Но частенько выходило так, что время на все эти нежности просто не выкраивалось. Надо было ехать в Ленинград или в Киев – встречать новые команды, или же в Крым – переправлять груз дальше, а нас всего трое. Приходилось разделяться: один оставался в Москве, ходил безо всякой подстраховки на места встреч, проверял телефонные будки, по утрам, с восьми до десяти, сидел дома на расстоянии вытянутой руки от телефона – еще с Фолькертом мы договорились, что в случае, если команда не прибывает, одному из нас утром может позвонить некто, говорящий по-русски, и попросить к телефону в одном случае Дмитрия Палыча, в другом – Анну Васильну (по-моему, было заготовлено пять вариантов), а потом, извинившись за ошибку, сразу повесить трубку. Каждое имя что-то означало.

Кажется, записка в будке у «Современника» могла появиться лишь в том случае, если бы почему-то невозможно было сделать этот звонок. Фолькерт уверял, что люди, которых он к нам посылает, ни в коем случае не знают ни наших телефонов, ни адресов, ни даже наших имен. Наш контакт возможен только и исключительно на основе взаимного опознания пакетов и обмена условными словами. Значит, звонить мог лишь кто-то постоянно живущий в Москве, говорящий по-русски и облеченный куда большим доверием, чем разовые контактеры. Подозреваю, имелась в виду Таня.

Такой звонок должен был непременно достичь адресата, поэтому следовало исключить самую возможность того, чтобы трубку мог взять случайный человек. Впрочем, за все восемь лет нашим партнерам всего однажды пришлось прибегнуть к подобной мере, но позвонили не мне, а Алексу, а я все забывал его спросить, мужской это был голос или женский. Когда же, чуть не год спустя, вспомнил и спросил, уже Алекс успел запамятовать половую принадлежность голоса. Мне кажется, я бы сразу узнал голос Тани.

7

Мы, конечно, постепенно разболтались: забывали дежурить у телефона, да и дела не всегда позволяли, особенно, когда останешься в Москве один, друзья укатили в Питер, или в Киев, или в Прибалтику (переправляли мы свою добычу не только в Крым), а тебе совершенно ясно, что никакой команды уже не будет.

Разумеется, всегда маячила тревожная мысль, что команда не прибыла именно потому, что ее взяли на границе, причем помимо груза у них оказался еще и калькулятор с секретным посланием к нам, а взяли на границе потому, что часовые наши рубежей обзавелись наконец рентгеновскими установками для выяснения разных интересных вопросов, как то: нет ли в автомобиле пустот, не предусмотренных конструкцией, а если есть, то не заполнены ли они, упаси бог, чем-нибудь.

Собственно говоря, наличие пустот можно было, наверное, установить и без всяких рентгенов, достаточно было промерить дно и крышу машины кронциркулями, чтобы заметить их избыточную толщину. Но, как объяснил мне кто-то, один из советских генсеков превратил пограничников из самостоятельного прежде войска в подразделение КГБ, и по этой причине они финансировались по остаточному принципу. Нам хотелось в это верить, но мы понимали, что беда все же могла однажды случиться.

Кстати, я не раз спрашивал у прибывших: «При вас ли осматривают автомобиль?» – «Нет, – неизменно отвечали они, – загоняют в какой-то ангар и осматривают там». Я не мог этому не радоваться. Редкий человек хладнокровен настолько, чтобы сохранить спокойствие, видя, как досмотр приближается к тайникам. Думаю, что рыцарей двойного дна ловили бы гораздо чаще, если бы подобные операции проделывались у них на глазах, а кто-то из таможенников наблюдал бы за их вазомоторными реакциями. Но нашим доблестным, к счастью, важнее было скрыть свои замечательную технику и методы досмотра либо полное убожество того и другого. В связи с чем, вплоть до нашего провала в восемьдесят девятом году, границы пересекались как по маслу.

Но это легко говорить теперь, когда все давно позади, а тогда каждая задержка порождала тревогу: «Ну, наверное, на этот раз промером или простукиванием обнаружили двойное дно. Открыть не смогли, стали сверлить. По сыплющейся трухе поняли, что находится внутри, и на радостях вскрыли машину, как консервную банку». Запирательство бесполезно, да ис какой стати будут запираться почти случайные люди. Конечно, им неизвестны наши имена, адреса, телефоны, но они знают места и время встреч, знают, как нас опознать.

Впрочем, на все это уйдут минимум сутки, тем более что владельцы холодных голов и горячих сердец – большие любители вести всякие протоколы. А еще, небось, каждый шаг и полшага согласовывают с начальством. Брестский или выборгский майор не может принять решение об оперативных действиях в Москве. Помня об этом, на первую встречу я всегда ходил очень спокойно. Если человек с правильным пакетом и с правильным словом явился на первую же из запланированных встреч, он не подставной.

Но если в первый день на месте никого не оказывалось, то на второй в принципе можно было ждать чего угодно. Поэтому, начиная со второго дня, я поступал так: пакет лежал у меня в кармане, в руках я держал какую-нибудь книгу, готовый в любой миг сунуть второе в первое и предстать перед гостями как положено. Вот, к счастью, я их вижу. Явились. На третий день, между прочим. За короткое время определить, что это не гебисты, едва ли возможно. По инструкции особенно долго ждать им нельзя. Они, правда, не могут пропустить меньше трех поездов, но в четвертый обязаны сесть и уехать прочь.

Я еду в вагоне рядом с ними, слышу, как они негромко разговаривают. Не орут в голос, как большинство иностранцев. Это счастье, что их двое и что не едут молча. Я знаю, что перед поездкой им давались специальные наставления, как одеваться в СССР, как меньше бросаться в глаза. Проехав с ними два перегона, вижу по ряду почти неуловимых признаков: не подсадные. Надо вступать в контакт.

Что бы придумать? Вагон не полон, но все равно вокруг люди и каждый, кто хоть как-то обратил на меня внимание, не мог не заметить, что я посторонний человек для этой вот иностранной пары с ярким пакетом. Как мне теперь заговорить с ними максимально естественно? Ехать с ними слишком долго большого резона нет. К тому же, когда они выйдут, нагонять их на эскалаторе или на улице еще глупее. Я достаю из кармана свой пакет, укладываю в него книгу. Тупые иностранцы совершенно этого не замечают.

Как же мне привлечь их внимание? Они видимо муж и жена, уже в возрасте, едут стоя. Рассматривать в вагоне нечего, в те дни он еще не был обклеен рекламой. Они смотрят несколько испуганно на план метро. Рукой с пакетом я начинаю тыкать во что-то на плане и спрашиваю у них по-русски: «Будьте добры, станция „Ленинские горы“ закрыта?» Они в ужасе смотрят на меня, никак не замечая пакета, который был у них перед глазами, и сообщают мне на своем датском или норвежском языке, а может быть, на диалекте Фризских островов, что они, к громадному сожалению, не понимают по-русски.

Тогда я начинаю с самым веселым выражением лица говорить им какую-то ахинею по-английски, вставляя в нее условленное имя. Они не узнают, не опознают, не различают имени! Они бы узнали его на платформе, если бы все происходило по правилам, тогда у них была установка на это имя. Сейчас установки нет, да и шум метро мешает. Они бы от меня спаслись бегством, если бы могли, но не могут. Не могу отступить и я. Наконец махание пакетом и в седьмой раз повторенное имя «Саманта» вызывают радостное озарение ужены, она толкает мужа локтем в бок. Ура! Редкие, к счастью, пассажиры – суббота, утро – смотрят на меня с неодобрением. Пристает к иностранцам, фарцовщик бесстыжий. Но мне уже не до пассажиров.

Если верить книгам и фильмам, профессиональные нелегалы никогда так себя не ведут, но ведь книгам и фильмам верить не обязательно. Имея за плечами восемь лет именно нелегальной деятельности, я все больше подозреваю, что и профессиональные нелегалы ведут себя примерно так же. Более того, я в этом уверен. Что касается недогадливой пары, они оказались как раз очень милыми людьми. Я провел с ними довольно много времени, так уж получилось. Они всячески приглашали меня непременно приехать к ним в гости в город Гент, что в Бельгии. В восемьдесят четвертом году это звучало очень смешно.

В тот вечер мы впервые опробовали новое место для разгрузки. В машину к бельгийской чете я подсел на углу Малого Козловского и Фурманного переулков, и мы покатили через пустой субботний центр, по Кутузовскому проспекту и Можайскому шоссе в Переделкино. Был конец июня и в девятом часу вечера солнце еще не село, а ощущение было, что день едва перевалил за середину.

Готовясь к приезду этой команды, мы с Алексом и Евгеньичем решили, что в такие чудные вечера у просвещенного иностранца должно возникнуть желание взглянуть на дом, где жил Nobel Prize winner, автор «Доктора Живаго» – великого, по мнению заграницы, романа.

В Переделкине, надо сказать, иностранные машины даже в те годы никого особенно не удивляли. Потом мы не раз пользовались этим местом. Закрываю глаза и ясно вижу край дачного поселка, картофельное, кажется, поле, желтую трансформаторную будку, поворот к дачам Пастернака, Всеволода Иванова и чьим-то еще, а может быть, ини к чьим больше.

Мы въезжаем в зеленую аркаду, метров через сто пятьдесят осторожно сворачиваем влево на дорожку, ведущую к ивановской даче, и, немного не доезжая калитки, останавливаемся. Евгеньич въезжает следом за нами, но задом. Мы оказываемся багажник к багажнику, нас не видно ниоткуда, разве только с искусственного спутника Земли, и начинаем перекидывать пакеты. Их оказалось невероятно много. Это был рекорд, никем и никогда более не превзойденный. «Жигули» оказались совершенно забитыми. Алекс и Евгеньич накидали сверху каких-то рогож, леек и веников, дабы придать всему глупо-дачный вид. Не хватало только привязанной наверху бочки.

Для меня в машине места не оказалось, и я возвращался в город опять с бельгийцами. Они мне очень интересно рассказывали про свою гончарную мастерскую. Они делают там фламандскую народную посуду, осваивают китайскую, куда более сложную, причем не только простую обливную, но и будут расписывать ее драконами и иероглифами. Неосторожный бизнес- ход в свете дальнейших событий.

Хоть вопрос был и некорректный, я не удержался и спросил, как им удалось провезти такое количество груза. От прямого ответа они уклонились, но простор для догадок я получил. Оказалось, они приехали в машине с жилым прицепом. В нем две кровати, стол и даже буфет с посудой. Я видел такие и раньше, а предыдущим летом даже совершил целую поездку в подобном доме с двумя подругами-француженками.

Больше всего прельщают в таком прицепе, конечно, душ, уборная и кухня, а уж укромных мест в нем можно накроить немало. Но вот что удивительно: приезжали и другие команды с подобными прицепами, причем иногда это были не прицепы, а автономные автобусообразные дома – огромные, почти двухэтажные, но никогда больше так много груза, как эти бельгийские симпатяги, никто не привозил.

В этом и в следующем году мы еще несколько раз пользовались закоулком Тамары Владимировны Ивановой (я с ней познакомился пять лет спустя, удивительная была женщина), но потом почему-то перестали. Была, была у нас, что греха таить, тенденция к упрощению. Конечно же ошибочная.

8

Раз уж я коснулся профессионализма и любительщины, капельку задержусь на этой теме, другой случай может и не подвернуться.

Время от времени мы не могли не задавать себе вопрос: а как действуют в сходных случаях настоящие нелегалы? Ведь им заведомо знакомы многие наши трудности, но можно себе представить, с какой легкостью они, густопсовые профи, стрелки от бедра из двух рук по-македонски (и так далее), их одолевают!

Лишь теперь, с приходом свободы слова, я, кажется, получил ответ на наш вопрос. Какое-то время назад я купил на арбатском лотке две тематически близкие книги, одну для одиннадцатилетней дочки Даши, другую для личной услады. Первая, переводная, называлась «Краткий курс юного шпиона». Вторую, «Путеводитель КГБ по городам мира», составили семь очерков, написанных отставными советскими лазутчиками, у которых сейчас большая мода на откровения. Говорят, советские были то ли лучшими в мире, то ли занимали почетное второе место.

И я, и Даша остались вполне удовлетворены. Правда, удовлетворены с разным знаком. Даша теперь знает вышеназванный «Краткий курс» почти наизусть, переписывается со мной тайнописью и пытается ходить в обуви, надетой задом наперед. Я же прочел всего один очерк из своего «Путеводителя», а именно «Нью-Йорк» Олега Дмитриевича Брыкина, но мне хватило и этого.

Крышей для О. Д. служила Организация Объединенных Наций, где «не только работали, но и развлекались», а «выпивка по сравнению с магазинной ценой в городе стоила раз в десять дешевле». Бездонная память резидента сберегла не только каждое где бы то ни было съеденное кушанье, но и примеры высокого профессионализма советской разведки.

Вот, скажем, велят О. Д. встретить ценного агента в зоологическом саду Бронкса у клетки со львами, которых (клеток) там не оказывается. О. Д. берет напрокат велосипед и, о удача, прочесав парк, находит несчастного агента, также замученного отсутствием клеток.

Неугомонный Центр шлет новую шифротелеграмму: агент «Ларин», описание внешности прилагалось, будет стоять в четыре часа дня на углу Мэдисон-авеню и Тридцать пятой улицы. Углов, увы, четыре. Какой имеется в виду? Ждать агент будет пять минут, после чего уйдет навсегда, а место это, хорошо его помню, прямо кишит всяким досужим и деловым людом, туристами, полицейскими, причем и улица, и авеню отнюдь не узенькие. Там легко проморгать родного брата.

Но и с этим ребусом наш герой совладал. Скажу больше: то, что он нашел агента Ларина, можно оценить как подвиг разведчика. Агент, черным по белому пишет сам О. Д., ждал встречи у выхода из метро. Дело, однако, в том, что выход из метро (шестой манхэттенской линии) находится не на углу Мэдисон- авеню и Тридцать пятой улицы, а в трех кварталах (два на юг, один на восток) от этого места, на углу Парк-авеню и Тридцать третьей улицы, ближе ничего нет. Я бы, например, с такой задачей не справился, это точно.

Но что пишет О. Д. дальше! «Я назвал пароль, он промямлил ответ, и я приказал ему следовать за мной. Я пошел вперед, а метрах в десяти (!) сзади шел он. Так мы дошли до следующего метро, спустились вниз. Через пару остановок я вышел. Он за мной. Я поднялся наверх, проверился на улицах („провериться“ на улицах – вещь, поверьте, непростая; что должен был делать в это время агент Ларин, невольный ведомый этого тандема? Ведь его никто не предупредил, как себя вести!) и опять спустился в метро. Агент не отставал. Мы доехали до подобранного мной нового места встречи, бара, где можно было спокойно побеседовать».

В этом месте у читателя от злости может начаться чесотка. Зачем О. Д., устраивая столь важную встречу, ведет себя максимально подозрительным, на взгляд случайного наблюдателя, образом, а своего агента заставляет выглядеть еще подозрительнее?! Я стараюсь успокоить себя: негоже любителю судить о действиях матерого профессионала.

Новая страница, новое приключение. На этот раз О. Д. нашел его себе сам, начальство ни при чем. В Нью-Йорке гастролирует «известный артист – бывший гражданин Советского Союза, невозвращенец». О. Д. увидел спектакль с его участием, и, хотя «артист играл великолепно», решил его убить. Не по приказу, повторяю, а по зову сердца.

Выяснив, в каком ресторане сегодня вечером перебежчик собирается нагло праздновать свой нью- йоркский успех, наш чекист отправился туда в дневное время на разведку. «Чтобы не светиться заранее, купил в магазинчике (легко представляю этот магазинчик) накладные усы, маленькую бородку и темные очки, что резко преобразило (боюсь, к лучшему) мой облик. В общем, я стал походить на преуспевающего бизнесмена (ну кто же не знает, что преуспевающие бизнесмены выглядят именно так?). В таком виде направился в ресторан… Лениво подошел к музыкальному ящику, бросил монетку…» И дальше, и дальше в том же духе.

Страшная мысль посещает меня: уж не по дашиному ли «Краткому курсу юного шпиона» обучался О. Д. своему ремеслу? А что? Нынче эту книгу перевели у нас для детей, но, может быть, на языке оригинала ее издали сорок лет назад и тогда же был сделан тайный перевод для разведшколы, где учился О. Д. и его товарищи? Каждая страница «Краткого курса» содержит подобные трюки: самоклеющиеся бородки, темные очки, коровьи копыта, надеваемые на обувь.

Пытаюсь читать дальше: «Оставался самый главный вопрос: как вывести из строя предателя. Выстрелить в упор? Плеснуть ему в лицо серной кислоты? Бросить гранату? Или незаметно закатить ее под стол?»

Речь идет о ресторане, полном людей. С меня довольно. «Путеводитель» отправлен в корзину для мусора. Жаль, у нас не было возможности прочесть эти откровения двадцать лет назад. Мы бы живо перестали терзаться по поводу своего непрофессионализма.

Забыл сказать, что в конце восемьдесят второго года для подведения итогов первого сезона приезжал голландец с неголландским именем Кнут. Тоже босс, но поменьше Фолькерта. Со временем мы по-настоящему подружились с Кнутом, он стал приезжать каждую весну и почти каждую осень. Официально, кажется, в связи с поставками какого-то оборудования.

В первый свой приезд Кнут озабоченно обсуждал с нами главным образом проблемы безопасности. Он излагал вполне фантастические проекты, придуманные, правда, не им. Например, доставку груза на каких-то управляемых по радио низколетящих планерах через финскую границу, причем мы должны были купить дом (и нам бы передали на это деньги!) в какой-то обезлюдевшей деревне, название забыто, в районе Вепсовских высот, на востоке Ленинградской области. Планер должен был садиться зимой на лед местного озера, в ночное время. Когда я спросил Кнута: «А если запускающую команду застукают финские власти?», у него не нашлось ответа.

Меня смешили эти проекты, но Алекс, человек, совершенно не боящийся жизни, сердился на меня за подобное отношение. Задача приема каких-то там планеров в безлунную ингерманландскую стужу не казалась ему чересчур сложной.

Слово «невозможно» вообще было не из его словаря. И неспроста. Ведь удалось же ему наладить издание журнала по современному русскому неподцензурному искусству. Журнал, материалы которого он собирал или отснимал в Москве – статьи, их переводы на английский (журнал был двуязычным), слайды к ним, – а потом тайно пересылал с дипломатами, журналистами, студентами, да еще, подстраховки ради, в двух экземплярах, в Париж, где его единомышленник и партнер добывал недостающие материалы, делал оригинал-макет, находил деньги на издание, печатал журнал, распространял его, и все это в условиях невозможности даже позвонить друг другу.

А тут всего лишь какой-то планер. Уже не помню, каким способом предполагалось отправлять несчастный летательный аппарат назад в Финляндию. К счастью, как человек с фантазией, Алекс немедленно предложил Кнуту, а тот записал одной ему понятной скорописью встречный план: да, мы покупаем дом, только не на Вепсовских высотах, а в устье реки Нарвы, на другом берегу от курортного поселка Усть-Нарва (в «погранзоне», между прочим!), и пусть в реку Нарву заплывает из Балтики миниатюрная подводная лодка, способ управления забыл, но тоже, естественно, беспилотная, которую мы каким-то образом будем вылавливать, опустошать и отправлять обратно.

Говорю «к счастью», потому что когда Кнут добросовестно (в чем нет сомнений) изложил эти контрпредложения Фолькерту, до последнего, видимо, дошло все безумие подобных затей. Во всяком случае, мы больше не слышали о планерах, воздушных шарах, амфибиях, роботах и субмаринах, зато машины с двойным дном аккуратно продолжали прибывать.

9

Хорошо помню июнь восемьдесят четвертого года, нашу поездку в Вильнюс. Мы не принимали груз, наоборот, доставляли его неким людям. Передача произошла ночью на глухой лесной дороге, после чего мы отправились в литовскую столицу, где нам была забронирована гостиница, и завалились спать.

Когда я оказываюсь в новом для себя городе, время на знакомство с которым в гуманное время дня никак не выкраивается, я встаю в шесть, а то ив пять утра и успеваю немало увидеть. В Вильнюсе я никогда прежде не бывал. Я хотел увидеть место погребения сердца Пилсудского. Не то чтобы я был такой уж поклонник Пилсудского, мне было любопытно, как может выглядеть памятник сердцу. Мой питерский друг Володя Герасимов, знающий решительно все, когда-то объяснял, что сперва надо найти памятник Иоахиму Лелевелю, стоящий над остатками кладбища Росса, а от него уже рукой подать. Мне не удалось найти ни то, ни другое, а ранние местные жители вообще отрицали само наличие подобных достопримечательностей.

Вильнюс оказался на удивление невидным городком. Побродив до девяти, я полностью в нем разочаровался, купил несколько пакетов невиданных в Москве сливок тридцатипятипроцентной жирности, предвкушая, каким кофе со сливками я порадую жену Ирину, и пошел будить своих товарищей.

Нервный Евгеньич скоро оторвался от нас и скрылся за горизонтом. Мы с Алексом ехали в моих «Жигулях» третьей модели. Сначала за рулем был он, через полтора часа его сменил я. Мы уже катили по Белоруссии, когда я заснул за рулем.

К счастью, мы не влетели ни во встречную машину, ни в столб, ни в дерево, а упорхнули во вспаханное поле. Дорога в этом месте была на несколько метров выше окружающей местности. Когда мы потом с милиционером рулеткой измеряли длину прыжка моего несчастного Мурзика, гаишник сказал, что его скорость не могла быть меньше ста тридцати километров в час. Засыпая, я, без сомнения, придавил на газ и это нас спасло. Мурзик коснулся земли в первый раз сразу за бетонным дренажным желобом – маленький недолет, и нам был бы конец – и прыгнул как мячик вторично. Не знаю, от какого толчка мы проснулись – Алекс тоже спал – от первого или второго. Главное, что все-таки проснулись. Все четыре колеса лопнули, кузов выглядел как отраженный в кривом зеркале, переднее и заднее стекла вылетели, и по пахоте были разбросаны пакеты сливок жирностью тридцать пять процентов.

Нам попался замечательный гаишник. Без всякой суеты он устроил так, что первый же трактор вытащил покалеченную машину с поля на дорогу, совершив сложный объезд вышеупомянутого бетонного желоба. После этого он стал останавливать каких-то местных автомобилистов, знакомых ему лично, прося пожертвовать по одному запасному колесу для нас. Два мы получили во временное пользование, одно нам было подарено, а одно купили, практически лысое. И я потом на этом лысом колесе ездил еще чуть ли не полтора года – речь идет, напомню, о времени поразительных дефицитов. Этому колесу пришел конец на эстакаде у станции Горская, когда я весело катил из Питера в Комарове, но это было уже, выражаясь газетным языком, «в преддверии перестройки», а пока вернусь в восемьдесят четвертый год, в белорусский город Воложин.

На погнутых осях, без амортизаторов и стекол мы кое-как дотряслись до районной ГАИ и поставили машину в ее двор. Добрейший гаишник устроил нас на ночлег к какой-то местной тетке, помог организовать отправку покалеченного Мурзика на трейлере в Москву, и не взял за все свои хлопоты ни копейки. «Да что вы, – говорил он, – это наша работа такая». За многие годы у меня были и другие контакты со всеми клятой Госавтоинспекцией, и должен сказать, что мне попадались сплошь приличные люди.

Городок Воложин между двадцатым и тридцать девятым годом был под Польшей. Я осмотрел трогательное польское кладбище, утопающее в сирени. Алекса, большого сибарита, я на эту прогулку увлечь не смог. Помню поразившие меня выпуклые буквы на чугунном люке канализации «Сеймик вложинский». Значит, в Варшаве был сейм, а в маленьких городах – сеймики.

Мало было отправить искалеченную машину в Москву, следовало опередить ее и встретить там. Кроме того, мне было необходимо оказаться не позже, чем через двадцать четыре часа, в Москве, в Бюро обменов жилых помещений Ждановского района на Воронцовской улице. Я был участником сложного квартирного обмена. В цепочке было девять, как говорят профессиональные маклеры, «площадей», и все «ответственные квартиросъемщики» должны были собраться в определенный час в этом самом бюро. Отсутствие хотя бы одного срывало весь обмен, всю сложнейшую комбинацию.

Проводив глазами трейлер, мы рванули в Минск и каким-то чудом попали на скорый поезд до Москвы. За все это время Алекс ни разу не попрекнул меня ничем. Его человеческие качества всегда будут образцом для меня – боюсь, недосягаемым. Ехали мы в спальном вагоне, в двухместном купе, заплатив за билеты то ли вдвое, то ли втрое. И, помню, долго говорили не о нашем досадном происшествии, не о том, чем оно могло кончиться, и даже не о предстоящих в связи с этим хлопотах – нет, мы обсуждали, помню, историю здешних краев.

Бабушка Алекса, при вполне польской по звучанию фамилии (Адамович), была из литовских татар. Перед Первой мировой ее братья отправились учиться в мусульманскую академию в Александрию и далее остались там, а она после Брестского мира уехала в Москву, где вышла замуж за православного. Году примерно в сорок шестом, оставшись вдовой, она вернулась в родные края. В детстве Алекс не раз проводил у бабки целое лето. Он называл этот городок, но я (позор мне, географу) не могу вспомнить название. Городок, потеряв две трети своего довоенного населения, мало пострадал от войны физически, что огромная редкость в Белоруссии. Мы до утра проговорили в купе об ушедшем мире «фольварков, парков, рощ, могил», о причудливости «кресов», православно-католического пограничья. Полагаю, в рассказах Алекса был налет литературщины. Услышанное от родни и прочитанное могло повлиять на его детские воспоминания, но от этого лишь выигрывали его рассказы о том, как воскресным утром почтенная часть населения, числом примерно в сто человек, принарядившись, отправлялась, посреди советской власти, в костел, и на улице можно было встретить человека в пенсне и подобии цилиндра. Еще оставались извозчичьи пролетки и соленые гуси. Все это исчезло, как Атлантида.

Я успел в обменное бюро и стал обладателем комнаты на улице Талалихина. (Это не имеет отношения к теме моего рассказа, но не могу не упомянуть, что в общей сложности я произвел за девять лет ровно десять обменов, продолжая все это время жить, никуда не трогаясь с места, в удачно и задешево снятой трехкомнатной квартире в Коньково.)

10

Следующий промысловый сезон, северная столица. Бреду Островами в тишине белой ночи, попадая в одну жасминную волну за другой (почему-то то лето, как ни одно другое, осталось для меня расцвеченным обонятельно – сиренью, жасмином, ландышем, шиповником, липой), бреду на Черную Речку к приятелю, у которого я остановился, и с некоторой тоской думаю о том, что пора сладкого безделья кончается. А еще о том, что мы за все время ни разу, что называется, не поскользнулись на банановой корке. Как ни странно. Согласно законам жанра, главный источник неприятностей – всегда те самые пустяки, предусмотреть кои невозможно. Как говорил знакомый саксофонист, облажаться в любом стремном деле можно девяносто девятью разными способами. Ну вот, например. Являюсь я в метро на контакт с доставщиком или, того хуже, на место подсадки и вдруг сталкиваюсь там со старым знакомцем, быстро отделаться от которого невозможно. И он мне ломает все дело, дальше начинается что-нибудь неуправляемое.

Я стал примерять на эту роль своих знакомых. Вот подпольный художник, кличка Толян Бубу (ударение на последний слог), налетает на меня с набором своих обычных бестактных вопросов. Нет, ты все-таки скажи, на что вы живете? Гостей принимаете, ездите всюду. Мы с Вовиком на днях прикинули, вы тратите тысячу рублей в месяц, не меньше (троекратное преувеличение). Ну хорошо, сценарии под псевдонимом. А какие сценарии, под каким псевдонимом? Сказать ему, что ли, что псевдонимы на самом деле – фамилии других, реальных лиц? Нет, правильным ответом, не забыть бы только, будет более универсальный: «Те самые причины, которые заставляют меня прибегать к псевдонимам, исключают и их раскрытие». И ловко, и правда. Хоть и не вся.

Или мой полный – по имени и отчеству – тезка, всеобщий приятель, легко и прозрачно обозначаемый именем Абажур. В отличие от Толяна, он не принадлежит подполью. Он принадлежит народу. Успешный композитор, Абажур еще не привык к своему успеху. Успех распирает его. При встрече он начнет рассказывать два новых анекдота сразу, будет громко хохотать, перебивать сам себя и сам же заполнять паузы. Как быстро избавиться от дружелюбного человека, не обидев его? А в это время контактер, уже опознавший меня по пакету, впадает в панику, совершает какую- то глупость, исчезает навек… Какое счастье, что если подобное когда-нибудь и случится, то хотя бы не завтра. Все же здесь у меня в десяток раз меньше знакомых, чем в Москве.

Сладкого безделья я имел шесть дней. Мы с Евгеньичем приехали в Ленинград в прошлую субботу для приема трех команд подряд: в воскресенье, среду и снова в воскресенье. В первое из воскресений все прошло образцово – утром встретились, вечером приняли груз. Калькулятор уведомил нас, что в среду приезжие отменяются. До следующего воскресенья мы были свободны. Евгеньич, отроду большой мизантроп, знал способ добывания билета на девятнадцатое место в спальном вагоне. То есть в одноместное купе.

Официально это место как бы не продавалось, но с помощью легкого подкупа очень даже продавалось.

Мы освободились в девять вечера, Евгеньич помчался на вокзал и, несмотря на воскресенье, купил свой знаменитый билет, да еще на «Стрелу». Мы упаковали добычу в две тяжеленные сумки, я помог ему погрузиться в поезд и они, Евгеньич и поезд, отбыли под звуки «Гимна великому городу». Я остался на перроне, свободный и счастливый. Мне бы тоже следовало вернуться домой, но соблазн провести несколько дней в упомянутом великом городе, благо было где жить, оказался неодолим. Я не захватил с собой никакую работу, ни одной записи, и это делало мое безделье здесь полностью законным. К тому же в моем распоряжении остались «Жигули» Евгеньича. Но всему на свете приходит конец, следующее воскресенье настало.

Подхожу в назначенное время к часам на станции «Нарвская», ищу глазами своих иностранцев и сразу же, о ужас, вижу, как из подкатившего поезда вальяжно выходит мой недавний знакомый Сережа К. Более неподходящий персонаж здесь появиться не мог. Сережа был сотрудником какого-то адски секретного почтового ящика. Он не ходил в форме, но был флотским офицером, и в немалом звании. Я постарался притвориться, что меня здесь нет, но неудачно. Сережа радостно направился ко мне: «Как?! Опять в Питере? Почему не звонишь?»

Это сразу отменяло саму возможность моего контакта с новоприбывшими, которые, возможно, уже здесь и, возможно, уже увидели и опознали меня по пакету. И возможно (почему нет?), им, по закону пакости, именно сегодня сели на хвост. Как мудро мы с самого начала раз и навсегда решили с Фолькертом, что его люди никогда не подходят первыми!

Если они сейчас у противоположных часов, это, конечно, лучше, но тоже не повод для триумфа. Значит, сейчас появится дежурящий там Евгеньич, он вернулся из Москвы сегодня утром. Зоркий Сережа К. его заметит, придется импровизировать что-то несогласованное. Сережу я знаю именно через Евгеньича. Они с ним старые знакомые по книжным делам. Кстати, бравый моряк еще в прошлом году спрашивал меня с интонацией самой дружеской шутки, чего это я так зачастил в Ленинград, небось какие-нибудь темные делишки?

Я довольно судорожно достаю из пакета книгу, а пакет запихиваю в задний карман. «Видел? – говорю я Сереже. – Полчаса назад купил. В Доме книги на Невском». Сережа меняется в лице. Разумеется, он жить не может без «Философии общего дела» Николая Федорова. Будучи добыта, книга встанет навытяжку у него на полке и никогда не будет даже перелистана. Но не быть обладателем Федорова, Чаадаева, «Дневника писателя» Достоевского или какого-нибудь особо нашумевшего тома «Литнаследства» он не в силах.

Впрочем, на его лице тут же изображается сомнение. «Как в Доме книги? Это же позапрошлогоднее издание». – «Ну и что, – говорю я, – сам знаешь, как у нас делается. Заслали тираж куда-нибудь в Горный Бадахшан. Или в Нагорный Карабах. Там он валялся, валялся, а теперь без шума приехал обратно. Знаешь, я уже жалею, что не купил две штуки. Ты не занят? Поехали вместе».

Пусть Евгеньич ломает голову, пусть недоумевают и падают духом посланцы Фолькерта, все это поправимо. Уж не помню, как я вывернулся перед Сережей с Домом книги. Видимо, никак не вывернулся, видимо, стал в его глазах еще более подозрительным субъектом и тем обеспечил его еще более подчеркнутое дружелюбие к себе. Не могу сказать, что меня это сильно заботило. Вечером я узнал от Евгеньича, что на «Нарвскую» никто так и не явился. Это всегда плохо, но на этот раз я даже обрадовался.

Встреча следующего дня была назначена на станции «Лесная», одной из самых глухих в Ленинграде. Вот он, мой голубчик, уже стоит на перроне. Даже чуть раньше времени. Молодцеватый парень, выраженный скандинав. Викинг. Варяг. У него правильный пакет, притом необычно полный. Щедрый человек! Бросает беглый взгляд в мою сторону – станция почти пуста – и садится на скамейку. Он явно заметил, что и у меня какой-то пакет под мышкой. Но тот ли? Торчащий край не дает ему возможности судить, я об этом позаботился.

Сегодня второй день, и я должен быть десятикратно осторожен. Не забудем, что таких выраженных викингов у гебухи сколько угодно. Есть ли в нем какая-то деталь, несомненно обличающая иностранца? Мой уже немалый опыт давно научил меня: несомненных в полном смысле слова деталей не существует. И одеть, и обуть, и постричь в Большом Доме сумеют на любой манер. И даже чересчур, на что вся надежда. У этого, например, явно иностранная обувь (а шнурки-то развязались!) почти желтого цвета. Говорит ли это в пользу его аутентичности? Ведь им раз и навсегда велено одеваться и обуваться – особенно обуваться! – как можно более советскообразно.

К противоположной платформе подкатил поезд, вышло жиденькое количество граждан. Пора решаться. Сделаю несколько шагов в обратную сторону (я ведь прогуливаюсь, кого-то ожидая, не так ли?), это позволит мне встретиться взглядом со страхующим меня Евгеньичем. Если он не подаст тревожный знак, пойду к своему варягу. Я вижу Евгеньича. Весь его облик выражает решимость терпеть скуку жизни до конца. На лице – постное неверие в то, что изменщица когда-нибудь придет. Ему бы еще увядший букет. Сигналы не шлет, в мою сторону не смотрит, все в порядке, ничего подозрительного.

Я поворачиваюсь на каблуках. О радость! Варяг, до того предъявлявший мне только правый профиль, теперь демонстрирует левый: он решил завязать шнурок, для чего развернулся и водрузил ножищу сорок седьмого размера (сразу вижу, у самого такой) на скамейку. Наш человек так бы не поступил. Но радуюсь я даже не этому. В его левом ухе – серьга, именно серьга, мочка продырявлена. Конечно, человека с такой броской приметой нельзя было отправлять в пуританский Совок, но какое счастье, что его все же отправили! Едва ли гебуха дошла до того, чтобы иметь в запасе агентов с продырявленными ушами.

Я встряхиваю пакет, опускаю в него «Новый мир», уже заворсившийся от постоянного скручивания в трубку, делаю шаг к скамейке и вдруг понимаю, что целью, к которой по диагонали через платформу бежит женщина, являюсь я. «Санечка, – слышу я. – Ну конечно!» Я крепко схвачен за плечи.

Боже! Она всегда была безвкусно экспансивна. Сколько лет мы не виделись? Двенадцать? Не могу сосчитать от неожиданности. Изменилась, надо ей отдать должное, немного, все так же хороша. Краем глаза пытаюсь понять, как реагирует мой викинг. Он видел ответный пакет, он уже начал было привставать. Заподозрит неладное, уедет, как раз и поезд подходит…

Вот уж не думала, что встретимся когда-нибудь. А почему говорили, будто ты свалил за бугор? Ты не представляешь, как я счастлива тебя видеть. Да, замужем. Таможенник, представляешь? Ну, не просто, большая шишка. Кто бы мог подумать, правда? Да, две девочки. Конечно красотки, спрашиваешь! А кто (проворный взгляд на мое кольцо) твоя жена? Нет, не вижусь, он как-то сошел с круга. Твой портрет так и висит у них на антресолях. Какая акварель? Масло! Ну и дырявая же у тебя память…

…как мы с тобой тогда хохотали! Грудь потом неделю болела…

…мы ведь там все на одном снимке, в Геленджике…

…работает истопником, все пишет свой великий роман…

…та же гатчинская дача, ну вспомни!

Она даже слегка трясет меня, но наконец до нее, врожденно бесчувственной к другим, наконец (минут через шесть!) доходит, что встреча мне тягостна, но она не была бы собой, если бы позволила заподозрить, что она знает, что я это понял. Любую арену она должна покинуть с победой. Ее, оказывается, ждут, она жутко опаздывает. Вдвое более веселым голосом, чем требовали обстоятельства, она продиктовала свой телефон, чмокнула меня куда-то возле губ, обдав духами незнакомой, тревожно-арбузной гаммы, и умчалась в сторону Гражданки, излишне радостно махая из-за стекла.

Мой скандинав, оказавшийся французом, к счастью, все понял. Он терпеливо дожидался меня на скамейке, и никаких проблем с ним не возникло. Накануне он просто заблудился.

Никогда больше ни один знакомый или родственник ни в одном из мест, где мы действовали, не пересек нашу дорогу. Вот и верь после этого в теорию вероятности.

11

Больше всего хлопот нам доставил один симпатичный англичанин. Он прикатил в Киев на невероятно огромном, желтом «Воксхолле», не один (одиночки вообще были редкостью), а с женой. Жена отправилась осматривать город, и он пришел на встречу без нее. Это было необычно, чаще приходили в том составе, в каком приехали. Мы вышли из метро на станции «Политехническая» и когда оказались на дорожке как бы за спиной у Политехнического института, он сказал, что это ему напоминает Кембридж.

Если это еще могло сойти за хорошую новость, то следующая была просто ужасна: оказывается, он думал, что перегрузка произойдет немедленно. Я и до того замечал, что инструктаж команд все чаще оставляет желать лучшего. Как видно, разболтались не только мы, разболтались и наши закордонные партнеры. Это открывалось в каких-то деталях. На третье, кажется, лето мы вдруг стали встречаться в десять ноль-ноль, в пятнадцать ноль-ноль и так далее. Тогда мы еще не поняли, что это был шаг к деградации всего нашего предприятия. Но куда больше меня и моих друзей поразило то, что с какого-то момента нам стали сообщать даты прибытия команд без двухдневного смещения. И не предупредив об этом! Вспоминаю наши недоумения: первый день – никого, второй – никого. Появляются на третий. «Что-то случилось?» – «Да нет, мы согласно по расписанию в нашем туре». А нам надо сообщать в ответ даты каких-то своих обстоятельств. Как прикажете это делать? Со смещением или без?

Так вот, новоприбывшая пара еще рано утром извлекла груз из тайников, и сейчас он лежал в багажнике и на полу салона «Воксхолла», причем еще в Бресте они обнаружили, что все замки, кроме замка багажника, сломаны. Мало того, через полчаса англичанин вдруг заявил, что не помнит, где оставил машину. Итак, незапертый и очень броский на вид (англичанин сразу честно сообщил об этом) желтый «Воксхолл» стоит неизвестно где, а его хозяин не способен думать ни о чем больше, кроме как о своей жене, с которой он договорился встретиться у их автомобиля.

Мы с ним на «Ниве» изъездили весь центр и прилегающие районы. Он говорил, что оставил машину на какой-то маленькой улочке, напоминающей парижскую, у него было очень ассоциативное мышление. Правда, много лет спустя я задним числом понял, что в Киеве и впрямь есть такие улочки.

Когда мы проезжали мимо Лукьяновского рынка, он вдруг закричал как безумный – увидел в толпе свою жену, которая, оказывается, тоже заблудилась. Дело шло к вечеру, и нам ничего не оставалось, кроме как отвезти несчастных в мотель «Пролесок», где они остановились. Мы же продолжали искать желтый «Воксхолл», и наконец около полуночи нашли его, где-то на Печерске, на улице, обликом как раз совершенно не парижской, а целиком словно бы перенесенной из советского 1940 года.

Евгеньичу выпал жребий ночевать в своей машине рядом с «Воксхоллом». Ему было предписано не спать и не сводить глаз с желтого красавца. Мы же с Алексом рано утром примчались в мотель «Пролесок» и узнали, что приключения несчастного не кончились. Правда, мы застали англичанина там, где и договорились – на скамейке вблизи автобусной остановки в трехстах метрах левее ворот мотеля, но в страшном горе. Оказывается, от чего-то съеденного на Лукьяновском рынке у его жены в час ночи начались страшные рези в желудке, и ее увезли в больницу. Теперь он не мог вспомнить, где находится больница. О том, чтобы сначала разгрузиться, а потом искать больницу, он не хотел и слышать. Он говорил, что хорошо запомнил, как выглядят ворота больницы. А еще он запомнил, что больница находится на горе.

Мы объехали сперва все горные больницы Киева, потом все равнинные, потом перешли к тем, что ютились в глубоких низинах, после чего англичанин нашел в кармане куртки бумажку с адресом. Его жена, на редкость славная рыжеволосая и зеленоглазая женщина с характерным быстрым взглядом – я так представлял себе (тогда) ирландок, – была жива и здорова. Больница оказалась на Подоле.

Не помню, почему мы не разгрузились сразу после этого на Смородинском спуске. Это самое идеальное место из всех, какие мы использовали за все восемь лет во всех трех городах, причем нашел его тоже я, чем горжусь. По какой-то уже забытой причине нам пришлось это делать в самом «Пролеске». К счастью, там нашлось бунгало и для нас. В те годы в мотеле поселяли своих лишь при условии, что не все места были заняты иностранцами. Это сейчас иностранцев обслуживают без малейшего трепета, при Совке же все обстояло иначе.

Как бы то ни было, место для нас, повторяю, нашлось, и недалеко от англичанина. Однако перетащить незаметно несколько сумок из одного бунгало в другое оказалось почти невозможной задачей. Мы сумели это сделать только сутки с лишним спустя, да и то лишь около пяти утра. На прощание англичанин, очень славный парень, запоздало вручил нам рутинный пакет, где наряду с неизменными рубашками (видимо, их, снаряжая посланца в дорогу, люди Фолькерта вручали каждому в обязательном порядке) и растворимым кофе, была большая банка арахисового масла. С тех пор я стойкий поклонник этого продукта.

Должен заметить, что у нас, помимо рубашек, накапливались невероятные количества сумок, иногда очень хороших, пересиленных, дорогого вида, с массой молний. Всегда накапливались калькуляторы, снабженные еще и алфавитной клавиатурой, их передавали с запасом. Первые годы было также изобилие витаминов, кофе, сухих сливок, датских печений в круглых жестяных коробках.

Съестное пополняло домашний стол, а вот сумки, рубашки, майки, ручки, записные книжки, калькуляторы постоянно дарились знакомым. Не знаю, что они о нас думали. Ничего хорошего, подозреваю.

Приятель, которому я подарил превосходный кожано-брезентовый сак, с какими путешествовали коммивояжеры чеховских времен, сначала обиделся просто так, на всякий случай, а через какое-то время нашел повод и вовсе рассориться со мной. Возможно, виноват я сам. Допускаю, что я пожалел о подарке, а он прочел мои мысли.

С какого-то времени гостинцы нам вручать перестали, видимо из-за недостаточной проработанности этой части легенды. Не исключено, что забывчивый англичанин был последним дароносцем. По-моему, начиная с восемьдесят шестого года гостинцев больше не было. В опознавательных пакетах, с которыми чужеземцы приходили на встречи, они таскали что-то свое. Впрочем, иногда они делали нам подарки по собственному почину. Один голландец, по имени Дольф (помню, я переспросил: «Адольф?»), уже после того, как мы распрощались – дело было на улице Дмитриевского в Москве, – вдруг догнал меня и сунул в руки дивное изделие из серой овечьей шерсти, связанное его женой перед самой поездкой. Я затрудняюсь подобрать ему название. По устройству это была кофта на пуговицах (огромных), застегивающаяся на мужскую сторону и рассчитанная на человека трехметрового роста и весом не менее пятнадцати пудов. Допускаю, что жена Дольфа такими представляла себе русских. Эта вязаная доха тихо живет у нас в шкафу и сегодня.

12

Приключение, которое вполне могло закончиться очень скверно, произошло в Киеве. Дело было в восемьдесят шестом, в начале августа. Я отправил свое семейство в Судак и сам собирался туда же. Причуда расписания этого лета оставляла свободный зазор в семнадцать дней. За предстоящие три дня мне и новому члену нашего секретного сообщества (с характерными инициалами З. К.) надо было принять груз в Киеве у последней перед паузой команды. После этого мы с З. К. должны были отвезти добычу в Москву, и лишь затем я мог присоединиться к жене и сыну.

Алекс тоже собирался отдыхать в Крыму, только на его азовском берегу: будучи большим снобом, он отвергал Судак как место засиженное и пошлое. Не помню, какие планы были у З. К. Что же до Евгеньича, он в это время гастролировал на Дальнем Востоке. Как органист он иногда вдруг уезжал с концертами в самые неожиданные места.

Алекс отправился в Киев дня за три до меня, но не ради прибывающей команды. С ней никаких сложностей не предвиделось, считалось, что мы с З. К. способны управиться на киевском фронте без труда. Алексу надо было срочно доставить на своей «Ниве» в Старый Крым – это километрах в двадцати от Судака – улов двух предыдущих контактов. До Киева он должен был доехать с женой и дочкой, устроить там на несколько дней жену Лиду, которой захотелось осмотреть новый для себя город. Сам же он решил двинуться дальше вдвоем с пятнадцатилетней Аней. Возить груз на своем транспорте совсем в одиночку у нас не полагалось, мало ли что может случиться в дороге, но хотя подстраховка в виде Ани была конечно же недостаточна, Алекс решил пренебречь этим правилом. По упрощенной схеме действовали и мы с З. К. Извиняло всех нас одно: шло уже пятое успешное лето нашей тайной деятельности. Мы начали смотреть на нее как на рутину, полагая, видимо, что нам сам черт не брат. Оказалось, все-таки брат.

Я до последнего мига оставался в Москве – обманно маячил заказ на либретто, – решив, что приеду в Киев утром в день контакта. Собственно, в этом не было ничего необычного. Беспечность я проявил в другом – не купил билет заранее, решив, что легко сделаю это, как всегда, прямо перед отходом поезда.

Не тут-то было! На литерные поезда я попасть не сумел. Не увенчались успехом и попытки подкупа даже наиболее продажных на вид проводников. В итоге мне пришлось ехать каким-то экзотическим поездом то ли на Жмеринку, то ли на Ковель, а может быть, на Унгены – неважно. Важно, что он приходил в Киев около одиннадцати дня, тогда как первая встреча в метро была назначена на десять. Ну, подумаешь, – говорил я себе, – следующая встреча в два часа. Не факт, что они пришли на первую, а если и пришли, ну и что? Подождали немного согласно инструкции и тут же уехали – придут на следующую.

Другим проявлением легкомыслия было то, что я ничего не знал о местонахождении Алекса (он мог быть все еще в Киеве) и З. К., и вместо того, чтобы искать их, пошел гулять по городу. Правда, найти их было бы делом довольно замысловатым, и я не уверен, что уложился бы в оставшиеся три часа. Мои друзья могли попасть в «Пролесок», а могли и не попасть. Советский сервис никогда не заходил так далеко, чтобы можно было позвонить в мотель и узнать, остановился ли у них имярек.

В Киеве жила Раиса, моя однокурсница по географаку Ташкентского университета, и я дал Алексу ее адрес и письмо к ней, но у нее не было телефона. «Стоит ли надрываться, – сказал я себе, – увидимся в два часа на станции метро „Гидропарк“».

У входа в метро меня караулил суровый З. К. (забыл сказать, что он приехал в Киев на моем Мурзике, давно восстановленном). «Борисыч, – сказал он, – подводишь!»

Оказалось, клиенты приехали, приходили в десять на встречу, и вместо того, чтобы, пропустив три поезда, уехать, дожидались чуть не полчаса. Хорошо же их инструктируют! Были отец с дочерью-старшеклассницей, причем ждали не у часов, а в тупиковой части зала, вдобавок девушка уселась на бордюр какого-то находившегося там и автоматически дорогого каждому истинно советскому сердцу памятника. Для тех лет такое поведение было необычным (как все быстро забывается!) и привлекло массу ненужного внимания.

«Так что же ты сам к ним не подошел, – спросил я З. К., – ведь пакет у тебя был?» – «В том-то и беда, что не было», – ответил он. Ржа разгильдяйства подточила сами устои нашего предприятия.

Оказалось, Алекс с Аней спешно укатили в Старый Крым еще вчера вечером, поскольку автомобилисты в «Пролеске» рассказали, что из-за маневров Киевского военного округа все главные дороги на юг закрыты до понедельника. Чтобы не опоздать на встречу, Алексу придется чуть ли не сутки напролет, без сна, продираться до Мелитополя (оттуда путь свободен) какими-то глухими проселками.

На станции «Гидропарк» гости в назначенное время не появились, новое свидание по установленному порядку должно было состояться завтра в одиннадцать часов на станции «Политехническая». Делать было нечего, и мы отправились в общежитие местного геофизического треста, куда нас устроила, спасибо ей, Раиса.

З. К. сообщил, что половина улиц в городе перерыта и перекрыта, что все время приходится делать какие-то идиотские объезды и что он вообще терпеть не может Киев. Он славный парень и остроумный, но список вещей, которые он не может терпеть, излишне велик. Меня тревожил мой утренний прокол, я вдруг сообразил, что встречи срывались много раз, но всегда по вине приезжих, и никогда по нашей, это был первый такой случай.

13

Впрочем, на следующий день отец с толстушкой- дочерью были на месте вовремя. Мы обменялись рутинными фразами и вроде бы уже могли спокойно ехать к Крещатику, откуда началась бы наша обычная долгая прогулка. Подкатил поезд, и я стал жестом приглашать своих гостей войти в вагон, но тут девушка уронила свой молодежный рюкзачок, что-то выпало, из-за чего мы в последний момент воздержались от посадки. Передумал ехать и какой-то дядя вполне незамысловатого вида, уже вступивший было в третий вагон (мы стояли у первого).

Заметив, что я уставился на него, он повел себя как абитуриент театрального вуза, которому дали задание изобразить влюбленного, ждущего зазнобу в центре ГУМа у фонтана: стал преувеличенно сверять свои часы со станционными, сценически вытягивать шею, вглядываясь в конец платформы – короче, вести себя как законченный осел. Мне это резко не понравилось, я переменил план и вместе со своими новыми знакомцами поднялся наверх.

Мы отправились на те самые задворки Политехнического, которые, оказывается, способны навеять воспоминания о Кембридже. Пока мы медленно брели в гору, нас обогнал 3. К в моем коричневом Мурзике. К заднему стеклу была прислонена сшитая из ярких лоскутов подушка – знак крайней опасности.

Мы долго прогуливались по чудной тенистой территории. Похоже, человеческая рука меняла здесь что-либо в последний раз в тысяча восемьсот девяносто пятом году. Я с облегчением узнал, что груз еще не извлечен из тайников и крепко-накрепко приказал своему собеседнику (он был голландец, специалист по садово-парковой архитектуре) и не распаковываться до моего прямого распоряжения. Голландца звали Дирк, а его дочь – Майке. К счастью, их тур предусматривал четырехдневное пребывание в Киеве. У нас было еще два с половиной дня.

Как ни странно, они плохо говорили по-английски, хотя все прекрасно понимали. Поскольку Майке училась во французской гимназии в Амстердаме, мы наладили общение так: я говорил по-английски, Дирк сразу отвечал по-немецки, а Майке переводила его слова на французский, который я более или менее понимаю на слух при почти полной неспособности на нем говорить. Время от времени они выражали сожаление, что я не знаю немецкий, словно надеясь, что я перестану притворяться и заговорю наконец на этом превосходном языке.

Я объяснил Дирку следующее: «Я не уверен, что все безопасно. Ничего конкретного, но как будто что-то такое разлито в воздухе. Эр, эр», – несколько раз повторил я, показывая руками. Воздух, дескать. Полон чего-то такого.

А про себя добавил: слишком много людей с газетками возле входа в метро. Кстати, накануне я их тоже встречал – в центре, чуть ли на каждом шагу. Филеры самого последнего разбора, как известно, часто ходят со свернутой газеткой в правой руке: где-то кто-то когда-то решил, что человек с совсем пустыми руками подозрителен. Носить в руках какой-то предмет уличному соглядатаю не очень удобно, а газетку, когда она начнет мешать, можно в любой миг бросить.

Я истолковал скопление бойцов невидимого фронта так: наверняка в этот день проводилось какое-то очередное успешное мероприятие киевского КГБ по окончательному искоренению буржуазных националистов, самостийников и мазепинцев. В самом метро я граждан с газеткой не видел.

Я сказал Дирку, что завтра в час дня жду его одного, без дочери, на «Политехнической», с большим пакетом, пусть набьет его чем не жалко (или даже жалко), годится любой новый предмет – майка, носки, кроссовки – я указал на ноги Майке. «Сникерс», – поняла она. «Йа, йа, сникерс», – закивал ее отец. «Кепка, шорты, рубашка и так далее, – продолжал я, – только с бирками. Виз лейбле. Размеры – любые. Годятся витамины, чай, печенье, кофе, какао. В общем, большой пластиковый пакет должен быть полным». А про себя добавил: «Таким, ради которого в нашей стране пустых прилавков человек был бы способен сделать остановку в Киеве по пути в Крым». Боюсь, моя просьба показалась Дирку странной, но все доставщики должны были быть строго проинструктированы исполнять наши распоряжения. Кажется, это еще действовало.

Я видел, что Майке уже надоело наше бесцельное гуляние, но продолжал тянуть время, не переставая думать о том, что же побудило моего друга забить тревогу, и вдруг получил ответ на свой вопрос. Мы шли вдоль кирпичного забора, утратившего свою первоначальную функцию, и в его пустом проеме, где полагалось быть калитке, я увидел идущего параллельным курсом человека, которого приметил сегодня в метро. Такой, знаете, характерный пожилой дурень в кепке, но еще способный быстро побежать. Я хорошо помнил, как он шагнул в вагон за миг до закрывания дверей и уехал. Что-то заставило его вернуться, не иначе, как любовь к уединенным прогулкам. Невозможно было придумать какую-то правдоподобную цель его появления здесь.

Мы с голландцами вернулись в метро, доехали до «Арсенальной» и там расстались. Какое-то время я тешил себя мыслью, что сумел уйти от слежки, но не тут-то было. За меня взялись всерьез. Даже когда я в последнюю секунду сумел выскочить из закрывающихся дверей вагона, оказалось, что на перроне стоит уже дважды замеченный мною блондин, я присвоил ему имя Комсомолец. Он был в защитной куртке номера на два меньше, чем следовало.

Комсомолец не сел в поезд именно в предвидении моей, достаточно обычной, хитрости. Значит, кто-то другой уехал в покинутом мной поезде. Он мог себе позволить не выпрыгивать в последний момент. Я пересек платформу и покатил куда-то наугад. Потом я долго бродил по улицам, причем топографическое любопытство не оставляло меня даже теперь. Я больше не заботился о том, что они обо мне подумают, и не пытался изображать из себя ничего не подозревающего обывателя: менял курс, разворачивался на сто восемьдесят градусов, и поэтому без труда засек трех филеров, которые меня пасли.

Мужчин я мысленно назвал Отличник и Дебил, а женщину – Мормышка, а если по правде, то другим словом, отчасти близким по звучанию. Комсомольца и пожилого больше не было. К. С. Станиславский рыдал бы от восторга, глядя на поведение Отличника: когда я, порывшись в книгах букинистического магазина и даже что-то купив, вышел наружу, тот, вы не поверите, стоял спиной ко мне и переписывал в записную книжку время работы соседней «Спортивной книги», сверяясь с табличкой на ее дверях после каждой буквы. И были причины: стеклянная дверь здесь хорошо отражала все происходившее позади. А когда я зашел на какую-то стройплощадку справить малую нужду, на ней тут же возник еще один встревоженный филер, типичный строитель коммунизма с плаката. Он был в футболке невозможного сиреневого цвета, где они такие берут?

Я слышал звук машины, в которой его подвезли к другому входу на стройплощадку. Не глядя на меня – характерная деталь, нормальный человек взглянул бы, – он обогнул котлован и вышел в прореху забора с противоположной стороны. Так и есть – туда тут же подкатил микроавтобус.

Кстати, часто приходится слышать, что на подобные роли берут людей с незапоминающейся внешностью. По-моему, это литературный домысел, посмотрите вокруг, какую внешность можно назвать незапоминающейся? Но даже если такие и есть, поди их напасись. Думаю, что гебуха работала с тем материалом, который имела, даже одеты они были, боюсь, в свое.

Я вышел со стройплощадки на улицу и увидел через дорогу наискосок, как Строитель коммунизма беседует с Дебилом. Оба трогательно изменили внешность: Строитель коммунизма упрятал свою сиреневую безрукавку под куртку-хаки, в которой еще недавно щеголял Комсомолец, причем ему она была, слава богу, впору. К несчастью, сиреневый воротничок все равно выглядывал. Дебил, наоборот, куда-то дел свою белую ветровку и стоял теперь в трикотажной рубашонке в широкую черную горизонтальную полосу. На голову он вдобавок натянул бейсбольный картуз, получилось красиво.

Мимо меня медленно прокатил микроавтобус с глухими окнами и с большой антенной, видимо, тот самый. Я решил, что у меня все же есть шанс: стройплощадка имела выход на третью сторону, в переулок, куда ни одна машина въехать не могла, поскольку его пересекала свежевыкопанная траншея. Пока они попрыгают в свой микроавтобус, пока он будет объезжать квартал… Я кинулся через стройплощадку, как юная серна. Мне повезло: я выскочил на угол переулка и большой улицы почти под колеса серой «Волги», явно готовой везти меня куда угодно.

«Почтовая площадь», – сказал я улыбчивому пожилому водителю. «Яволь, зер гут, хоть в Русановку, хоть в Лиски», – с готовностью отозвался он. Мы катили очень лихо. Хорошо помню, что дважды мы пересекали перекресток последними, уже на красный свет. Когда мы въехали на Подол, я уверовал, что оторвался, но на всякий случай вышел за полверсты до Почтовой площади и пошел к метро пешком.

Самое главное – не привести этих дармоедов за собой в общежитие Геофизтреста. Ночевать мне больше негде, а там, кроме меня, остановился еще и З. К. Поскольку к устроившей нас туда Раисе три дня назад обращался Алекс, вся наша шайка становится вычисляемой. Жена Алекса тоже еще была в Киеве – с помощью взятки она купила себе право жить в «Пролеске» еще несколько дней несмотря на утрату статуса автомобилистки.

Нам предъявить формально покамест нечего, но ведь есть еще и голландец с его двойным дном, вдруг его ведут от самой границы? Сам он, правда, не заметил ничего подозрительного, пограничный и таможенный контроль длился всего несколько минут и показался ему совершенно формальным, но хрен их знает, этих славных дзержинцев.

14

Входя в вестибюль метро «Почтовая площадь», я вздрогнул от отвращения: меня обогнал давешний Комсомолец, уже без куртки. Не поглядев в мою сторону, он устремился к эскалатору и исчез. Все было до боли ясно: прежде, чем я окажусь внизу, на платформе, он должен успеть оставить там кому-то свои инструкции и укатить на первом же поезде. Спустившись вниз, я уже не встречу знакомых лиц, всех филеров придется вычислять заново. Повернуть назад, на улицу? Там люди, ясное дело, тоже расставлены. Скорее всего, правда, все те же, знакомые. И как они успели опередить меня? Неужели балагура на «Волге» они мне сумели подставить? Невероятно.

Я стоял, размышляя, а в это время ко мне уже направлялся станционный милиционер: «Ваши документы, пожалуйста». Вот оно что, им надо установить мою личность и киевлянин ли я. Паспорт у меня был с собой. Милиционер пригласил меня в свою сторожку. Всем своим видом намекая, что любая просьба КГБ ему тошнотворна, он переписал в маленькую записную книжку данные моего паспорта, одновременно рассказывая сказку о какой-то выборочной проверке в киевском метрополитене.

Теперь вся моя ситуация стала другой. Распрощавшись с добрым милиционером, я не стал спускаться вниз, а вышел на улицу. Может, теперь, добившись своего, установив, кто я такой, они отвяжутся? Но нет, на скамейке на краю площади я увидел Мормышку, правда, с каким-то новым персонажем, интеллигентного вида мускулистым лысым господином в ковбойке. В качестве пары они смотрелись на редкость нелепо, и Лысый заметно по такому поводу страдал, не мог этого скрыть. Я плюнул в их направлении и пошел бродить по любимым местам Киева, ни разу больше не оглянувшись. Пусть эти шуты разыгрывают свои мизансцены, я не собирался облегчать им жизнь.

По пустынному и неудобному для слежки парку я отправился к памятнику Владимиру Красное Солнышко. Ночью прошел сильный дождь, аллея была скользкой и зеленой от постоянно натекающей со склонов глины. Я гулял, помню, в Липках, на Татарке, где-то еще. Совсем поздно вечером пришел на вокзал и, о чудо, как-то удивительно легко купил билет в плацкартный вагон до Симферополя на завтрашний вечер. Вопрос о приеме груза отпал, и если нас завтра не повяжут, я могу отправляться на море, а свою машину и дальше оставлю З. К. Пусть пользуется, безлошадный.

У соседней кассы успешно изображали отъезжающих Дебил и Лысый. У следящих за мной, как видно, наступил кризис кадров: когда я почти в полночь подходил к общежитию Геофизтреста, все тот же Лысый оказался на моем пути в телефонной будке. Он кричал в трубку: «Да!.. Да!.. И обязательно ее подругу рыженькую с собой прихвати! Ну ту, тонкомясую! Да!.. Да!..»

За этой фразой чудился хоть какой-то, но класс работы, однако выдержать его больше пяти минут «державна безпека» оказалась не в силах. Когда я получал у дежурной тетки ключ от своей комнаты (З. К. вернулся получасом позже), в дверях общежития появился Дебил в горизонтальную полоску и как-то особенно тупо прошлепал внутрь, а тетка не остановила его и ни о чем не спросила. Как это прикажете понимать?

Мы с З. К. долго шепотом обсуждали создавшееся положение, запивая обсуждение пивом. Вспоминаю это с удивлением, ибо вообще-то к данному напитку равнодушен. Мы согласились, что ни о какой разгрузке завтра не может быть и речи, а коль скоро мы не приняли груз, ухватить нас не за что. В обоих смыслах. Неприятно было другое: теперь не требовалось больших усилий, чтобы вычислить всех нас в качестве группы и заняться ее изучением.

З. К. рассказал, почему он подал мне сигнал разноцветной подушкой: подстраховывая меня, он сразу увидел на станции филеров, причем, по его убеждению, их притащил за собой голландец. Это подвигло меня на такую гипотезу: голландца не вели от границы, кто-то из людей с газеткой заметил необычное поведение Майке на станции метро вчера, сбегал в комнату дежурного по станции, позвонил начальству, а то приказало проследить и выяснить, что за иностранцы и кто придет к ним на встречу.

Видимо, их вчера довели до «Пролеска», видимо, наблюдали и в «Пролеске», но Алекса там уже не было, а если бы и был, никаких контактов с Дирком он, понятное дело, иметь не мог по причине незнакомства. Какое счастье, что Дирк не занялся вчера разгрузкой машины. Сегодня утром слежку продолжили и не были разочарованы: на встречу с иностранцами пришел какой-то русский, то есть я. Тем важнее было убедить наших соглядатаев, что встреча была затеяна ради передачи посылки с самым тривиальным содержимым. Да только поверят ли они в это? Ведь я заметил слежку и мог о чем-то предупредить Дирка.

«Стоп! – сказал я себе. – Они вполне могли решить, что я заметил слежку лишь после того, как расстался с голландцем. Стало быть, он уехал к себе в „Пролесок“ ни о чем не предупрежденный».

Но кто у них делает выводы и принимает решения? Не сами же следящие? Им приказывают, они следят. К тому же вид у всех как на подбор идиотический. На идиота не похож один Лысый. Правда, он и чином, без сомнения, повыше этих сиреневых и полосатых. Небось, возился на полу со своим трехлетним мальчишкой, радуясь субботе, а в это время звонок: «Петр Михайлович, надо помочь, ребята не справляются, какой-то хрен их вычислил».

Плохо будет, если из Киева дадут знать в Москву, и у нас в наше отсутствие устроят обыск. Кое-что я по беспечности совершенно напрасно держу дома. Хоть живу я не там, где прописан, установить мой истинный адрес при желании несложно. Но, как говорил мой учитель, не терзайся вещами, над коими ты не властен. С тем я и заснул.

Утром я встал рано, и хотя до встречи с Дирком была еще тьма времени, отправился в город. Кризис кадров был за ночь преодолен, за мною следили совершенно новые лица. Я специально медленно шел по улице Саксаганского, а по противоположной стороне так же медленно шел Пенек, как две капли воды похожий на человека именно с таким прозвищем из далекого прошлого, когда я еще был аспирантом в Ташкентском университете.

Тамошний главбух взял себе тогда тридцатилетнего примерно мальчугана на побегушках, которого все сразу прозвали Пенек. Был он глуп, подобострастен, перед начальством стоял в позе ученого зайца и отклячив зад, но через два года сам стал главным бухгалтером. Так вот, параллельным курсом со мной сейчас шагал вылитый Пенек.

Чтобы этим ряженым служба не казалась медом, я зашел в Ботанический сад, совершенно пустынный в это воскресное утро, здесь следить можно было, только идя внаглую по пятам, а таких инструкций у Пенька и присоединившегося к нему Печенега, как видно, не было. Я полчаса просидел на скамейке, а они почтительно мелькали где-то в отдалении. К их огорчению, я вступил в контакт со всеми случайными посетителями Ботанического сада, выгуливателями собак и младенцев.

Потом я отправился в Музей русского искусства. Кто знает Киев, помнит, что этот музей находится прямо напротив красного здания университета, через бульвар, причем на бульваре уже околачивался Пенек с видом праздношатающегося повесы. Он был уже без сумки и приглашающе махал кому-то рукой в другой конец улицы Репина, пошли, мол, сюда, ребята, тут хорошо.

Странно, но в самом музее я ни одного подозрительного лица не встретил. Ужасно люблю этот музей, помню практически все картины, дорого бы дал, чтобы «Пруд в Абрамцеве» Поленова висел у меня дома. Обожаю картины «Арест шпиона» (по-украински – шпигуна) Верещагина и «Святой Николай останавливает казнь невинных» Репина, а на картине Маковского «Не пущу» («У кабака») изображен пропойца с очень волевым и сильным лицом, как две капли воды похожий на моего двоюродного дядьку Анатолия Васильевича Прудникова, тоже всегда поражавшего меня значительностью своего облика и тоже пьяницу.

В зале, где висит несколько Шишкиных, около картины «На севере дальнем» стояло существо неземной красоты, пастельных тонов дева лет семнадцати. Я спросил ее, обратила ли она внимание на скульптуру Лансере «Прощание казачки» в соседнем зале. Она сказала: «Покажите», я показал ей. Казак, отправляющийся, как видно, на войну, сидит в седле, а его возлюбленная, чтобы поцеловать его на прощанье, встала одной ногой в его стремя. «Страшно трогательно, – согласилась девушка, – но я все равно больше люблю картины». Она оказалась дочерью актерской четы из известного московского театра, как раз гастролировавшего в Киеве, звали ее Екатерина Юрьевна. Мы не спеша обошли оставшиеся залы, потом я проводил ее до гостиницы. Поразительно, но мои шпигуны бесследно исчезли.

15

Они появились вновь, лишь когда я встретился с Дирком. Дирк не подвел, он держал в руке объемистый пакет. Вообще он оказался толковым и сообразительным человеком. Даже его английский за истекшие сутки загадочным образом улучшился. Любой ценой его следовало соответствующим образом проинструктировать, поэтому я просто обязан был сделать так, чтобы мы смогли пусть на две минуты, но оторваться от своих опекунов, оторваться полностью. Пакет я решил пока не забирать у Дирка по той причине, что плотно пасущие нас дурни могли придать преувеличенное значение факту его передачи.

В начале Андреевского спуска, сразу за растреллиевской Андреевской церковью, есть смотровая площадка. Мы простояли на ней минут двадцать. Дирк, ландшафтный архитектор, восхищался устройством Киева. «Зона отдыха здесь посреди города!» – повторил он несколько раз. Группа товарищей рядом с нами оказалась терпеливой. Они по очереди тыкали пальчиками в каких-то неинтересных направлениях, что-то тихо обсуждали и явно были готовы стоять так хоть три часа. Наконец, не выдержав, я шепнул своему спутнику: «Пошли быстро», и мы спортивным шагом устремились вправо по асфальтовой дорожке за спиной у церкви, куда обычный турист не ходит. Через сто метров я сказал: «And now just a small exercise, please». Мы проворно вскарабкались по склону, и очутились во дворе дома, примыкающего к Андреевской церкви.

Растерянные «товарищи» постеснялись кинуться за нами, так что я имел не менее трех минут, чтобы сказать Дирку вещи, о которых он, наверное, уже догадывался, но, разумеется, не мог знать наверняка.

Ни в какой другой точке нашей прогулки, равно как и в метро, я не решился бы ему это сказать, хрен ее знает, эту гебуху, как она умеет подслушивать.

«Не извлекайте груз. Увозите, как привезли. За нами следят. Следить начали явно только в Киеве.

Продолжайте свою поездку как ни в чем не бывало. Не отклоняйтесь от сроков, не ускоряйте выезд из страны. Если машину распотрошат, действуйте согласно вашей легенде, которая мне неизвестна.

Со мной вы встретились по просьбе художника Анатолия Иванова и его жены Лены, это мой старый товарищ, он уехал в Америку семь лет назад. Вы с ним познакомились в Амстердаме. Он просил передать бедному советскому другу этот пакет. Потом он позвонил мне в Москву, назначил нашу встречу в метро и описал мне вас с дочерью».

С этими словами я взял из рук Дирка пакет, который ему уже давно прискучило таскать, и протянул фотографию Толика Иванова: «Быстро прячьте в карман, это тот самый человек».

Надо ли говорить, что эту свою речь я утром тщательно подготовил, выбирая самые простые слова и все время жалея, что под рукой нет русско-английского словаря. Потом я выучил эту речь наизусть. Что же до фотографии Толика Иванова, она у меня почему-то оказалась в книге, которую я взял с собой в поезд. Вечером я тщательно проглядывал свои вещи в поисках чего-нибудь нежелательного, и когда наткнулся на фотографию, посчитал это знаком свыше.

Хотя я говорил, старательно произнося каждое слово и даже повторяя некоторые вещи, когда Дирк недостаточно активно кивал головой в знак понимания, мне кажется, я уложился минуты в полторы, хотя не поручусь: в подобных ситуациях судить о времени крайне трудно. Как бы то ни было, ни одна живая душа во дворе не возникла. Потом я все повторил снова еще раз.

В тот самый миг, когда мы вышли на Десятинную улицу, на нее с двух сторон влетели две машины, полные людей, и остановились как вкопанные. Никто из машин не вышел. Тогда мне было не до смеха, но я все равно понимал, что это достаточно комическое зрелище. Антенны от резкой остановки буквально хлещут по капоту и по крыше поочередно, а большие потные люди сидят в машинах молча, глядя прямо перед собой. Предполагалось, наверное, что они выскочат и изобразят мирных дворников, почтальонов, землепашцев, да мы, на беду, слишком рано появились из подворотни, и теперь они сидели, не зная, как поступить, и ненавидя нас.

Мы повернули влево и прошли мимо одной из машин. Я был готов к тому, что сейчас из обеих горохом выкатятся их седоки и схватят нас, совсем как в двухсерийном фильме «Заговор против Страны Советов» (Центральная студия документальных фильмов, 1984), ведь произошла передача опасного криминального пакета, он был уже не в руках у Дирка, а в моих.

«Ну не идиоты же они, – говорил я себе, – им известно, что я вчера заметил слежку за собой, это обязательно должно было меня спугнуть, да еще и милиционер проверил документы, так что исключено, чтобы я отважился на что-то, на чем меня можно схватить». А другой голос в ответ твердил: «Не пытайся рассуждать за них, это бесполезно. А вдруг идиоты?»

Другой голос принадлежал, как видно, очернителю советской действительности, ибо оказался неправ. Никто на нас не кинулся. Оставив несгибаемых андроповцев наедине с их трудностями, мы дошли до фуникулера, спустились на Подол и там расстались. В те годы, чтобы воспользоваться киевским фуникулером, надо было опустить в щель турникета всего лишь двухкопеечную монету – как в уличный телефон!

В последнюю минуту я спросил у Дирка, уверен ли он, что в пакете нет калькулятора, не поручали ли ему передать мне таковой: «No calculator, no small computer?» – кто-то из доставщиков, помню, называл эту штуку компьютером. «Ноу, ноу», – уверенно качал головой Дирк. Да, у него был калькулятор для нас, но он вчера вечером нажал в углубление «Reset» на его донце, чем стер все записи, какие там только могли быть. Разумеется, этот диалог следовало провести еще во дворе, но я забыл тогда.

Чтобы поскорее удовлетворить законное любопытство моих опекунов, я первым делом поехал на вокзал и оставил полученный пакет в ячейке камеры хранения – проверяйте, дорогие товарищи. Забрал я его через несколько часов, уже перед самым поездом. Самому же мне не удалось ознакомился с полученными подарками до самого Судака, все было как-то не с руки, постоянно вокруг толклись люди – сначала в плацкартном вагоне, потом в автобусе.

Я так и не смог ответить себе, убедителен ли набор вещей в пакете с точки зрения гипотезы, которую я старался внушить. По-моему, не очень: пара кроссовок, ярко-желтые женские брюки, набор фломастеров, темно-синяя футболка с аппликацией, изображающей кепи и трубку Шерлока Холмса, я носил ее потом года три, набор каких-то странных металлических пуговиц, крючков и заклепок для одежды, набор снастей для художественной штопки, синий картуз с козырьком, ну и, как обычно, растворимый кофе, печенье, витамины, еще какая-то ерунда и даже – о позор! – пакет сахара. Но они, видимо, предпочли поверить. Просто, чтобы не осложнять себе жизнь лишний раз.

Через некоторое время мы узнали, что Дирк с дочерью благополучно выехали за пределы СССР, а их машина подвергалась лишь обычному поверхностному досмотру.

Самое же главное, киевский КГБ не послал (я так думаю, что не послал) вышестоящему московскому сведения о подозрительных контактах москвича А. Б. Г., то есть моих, с туристами из Голландии. Кому охота писать длинный отчет о том, как по меньшей мере одиннадцать оперативников и не менее трех машин в течение двух дней энергично шли по ерундовому, как оказалось, следу.

А может быть, и написали, и послали. И в Москве это донесение, зевая, куда-то подшили. Законы царства теней невычисляемы. В любом случае, никаких последствий мое маленькое киевское приключение не имело, и начиная со следующей весны доставка возобновилась как ни в чем не бывало.

16

Едва ли вы, дорогой читатель, когда-нибудь обращали внимание на то, насколько подозрительно ведут себя большинство людей, во всяком случае, на улице. Помню, как-то в Питере, один, без подстраховки, жду очередного доставщика на бульваре у метро «Чернышевская», притом жду уже больше двадцати минут.

То, что я жду не внутри метро, а снаружи, означает, что иностранец не появляется третий день подряд, очень плохой признак. В связи с этим мнительность моя сильно возрастает. Я ловлю себя на том, что стараюсь не привлекать к себе ненужное внимание. Если вы ждете кого-то по невинному поводу, вам такое и в голову не придет, правда?

Если посланца взяли на границе и он раскололся, то в этом скоплении людей, как и я, чего-то ждущих, сейчас от трех до полудюжины филеров, и я, человек относительно опытный, должен их запросто вычислить, они не могут вести себя стопроцентно естественно. Но, боже мой, неестественно ведут себя все!!!

Один ест мороженое так, словно участвует в соревновании на продолжительность поедания мороженого (соревнуются же, например, кто потратит больше времени на то, чтобы проехать на велосипеде пять метров). Он касается языком своего эскимо только затем, чтобы не дать упасть на землю уже растаявшей капле. Кто в здравом уме так ест мороженое?

Другой подобен шпиону из мультфильма: темные очки, надвинутая на уши шляпа, то выглянет из-за столба, то снова спрячется. Впрочем, как его раз смело можно исключить из числа подозреваемых.

Юноша с тем самым дефицитным незапоминающимся лицом уже минут пятнадцать читает в книге одну и ту же страницу, причем держит книгу гораздо выше, чем обычно держит человек, читающий стоя, зато так ему удобнее бросать взгляды поверх страниц.

Мимо тетки, которая совершенно не ищет никого глазами ни среди входящих в метро, ни среди выходящих, прохаживается взад и вперед мужчина лет пятидесяти в нелепом коричневом костюме (не может быть, чтобы такие шили всерьез) и синей рубашке. Весь его облик говорит: «Да, пью, но не в служебное время, а на работе я как стеклышко». Он пытается делать вид, что незнаком с женщиной, но, проходя мимо, всякий раз что-то ей говорит, стараясь не шевелить губами.

И так буквально каждый. Где новый Брейгель, способный изобразить этот пандемониум! Самое интересное, что я ошибался, ни одного шпиона среди этих людей не оказалось. По крайней мере, по мою душу.

Когда я уже твердо решил уходить, вдруг появился человек с условленным пакетом и как-то сразу, еще до того, как я развернул ответный, вычислил в толпе меня. «Ага! – подумал я. – Надо делать выводы». Но, деваться некуда, я обменялся с ним дружескими словами, мы похлопали друг друга по плечам, и мимо человека, который уже двадцать пять минут изучал программу телевидения на газетном стенде (попробуйте сами, засекая время, а потом скажите, подозрительно это или нет), повернули на улицу Петра Лаврова. Ни одна душа за нами не последовала.

Мы говорили о совершеннейших пустяках, и лишь когда дошли до дома, где, как гласила мемориальная доска, жил Лесков (кстати, что заставляло Николая Семеновича жить в таком низком первом этаже, что он в этом находил хорошего?), я стал расспрашивать своего спутника, ражего и рыжего француза, о причинах задержки. Оказалось, где-то в Швеции (многие доставщики следовали из своих стран через Данию, Швецию и Финляндию) у него сломалась штанга, прикрепляющая его дом на колесах к автомобилю. Вся эта конструкция была какой-то редкостной автофирмы, «Берлие», что ли, и два дня ушло на поиск замены.

Как-то раз, в том же Ленинграде, мне удалось оторваться от слежки, не воображаемой, как у «Чернышевской», а самой несомненной. Хотя и не такой суровой, как в Киеве. Уж не помню почему, контакт должен был произойти в крайне неудачном месте – около гостиницы «Москва», напротив Лавры. Я встретил там двух молодых парней, норвежцев. Их звали Видкун и Хуго (почему-то засело в памяти). Они путешествовали вдвоем и, боюсь, неспроста, но об этом я старался не думать. Пока мы по кругу обходили площадь, направляясь в Лавру, нас обогнал Евгеньич. К моему неудовольствию, через плечо у него была перекинута какая-то торба – довольно нелепая, по правде сказать. Это был сигнал опасности.

Что было делать? Сначала мы с норвежцами зашли в некрополь восемнадцатого века, там удобно наблюдать за публикой. Одного филера я вычислил довольно быстро, это был смышленого вида блондин в чем- то светлом, а вот его напарника – его не могло не быть – зрительно вычислить не сумел. Мы прошли во двор Лавры и уселись там на скамейке. Я предупредил своих спутников, что сидеть будем долго. Мы действительно просидели там, мучительно придумывая темы для разговора, минут сорок, что было конечно же бессмысленно. Когда солнце переместилось и наша скамейка вышла из тени, я понял, что гебуху нам не пересидеть.

Блондин терпеливо прохаживался по аллее, изображая поэтического мечтателя. Через какое-то время я сообразил, где прячется второй. Блондин его, разумеется, все время видел и даже наверняка принимал от него и посылал ему какие-то неуловимые для меня знаки. Я же его визуального контактера видеть не мог по простой причине: тот отирался в отверстых вратах Троицкого собора, ни разу не высунувшись настолько, чтобы попасть в поле зрения своих поднадзорных.

Борясь с раздражением, я сказал норвежцам, что разгрузку они сегодня делать не должны, что завтра у нас будет новая встреча, а пока что нам придется капельку погулять. Вышли мы не на площадь, а к Обводному каналу, повернули направо и зашагали. В это трудно поверить, но наша прогулка продолжалась шесть часов, и расстались мы уже у метро «Черная речка». Последние три часа я никакой слежки за нами больше не чувствовал – то ли соглядатаям надоело, то ли, что более вероятно, они нас потеряли где-нибудь в Гостином дворе. Норвежцев я оставил ни живых, ни мертвых. На следующий день все у нас прошло как по маслу.

Уверен, кстати, что всякая слежка дело тяжелое, особенно когда, сидя в машине, приходится проводить часы в напряженном вглядывании в одну точку. Я это оценил, когда сам оказался в похожей ситуации. Однажды мы по каким-то причинам не смогли принять груз в Ленинграде и объяснили симпатичной датской паре, у которой по расписанию впереди еще была Москва, что наша машина будет их ждать через пять дней в определенный час на девятнадцатом, кажется, километре Минского шоссе вскоре после выезда из Москвы за кольцевую дорогу, прямо у верстового столба.

Машину нашу они в Ленинграде видели, с ее опознанием трудностей у них возникнуть не могло. Все, что им оставалось, это замедлить ход, подъезжая к указанному месту. Из Москвы они должны были ехать в направлении Смоленска и Бреста. Ко дню их отъезда мы, естественно, тоже были в Москве. У датчан был приметный голубой пикап на необычно высоких колесах с прицепным белым фургоном, так что даже издали их трудно было спутать с кем-то еще.

Заметив их приближение и заметив, что они нас заметили, мы должны были тронуться с места и ехать вперед, а они – послушно следовать за нами. Перекидку мы хотели произвести в Переделкине. Если же мы не трогались с места, они должны были остановиться метрах в тридцати впереди нас, после чего я бы подошел с ведром или с «крокодилами». Все почти естественно, автомобилист просит о чем-то автомобилиста. А на самом деле назначает новое место. Это мы придумали на случай непригодности Переделкина по какой-то причине.

Ехать гуськом много километров невозможно, но для таких случаев на трассе у нас было припасено несколько точек, по ряду признаков удобных для того, чтобы передний мог здесь остановиться, дождаться заднего (либо задний мог догнать переднего) и произвести быструю перекидку.

Обычно такие точки мы выбирали между двумя седловидными понижениями дороги. Их список и точное описание мы вручали Кнуту каждую весну. Значились в этом списке и два-три места, где несчастные чужеземцы могли спрятать груз прямо в придорожном лесу или лесополосе. Каждый год по весне мы специально изучали трассы, обновляя удобные точки.

17

В назначенный день мы задержались по совершенно смехотворной причине – какие-то юные ленинцы напихали, наверное, сто спичек в замки моей «трешки» (той самой, по имени Мурзик). Мы потеряли четверть часа на то, чтобы попасть внутрь автомобиля и в итоге оказались на месте примерно с пятиминутным запозданием. Были мы вдвоем с Алексом. У столба никого не оказалось, и мы вдруг поняли, что не готовы к подобной ситуации. Мы не предупредили датчан, как действовать, если они приезжают, а нас на месте нет. Мы уже было твердо решили, что на этот раз едем именно в Переделкино, я там присмотрел неплохое место недалеко от дачи патриарха. Нам оставалось проехать еще километра два по шоссе до развилки с мигающим светофором, там бы мы взяли левее, весело вкатили под переделкинские кущи, и, глядишь, через час были бы дома. Мы настолько уверовали, что все будет именно так, что даже не залили полный бак.

Не сговариваясь, мы с Алексом стали рыться в карманах: есть ли деньги, чтобы гнать до Смоленска, Минска, а то и Бреста. Деньги, к счастью, нашлись.

Мы попытались поставить себя на место иностранцев: вот мы приезжаем на рандеву, вот мы приходим к неизбежному выводу, что наших друзей что-то задержало. Нет, это еще не повод немедленно гнать вперед. С какой стати? Такой вариант вообще не предусматривался и не обсуждался.

Стало быть, мы на их месте останавливаемся вот у этого километрового столба, открываем капот и изображаем мелкий ремонт. Так должен поступить всякий. И умный, и глупый, и законченный мудрец. Значит, решаем мы, их тоже что-то задержало. Что ж, будем ждать.

Мы съезжаем на обочину, я долго регулирую зеркальце заднего обзора, годится только правое боковое. Мимо каждый миг проносятся машины, огромные грузовики, тягачи, автобусы, от этого все зеркала дрожат, но правое боковое можно придерживать пальцем.

Место здесь неслучайное, мы всегда тщательно выбирали места встреч. Позади нас дорога образует два горба, ближний и дальний, так что приближающиеся к нам со стороны Москвы машины сперва взлетают на дальний горб, затем надолго проваливаются и вновь выныривают метрах в семидесяти позади нас. Очень важно увидеть датчан заранее, когда они покажутся на дальнем горбе. Если их сопровождают, то явно не по пятам, а на некотором расстоянии, и в тот момент, когда у нас произойдет первый контакт, соглядатаи будут в яме, они ничего не увидят.

Конечно, у наших друзей очень приметное средство передвижения, но в зеркало все равно надо смотреть адски внимательно, не отвлекаясь и не расслабляясь ни на миг. Переваливая дальний горб, любая машина находится в поле зрения, в зависимости от ее скорости, от четырех до шести секунд. Контроля ради надо умудряться сканировать и машины, вылетающие из-за ближнего горба на тот случай, если я умудрился не заметить датчан на дальнем, либо они прокрались за какой-нибудь фурой, рефрижератором или каким-то другим дорожным Левиафаном.

Таким вот образом, упершись средним пальцем в зеркало, я просидел в крайнем напряжении четыре с половиной часа. Алекс накануне разбил очки, так что подмены мне не было. Когда солнце окончательно допекло меня, я сказал Алексу, а он со мной согласился, что, видимо, наша логика никуда не годится, и датчане уже подъезжают к Смоленску.

С помощью рассуждения, столь же правдоподобного, как и предыдущее, мы убедили себя, что они будут ждать нас в мотеле (его название по-прежнему не дается мне) под Смоленском. Вознося молитвы, чтобы так оно и было, мы помчались на запад. Четыреста верст до Смоленска заняли у нас около шести часов.

К счастью, в мотеле оказались свободные домики, так что вселились мы в него без проблем. Отличительной чертой советской действительности тех времен была полная невозможность расспрашивать об иностранцах, остановившихся здесь же. В лучшем случае мы бы услышали в ответ подозрительное: «А зачем они вам?» Или еще гаже: «Вы от какой организации?» Нам оставалось лишь оформиться на ближайшую ночь (о счастье, у нас оказались с собой паспорта, в те годы по водительскому удостоверению никуда не вселяли), внести плату, въехать и лишь затем приступить к поиску пропавших.

Мотель раскинулся довольно широко, а его проектировщик прежде, видать, планировал лабиринты. Тем не менее через полчаса нам стало ясно, что датчан тут нет, хотя полная уверенность отсутствовала. Ведь, теоретически говоря, они могли, отцепив здесь свой фургон, отправиться осматривать Смоленск. Категорически не должны были, но запросто могли это сделать. Имея за плечами тот опыт, который мы имели, нам уже не пристало обманываться на сей счет.

Как на грех, среди трех десятков фургонов на территории мотеля один был с датским номером, и домик, возле которого он стоял, был явно заперт. И, как на грех, мы не могли вспомнить, как выглядел фургон датчан, их машину на высоких колесах мы помнили прекрасно, а фургон – нет. Светлый, стандартный, как и этот, но не более того.

А тут еще, в нарушение всех правил, меня вдруг окликнула моя, можно сказать, старая знакомая, француженка Мари. Она уже приезжала то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году, а полторы недели назад у меня был с ней в Киеве новый контакт. Побывав за эти дни во Владимире, Суздале и Москве, Мари с подругой теперь катили в направлении родного Лиона. Узнавать друг друга при случайных встречах у нас категорически не полагалось, но сделать вид, что прекрасная дева обозналась, было бы еще глупее. Я зашел в их с подругой домик, с наслаждением выпил стакан «Перье» и попросил Мари зайти в контору разузнать, не приезжали ли датчане, я их подробно описал.

Мари отправилась выполнять мою просьбу, а я остался с ее подругой и почти тотчас увидел в окно, как по дорожке медленно, явно ища свой домик, катят мои датчане. Потом выяснилось, что за последние двадцать четыре часа у них дважды спускало колесо, по одному разу тек бензонасос, рвался трос принудительного охлаждения и отказывало зажигание. По их рассказу выходило, что они приехали на место встречи минут через десять после того, как мы, не утерпев, рванули к Смоленску. Датчане решили, что в этой жизни нам уже больше не встретиться и оставили груз в одном из оговоренных мест, километрах в ста двадцати не доезжая Смоленска, близ деревни Истомине, почти у моста через Днепр.

Все это удалось узнать у них лишь глубокой ночью. В начале пятого утра мы разбудили крайне недовольную молодуху, ведавшую воротами мотеля – по каким-то, уж не помню, причинам она долго не хотела нас выпускать, – и были у нужного километрового столба без четверти семь.

На нашу беду в это же место и в это же время прибыла команда дорожных ремонтников. Такой ранний трудовой энтузиазм мог бы поставить в тупик, но сразу было видно, что это не гебисты. Простые, дочерна загорелые ребята, думаю, они просто хотели начать по утреннему холодку и закончить до жары. И все же тащить сумки из леса прямо на глазах у них было негоже.

Мы проехали вперед ровно столько, чтобы перелом дороги скрыл нас от их глаз, метров триста, вероятно. Алекс остался в машине, а я, проклиная все на свете, углубился в лес и побрел назад параллельно шоссе через какой-то мокрый бурелом, пытаясь представить себе, каково мне будет тащить сумки в обратном направлении и сколько их окажется. Это я таким способом отгонял другую мысль – о том, что, скорее всего, не найду ничего вообще. Даже когда, что называется, пляшешь от печки, следуя точным указаниям, найти спрятанный предмет не всегда просто, я же захожу совершенно с другой стороны, практически наощупь и наугад. Где сейчас исходный километровый столб? По-моему, я одолел уже на двести метров больше, чем нужно. И тут я увидел сумку.

Сумка была всего одна, но громадная, ростом мне до пояса и туго набитая. Серая, на колесиках, она торжественно стояла, ни от кого не прячась, посреди маленькой поляны. Особенно удивляться по этому поводу времени не было, и я потащил ее уже знакомым путем обратно, колесики в лесу были без пользы.

Я не прошел и сорока метров, как увидел одного из дорожных рабочих, он был гол по пояс, но как будто в белой майке, это он так загорел. Что его сюда занесло? Если он отправился до ветру, ему не было необходимости углубляться так далеко в лес, да еще такой мокрый и негостеприимный. Он смотрел на меня с тупым вниманием, в котором не читалось даже нормальное человеческое любопытство. Можно было решить, что он привык видеть, как по местным лесам таскаются городские обыватели с новехонькими заграничными баулами больше натуральной величины. Заговорить с ним в этот момент было бы с моей стороны роковой ошибкой, и я прошел мимо него, как мимо памятника Ленину, взвалив свою адски тяжелую ношу на плечо.

В самом деле, что он тут делал? Я бы скорей додумался до ответа, если бы не опасался совсем другой встречи. Как-то по телевидению показывали один из обожаемых мною фильмов про наших бесстрашных чекистов. Не «Заговор против Страны Советов», который я уже вспоминал, а какой-то игровой фильм с «документальными» вставками.

Одна из вставок такова: товарищи из органов лежат в засаде в очень похожем лесу, лежат много часов, энергично жалимые комарами. Наконец под видом грибника появляется военный атташе одной западной державы, так и сказали – «одной западной державы», и вместо гриба хочет (хитренький!) поднять булыжник, непонятно как оказавшийся в лесу. Этот булыжник на самом деле – шпионский контейнер, и едва презренный лже-грибник берет его в руки, к нему с пятнадцати сторон кидаются мокрые и ликующие охотники на шпионов, я никогда не видел, чтобы люди так быстро бегали, да еще через коряги. Мне кажется, я тоже ликовал в тот момент (сила искусства велика!), что тайна то ли лучей смерти, то ли усыпляющих радиоволн, то ли чертежа искусственной мухи, способной влететь в окно любого генштаба и там сфотографировать любую карту, не досталась иностранцам.

Чего я боялся, так это подобной засады. Ну, может быть, не такой роскошной. Именно поэтому смысл лесной встречи дошел до меня, когда мы с Алексом уже катили к Москве. Сумок, видимо, было две, мы с датчанами по какому-то непонятному наваждению, говоря о грузе, использовали английское слово «goods» – товары, и я забыл спросить у них, сколько же мест «товара» они оставили в лесу. Оно и понятно, меня больше заботило точное описание места, я страшно боялся, что мы его не найдем из-за какого-то пустякового, но неправильно понятого словца.

Так вот, наш доблестный ремонтник то ли еще вчера увидел, как иностранцы таскают что-то в лес, то ли сегодня рано утром набрел на полянку случайно, но, как бы то ни было, именно он утащил первую сумку в какое-то известное ему место, и сейчас пришел за второй.

Скорее всего, рассудили мы с Алексом, парень никуда не заявит, к тому же совершенно невероятно, чтобы он запомнил номер нашей машины. Правда, он мог запомнить саму машину – цвет, марку. Береженого Бог бережет, поэтому мы у Вязьмы свернули на Ржев, от Ржева поехали на Тверь (тогда, пардон, Калинин), оттуда на Кимры и Дубну и въехали в Москву с севера, через Алтуфьевское шоссе. Не представляю, что сделал предприимчивый дорожник со своей находкой.

18

Когда много лет подряд занимаешься одним и тем же, не обязательно делаешь это все лучше и лучше. Бывает и наоборот – делаешь все хуже и хуже. Наша деятельность была такого рода, что усовершенствовать ее было довольно сложно; какие-то коррективы мы, бесспорно, внесли, но несущественные. В целом, повторюсь, нами каким-то образом сразу был найден почти идеальный алгоритм, улучшить который оказалось трудно, зато ухудшать можно было сколько угодно. Когда все идет излишне гладко, когда жизнь перестает держать тебя в напряжении, начинаешь, понятное дело, непозволительно расслабляться.

Расслабились и мы, я-то уж расслабился вне всякого сомнения. Я не раз позволял себе, например, приехать вместе с иностранцем на его машине, если она, конечно, не была очень броской, прямо к подъезду или во двор дома, где мы остановились, обычно это бывало в Питере (ну, разумеется, не ко всякому подъезду и не во всякий двор), внести мешки или сумки в четыре руки или в шесть рук, сколько было, в квартиру и на этом закончить операцию. Я даже начал развивать теорию, что этак меньше риска. Если вы твердо знаете, что за вами не следят – конечно, меньше. Но кто может твердо это знать?!

В июне восемьдесят девятого приятель предоставил мне квартиру в самом центре города, огромную профессорско-лауреатскую квартиру с камином и окнами на Марсово поле. Лестница в нее вела из внутреннего двора, всегда совершенно безжизненного. Въезд во двор был с Марсова поля. Двор имел и второй выход (но не выезд), в Аптекарский переулок, через сквозной подъезд.

Столь идеальное расположение дома – он, кстати, именуется у старожилов «дом Адамини», кто такой Адамини, не знаю, – соблазнило меня на следующее: я объяснил какому-то очередному англичанину, что ему надлежит в десять утра въехать под арку с Марсова поля во двор, где я буду его ждать. В предшествующую ночь я почему-то, забыл почему, заночевал в другом месте; помню, это было где-то в дальнем конце Васильевского острова, только не помню, у кого. Я проспал и выскочил на улицу в половине десятого. Было воскресенье, улицы напоминали пустыню. Каким-то чудом я уговорил владельца инвалидного автомобиля домчать меня до Марсова поля, и все-таки опоздал.

Белый как мел англичанин ждал меня во дворе, оказывается, уже минут пятнадцать – он, на беду, приехал чуть раньше срока. Хорошо еще, приезжал он не впервые и помнил меня по какому-то предыдущему визиту. Это помогло ему сохранить веру в то, что я все-таки появлюсь. Когда же мы внесли с ним какие-то особо сложные баулы и саки в прихожую, я услышал шум воды в ванной и пение. Пела приехавшая из Америки сестра хозяина квартиры, она имела свою связку ключей. Времена менялись, в восемьдесят девятом такое уже стало возможно – еще не для нас, но уже для «них».

В общем-то, все обошлось: англичанин меня дождался, а подозрительный груз я успел оттащить в отведенную мне дальнюю комнату за миг до того, как новая американка в сатиновом, еще доэмиграционном халатике покинула ванную. В этот раз моя небрежность не была наказана.

Помню вдвойне недопустимую поездку в августе предшествовавшего года – во-первых, без кого бы то ни было из коллег для помощи и подстраховки, а во- вторых, со всем семейством. Одно издательство, с которым мы с Алексом были долго и бесплодно связаны, имело квартиру для приезжих в большом доме слева от гостиницы «Прибалтийская», и я мог целую неделю бесплатно этой квартирой пользоваться. Для такого случая я с женой, сыном и годовалой дочкой прикатил в Ленинград на «Ниве» Алекса.

В течение недели прибыли две команды и обе освободились от привезенного товара с обворожительной простотой: мы подъезжали к подъезду и втаскивали все, что требовалось, в издательскую квартирку на втором этаже. Одна сложность, правда, оставалась. Моя жена, естественно, была во все посвящена с самого начала, хотя никогда в операциях не участвовала, шестнадцатилетний же Ваня ни о чем не знал, хотя, быть может, и догадывался.

До наступления часа икс всех троих следовало куда-нибудь отправить, притом самым естественным образом, а затем суметь спрятать сумки в маленькой квартире так, чтобы Ваня, вернувшись, на них случайно не наткнулся. Помню, что в конце недели должен был примчаться из Крыма Алекс и забрать у меня все трофеи.

В один из дней, аккурат тогда, когда мы с Ваней гуляли по Петропавловской крепости, а жена с маленькой Дашей, к счастью, были дома, повернулся ключ и вошел завхоз издательства с какой-то парочкой. Он был беспредельно изумлен, увидев гостей, и стал врать, что привел командированных, которых необходимо здесь поселить. Ирина проявила обычно несвойственную ей стальную твердость и на все уговоры завхоза, что людей он привел тихих, а в квартире две комнаты, и друг другу мы мешать не будем, отвечала категорическим «нет». А поскольку завхоз отчетливо трусил, ибо не хотел, чтобы источник его левого приработка стал известен начальству, вся троица через какое-то время ретировалась, спросив последний раз с порога: «Может, все-таки договоримся?»

Чему-то я, конечно, научился за эти годы очень хорошо: я открывал багажники и доставал оттуда дорожные сумки с таким видом, что если кто-то случайно смотрел на меня в это время, ему уже через четыре секунды становилось неинтересно это делать. На меня всегда в подобных ситуациях нападала ничуть не деланная зевота, но и она не отвела от нас подозрения и не спасла от провала в августе восемьдесят девятого. Не думаю, что где-то на границе было выявлено наличие двойного дна, скорее, кто-то настучал, и скорее в Питере, чем в Москве. Вероятно, кто-то обратил внимание на многочисленные сумки, не менее трех знакомых задавали мне там один и тот же вопрос: зачем это я так часто приезжаю?

Позже выяснилось, за нами следили на протяжении двух последних приездов в Питер, о коих нечего вспомнить, настолько они были рутинными. Оба этих раза мы останавливались в убогой окраинной пятиэтажке. Где именно, кому принадлежала квартира? Не могу разобрать ничего (цитата). Как оказалось, видеокамера фиксировала каждый наш выход из подъезда и то, как я, засыпая на ходу, вношу сумки в дом, и как Евгеньич задергивает оконные шторы, умудрились снять даже нашу встречу с иностранцами в метро, зато перегрузку из машины в машину не сняли, кишка оказалась тонка, а лучше сказать, безупречными показали себя найденные нами когда-то места встреч. Но всего этого мы пока не знали.

Прошли еще десять блаженных дней без приезда каких-либо команд, и вот, числа двадцать третьего августа должна была приехать очередная, голландская (в нашем расписании всегда указывалась страна), предпоследняя в этом году. По какой-то уважительной причине – теперь уже не восстановить, по какой – на первую встречу пошел Евгеньич, такое случалось редко, но случалось. Может быть, языковой барьер заставил его избрать предельно простую схему, а именно, назначив вторую встречу через шесть часов в том же месте, доставить добычу непосредственно к Алексу, жившему рядом.

Голландцы заверили, что шести часов им вполне хватит на то, чтобы вернуться в «Солнечный», извлечь спрятанное, упаковать сумки и быть в машине на Чистопрудном бульваре вблизи метро. На вторую встречу у нас всегда шел тот же, кто и на первую. Было принято решение, что Евгеньич садится в машину голландцев, они объезжают Чистопрудный бульвар и по Харитоньевскому переулку подкатывают к дому Алекса на улице Жуковского. Приехав, Евгеньич не сразу пойдет с голландцами в дом, они будут какое-то время изображать оживленный разговор, ожидая моего сигнала. Я буду стоять у подъезда и смотреть, все ли чисто, не приехал ли кто за ними.

Все так и было: никто не приехал, не появилось ни одного подозрительного пешехода или велосипедиста, так что я спокойно засунул руки в карманы – жест, означавший для Евгеньича, что можно открывать багажник и вытаскивать саквояжи. Евгеньич, в свою очередь, дал мне знать условным образом, что шести рук хватит, моя помощь не нужна. Я вошел в подъезд и помчался на шестой этаж, готовить вход гостей в коммунальную квартиру, это имело свою специфику.

Прошло пять и десять минут, никто не поднялся на лифте, не забрался, отдуваясь, по лестнице.

Произошло, оказывается, вот что: едва Евгеньич и двое голландцев взяли в руки свои сумки, как из подъезда гурьбой высыпала целая толпа совершеннейшей на вид шпаны, до того прятавшейся в подвале, и бросилась к обремененной грузом троице. Вцепились им в руки и плечи – чтобы никто из схваченных не разгрыз ампулу с ядом, которую, как всем известно, враги зашивают в воротничок, – и дрожащими руками стали расстегивать сумки.

Не знаю, что они ожидали там увидеть, но, без сомнения, уже ощущали в тот сладостный миг, как у них на плечах вырастает по новой звездочке, а то и по две, бывают же повышения через звание. Велико же было их горе, когда они увидели, что сумки набиты книгами Священного Писания.

* * *

В общей сложности за восемь лет мы приняли никак не менее восьмидесяти тысяч, а возможно, что и более ста тысяч книг.

После нашего провала мы не угодили в лагеря солнечной Мордовии лишь потому, что советская власть только что начала свой неуклюжий разворот в сторону церкви и «леригии», а главное – сама советская система в 1989 году уже трещала и сыпалась.

Годом, а тем более двумя или тремя ранее, наша деятельность, будучи раскрыта, ни в коем случае не сошла бы нам с рук.

Сегодня, когда по всей России вновь открыты тысячи церквей, когда можно купить, а при большом желании и получить даром, любую религиозную литературу, люди стали быстро забывать, как обстояло дело в восьмидесятые годы, не говоря уже о более ранних временах.

Все имена иностранцев в моем повествовании изменены. Я не имею также полномочий назвать здесь благородную и щедрую христианскую организацию, наладившую тайную доставку в СССР Новых Заветов и полнообъемных Библий на тонкой рисовой бумаге и в гибких обложках.

Как первую любовь…

Листал монументальную биографию «Владимир Набоков. Американские годы» Брайэна Бойда (Brian Boyd, Vladimir Nabokov. The American Years, Princeton, 1991) и набрел на место, где говорилось о самом первом дошедшем до Набокова читательском письме с родины. Бойд пишет: «Больше всего потряс а обрадовал Набоковых [в начале 1967 года] пространный, умный и утонченный отклик [из СССР] на „Дар“ и „Приглашение на казнь“ от молодого человека двадцати пяти лет». Не меньше, чем фактом наличия читателей на родине – это был немалый сюрприз, – писатель был поражен самим содержанием письма. Бойд цитирует Веру Набокову, в беседах с которой рождалась эта биография: «Мы никак не думали, что читатели этой возрастной группы, взращенные на Шолохове и тому подобном, могут выносить литературные суждения с чисто эстетической точки зрения» (стр. 524).

Боже, сколько воспоминаний воскресили во мне эти строки! Мнемозина развязала свой мешок – и вот я снова в узком и уютном номере так называемого Дома студента МГУ, куда в теперь уже баснословные шестидесятые почему-то поселяли командированных из провинции аспирантов. За окном адский мороз, я читаю «Дар» и, подобно посланцам князя Владимира в царьградской Софии, не могу понять, то ли я уже на небе, то ли еще на земле… Но нет, начну не с этого. Углубимся еще немного в толщу ушедших лет.

I

Утверждаю: Россия, еще ничего не зная о Набокове, предчувствовала его – предчувствовала давно, с конца двадцатых, и тем сильнее, чем невозможнее становился такой писатель внутри бдительно охраняемых советских границ. Его, еще безымянный, нафантазированный образ стал полномочным представителем честолюбивых грез не только людей пишущих, но и тех, кто, вопреки призванию, от писательства отказался – как от занятия, чреватого в несвободной стране бесчестием. Если бы эти умозрительные фантомы могли сложиться в физическое воплощение, такой коллективно придуманный писатель во многом оказался бы близок именно Набокову. Ведь этому идеальному удачливому заместителю было бы делегировано от каждого как раз то, чего все мы были бесповоротно лишены в подсоветские годы, когда буквы СССР вернее всего расшифровывались как Страна Смертельной Скуки Ради.

Развитое, как слух у слепых, воображение радостно дарило этому гордому аристократу духа все несбыточное, невозможное, недосягаемое для нас, убого запертых тут (…тупое «тут», подпертое а запертое четою «твердо»[1]): свободную навигацию по морям иных языков, как и вообще все виды вольных и элегантных перемещений в географическом, таком манящем, пространстве, затаенное дыхание издателей, миллионные тиражи, экранизации с участием космополитических кинозвезд («…я вообразил его в сияющем зале какого-то клуба, руки в карманах, уши горят, влажно блестят глаза, на губах играет улыбка, а все присутствующие толпятся вокруг него с бокалами в руках, смеются его шуткам»[2]) – а дальше уже ничего разобрать невозможно, слепит восторг софитов съемочной площадки.

И в этом смысле совершенно не портит картины то, что рано провидевший этот образ Борис Пастернак рыцарственно придал ему женское обличье – к идее приложим любой пол, возраст и внешность. В его поэме «Спекторский» (1931) есть такие строки:

Вот в этих-то журналах стороной

И стал встречаться я как бы в тумане

Со славою Марии Ильиной,

Снискавшей нам всемирное вниманье <…>

Все как один, всяк за десятерых

Хвалили стиль и новизну метафор,

И спорил с островами материк,

Английский ли она иль русский автор.

Степень предвидения, особенно во втором четверостишии, близка к неправдоподобной. Памятливый читатель припомнит еще один-другой родственный фантом еще на каких-то, написанных менее талантливыми перьями страницах. Еще без имени, обличья и судьбы, Набоков уже жил в чьих-то головах.

Сам я впервые вообразил условного «Набокова» году в 1960-м. Незадолго перед тем произошло первое, без шума, приоткрытие «спецхранов» (такое решение могло быть принято только на самом верху – любопытно бы узнать, по чьему персональному почину?) и на полки вернулись Гумилев, Розанов, Замятин, доэмигрантский Ремизов, книги вчерашних «врагов народа» вроде Клюева, Клычкова, Пильняка, диковинные даже внешне издания двадцатых годов. Благодаря такому подарку судьбы двум любопытным первокурсникам, Лене Сушенцову и мне, удалось выудить в библиотеке нашего Ташкентского университета комплект берлинского журнала «Новая русская книга» за, кажется, 1923 год. Хорошо помню имя издателя: профессор Ященко. Такая фамилия в любом алфавитном списке будет стоять последней. Вчитываясь в десятки неведомых имен и забористых псевдонимов (как забыть тебя, Иона Вочревесущий?!), я вдруг решил, не знаю почему: один из этих дебютантов сегодня, 37 лет спустя – крупнейший автор современности, и все мы скоро о нем услышим.

Забавно, к тому времени, сам не подозревая, я уже прочел несколько строк из Набокова и теоретически должен был помнить название и примерный сюжет одного из его романов, ибо еще в седьмом или восьмом классе, забыв обо всем на свете, глотал «новомирские» записки Льва Любимова «На чужбине», где целая страница была посвящена «Защите Лужина» писателя Сирина.

Маленькое отступление. Это было своеобразное время. Страна оттаивала словно исполинский пласт вечной мерзлоты. Никто не вывесил список послаблений. Их как бы и не было, но они чувствовались. Смельчаки расшатывали запреты, мало-помалу расширяя фактические границы свободы. Но только явочным путем. Ни в коем случае не следовало спрашивать – дескать, а можно? Ответят: нельзя. Делали, не спрашивая. Постепенно и почти неосознанно я и сам стал жителем этой страны тайной свободы. Кстати, супруги Набоковы, возможно, удивились бы, но Шолохова («и тому подобное») я высокомерно не читал – хотя теперь не исключаю, что, может быть, и стоило одолеть неприязнь.

Конечно, огромную роль в расслаблениии режима сыграла первая проба перестройки на стыке 50-х и 60-х. Она породила растерянность в слабых умах целой армии надзиравших за коммунистическим благочестием. Только этим я объясняю, например, тот факт, что в конце хрущевского десятилетия можно было поступить в университет, не состоя в комсомоле (позже, в брежневские времена, такое стало, кажется, немыслимо).

Стали выходить поразительные книги. К примеру, сочинения гитлеровских генералов о Второй мировой войне – куда уж поразительней! А также вполне неожиданные переиздания, переводы и, главное, мемуары. Самой первой ласточкой стали уже упомянутые записки Льва Любимова «На чужбине». Многие вещи мне откуда-то уже были известны и раньше, но целое стало для меня, начитанного школьника, неслыханным откровением – воображаю, как это действовало на более посвященных! Любимов позволял дорисовать параллельный русский мир, не идущий ни в какое сравнение с окружающим советским убожеством. Твердое знание, что этот мир существует, было тогда для меня психологически спасительным – как для магометанина вера в рай с гуриями.

И разумеется, в этом параллельном мире должны были быть, не могли не быть, блистательные писатели. У Любимова рассказ о культуре эмиграции обрывался на начале Второй мировой, но безумно хотелось знать: что же сегодня, сегодня? Как я уже упоминал, Любимов, среди прочего, рассказывал о писателе Сирине (то есть о Набокове) и его романе «Защита Лужина» и даже приводил длинную цитату, но я как-то не выделил его тогда в той горе имен и сведений, что обрушилась на мою бедную голову.

Чтобы быть уж совсем точным: я мечтал («мечтал» – самое верное слово), чтобы где-то на Западе жил в эти самые дни еще не слишком старый русский писатель не просто мирового уровня, но превзошедший любой мировой уровень. Да, его книги выходят малыми тиражами – круг их читателей ограничен русской диаспорой; да, его почти не знают в мире – он труднопереводим; но все это совершенно не важно, важны лишь его книги, которые вернутся когда-нибудь в возрожденную Россию. Я даже представлял, как они выглядят – на снимке, украшавшем в «Огоньке» статью о происках антисоветчиков из НТС, красовались журналы и книги, тайно провезенные в СССР, забыл, то ли наймитами, то ли выродками, то ли подонками. Политический уклон книг (правда, они были так уложены, чтобы названия были видны не полностью – ведь даже названия содержали страшный идеологический яд) не мешал понять вкусы тамиздатского дизайна: при любой толщине книги решительно преобладали мягкие белые обложки, рисунок на них отсутствовал, титул был выведен крупными антисоветскими буквами.

Понятно, не одного меня одолевали подобные эстетические грезы. Россия – литературно-ориентированная страна, так что немало лиц, уверен, были внутренне готовы к появлению в «Иностранной литературе» осенью 1961 заметки, хладнокровно сообщившей, что режиссер Стэнли Кубрик снимает в Голливуде фильм о роковой любви взрослого мужчины к девочке, по «скандально нашумевшему» роману «Лолита» Владимира Набокова, «натурализованного русского аристократа». Дабы вконец добить читателя, заметка завершалась сообщением, что юная исполнительница заглавной роли не знает, о чем фильм, и не увидит его до совершеннолетия.

Еще года через два «За рубежом» порадовал нас небольшой статьей «Евгений Онегин в США», где говорилось о выходе в Америке четырехтомного издания, содержащего перевод пушкинского романа и исполинский к нему комментарий, причем все это выполнил американский писатель, поэт и ученый Владимир Набоков. «Лолита» в заметке не упоминалась.

Предчувствие явно не подвело, образ все больше закруглялся. Но как добраться до набоковских книг?! Должны же они быть в СССР где-то помимо спецхранов? И тут я вернусь к своему отступлению. Оно небесполезно тем, кому сегодня 35 или меньше – хотя и у пятидесятилетних встречаешь странные понятия о позднесоветских временах. Сегодня мы живем в совсем другой стране, с чем я себя ежедневно поздравляю. Но и ушедшая страна не была просто серой дырой, неподвижной и неизменной. Под бронеколпаком официальной тишины в ней кипели идейные бури, люди жили жизнью мысли и поиска. Конечно, не все – лишь те, для кого это было неодолимой потребностью. Прочие, по моим наблюдениям, более или менее спали. Это был сон в хрущевско-брежневскую ночь. Ну, а среди бодрствовавших каждый сам, оценивая приемлемую степень риска (готов распроститься с карьерой; готов, что придут с обыском; готов, что привлекут «по статье» – последних, естественно, было немного), прочерчивал границы собственной свободы: водить ли дружбу с иностранцами, переписываться ли с заграницей, читать из запретного только романы или журнал «Посев» (риск резко выше), взаперти слушать сквозь глушилки «Свободу» и ни с кем не делиться, или обсуждать услышанное с теми, кому веришь; специально освоить иностранные языки, чтобы знакомиться с мировой мыслью, от которой тебя хотят оградить; писать под псевдонимом для русских изданий за рубежом – и тогда уж находить способы отправки рукописей. Что еще? Ходить по подпольным выставкам и концертам, и в общем-то чудно проводить время с друзьями (все крепкие и настоящие связи – они с тех пор), много шутить и хохотать (благо, власть постоянно давала к этому поводы) – короче, если честно, жить замечательной жизнью. Удручала, конечно, недоступность внешнего мира. Мы были убого заперты. Мы тогда не знали, что возможность видеть внешний мир – вещь хотя и важная, но все же не самая важная. Правда, убедиться в этом невозможно раньше, чем этот самый мир увидишь.

Университет как-то нечувствительно остался позади. Гуманитарий в душе, я без всякого раздвоения личности вполне увлекся и приобретенной специальностью (геоморфология, неотектоника), получал радость от полевых работ, от солнца и ветра Тянь-Шаня, Памира, Кзылкумов, Ферганской долины. Как аспирант имел много досуга, имел много друзей и подруг со схожими интересами и наклонностями, притом не только в Ташкенте, но уже и в Москве, и в Питере, куда летал два-три раза в год, много самиздата и тамиздата. Бодрствующие люди всего СССР составляли незримое братство, опознавая друг друга с первых же фраз, так что обмен текстами и идеями был налажен в масштабах страны блестяще. Ощущение причастности к этому братству крепило веру (вероятно, преувеличенную) в значительность наших споров и поисков, а чувство легкой опасности обостряло восприятие жизни.

Свободолюбие предприимчиво. Я действовал так: придумывал себе командировку в Москву на месяц по якобы аспирантской надобности – для работы «в фондах» по сбору некоей геологической информации, – а на самом деле ради запретного чтения и счастья видеть друзей. Если доверчивое начальство визировало приказ – а оно визировало, – я фабриковал на бланке университета так называемое отношение: такому-то по теме такой-то диссертации (скажем, «Бунин в освещении литературной критики его времени» – в моей аспирантской книжке, к счастью, стояло «аспирант Ташкентского университета» без упоминания геолфака) нужно поработать в «спецхране» Государственной исторической библиотеки РСФСР – я предпочитал именно это место, ибо сотрудницы там работали не въедливые и подобные бумажки проверять бы не стали. Имелось немало мест, где ты от этого гарантирован не был.

Вообще, спецхраны – отдельная сага. Когда-нибудь расскажу про спецхран, с хранительницей которого у меня завелась такая дружба, что я мог сам рыться на полках, получал книги навынос и даже брал их с собой в Ташкент – и, конечно, все всегда возвращал. Но книги Набокова мне впервые попались не в спецхране.

II

В январской Москве 1967 года, куда я прилетел в свою самую первую командировку, недели две стоял жуткий мороз. Гостиничные номера МГУ являли собой узкие, как пенал, комнатки, и, о радость, ты в этом пенале совершенно один. Обычно это способствовало всяким романтическим приключениям, но тут мне судьба послала – в день приезда! – в двух разных местах сразу две книги Набокова – «Дар» и «Приглашение на казнь». В жизни именно так и бывает. Теперь я понимаю, что этот пенал – как субмарина, жизненно автономный, с душевой и туалетом, просто был создан для того, чтобы пережидать в них морозы за чтением наилучшей прозы. Извините за рифму.

Уже первые страницы «Дара» стали вызывать у меня тревогу: это не может продолжаться долго, нет, автор не выдержит такого уровня на протяжении целой книги. Он слишком щедр, нельзя же так неэкономно. Небось годами копил в записной книжке перлы своей наблюдательности (устрашающей!), копил словесные находки – и ну вываливать, сейчас выдохнется. Но автор не выдыхался, а наоборот, все набирал сил. «Дар» – это книга нарастания. Временами я прямо-таки выл от восторга, хохотал как гиена. Наслаждение от чтения росло, становясь почти невыносимым, и, помню, я с облегчением послал к чертям все проистекавшее из надуманной командировки (в частности, надо было где-то, не в МГУ, срочно «отмечаться»). Все это было такой чепухой рядом с фактом, что на русском языке существует текст подобного качества.

В «Приглашении на казнь» есть фраза, словно бы сказанная о «Даре»: «Кто-нибудь когда-нибудь прочтет и станет весь как первое утро в незнакомой стране». И другое, горестное, наблюдение: «Правая, еще непочатая часть развернутого романа, которую мы, посреди лакомого чтенья, легонько ощупывали, машинально проверяя, много ли еще (и все радовала пальцы спокойная, верная толщина), вдруг, ни с того, ни с сего, оказалась совсем тощей: несколько минут скорого, уже под гору чтенья – и… ужасно!»

Какой мощный императив двигал этим пером! Ведь в середине 30-х читательская аудитория Набокова сузилась до предела, а происходившее на родине было так ужасно, что он, конечно, уже перестал мечтать, что его книги когда-нибудь туда придут. Можно сказать, что «Дар» – бутылка, почти без надежды брошенная в океан. Это прощание автора со своей юностью и лучший памятник, какой он мог бы оставить ей. «Дар» – воплощение того, ради чего стоит мечтать о писательском поприще (не ради же докучной вещи, именуемой «слава»), это вызов, раз и навсегда, всем пишущим по-русски. «Дар» – это декларация свободы.

Притом, если пересказывать – что это такое? Эпопея, широкое полотно? Нет, просто несколько кратких фрагментов из того путешествия во времени, которое есть жизнь, «дар напрасный, дар случайный». Это роман в 400 страниц, действие которого начинается 1 апреля 1925 года (автор утаивает последнюю цифру, но оставляет настырному читателю тонко рассчитанную возможность ее вычислить), а заканчивается (тут опять нужны поиски скрытых указаний) 29 июня 1928 года. Одна прогулка по берлинской улице весной, один превосходный день в лесопарке Грюневальд, литературный вечер в малоинтересном домашнем салоне, посещение умирающего безумца, заседание эмигрантского писательского союза средней руки, два воображаемых разговора, небольшая книга, написанная героем и целиком включенная в состав романа, мысленные наброски к другой, об отце, так и не написанной, а жаль…

Завершающий чтение может утешиться одним – у него есть возможность вновь начать с первой страницы, а главное, сразу же приступить к сочинению параллельной книги «Заметки на полях „Дара“». О, какой это был бы благодарный труд, какая услада – делать проекции и срезы этого дивно рассчитанного собора, обнаруживая и делая явными вольные игры таланта – показать, например, что анонимная дама на первой странице и другая, на седьмой от конца («где я ее видел?» – спрашивает себя герой), одно и то же лицо, причем, если хорошенько поискать, то в недрах романа отыщется и ее имя – Маргарита Львовна; напомнить читателю, когда он уже раз встречался с архитектором Фердинандом Штокшмайсером, свидетелем падения самолета в пригородный лес; или продемонстрировать, как среди вполне серьезных фраз стоит, потупив очи, чтобы не прыснуть от смеха, фраза абсолютно пародийная; и почему в генерале Барановском «было что- то пасхальное»; и почему варшавский рецензент именует автора «Жизни Чернышевского» Борисом; или показать, что начало второй главы – не что иное как парафраз тютчевского стихотворения; и выписать то место, где рассказывается сюжет будущей «Лолиты»; или обсудить вопрос о том, каким образом влюбленные попадут домой – уже «за чертой страницы»…

Увы, такую книгу следовало бы начать писать немедленно, а нынче уже поздно, давным-давно уже поздно: все, поди, растащено по книгам и статьям трудолюбивых американских (а теперь уже и наших) набоковедов. Не знаю только, одолел ли кто-либо из них загадку, предпосланную самим Набоковым отдельному изданию «Дара» (Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1952): «Роман, предлагаемый вниманию читателя, писался в начале тридцатых годов и печатался (за выпуском одного эпитета [разрядка моя. – А. Г.] и всей главы IV) в журнале „Современные записки“, издававшемся в то время в Париже». Никаких указаний, что за эпитет и где бы он мог быть. С удовольствием вспоминаю, как я нашел разгадку и почему я ее нашел. Тамиздатовские книги отличало одно важное свойство – их надо было срочно возвращать. Давали на день, два, много – на три. Может, потому все и прочитывалось. Сегодня лучший способ не прочесть какую-нибудь книгу – это купить ее. Так вот, читая в смакующем режиме, я не успел за три дня (в своем номере-пенале) прочесть «Дар» вторично, но все равно даже полтора года спустя помнил немалый роман почти наизусть, помнил так неестественно хорошо, что мне начинало казаться, будто написал его я сам и надо срочно засесть за переделку того или иного куска.

Именно через полтора года я пробрался в очередной спецхран – вспоминаю его с благодарностью – спецхран Латвийской государственной библиотеки имени Вилиса Лациса на улице Библиотекес. В Риге я был летом, в отпуске, и тему себе (вроде бы я историк) измыслил про СССР и лимитрофы в 20–30 годах. Малахольные спецхрановские тетки в мои ухищрения нимало не вникали. Они молча приносили все, что ни попроси – могло это иметь отношение к советско- лимитрофским отношениям или нет, – и даже позволяли рыться в каталоге, что теоретически исключалось. Именно там, в Риге, я впервые полистал толстенькие желтоватые номера «Современных записок» и легко обнаружил место, где не хватало эпитета, вычеркнутого эсеровской редакцией: «Белинский, этот симпатичный неуч…» (см. страницы 225 «чеховского» издания и его воспроизведения, выпущенного издательством «Ардис» в 1975 году).

III

Не совсем безобидное это дело – привыкнуть, мигом пристраститься к чему-то слишком уж хорошему – к тому, например, как молниеносно перемещается по словесным вантам мускулистая, бесконечно уверенная и точная мысль, и как от этих перемещений ежесекундно, едва ли не в такт сердцебиению, в сознание близкого к обмороку читателя поступает очередной теплый квант. Последние страницы «Дара» я дочитывал в состоянии раскаленного, почти уже опасного восторга, который несколько месяцев вслед за тем мешал мне раскрыть без отвращения книги других авторов. Все казалось плоским, пресным, серым, убогим. Помню, в том же 1967-м старый ферганский профессор и поэт Николай Иванович Леонов с трепетом, словно святыню, вручил мне «Доктора Живаго». Увы, я одолел знаменитого доктора едва до половины, он показался мне возмутительно плохо написанным. Сотни страниц какого-то бесконечного предисловия, не находящего в себе сил перерасти в собственно роман. Справедливо ли это? Задним числом мне начинает теперь казаться, что уральские сцены и диалоги были совсем недурны.

Возвращаюсь к главной нити. Итак, романы дочитаны, я несу владельцу «Дара» его драгоценную книгу (лет семь спустя беднягу посадили по политической статье – чтобы не держал подобных книг) по глубокому снегу где-то за Курским вокзалом, когда меня вдруг осеняет: я живу на одном отрезке исторического времени с Владимиром Набоковым, и делать вид, будто это не так, не сообщить ему о своем восхищении и благодарности, было бы моим личным бесчестием, свинством и трусостью. Другие читатели пусть действуют как знают, а я должен Набокову написать и, пока чувства свежи, выразить их ему. В библиотеке МГУ нашелся относительно свежий «Who’s Who» с адресом (через издателя: care of G. P. Putnam’s Sons, 210 Madison Ave., N.Y.C.), и к вечеру того же дня мое огромное сумбурное письмо уже исчезло в щели почтового ящика с нахлобученной снежной шапкой.

Все разумные сроки ожидания ответа минули при гробовой неподвижности почты, и я решил, что моя эпистола не дошла до адресата, а хранится, любовно подшитая, в месте, именуемом «Где следует». Близился экспедиционный сезон, мне предстояло снова погрузиться в заманчивые азиатские глубины и там, «среди еще недоназванного мира», мало-помалу утратить уверенность, что волшебное чтение не было сном, горячечным продолжением нетерпеливого предчувствия.

Но «Дар» уже что-то сделал со мной. Вовсе не утверждаю, что всякий закончит его чтение иным человеком (помню вежливые отзывы: «Да, знаете, не лишено интереса»), но уверен, что я не единственный, с кем было именно так. Импульс «Дара» заставил меня совершить множество поступков. Я освоил английский язык – первоначально для того, чтобы читать английские вещи Набокова – и, в более скромных пределах, французский, сменил профессию (хоть и грустно было оставлять навек очень точно описанные все в том же «Даре» «ярусы глинистых обрывов, стеклянисто-соленые лужи, кочковатый солончак, усеянный раковинами моллюсков, совершенный покой, тишину, прозрачность»), ставши вольным литератором и переводчиком, перебрался в Москву, поменял окружение и весь ход жизни. В поисках набоковских текстов я попадал к разным людям – среди прочих, к Льву Дмитриевичу Любимову, автору книги «На чужбине», а от него – к бывшему эмигранту Владимиру Брониславовичу Сосинскому, о котором говорить сейчас не буду, ибо о нем не расскажешь вкратце. Благодаря «Дару» я поставил точку в одной своей жизни, вполне закругленной, и начал новую.

Мне никогда не оплатить своего долга перед Набоковым за все прекрасное™ моей новой жизни, хотя какие-то попытки я делал. Одна из них – перевод его романа (первого из написанных им по-английски) «Истинная жизнь Себастьяна Найта». Эту работу мы с Михаилом Мейлахом начинали тогда, когда об ее издании не могло быть и речи, начинали ради самой услады погружения в набоковский текст, ради возможности, фраза за фразой, пройти вместе с автором весь его путь – а то, что мы свой перевод издали (завершив работу после перерыва, связанного с трехлетним заточением моего соавтора, и в уже совершенно изменившейся стране) я воспринимаю просто как дополнительный приз.

Поздно вечером 2 июля 1977 года жена, вся в слезах, сказала мне, погруженному в какой-то перевод, что радио «Свобода» минуту назад сообщило о смерти Набокова. Для меня это было не только горе, но и большое удивление: когда-то я мысленно отмерил ему (и почему-то твердо в это уверовал) 96 лет жизни, из них последние 15 – на родине; я тогда вычислил – забыл, на каком основании, – что воскрешение страны начнется в 1980-м.

Уж не помню, какое время спустя, мой друг Женя Рейн страшно таинственно спросил меня, не желаю ли я написать что-нибудь для невиданного и неслыханного альманаха «Метрополь», который группа литераторов надеется издать «и здесь и там». Я ответил, что напишу о Набокове. «Блестяще», – сказал Евгений. «Страниц двадцать?» – спросил я. «Чудно, – согласился поэт. – И поспеши».

Я сочинял свою статью на Зеленом Мысу под Батуми, во дворе дома, куда, согласно местному преданию, отец Федор явился к инженеру Брунсу за двенадцатью стульями – любая местность знает свои маленькие радости. По листу бумаги ходила гумилевская тень от пальмы, по слепящему морю ползли черненькие танкеры, а я с наслаждением цитировал по памяти, как пишущая машинка следила за шагавшим по комнате Лужиным-старшим всеми бликами своих кнопок; и как Мартын (из «Подвига») произнес слово «путешествие» и долго потом «повторял это слово, пока аз него не выжал всякий смысл, и тогда только отложил длинную пушистую словесную шкурку, но глядь – через минуту слово было опять живое…»

В «Истинной жизни Себастьяна Найта» герой, читая письмо от брата, доходит до такой фразы: «Это письмо было начато неделю назад и предназначалось другому лицу». В данной статье я также мог бы указать на кусок из своего несостоявшегося эссе для «Метрополя». Уже не вспомнить, то ли нерасторопный знакомец, покидавший Батуми раньше меня, не вовремя передал мой манускрипт по назначению, то ли подвело другое звено в сложной цепи, только статья «Памяти Владимира Набокова» в славный альманах опоздала. Первым отечественным набоковедом я не стал, но жизнь, искуснейшая сюжетослагательница, заготовила мне замечательное утешение.

IV

В какой-то момент мне надоело отдавать все заработанное «Аэрофлоту», и мы перебрались в Москву (кстати, странно, почему нет компьютерной стратегической игры «Прописка» – она помогла бы мне объяснить дочке Даше, на что ее родители угрохали столько сил и лет), где сняли однокомнатные апартаменты без мебели на улице с поэтическим именем Лихоборские Бугры. Полгода, что ли, спустя Ирина с нашим сыном Ванечкой отправилась в Ташкент, где у нас простаивала пустая квартира и там машинально заглянула в пыльный и праздный почтовый ящик с давно выломанным замком. В нем она увидела затянутое паутиной письмо, пролежавшее в этом открытом ящике не один месяц. Вот отрывки из него:

«22.4.1978… Много лет назад Вы напасала совершенно необыкновенное письмо Владимиру Набокову. Он не ответил Вам, т. к. больше всего на свете боялся причинить Вам какие-либо осложнения. Но он был совершенно пленен этим письмом. Сейчас, после его смерти, я, его сестра, находясь у друзей в Ленинграде, решилась напасать Вам, чтобы Вы не думали, что Ваша великолепные слова прошли незамеченными <…> У меня хранится фотокопия Вашего письма, а я берегу его как первую весть аз России <…> Если Вы хотела бы ответить мне, то мой адрес: <…> Осмеливаюсь обнять Вас, Елена Сикорская».

Я не мог поверить глазам. Какой удивительный ответ на послание, отправленное одиннадцатью годами раньше! Выходит, оно все-таки дошло. Надо ли говорить, как я был вознагражден? Писала Елена Владимировна Сикорская, живущая в Женеве родная сестра писателя. Разумеется, я сразу ответил ей, но это «сразу» было отделено от письма Е. В. многими месяцами. В числе прочего я упомянул, что имею английскую автобиографию ее брата «Speak, Memory» с воспроизведением портета Елены Ивановны Набоковой, матери Е. В. и В. В., работы Бакста, и групповой снимок семейства Набоковых примерно 1912 года. Конверт с красивой маркой из Женевы не заставил себя ждать. «Дорогой Александр Борисович, я уже потеряла надежду получить от Вас ответ, и очень, очень обрадовалась, когда он пришел <…> Разочарую Вас: Вы приняли [на снимке] мою покойную сестру Ольгу за меня, я же толстушка, держащая крепко таксу Бокса. Кстати, портрет Бакста я видела в Русском музее. Он в полной сохранности. Мое появление там вызвало крайнее удивление. Я чувствовала себя как „каменный гость“» (письмо от 25.2.79).

У нас наладилась переписка, а в 1979 году она вновь приехала в Ленинград (уж извините, он тогда так назывался), куда, конечно, примчался и я. Теоретически Елена Владимировна жила (или «стояла», как она всегда выражалась) в гостинице, но почти все время проводила у своих друзей Давида Вартановича и Иды Михайловны Тер-Ованесян в их очень большой, по советским меркам, квартире в Запорожском переулке, угол Мойки (сейчас это, кажется, Мошков переулок) в двухстах метрах от Зимнего дворца. Давид Вартанович, ботаник, академик, много лет был директором Библиотеки Академии наук, а в начале 70-х работал в одной из международных организаций при ЮНЕСКО в Женеве, где жила Елена Владимировна. Там они познакомились и сдружились.

Меня сразу поразило сходство Елены Владимировны с братом. Мало того, оказалось, практически идентичны их почерки. На одной из набоковских книг она сделала мне такую надпись: «Первому отклику – запоздалый ответ. Елена Набокова». Именно так: Набокова, не Сикорская. И я задавал ей те же вопросы, какие, вероятно, задавал бы автору «Дара», если бы встретился с ним, – главным образом, по поводу бесчисленных загадок, рассыпанных в его книгах. И каждая загадка находила свое разрешение. Сестра оказалась полным ответчиком за брата, его (как сказал бы сам Набоков, любивший это слово) заместителем.

Помню свой самый первый вопрос. Я наткнулся тогда в «Себастьяне Найте» на не поддававшийся расшифровке пассаж. Герой читает письмо, написанное по-русски, и доходит до фразы: «Если выйдет так, что тебе попадутся кое-какие мои бумаги, сразу же сожги их; они, правда, слышали голоса в… (далее следовали одно или два нечитаемых слова, что-то вроде „Дот чету“)». Я не успел закончить вопрос, как Елена Владимировна сказала: «В Домреми. Домреми-ля- Пюсель, это родная деревня Жанны д’Арк. Там она стала слышать голоса святых. Мало кто догадается, что герой в русском тексте читает слово, написанное латинскими буквами так, как если бы оно было написано кириллицей, и это ошибочно прочтенное слово передается, в свою очередь, латинскими буквами в соответствии с английскими правилами транскрипции русских слов».

Мы встречались дважды – в 1979 и в 1980 годах, когда она приезжала в Питер, и оба раза она сказала одну и ту же важную для меня вещь: «Ваше письмо брату словно отворило плотину: из России начали приходить письма, люди присылали рукописи, фотографии дорогих для нас мест. Но до него он совершенно не верил, что хоть кому-то известен на родине. Не верил и в то же время хотел поверить».

Этот разрыв чувств проник и в его стихи. Гневно-риторическое отрицание самой возможности читателя в СССР он неслучайно наполняет деталями, яркость которых должна свести отрицание на нет.

Маленькое отступление на десять лет назад. Мне предстояло провести два осенних месяца на геологической базе близ городка Майли-Сай в отрогах Ферганского хребта. Среди прочего я взял с собой роман Набокова «Подвиг» в виде ксерокопии (нет, тогда такого слова не было, мы не знали, что такое ксерокс; в те времена, сильно рискуя, запретные книги размножали на приборе «Эра») и машинописную подборку стихов того же автора – любовно изготовленную самодельную книжечку формата А5, чей-то подарок. Я твердо решил наконец вчитаться в его поэзию. В большой камералке и от работы, и от чтения отвлекал общий треп, поэтому я уходил со своим портфелем (и с обязательным радиоприемником «Спидола») в кернохранилище, где был удобный стол. В тот дождливый октябрьский вечер в кернохранилище было довольно холодно, пришлось напялить меховую куртку. Свет здесь имел привычку вырубаться в самый неподходящий миг, поэтому всегда для подстраховки горел фонарь «летучая мышь». В небольшой поэме «Слава» я дошел до таких строк:

Кто в осеннюю ночь, кто, скажи-ка на милость, в захолустии русском, при лампе, в пальто, среди гильз папиросных, каких-то опилок и других озаренных неясностей, кто на столе развернет образец твоей прозы, зачитается ею под шум дождевой, набегающий шум заоконной березы, поднимающей книгу на уровень свой?

Словно от вдоха нашатыря меня пробило до темени. Как он все это увидел через бездну в четверть века? Увидел «русское захолустье», лампу, пальто (ну куртку, какая разница), увидел образец своей прозы и даже опилки, которыми были пересыпаны цилиндрики керна в своих узких длинных гробиках. С такой дистанции эти цилиндрики простительно было принять за папиросные гильзы, просто очень большие. Сарай, естественно, не отапливался, огонек «летучей мыши» иногда вздрагивал словно от холода – всякий раз не в такт скрипу кряжистой заоконной тяньшанской березы, тершейся словно мокрый старый пес об угол моего убежища.

Почему же, прозрев такие детали, он счел увиденное невозможным?

Нет, никто никогда на просторе великом ни одной не помянет страницы твоей: ныне дикий пребудет в неведенье диком, друг степей для тебя не забудет степей…

Елена Владимировна рассказала мне, что несколькими годами ранее, после своего первого приезда в Ленинград, она подробно описала для брата многие специфические детали, появившиеся за советское время в их родном городе. Вот откуда в пятой главе романа «Гляди на арлекинов» бронзовый Пушкин, пробующий вытянутой рукой, не идет ли дождь, и фраза, что котлете по-киевски потребовалось 44 минуты, чтобы прибыть из Киева, и многое другое из того, что видит герой романа, американский писатель Вадим Вадимыч Н. Позже Елена Владимировна передала мне с оказией этот роман и другие книги Набокова, которых у меня не хватало. В письмах же, для конспирации, она писала про какого-то литературоведа, который привезет английские издания Федина, Шолохова и Катаева.

Я уже упоминал, что мы встречались и в ее следующий приезд, после которого она решила больше не приезжать в Ленинград. «Я постоянно вспоминаю вас троих [т. е. меня, Ирину и Ваню] и грущу, что уж никогда больше в Л. не приеду… Все-таки мы с Вами не поговорили вдоволь» (письмо от 27.7.1980). Но мы продолжали изредка обмениваться письмами. Однажды я описал ей свои попытки отыскать в Гаспре флигель дома графини Паниной, где жила семья Набоковых в 1918–1919 годах. Вот отрывок из ответного письма Елены Владимировны: «Вы так чудесно все описали, и мне тоже многое вспомнилось. В Гаспре мы жили во флигеле, который нам сдала тогдашняя владелица и замка и парка. Помню крытую большую веранду во флигеле и рояль, на котором моя мать играла сонаты Бетховена, навсегда слившиеся в моей памяти с дивным видом на море. Помню крымские дороги, обросшие розами, олеандры и впервые увиденные кипарисы, и разноцветные примулы и крокусы. Помню и „царскую тропу“, теперь называемую „солнечной тропой“. Помню, как в Петрограде, когда наша семья уже собралась в Крым, я прочла стихи „Редеет облаков летучая гряда“, и навсегда эти строки восстанавливают в памяти вечер приезда в Гаспру из Симферополя на автомобиле (Боже, как меня и моего брата Сергея тошнило, все время приходилось останавливать машину!). Стихи – как запахи. Они могут восстановить все прошлое. Таким образом, „Мороз и солнце, день чудесный“ – это единственная зима (может быть, даже только две недели), проведенная в Выре!» (письмо от 22.9.1982)

Как-то я наткнулся в «Ниве», кажется, за 1911 год на заметку о Набокове-старшем, Владимире Дмитриевиче, с упоминанием его 52 костюмов (по числу недель в году) и скопировал ее для Е. В. Она ответила: «О 52 костюмах, конечно, сущий вздор. Помню только, как отец с недоумением констатировал исчезновение рубашек, заказанных и сложенных в шкафу. Впрочем, истории из этого никогда не делалось. Слугу звали Осип. Теперь и о моем брате также пишут много неправдоподобных вещей. Главное же (что касается моего отца) – это была зависть, так как он был красив и богат». Хочу напомнить тем, кто читал «Другие берега», фразу (безумно смешную, по-моему), которая лучше объясняет 1917 год, чем все труды Института марксизма-ленинизма: «Слуга Устин привел восставший народ к шкатулке с драгоценностями в господской спальне». Имена Устин и Осип слегка похожи, десятилетия спустя их легко перепутать.

В другой раз я описал Елене Владимировне свою поездку в Якутию и семидневное плавание вверх по Лене от Якутска до Усть-Кута. Она мне ответила: «Завидую Вашему путешествию по Сибири. Всякому путешествию завидуешь с тех пор, как сама уже ходить почти не в силах… Жалею только, что никогда не приеду в Л.». Не поворачивалось ее перо писать слово «Ленинград». Думаю, мы одинаково радовались возвращению нашей северной столице ее истинного имени. Если бы Елене Владимировне попался номер «Граней», где я цитировал ее письма, она, уверен, простила бы мне то, что сделал я это без ее разрешения. В интервью журналу «Столица»[3] она сама рассказала о том давнем письме, упомянув и о наших с ней встречах.

Ругаю себя, что не записал наши разговоры в 1979 и 1980 годах. Это было бы легко сделать – Елена Владимировна не умела говорить банальности. Все темы, которых мы касались, были значительны, не только сюжет с Домреми. Тогда казалось, что я и так ничего не забуду. Но, увы, слишком многое утекло сквозь сито памяти. Правда, я пересказывал наши разговоры друзьям, и правильно делал. В мае 1999-го, услышав на радио «Свобода» часовую передачу о Набокове под названием «Трагедия вынужденной пародии», я, если можно так выразиться, пристыженно ликовал.

Участники передачи обсуждали, среди прочего, тайну «Ultima Thule», законченной перед самой войной главы незаконченного романа. Ее персонаж по имени Адам Фальтер, по-видимому, разгадал некую тайну тайн, и «его не убила бомба истины, разорвавшаяся в нем». Художник Синеусов, безутешный вдовец, пытается выведать тайну Фальтера, чьи уклончивые речи способны вогнать в отчаяние кого угодно. Завершая беседу, Фальтер говорит: «Среди всякого вранья я нечаянно проговорился – всего два-три слова, но в них промелькнул краешек истины, – да вы по счастью не обратили внимания». Много лет спустя Набоков продолжает посмеиваться над нами, недогадливыми: «Быть может, закончи я эту книгу, читателям не пришлось бы гадать: шарлатан ли Фальтер? Подлинный ли он провидец? Или же он медиум, посредством которого умершая жена рассказчика пытается донести смутный абрис фразы, узнанной или неузнанной ее мужем?» Вот отрывок из передачи (ее расшифровка есть на сайте «Свободы»):

«Иван Толстой: Скажем, в некоем фантастическом купе некого исторического поезда вы на четверть часа сталкиваетесь в Набоковым. Вы можете задать ему какой-то один или два вопроса, которые вас интересуют.

Андрей Арьев: Я бы задал ему вопрос, очень конкретный, касающийся содержания рассказа „Ultima Thule“ <…> Я пытался найти ответ, и кто-то из близких Набокову людей говорил мне, что что-то в этом роде Набоков говорил. Но показательно, что даже его сын Дмитрий конкретно ничего не сказал мне. „Да, папа что-то говорил“.

Иван Толстой: Это поразительно, Андрей Юрьевич. Вам не нужно встречаться ни с сыном, ни даже с самим Набоковым. Я вам сейчас скажу, в чем разгадка <…> Дело в том, что, умирая, возлюбленная героя рассказа говорит, что больше всего на свете она любит полевые цветы и иностранные деньги. А затем, в разговоре с безутешным героем рассказа Фальтер, который не знал покойную, в некоем перечислении упоминает цветы и иностранные деньги. То есть он знает, что думала возлюбленная этого героя, потому что общается с ней. А общается с ней он потому, что провидит истину, а истина, как известно, объемлет все миры. И посюсторонние, и потусторонние.

Андрей Арьев: Тогда позвольте вас тоже спросить: вы до этого дошли сами или вам кто-то подсказал из знавших Набокова людей?

Иван Толстой: Об этом сказала Александру Горянину сестра писателя Елена Владимировна Сикорская. Странно, что сын Дмитрий Владимирович об этом не знает. Сестра знает.

Андрей Арьев: Может быть, он не хотел это рассказывать в случайном разговоре. Он думал, что это тайна семейная.

Иван Толстой: Тогда не будем ее разглашать. Пусть наши слушатели считают, что они ничего не слышали…»

Елена Владимировна умерла в Женеве 9 мая 2000 года. Вскоре после этого я получил последний привет от ее брата. Расскажу и об этом.

В августе 1974 года мой знакомый, литературовед Леня Чертков, эмигрировал на Запад. Он обожал забытых писателей второго и третьего плана («не столбовых», как он говорил), но при этом был пылким поклонником Набокова. Уезжая, он говорил, что обязательно «проберется» к Набокову. Изредка видясь в Ленинграде с его бывшей женой Таней Никольской, я спрашивал ее: «Ну что, пробрался Леня?» Через какое-то время Таня уехала в Тбилиси, и я ее с тех пор не видел. Но вот я с грустью читаю журнал «Новое литературное обозрение» с Таниной статьей, посвященной памяти умершего в Кельне Черткова, и вижу в ней такие строки: «Леня побывал у Набокова, который принял его потому, что Леня был автором [совместно с Олегом Михайловым. – А. Г.] заметки о писателе в „Краткой литературной энциклопедии“, оказавшейся известной Владимиру Владимировичу. В письме от 8 сентября 1977 г. Леня сообщал, что рассказал Набокову, как наш знакомый из Ташкента Саша Горянин начал переводить на русский „Пнина“, но затем перестал, так как не был уверен, что автор был бы этим доволен. По словам Лени, Набоков сожалел, что Горянин не завершил работы, так как „сам ничуть не собирался переводить роман“»[4]. То есть наше эпистолярное знакомство не изгладилось из памяти Набокова даже десять лет спустя.

Набоковская поощрительная усмешка почудилась мне и в первые дни нового тысячелетия. Вышел январский номер «Звезды» за 2001 год, и каково же было мое потрясение, когда я обнаружил рядом со своей повестью «Груз» неизданную главу из «Дара» (из «Дара»!).

V

Говорят, человек так устроен, что не может всю жизнь без поправок сохранять одни и те же идеалы – по крайней мере эстетические. Мой опыт это не подтверждает. Неохотно, но без чувства, что совершаю предательство, признаюсь, что не являюсь поклонником «Лолиты» и почти равнодушен к «Аде» – книге, которая мне кажется большим романом ни о чем, несмотря на замечательные идеи, куски и находки. Я вижу признаки спада уже в первом куске уже упомянутого неоконченного романа «Solus Rex» («Современные записки», № 70, Париж, 1940 – именно в этом первоисточнике я его и прочел в «спецхране» Исторической библиотеки в Старосадском переулке) – тем более удивительнее, что этот роман следовал за «Приглашением на казнь». Не знаю, что говорят набоковеды (давно перестал за ними следить), но у меня сложилось свое представление о набоковском литературном пути, верхнее плато которого образуют «Дар» и «Приглашение на казнь», вслед за чем начинается, увы, медленный путь под гору.

Что портит его позднее творчество? Преувеличенное эстетское высокомерие, исчезновение живых людей, сужение кругозора, повтор одних и тех же мотивов, а иногда и приемов, излишнее увлечение игрой. Это не пересмотр моих позиций. При всей восторженности восприятия, я увидел перечисленные недостатки сразу. И продолжаю нежно любить книги, попавшие в мои руки первыми, – не из верности первой любви и не потому, что не вижу в них недостатков (я уже упоминал, что у меня чесались руки кое-что в «Даре» улучшить – наверное, как у Бунина, всегда желавшего переписать по-своему «Анну Каренину»), а потому, что они, несмотря ни на что, близки к совершенству. Я не боюсь их перечитывать. Я твердо знаю, что «Дар» входит в круг лучших романов мировой литературы, будучи одним из дюжины главных романов литературы русской.

Но есть книга, которой я не в состоянии выставить свою отметку. Это «Истинная жизнь Себастьяна Найта». В 1995 году я познакомился с Дмитрием Владимировичем Набоковым, сыном писателя (и с его очаровательной женой Сереной Витале), и был рад услышать, что его отец очень любил свой первый английский роман, давшийся ему таким напряжением сил и в таких сомнениях, и ничего в нем не изменил с годами. Мне кажется, что этот роман (мало привлекающий литературоведов) – большая удача Набокова, более того – что он выше большинства других его английских романов, однако не взялся бы это доказывать: когда пересоздаешь книгу, фраза за фразой, на другом языке, ощущение целого утрачивается совершенно. Я уверен, что в романе должна была быть еще одна глава – Набоков ее либо планировал, но не написал, либо написал, но почему-то изъял. Как бы то ни было, я ощущаю фантомное присутствие этой главы. Кстати, переводя «Найта», мы с Мишей Мейлахом пришли к убеждению, что Набоков первоначально сочинял роман по-русски (по крайней мере в уме), потому что ничем не замечательные английские словосочетания вдруг оборачивались в практически буквальном переводе совсем не случайной цепочкой аллитераций: «Если бы щетина моей щеки коснулась шелка кашне, я бы лишился чувств». Совсем как в «Приглашении на казнь», помните? «Околачивались около колонн», «блевал бледный библиотекарь». Но еще больше эти сюрпризы перевода напоминают придуманные Набоковым (в том же «Приглашении») «нетки»: «…шишковатые штуки, вроде каких-то ископаемых», к которым прилагалось «особое зеркало, мало что кривое» и в нем «бессмысленная нетка складывается в прелестную картину». Но все это, повторяю, к слову.

Для меня воистину спасительна точка зрения, согласно которой творчество Набокова представляет собой единый метароман. В этот метароман входят все его книги, кроме, быть может, первых поэтических сборников, с ним загадочно переплетена его собственная жизнь[5]. Рассматривать метароман надо целиком, а выносить оценки его частям порознь ошибочно. Впрочем, читателю данной статьи и так понятно, что мои оценки – факт моей биографии, а не биографии Набокова. Принятие идеи метаромана позволило бы мне, не кривя душой, отказаться от точки зрения о каком бы то ни было упадке англоязычного Набокова. Но, признаюсь, я еще не ощутил метароман как целое. Зато давно ощутил другое. Набоков, особенно после «Дара», постоянно что-то недоговаривает, мастерски привлекая внимание к своим недоговоренностям. Он на что-то намекает, всегда позволяя истолковать намек двояко, трояко, семияко[6].

Меня сильно занимал (и занимает) вопрос о литературе как о таинстве, как о занятии, выходящем за пределы рационально постижимого. Мистическая сила некоторых истинно великих произведений, хоть и недоказуема экспериментально, сомнению не подлежит. (Речь, конечно, о настоящих писателях – о людях, которые не могли стать никем, кроме как писателями, да и то о совсем немногих.) Вот почему мне крайне интересны суждения Набокова о своем ремесле. Профессиональное писательство может быть и осточертевшей докукой, и главным счастьем пишущего, но, как правило, это источник его существования, в связи с чем не писать он не может. Это не набоковский случай. Петербургские пробы пера Набокова-гимназиста вполне можно отнести к барским забавам, а все написанное в годы берлинской и парижской эмиграции создавалось вопреки законам выживания – его куда надежнее кормили частные уроки тенниса и языков. Да и в Америке так называемый здравый смысл наверняка шептал ему, что быть профессором и сытно и почтенно, зачем упорствовать в писательстве, да еще на чужом английском языке? Когда же он переломил судьбу, когда «Лолита» принесла ему славу и деньги, избавив от преподавательской галеры, он вернулся в Европу не ради покоя и охоты на бабочек: за последние свои 17 лет, прожитые в «Палас-отеле» в городке Монтре, он, ни в чем не нуждавшийся, написал больше, чем за предыдущие 45. Исчерпывается ли такая целеустремленность словом «мужество»? Пожалуй, нет. Пословицей «охота пуще неволи»? И она недостаточна. Неудивительно, что для такого человека ничто не могло быть важнее литературы. Неудивительно, что и от нас с вами он ждет той же преданности, а если мы не оправдаем этих надежд, то можем не рассчитывать на его уважение.

В предисловии к сборнику литературоведческих работ Набокова[7] Иван Толстой характеризует их автора так: «Для него не было ничего выше литературы: ни религия, ни мораль, ни добро не представляли в его случае никакой самостоятельной ценности. Литература вбирала все без остатка, являя целый, завершенный мир с полным набором координат, бескрайним пространством и бесконечным временем». Именно такое восприятие литературы и писательства как единственно настоящего дела (хоть он и не заходил так далеко, как Джойс, просивший своего читателя посвятить остаток жизни разгадыванию «Поминок по Финнегану»), видимо, и обусловило всю личную судьбу Набокова.

Не в силах не привести набоковскую суммарную оценку русской литературы (в своем переводе, поскольку перевод на стр. 14–15 цитируемого сборника, увы, неточен): «Одного XIX века оказалось достаточно, чтобы страна почта без литературных традиций создала литературу, которая по своим художественным достоинствам, широте влияния, по всему, кроме объема, сравнялась с блистательными литературами Англии и Франции, хотя выпуск непреходящих шедевров был освоен этими странами много раньше <…> Россия XIX века была, как ни непривычно, свободной страной: на книги и писателей могли обрушиваться запреты и ссылки, цензоры могли быть шельмами и глупцами, цари в бакенбардах могли бушевать и топать ногами, но чего не знала старая Россия, так это дивного изобретения советских времен – способа заставить все литературное сословие писать то, что найдет нужным государство».

От себя добавлю: большевики не только сумели сделать так, чтобы писательская братия выдавала требуемое, они задним числом заставили это делать и русских классиков. В моей родной школе (сколько ни пытаюсь, не могу уйти в этой статье от темы СССР, в теплых объятиях которого прошла большая часть моей жизни) вдоль длинной стены коридора висело, твердо помню, 17 писательских портретов – от Радищева и Фонвизина до Горького и Маяковского. Тот же, без отклонений, состав украшал все советские школы конца 50-х. Наше отношение к этой сборной команде русской литературы было сродни отношению индусов к священным коровам – главное, поменьше с ними связываться. Окончив школу, мы почти подсознательно выкинули этих писателей из головы. Я открывал их для себя много позже, не переставая удивляться, как безжалостно оклеветаны бедняги. Учебники подавали их как нестерпимых зануд, способных вызвать своими писаниями лишь зубную боль. Тот же, кто будет изучать русскую литературу по Набокову, может вынести о них какое угодно мнение, но у него никогда не возникнет повод подумать, будто это скучные авторы, а еще менее – священные коровы. Семнадцать портретов в школьном коридоре не были просто литературным иконостасом, данью прошлому, нет, они изображали лиц, по сути посмертно принятых в Союз писателей СССР (среди них, что показательно, блистали отсутствием Достоевский, Лесков и Тютчев).

Набоков никогда не навестил ни одну советскую школу, но чутьем художника понял, что в любой тоталитарной стране на историю литературы обязательно налагается некая загадочная, почти магическая социальная функция. В «Приглашении на казнь» действие происходит не просто в тоталитарном, а в идиллически тоталитарном государстве. Время устало, история остановилась. «Женщины в лисьих шубках поверх шелковых платьев перебегали через улицу из дома в дом; электрические вагонетки, возбуждая на миг сияющую вьюгу, проносились по запорошенным рельсам». Подразумеваемые ужасы тоталитаризма – лагеря, трудовые армии и тому подобное – остались в таком далеком прошлом, что никак не упоминаются. Жизнь спокойна и необременительна. Всюду проникает «ласковое солнце публичных забот». От человека требуется малость – быть проницаемым для других: общество вправе знать, что никто не замышляет дурного. Герой, Цинциннат Ц., определен в мастерскую. В чем же состоит его работа? Он «занимался изготовлением мягких кукол для школьниц – тут был и маленький волосатый Пушкин в бекеше, и похожий на крысу Гоголь в цветистом жилете, и старичок Толстой, толстоносенький, в зипуне, и множество других, например: застегнутый на все пуговки Добролюбов в очках без стекол». Так и хочется узнать, не семнадцать ли их было, этих кукольных персонажей?

Что для Набокова главное в русской, во всякой литературе? Нам не придется долго искать ответ, ибо Набоков-литературовед не устает его повторять. Например, в связи с Гоголем: «Его произведения, как и всякая великая литература, – это феномен языка, а не идей». Но, как выясняется дальше, важен не только язык. Набоков делает неожиданные открытия там, где их никто не замечал. Разбирая «Анну Каренину», он прослеживает, среди прочего, движение семи жизней внутри романного времени. Он пишет (в изложении переводчицы А. Курт): «Читатель не может пристально следить за временем в романе, даже талантливые читатели редко бывают настолько внимательны, поэтому мы заблуждаемся, считая и чувствуя, что эпизоды с участием Вронского и Анны полностью согласованы по срокам с эпизодами, где участвуют Левин и Кити, и разнообразные события происходят примерно в одно и то же время. Читатель не осознает, что забегает вперед вместе с Вронским и Анной и возвращается назад с Лёвиным и Кити». К концу второй части вторая пара опережает первую на 14 или 15 месяцев. Это наибольший разрыв. Затем он начинает сокращаться. Два события – самоубийство Анны и начало русско-турецкой войны 1877 года заставляют персонажей выровняться.

Крайне характерно, что хронологические хитрости усмотрел в толстовском романе именно Набоков. Он был одержим загадкой времени, герой его «Ады» пишет исследование «Ткань времени», а в романе «Дар» читателю для чего-то оставлена тонко рассчитанная возможность вычислить даты начала и конца действия (см. выше).

Нет, Набоков-демиург и здесь не приоткрыл нам, что же происходит «за пределами рационально постижимого». Он лишь снова дал понять, что корень всего – время. Когда мы поймем это явление (понятие, фактор, феномен, субстанцию, категорию), намекает он, для нас не останется неясного в этом мире.

Что ж, я не распутал набоковскую тайну, но, может быть, неспроста все связанное с этим писателем не то чтобы выпадает из ткани моего личного времени, но существует по какому-то другому календарю? Ведь стоит мне вспомнить свое первое знакомство с Набоковым и мое письмо к нему, как 1967 год, в остальных смыслах достаточно далекий, становится физически ощутимым, только протяни руку. Я вспоминаю эти события, как вспоминают первую любовь.

VI

И тоталитарный СССР, и Владимир Набоков воспринимали литературу всерьез, здесь лежало их трогательное и, возможно, единственное совпадение. Тем трагичнее была мечта Набокова (не мистериаль- ного, земного) о читателях на родине. Он верил и не верил в них. Если бы наше эпистолярное знакомство продолжилось, я бы сумел намекнуть ему, что я – не единственный его читатель. Имена конкретных людей, конечно, не могли быть доверены советской почте.

Помню, в Ташкенте я разговорился с Евгенией Федоровной Федорович, сотрудницей Института ботаники, и она достала из шкафа сборник стихов – еще Сирина – «Горний путь». Это ее муж привез в 1945-м из Германии. Другие победители везли пианино, ковры и фарфор, а он стихи. Еще больше меня поразил мой питерский друг Сережа Шульц. У него не просто были две книги В. Сирина, берлинские издания «Камеры обскуры» и «Отчаяния», это само по себе было диво – но главное диво заключалось в том, что он купил их в букинистическом магазине на Литейном во второй половине 50-х[8], и это подтверждалось штампиками на них!

Удивительно, но, по словам ветеранов книгособирательства, чуть ли не вплоть до войны своеобразная организация «Международная книга», вывозившая из страны на продажу редкие издания и антиквариат (ради, как утверждают злые языки, снабжения наличностью советской агентуры на Западе), в небольших количествах приторговывала в СССР эмигрантскими грампластинками и художественной литературой «без политики». Действовали и другие скромные каналы. У меня есть книга «Радость бытия» писателя- эмигранта Владимира Пименовича Крымова (Берлин, 1923) с карандашной надписью автора: «200 экз. этой книги было приобретено Наркомпросом для РСФСР Вл. Крымов. 5.XII.23»). Десятилетия спустя часть ввезенных книг всплыла на букинистическом рынке. Не забудем также, что на благоприобретенных в 1939–1945 годы территориях – в Прибалтике, Западной Белоруссии, Западной Украине, Закарпатье, Буковине, Молдавии – было много частных библиотек, и часть книг из этих библиотек как-то влилась во всесоюзный читательский оборот. Я знал случаи, когда людям, возвращавшимся на родину из Харбина, удавалось привезти большие библиотеки. Официально все это подлежало цензурной проверке, но у нас, к счастью, дурные последствия дурных распоряжений весьма умеряются дурным их выполнением. А кроме того, у книг есть свойство: что-то их притягивает туда, где они нужны.

Уже лет 30 назад имя Набокова входило в круг каких-то петербургских литературно-житейских легенд. Что петербургских, это понятно – земляк все-таки. Помню разговор во ВСЕГЕИ (Всесоюзном геологическом институте) на Среднем проспекте Васильевского острова. Я упомянул, насколько меня поражает точность набоковских описаний в «Даре» природы Тянь-Шаня и Восточного Туркестана. И тут же слышу: «Так ведь он в 1916 году ездил туда на летний сезон препаратором в экспедиции Дмитрия Ивановича Мушкетова. Кто же этого не знает?» Больше всего меня поразили слова «кто же этого не знает». То есть для моих собеседников Набоков был уже тогда привычным персонажем городского интеллигентского фольклора, всегда вращавшегося вокруг тем запретного прошлого.

(Кстати, поездка 17-летнего Набокова в Среднюю Азию – явный миф. Она нигде и ничем не подтверждается. А визионерские описания Внутренней Азии – ну что же, это часть набоковской тайны. Их не объяснишь одним лишь знакомством с трудами Пржевальского, Грум-Гржимайло, Семенова-Тяншанского, Козлова, Цыбикова, Обручева.)

Когда я сказал одному зарубежному набоковеду из англо-саксов (на самой первой набоковской конференции – а в последующих я не участвовал), что влияние Набокова на ряд писателей в СССР ощущалось уже с конца 60-х, он был искренне изумлен. Такие вещи трудно объяснить иностранцам, которые усвоили, что у нас был тоталитаризм и диктатура, все состояли в коммунистах, читали какую-то там официальную литературу (что бы ни означало это словосочетание), наслаждались официальным искусством и так далее. Они плохо понимают, что свободные были свободными всегда. Иностранцы (к западу от Восточной Европы) вообще непонятливы.

Впрочем, и сам В. В., наверное, удивился бы, если бы узнал, что вернется на родину сразу классиком, без всяких промежуточных стадий. На самом деле все эти стадии были пройдены задолго до того, как рухнули запреты. Круг ценителей Набокова никогда не будет особенно широк, он писатель не для всех. Но живя в тоталитарном государстве, мы читали запретных авторов куда внимательнее и зорче, чем читаем их же ныне. Так что напрасно первые публикации его книг у нас объявляли открытием Россией Набокова. Они потому и не вызвали шума, что открытие давно состоялось. Период прозелитства, гордыни от своей приобщенности к моменту первых свободных изданий давно остался позади. Остался позади и некий водораздел (около 1987-го), после которого Набокова почти перестают обсуждать – кто же вне литературоведения обсуждает классиков? К этому времени – и не только в столицах, не только в среде гуманитариев – мудрено было найти просвещенного человека, не читавшего ни одной книги Набокова. Далеко не всех он восхищал («…свой экземпляр я одолжил приятелю, который продержал его несколько недель, а потом, так и не прочтя, забыл в поезде»[9] – впрочем, нет, в поездах запретное не забывали), но известность его была такова, что впору было усомниться: за железным ли занавесом мы живем?

Первоначальное, самое важное читательское освоение Набокова произошло в условиях, когда невозможно было и помечтать о его издании на родине. Сколько же надо было тайно ввезти из-за границы его книг (а ввозились они наряду с книгами множества других авторов), сколько надо было их переснять на фотобумаге и на «Эре» (каждая из коих, как считалось, была под неусыпным надзором КГБ, у операторов в обязательном порядке снимали отпечатки пальцев), сколько надо было перепечатать на машинке! Набокова ждала в России не простенькая «популярность», его ждал удел по-набоковски утонченный. Он переместился в подсознание, вошел в кровеносную систему отечественной словесности. Те из пишущих по-русски, кто не иррационален Набокову (как сторона квадрата иррациональна его диагонали) или не глух эстетически, не могли прочесть его без последствий для своего пера. Интонацию, типологию метафоры, конструкцию фразы, манеру шутить, незаметно усвоенные у Набокова, я встречаю уже лет тридцать. Есть и прямые подражатели, но пусть ширма жалости скроет их имена. (Мало кто помнит писателя Гребенку, истошно подражавшего Гоголю, а вот на усеявшие русскую литературу блестки гоголевского влияния мы смотрим с улыбкой крайнего благожелательства.)

И вся эта работа по освоению Набокова была проделана, подумать только, в условиях полицейского запрета его книг в стране! Когда же запреты были без видимых усилий – как стены цинциннатовой камеры – убраны, то среди многих других замечательных вещей выяснилось, что памятник Набокову давно стоит близ памятника Пушкину, и по мрамору его руки колеблется тень русской ветки.

Автор «Истребления тиранов» оценил бы такую развязку, ведь она виделась и ему – но только в какой-то немыслимой дали. Докуда же хватало глаз, ему все заслоняли безнадежные когорты «краснощеких рабов», над которыми «едва заметными толчками» передвигаются «накачанные облака» (образ толчками передвигающихся облаков уже появлялся в «Приглашении на казнь»).

Похоже, картина «независимого ада Тартарии» (с его «странно притягивающими названиями Ялта и Алтын-Таг») в набоковской «Аде» все-таки довольно близко совпадала с представлениями ее автора на начало 1967 года о давно покинутой родине, покуда письмо, да еще из сердца вышеупомянутых степей, не дало новый импульс его никогда не гасшим («корректору и веку вопреки») надеждам, что не все так беспросветно.

Дача, русское изобретение

Каждый народ – это образ жизни. Зимой с космических спутников ясно видно, насколько своеобразно окружение больших городов России. Сразу за кольцом спальных районов в лоскутное одеяло пригородных сел, полей и лесов вклиниваются огромные вытянутые острова совершенно особого ландшафта: на тысячах небольших, густо заросших участков стоят занесенные снегом безжизненные дома и домики. Редкий дымок увидишь тут в январе. Эта местность начнет понемногу заселяться лишь с возвратом тепла. С мая по сентябрь жизнь будет кипеть здесь вовсю, потом начнется ее осеннее угасание, и к первому снегу опять воцарится безлюдье.

В России никому не надо объяснять, что речь идет о дачах. Особенно много, бесконечно много дач вокруг Москвы. Двенадцать главных и десять второстепенных направлений, расходящихся от столицы, унизаны крупными и мелкими бусинами дачных поселков. Даже тем, кто никогда не бывал в Москве, знакомы их названия – Переделкино, Барвиха, Абрамцево, Николина Гора, Жуковка, Мураново, Пахра… Знакомы по изящной словесности, мемуарам, фильмам.

Под Москвой таких поселков сотни. Многие из них давно слились, и только местные власти знают, где заканчивается один и начинается другой. Однажды мы с приятелем, неутомимым ходоком и тоже не московским уроженцем, провели долгий летний день в пешей экспедиции по изучению дачных местностей. Мы вышли из Томилина (это Рязанское направление, на юго-восток от Москвы), прошли Красково, Малаховку, Удельную, Быково, Ильинскую, Отдых, Кратово, дошли до Раменского, после чего капитулировали – дачному океану не было конца.

Совершая боковые вылазки, мы убедились, что дачи отнюдь не жмутся исключительно к железной дороге. В обе стороны от ее полотна отходили уверенные в своей бесконечности дачные улицы, и по этим перпендикулярам от станций ходили автобусы. У моста, где железнодорожный путь пересекал речушку, мы повернули на север, дабы по ее течению дойти до такого места, где всякие дачи кончаются. «Ведь где-то неизбежно есть такое место, – говорили мы себе. – Должно быть!»

Мимо заводей с кувшинками и загорающих на траве людей мы шли веселыми тропками часа три. Дачи выходили на речку то фасадами, то задними калитками, по мостам проносились хорошенькие велосипедистки, кто-то купал рыжего ирландского спаниеля. В конце концов мы опять вышли к станции электрички – но уже другого, нижегородского направления. За насыпью открывался новый дачный массив и для наглядности у станции стоял автобус.

Помню, я тогда впервые осознал, что подобной, совершенно особой – и притом исполинской – инфраструктуры нет больше нигде в мире. Нет таких мегаполисов, половина населения которых переселялась бы на лето за город. Как это получилось, где истоки данного явления? Почему дачи оказались сугубо русским феноменом? А почему в Испании привилась коррида? Почему немцы чаю предпочитают кофе? На все три вопроса можно ответить: так уж сложилось – и это будет правильно.

I

«Дача» – старое слово. Со времен Киевской Руси оно означало «принесение в дар», «подношение» и вообще все, что кому-то кем-то дается. В частности, дарованную князем землю. Но это объяснение этимологии, а не образа жизни.

Один бедовый культуролог уверял меня, что дачи у нас появились потому, что Русь приняла из рук умиравшей Византии (вместе с двуглавым орлом и остальной античной эстафетой) также идеал «двух жилищ» Платона. Звучит красиво, и все же дача – сугубо отечественное изобретение.

В России все началось с переноса столицы. Сыграло роль и то, что наши зимы дольше, и после них душа сильнее рвется на природу. А может быть, разгадка в том, что в России пригородная земля стоила много дешевле, чем в Европе.

Уже в первые десятилетия XVIII века вдоль дороги на Стрельну и Петергоф стали расти, видимо, самые первые в России дачи. Их владельцами были люди состоятельные. Вскоре они сделали дачными местностями также Аптекарский и Каменный острова и берега Невы выше Петербурга. Эти первые дачи представляли собой небольшие поместья с маленьким дворцом, оранжереей, купальней, каким-нибудь «храмом воздуха» и тому подобными затеями. (Одна такая дача, пришедшая за сто с лишним лет в полный упадок, описана в повести Марии Жуковой «Дача на Петергофской дороге», напечатанной «Отечественными записками» в 1845 году.)

Дачи не могли зародиться в окрестностях Москвы: дворянство старой столицы и без того жило в усадьбах, хоть и городских, окруженных маленькими усадебками мещан. Именно по этой причине Москву прозвали «большой деревней». В этом смысле она ближе всего к Лондону, который тоже развивался как конгломерат усадеб вокруг главной цитадели. Из больших столиц именно Москва и Лондон уникальны в Европе, знаменитой своими тесными и сдавленными городами. Московские помещики отъезжали по весне в свои сельские родовые гнезда, чтобы руководить хозяйством да тешиться охотой.

В Петербурге же, с его парадной застройкой, к городским усадьбам предъявлялись архитектурные (а значит, и материальные) требования, мало кому посильные, так что уже к концу петровского времени сложился слой людей богатых, но живущих в домах городского типа. Даже самый важный петербургский чиновник был привязан к месту постоянной службы – и неважно, каким числом десятин он владеет за многие сотни верст от столицы. Поставьте себя на его место: пусть квартира удобна и велика – ему в ней тошно. Выросшего на свежем воздухе русского дворянина урбанистическая среда раздражала, особенно летом.

Прогресс вообще движут отрицательные чувства – лень, страх, зависть. Так и упомянутое раздражение вызвало к жизни новый спрос, повлиявший на все дальнейшее устройство русской жизни, – спрос на участки земли не ради постоянного на них обитания или ведения хозяйства, а для воскресного и праздничного отдыха и летнего времяпрепровождения семьи, породило дачную жизнь. Даже аристократы быстро поняли, что дачных гостей надо не поражать богатствами, а услаждать удобствами.

Достаточно быстро появились и дачники попроще, а уже во времена Екатерины II обычай проводить лето на даче был вполне обычным и среди совсем не знатных и отнюдь не богатых людей, чиновников по преимуществу. В 1796 году поэт Державин писал поэту Дмитриеву: «Третьего дни Федор Михайлович Дубянский, переезжая с дачи своей через Неву, с компанией потонул». Державин перечисляет пассажиров злосчастной лодки. Наряду с беднягой Дубянским, советником правления Заемного банка (и автором незабытой доныне песни «Вьется сизый голубочек»), в лодке были: кассир, бухгалтер, врач, сенатский протоколист, придворный закройщик с женой. Перечисление словно бы взято из отдела происшествий нынешней «Вечерней Москвы». Сильно подозреваю, что «компания» была навеселе.

Дачи недолго оставались привилегией Петербурга. Столичная мода перекинулась на Москву и прочие города. «Москва совершенно пустеет летом, – писал в 1803 году Карамзин, особенно радуясь тому, что привычка проводить лето за городом завелась и среди купцов: – Мне случилось в одной подмосковной деревне видеть крестьянский сарай, обращенный в комнату с диванами: тут в хорошее время года живет довольно богатый купец с своим семейством. В городе у него каменный дом и большой сад; но он говорит: „Что может сравниться летом с приятностию сельской жизни?“» Карамзин добавляет, что дворяне, ездившие раньше на лето за границу, все чаще предпочитает отдых под Москвой, а по воскресеньям, чего раньше не бывало, «портные и сапожники с женами и детьми рвут цветы на лугах и с букетами возвращаются в город». Скоро и эти люди тоже начнут обзаводиться дачками.

«Петербург пуст, все на данах», – пишет Пушкин жене 8 июня 1834 года. Сам он много лет снимал одну и ту же дачу на Черной Речке. Об удобстве этой дачи можно судить по другому письму: «Я приехал к себе на дану 23-го в полночь, и на пороге узнал, что Нат. Ник. благополучно родила дочь за несколько часов до моего приезда» (П. А. Плетневу, 27 мая 1836). То есть женщине в ожидании родов даже не надо было возвращаться в город.

В письмах из своих путешествий Пушкин упоминает о дачах под Одессой и под Нижним Новгородом. Вообще слово «дача» мелькает у него постоянно. Одна из его неоконченных повестей начинается словами «Гости съезжались на дачу», другая – «Мы проводили вечер на даче».

Начиная с 1836 года, т. е. после появления в России железных дорог, дачная лихорадка приобретает повальный характер. Во времена Александра II пригородные поезда начнут называть дачными, а для человека среднего класса станет статусно невозможным не снять дачу на лето. Снять или построить – ведь помещики беднели, и продажа земли под дачи стала для многих из них единственным выходом.

Дачная тема быстро проникла и в литературу. В «Сентиментальном путешествии Ивана Чернокнижникова по петербургским дачам» (1849) младшего современника Пушкина, писателя Дружинина, мы уже видим тот юмористический тон, который надолго стал почти обязательным для всякого пишущего о дачной жизни. Правда, до таких чеховских рассказов, как «Один из многих» или «Из воспоминаний идеалиста» (перечитайте, не пожалеете!) утечет еще много воды.

II

Как жили на дачах во времена Державина, нам вообразить уже трудно, зато предреволюционные дачи и их обитателей мы более или менее (кажется нам) себе представляем. Представляем по Чехову и «Дачникам» Горького, по многочисленным мемуарам. Нам даже кажется, что разница той дачной жизни с нынешней не так уж и велика.

На самом деле, похожи они мало. Тогда переезжали на дачу еще в апреле, притом с мебелью, для чего нанимались ломовые извозчики. Принадлежностью дач сплошь и рядом были библиотеки, биллиардные. Вечерами из раскрытых окон слышались звуки рояля. Дачные атлеты увлекались гигантскими шагами и лаптой. Не был редкостью в дачном поселке и летний театр, где выступали гастролирующие труппы и любители из самих же дачников. Выезжая на пикник, расстилали настоящий ковер.

Особенно ценилась возможность отбросить церемонии, зайти в гости запросто. Это было неписаным дачным законом. Устанавливались связи, невозможные в городе. Инициатива слома перегородок шла от юного поколения и передавалась вверх по возрастной лестнице. На дачах закладывались основы будущих карьер. Оттого, что семьи были многодетными, мелькало множество молодежи самых разных возрастов, воздух пронизывала атмосфера всеобщего флирта. Что такое «дачный роман», никому не надо было объяснять. Впрочем, и сегодня не надо.

Дачная жизнь появилась в России еще и потому, что ее жители имели больше всех досуга в христианском мире (в Российской империи конца XIX века, как свидетельствуют календари того времени, официально нерабочими были 98 дней в году, тогда как, скажем, в Австро-Венгрии – 53). Европа и Америка вплоть до Первой мировой войны отдыхали мало. Отдых не входил в программу жизни. Воскресенье посвящалось церкви и домашним делам, отпуск был еще в диковину. Отдыхал тонкий слой богатых бездельников. На появление в России массовой дачной жизни в столь далекие времена можно смотреть и как на опережающий социальный прорыв, и как на пример того, насколько нации опасно расслабляться до построения основ изобилия. Верны обе точки зрения.

Между двумя мировыми войнами на Западе стало шириться то, что Ортега-и-Гассет назвал «восстанием масс». Звучит устрашающе, но означает всего лишь, что вчера еще послушные и нетребовательные люди более не согласны жить по образцу своих дедов и прадедов, требуют свою долю в жатве цивилизации, хотят разнообразия и перемен. Например, сама мысль прожить безвыездно там, где родился, уже вызывает ужас. Массы жаждут досуга, хотят больше потреблять, развлекаться, видеть мир.

Не случись беда 1917 года, феномен не обошел бы и Россию. Дачный бум, вероятно, пошел бы на убыль – ведь отдыхать из года в год в одном месте должно было стать немодным. Но произошло, как мы знаем, совсем другое, и дача вдруг обрела неожиданную социальную роль, сделавшись островком частной собственности в обобществленном океане. Не продавались квартиры, не продавалась земля, но можно было купить дачу вместе с участком земли.

Дача стала непременной частью советского идеала жизни. Это была неосознанная замена многому из того, что отняли большевики, – прежде всего, двум фундаментальным вещам: возможности видеть мир и возможности побыть наедине с собой. Дача полагалась всей миллионноголовой номенклатуре. Сословно-цеховой подход породил дачные поселки писателей, ученых, художников, журналистов. Много десятилетий землю под дачи сравнительно легко получали заводы, институты, профсоюзы. Такие названия дачных поселков, как «Котлостроитель», «Медработник», «Полиграфист», «Инженер», не звучат необычно. Я вечно встречал людей, живших в коммуналках, но имевших дачи.

За бесконечные годы советской власти в шестерни коммунизма угодили миллионы людей, семьи которых обычно, особенно в больших городах, тут же выкидывались из квартир. Но если приговор не содержал конфискации имущества, а несчастные имели дачу, она становилась их спасением.

«Брали» на дачах якобы редко; приводят даже примеры того, как какие-то писатели и поэты-песенники (им не надо было являться в присутствие) так и отсиделись на дачах, несмотря на подписанные ордера. Почему? Кто теперь объяснит? Режиссер Михалков уловил эту тонкость в «Утомленных солнцем»: за его командармом Котовым хоть и приезжают на дачу, сам арест разыгран как замысловатый трюк.

Предание гласит, что другой маршал, Буденный, два часа отстреливался на своей даче от пришедших за ним гэпэушников (пытаясь одновременно дозвониться Сталину), пока приказ о его аресте не был отменен. Видимо, это миф. Но народ не складывает совсем уж неправдоподобные мифы. Никакая молва не перенесла бы подобный сюжет на улицу Грановского.

Истинная литература тоже все отражает правильно. Перечитайте Юрия Трифонова. Этого замечательного писателя завораживали две темы: костоломная машина красного государства и дачная жизнь. Крайне характерно, что эти темы у него почти нерасчленимы. Ближе к нашим дням Солженицын годами был по сути экстерриториален и неуязвим для властей, живя на дачах Чуковского и Ростроповича.

Иногда мне хочется составить дачную антологию в нескольких томах. Среди прочего, туда попадет «Генеральская дача» Николая Заболоцкого и повесть Андрея Битова «Дачная местность».

Последнее «прости» советской власти очень показательно. ГКЧП (слово женского рода) очень старалась придумать нечто такое, благодаря чему все сразу бы поняли, что она хорошая и ее не надо бояться. И придумала. В своем обращении к народу она пообещала всем желающим по 15 соток. И миллионы сердец, уверяю, защемило. К счастью, мыльный пузырь лопнул на третий день.

III

Когда приходят холода, начинаешь понимать, почему наши классики писали «Зимние заметки о летних впечатлениях». С растущей нежностью вспоминается июльская жара, лесная малина, возня детей и собак в теплой траве, и глаза бы не глядели на мокрый снег за окном.

Особенно сладостными, кажется мне, должны быть дачные воспоминания человека, который всего однажды пожил на даче с начала сезона и до самого его конца, пожил в свое удовольствие, никем и ничем не подгоняемый, но больше уже никогда в жизни не смог повторить дивный опыт. Впечатления разных лет не будут наслаиваться, вытесняя друг друга, они сохранятся в его душе, как одна чистая и прекрасная мелодия, слегка грустнеющая к своему концу.

Разве можно забыть эти долгие летние дни, когда солнце норовит разбудить в половине пятого утра, забыть яростные ночные грозы, и то, как пахнет в начале июня жасмин и как вскоре его начинает теснить запах липы, забыть особое восприятие прочитанного в плетеном кресле или гамаке, поздние беседы, гитару и хохот на веранде, прогулки с прекрасной соседкой к озеру и по грибы?

Почему-то я долго думал, что дачи – привилегия Петербурга и Москвы. Но в 1980 году в Якутске я зашел по некоему адресу и узнал, что человек, который был мне нужен, на даче. Тогда это меня поразило. В Якутске, правда, довольно жаркое лето, но сама окрестная природа и тамошние комары, казалось мне, мало настраивают на мысль о даче. «Да что ты! – сказали мне. – Знаешь, какая у нас банька? А рыбалка! Разве ты в своей Москве увидишь такое?»

Случай повторился затем в Пушкинских Горах Псковской области. Это (для тех кто не знает) не город, а «поселок городского типа» с несколькими хрущевскими пятиэтажками. В одной из них на двери меня ждала записка «Ушла на дачу». Ушла! До дачи было полчаса пешего ходу. Пушкинские Горы – не какая-то промзона, природа и так подступает тут почти к каждому дому. Но – люди живут согласно обычаю, а наш обычай требует дачи.

Обычай благоговейно увозили с собой. «Валла в окрестностях Парижа» усилиями наших соотечественников из рассказа Тэффи «Летом» становится «дачей в окрестностях Тамбова». Пытаясь воспроизвести дачную жизнь в чуждых ей странах своего нового обитания, русские эмигранты 20-х годов были уверены, что стараются ради детей (считалось, что дети умрут, если их не «вывезти» на лето), хотя подсознательно старались ради самих себя. За самообманом стояла попытка вернуть утраченное счастье, отнятую родину.

В «Оксфордском русско-английском словаре» слово дача переводится как dacha. Если бы авторы словаря чувствовали, что даче соответствует, скажем, summer cottage, country house или holiday lodge, они бы так и написали. Но чувствовали, что не соответствует. И «Русско-французский словарь» того же мнения: дача – это datcha, а зимняя дача – это datcha que l’on peut chauffer.

Конечно, и на Западе полно людей, владеющих вторым, сельским, домом. Однако почувствуйте разницу. У нас дачников десятки миллионов, и дача – это почти обязанность. Помимо частных и кооперативных дач, то ли были, то ли еще есть казенные дачные тресты, сдающие дачи в аренду, есть ведомственные дачи, какие-то госдачи. Говорят, французский «дачник» гордится перестроенной мельницей где-нибудь в Лангедоке или виллой на морском берегу в Бретани. Я бы тоже гордился. А у нас дача тем ценнее, чем ближе к городу. И конечно, ей положено быть не самой по себе, а в дачном поселке. Самое же главное, datcha – это образ жизни. В других странах он невоспроизводим.

Одна из самых больших драгоценностей русской судьбы – это детство, проведенное на даче. Моя знакомая Надя Дмитриева (державинский адресат – ее предок) росла в Песках, самом дальнем среди известных подмосковных дачных поселков. Он дальше даже знаменитых своей отдаленностью Вербилок и Рузы. Это 101-й километр. Основателю Песков (старожилы спорят о том, кто это был) запрещено было жить хотя бы на метр ближе к Москве.

В 1934-м здесь возникла дачная колония художников. Среди ее обитателей много известных имен – Лентулов, Куприн, Бялыницкий-Бируля, Лансере, Герасимов, Дейнека, Бакшеев, Рындин, Белашова, Пименов. Дети об их известности не ведали. Это были просто живущие в поселке старички, знакомые родителей. Детям хватало своих забот: удрать на Москву- реку, устроить засаду деревенским, поймать мышь и принести ее лисенку, живущему у Комаровых, а вечером на чердаке у Глебовых слушать продолжение бесконечного рассказа про черную руку мертвеца.

Обихоженные дети, вспоминает Надя, завидовали сыновьям графика Т., которых выпускали в мае, а собирали перед сентябрем, и они носились по поселку босые, черные, счастливые, орали по-тарзаньи с каких-то деревьев и ныряли в запретных местах. Что же до художника Комарова, он иллюстрировал учебники зоологии, и половина его натурщиков жила прямо у него на участке – кто в клетке, кто вольноотпущенником.

Дача что-то говорит любому возрасту. Романс, написанный Вертинским на склоне дней, начинается словами:

Хорошо в этой собственной даче

Бурной жизни итог подвести:

Промелькнули победы, удачи,

И мечтаний восторги телячьи,

И надежды, как старые клячи,

Уж давно притомились в пути.

Нравится нам это или нет, но жизнь не стоит на месте. Понятие «дача» постепенно размывается. Все началось с так называемых садовых участков с их жалкими домишками – советская власть придерживалась здесь японского минимализма: дозволенному скворечнику не полагалось отопление, а по площади он не должен был превышать 16 татами, то бишь 25 квадратных метров. И по сей день на этих сотках в основном выращивают картошку, помидоры и клубнику, вещь все-таки редкая на классических дачах. Правда, после снятия запретов многие садовые участки украсились двух-, а то и трехэтажными домами и явно эволюционируют в сторону дачи. Дачниками порой зовут и обитателей шикарных новорусских поселков, хотя они живут в них круглый год. Жанровую чистоту трудно соблюсти в любом жанре.

IV

У нас никогда не было дачи, и на дачах друзей мне случалось гостить обычно день-два, от силы три. Случай провести на даче несколько дней (кажется, целую неделю) мне выпал бесконечно давно, в июне 1997 года. Дело было в поселке Клязьма. По своей привычке я собрался изучить окрестности, но оказалось, что дом-музей Маяковского – дача на Акуловой горе, где маститый поэт принимал в гостях Солнце, – сгорел пятью или шестью годами раньше. По соседству, в Пушкино (не в честь А. С., а старое, с XVI века название) почти одновременно сгорел, чуть не дожив до своего столетия, замечательный деревянный театр. В нем пели Шаляпин, Собинов, Нежданова, Обухова. В гражданскую войну не сгорел и в сорок первом не разобрали на дрова, а тут поди ж ты.

Затронув эту тему с кратковременным соседом, я был вознагражден. Семидесятилетний клязьминский дачник рассказал мне, что все лето и осень 1941го прожил с матерью в Клязьме на даче, и поселок не совсем опустел. Мое недоверие его рассердило: «Немцы-то совсем с другой стороны от Москвы были, интересоваться надо историей-то!» В 1997 году он проводил лето на той же даче и с той же матерью.

Подтверждение того, что у нас удивительная страна и никакие войны нас не берут, я нашел в «Дневнике москвича» Никиты Окунева (YMCA-PRESS, 1990). Запись от 11 мая 1921 года сообщала, что Шаляпин взял за концерт в Малаховском дачном театре такой- то (исключительно высокий) гонорар. Малаховский театр, как и пушкинский, обслуживал дачников. Местные крестьяне в театры не ходили. Высокий сбор означает полный зал и дорогие билеты. Значит, уже в начале мая дачи были полны отдыхающими! А ведь еще даже не кончилась гражданская война!

Упомянутый дачный старожил показал мне вырезку из районной газеты, где говорилось, что население Пушкинского района зимой составляет 150 тысяч человек, а летом возрастает до 400 тысяч. Это высчитывается по объемам продажи хлеба, потреблению электричества и воды. «Значит, 250 тысяч приезжает на дачи только в Пушкинский район, – объяснял ветеран. – А в Подмосковье 39 районов, вот и считайте».

В Клязьме я был вознагражден тем, что нашел замечательные деревянные дачи в стиле «модерн», не очень обычном для окрестностей Москвы. Таких немного уцелело даже под Петербургом, где этот стиль в начале века был в куда большей чести. Там вроде бы чаще встречаются каменные, но к Подмосковью это опять-таки не относится. Вообще «модерном» в России трудно удивить, необычность поразивших меня дач, как и церкви неподалеку, была в другом: их крупные архитектурные детали, вплоть до узорной калитки, были замечательно обработаны в духе того направления, которое, чтобы не встревать в споры искусствоведов, проще всего назвать «абрамцево-талашкино» – и сразу понятно, о чем речь.

Уже в Москве я выяснил, что и дачи, и церковь построены в 1908 году по проекту художника Сергея Ивановича Башкова (1879–1914). Выпускник Строгановки, ученик Виктора Васнецова, он оставил после себя не только поразительные по красоте кресты, раки, оклады, дарохранительницы, панагии и паникадила, но и вещи светского обихода: ларцы, братины, чары, ковши, подсвечники, стопы, вазы, блюда, стулья, письменные приборы. Он был лично представлен царю и по его поручению заведовал строительством подзмного храма-крипты в Царском Селе. Все заказы для императорского двора на фабрике Товарищества Оловянишниковых делались по рисункам Башкова. Башков умер 7 ноября 1914 года от разрыва сердца, прожив всего 35 лет. Вроде бы мало, но как вспомнишь, что ему пришлось бы увидеть, проживи он подольше, начинаешь завидовать столь цельной и законченной жизни. Вашков выполнил свою художественную программу и был милостиво избавлен от зрелища того, как его прекрасные серебряные вещи выволакивают из храмов на переплавку в ходе «изъятия церковных ценностей» – ибо, боюсь, участь большинства из них была именно такова.

Его клязьминским дачам повезло больше – они, вероятно, были всего лишь отняты у владевших ими «буржуев». Утешимся мыслью, что все-таки на протяжении нескольких лет в этих стенах успело пожить счастье. Рояль был весь раскрыт и струны в нем дрожали, снился мне сад в подвенечном узоре. Цветы на платье смешивались с цветами полевого букета. Гимназистка – все в ней было легким, быстрым, востреньким, летящим – сбегала с крыльца. Приходил инженер путей сообщения с женой, пушистой блондинкой. Наблюдали комету Галлея.

Казалось, что этого дома хозяева

Навеки в своей довоенной Европе,

Что не было, нет и не будет Сараева,

И где они, эти мазурские топи?

(Арсений Тарковский)

Почти такое же прекрасное время стояло, помнится, в Помпее накануне того самого дня 23 августа 79 года по P. X., когда в узорную калитку вломились красные бесы.

* * *

Русской даче уже больше трехсот лет. Многие думали, что с появлением возможности ездить за границу притягательность дачной жизни для наших соотечественников померкнет. Гипотеза не подтвердилась. Ни в какой период в России не прибавлялось столько новых дач и дачных поселков, как за последние 25 лет. Говорят, правда, что насыщение уже близко. Но кто же против насыщения? Главное же, что новыми обладателями дач стали и становятся как раз те, кто имеет возможность путешествовать. Значит, это уже необратимо.

У каждого народа свой способ воскрешения утерянного рая. Дача – это русский способ.

Гимн великому городу

Сколько себя помню, обожал географические карты. Отец перед самой войной окончил географический факультет, война не дала ему состояться на этом поприще, но зато исполинский «Атлас командира РККА» оказался моим, и я часами листал его, разгадывая спрятанные изображения. Береговая линия Онежского озера капризно заламывала руки, секира полуострова Канин готовилась рассечь футбольный мяч острова Колгуев, а провисшая между Ладогой и Финским заливом Нева была скакалкой в своем нижнем положении, и я долго искал, где прячется девочка, ее хозяйка.

Годы спустя эта редкая склонность помогла мне понять, что красота Петербурга начинается с географической карты. Когда я вижу этот последний меридиан, до которого здесь дотянулась Атлантика, вижу мощную дельту реки, дающей отток излишкам вод двух наших великих озер, реки такой короткой, но превышающей по полноводности Рейн и Днепр, вижу почти зеркальную симметрию берегов залива с островом Котлин точно на его оси – симметрию обманчивую, ибо совсем не схожи между собой гранитно- сосново-озерный мир Карельского перешейка и мир смешанных лесов на ледниковых моренах Приневской равнины, – когда я вижу все это, меня охватывает трепет любви.

Летом Петербург производит впечатление куда более южного города, чем нас уверяет глобус. Помню, как это поразило при первом знакомстве: мне рисовались ели, березы и рябины с осинами, а никак не обилие каштанов, которые как раз цвели. Восхищала почтенная толщина дубов, многим было явно за сто. Это трудно постичь: их пощадили в блокаду, сжигая в буржуйках столы, стулья, буфеты, паркет. Когда видишь исполинские, хорошо промытые ивы, что отражают воды Большой Невки там, где она разветвляется, обтекая Каменный, Елагин и Крестовский острова; видишь ухоженные вязы, в густоту кроны которых, кажется, не просунешь кулак; видишь липы, ясени, клены, так называемые пирамидальные (а на деле свечеобразные) тополя – в Таврическом и Летнем, Лавре и Шуваловском, в десятках безвестных садиков, вдоль улиц и каналов; видишь персидскую сирень, розы, тюльпаны – начинаешь сомневаться, что этот тонущий (простите за штамп) в роскошной зелени город стоит на широте гренландского мыса Фэрвел.

(Перечитав, усомнился. Многократно набредал в Сети на парные фото «Было – стало», на них видно: вдоль Мойки, Фонтанки, Крюкова, Карповки исчезли целые шеренги деревьев. Но в 2015 году разговорился в «Сапсане» с соседом, смутно причастным к городской власти, и он заверил, что рубят грозящие падением за дряхлостью и зараженные «голландской болезнью». А также заслоняющие особо ценную архитектуру. Ну и, не без того, под этими предлогами рубят под автостоянки. Но сажают больше.)

Видимо, с самого основания Петербурга замышлялся уход от гиперборейского облика, и замысел блистательно удался. Зато этот город плохо рассчитан на зимнее восприятие и бывает хорош только совсем уж белым, в солнечный день, и чтобы каждая веточка была обведена инеем.

* * *

Совсем не знают Петербург те, чье любопытство не простиралось за пределы общеизвестных улиц, кто не ходил пешком от Пороховых через охтенскую плотину до Мечниковской больницы, из Озерков в Коломяги (эти места любил Блок); кого не сумели заманить к себе такие названия, как Турухтанные острова, Воздухоплавательный парк, Фарфоровская колония, Бумажный канал. Безумно интересны и, настаиваю, красивы, непарадные части города – его кладбища, пустыри, старая промышленная архитектура, мелкие речки и озерца – все эти Пряжки, Монастырки, Таракановки, Красненькие, особый прижелезнодорожный мир – но это не объяснишь тем, у кого нет к подобным вещам склонности и вкуса. Ныне многое из этого ухожено и вылизано, на траве больше нет мелкой черной крупы – то ли угольной, то ли сажи, и это прекрасно, но мне всегда будет не хватать той заброшенности, тех лопухов и особого запаха разогретых солнцем шпал.

Между прочим, я рад, что не родился здесь, что рос в Средней Азии – в ином во всех смыслах мире. У меня не было бы такого острого чувства Петербурга, если бы я воспринял его в процессе познания окружающего мира, воспринял бы как должное, а потому не вызывающее радостного изумления. Моей мечтой многих лет было переселиться сюда, останавливала лишь психологическая невозможность жить в городе по имени «Ленинград». Человек, разрушивший историческую Россию, вызывает у меня гадливость, я не уверен даже, был ли он человеком. Счастливейшим днем для меня стал тот, когда Петербургу было возвращено отнятое имя.

И все-таки один благой поступок есть даже за Лениным: коммунистическая столица съехала отсюда. Могу вообразить, какие «дворцы съездов» и ВДНХ, какие «высотные дома» и Новые Арбаты нагородили бы здесь, сколько было бы уничтожено сверх того, что успели уничтожить все эти Зиновьевы и Кировы, Ждановы и Толстиковы. Не будем их недооценивать – они проредили город сильнее, чем может показаться беглому взгляду, а кроме того, их трудами множество прекрасных зданий, даже формально уцелев, стали похожи на оборванцев, изуродованы пристройками и переделками. Помню ранние впечатления, от которых щемило сердце: общая ободранность, обезглавленный храм, ставший складом, наклонные жестяные навесы над лазами в подвалы, дверь из вагонки вместо парадного входа (призрак завхоза недоумевает: «А че?»), нелепые заложенные окна, ни с чем не сообразные надстройки и усечения. Свидетельства былого богатства и силы, приметы жизни, подстреленной на небывалом даже для этого города взлете, не хотели вписываться в непрошенное окружение.

Ничто так не расскажет об изобилии, мощи и сложности той, погибшей в катастрофе 1917 года жизни, как справочник «Весь Петербург» за какой-нибудь баснословный теперь год начала века. Не могу его долго листать – закипает кровь. Какая устоявшаяся и состоявшаяся, уверенная в себе жизнь! И как надрывно и искренне врала нам наша родная обличительная литература, тем громче взвивая свой бичующий голос, чем меньше на то оставалось причин, чем безопасней делалось такое занятие. Смердяковщина может быть талантливой и очень талантливой. Она заразительна, ибо горделиво возносит над «городом Глуповым» и его обитателями. Каждый ее образчик будет с благодарностью использован как лом и таран уже другими людьми. Многие таланты начала века сами вскоре крепко пострадали от этого лома, в лучшем случае спасшись на чужбине, но так и не поняв, откуда набрались своих диких идей эти комиссары в пыльных шлемах, пришедшие разрушить мир, который им, талантам, было так уютно и доходно обличать и чернить.

Вместе с исторической Россией была уничтожена ее столица. Точнее, был сокрушен ее мир как устройство жизни, но более или менее уцелела физическая оболочка, город остался на своем месте, со своей Невой, Маркизовой лужей, чайками, долгими летними днями и белыми ночами, наводнениями, остался Ботанический сад, набережные, мосты, дома, каналы и даже добрая половина храмов.

Помню, молодым человеком я уговаривал себя: ведь есть же места, где глядя в определенном направлении, может показаться, что все превосходно. Человек способен на минуту забыть даже о тягчайшей своей потере. Что-то петербургское оставалось и в самом отпетом месте Ленинграда – может быть, оставался тот магнетизм места, какой, говорят, ощущали люди XVII века среди развалин Рима. Грязь, запустение, обветшание не смогли убить красоту бывшей столицы, но эта красота чаще пронзала сердце печалью, чем радостью. В последние годы многое восстановлено и засияло, ярче выявив потери, но и внушая надежду.

Кое-что из построенного в советское время – и не только в двадцатых и тридцатых, как принято думать – не лишено обаяния. Например, скромные и вполне человечные замкнутые трехэтажные кварталы с фонтанами (правда, всегда сухими), возводившимися сразу после войны на тогдашних окраинах. Они были хоть и упрощенной и к тому времени уже устаревшей, но все же попыткой воплощения идеи города-сада, с которой носилась в начале XX века вся Европа. Какие-то из этих кварталов уцелели (с прорехами), например в Новой Деревне – на Дибуновской и прилегающих улицах. Но это – по причине скромности явления – не в счет. В целом же лет на 35 воцаряется время потрясающего зодческого бессилия, какая-то эпоха евнухов. За все эти годы в Ленинграде не построено, кажется, почти ничего, что не вызывало бы своим видом зубную боль. О спальных районах лучше умолчу. К счастью, вечно нищенский в ленинградское время городской бюджет не дал советским палладио и брунеллески загубить многое из того, что могло быть загублено. В частности, изгадить незастроенный и очень уж сладкий кусок на Неве за Смольным. У городского ядра уцелели некоторые резервы. Все могло обернуться для него куда хуже.

* * *

Раз уж упомянут сладкий кусок. В далекие годы я обожал это царство Водоканала. Идешь по Таврической улице мимо исполинской оранжереи (в досоветское время здесь была Постоянная выставка цветов), пересекаешь неведомого Воинова (Шпалерную) и оказываешься в идущем под уклон – редкость в Петербурге! – переулке. По его левой стороне был скромный Клуб водопроводной станции, где удавалось застичь какие-то забытые, не встречаемые более нигде фильмы. Например, «Путешествие Нильса с дикими гусями». Шведский, игровой, не мультфильм! Отца Нильса играл Макс фон Сюдов. До сих пор незабываема чистая радость от зрелища шведских замков, городов и рощ с птичьего полета. Забавно: в пару с Нильсом вспомнился французский фильм режиссера Альбера Ламориса «Путешествие на воздушном шаре». Профессор с внуком летят над Belle France: замки, поля, рощи, соборы, города, упоение. Как любитель кино, я в каждый приезд в Ленинград восполнял здесь какой-нибудь нестерпимый пробел. Вроде английской «Тигровой бухты». С почти советским, как оказалось, сюжетом.

После клуба переулок заворачивал вправо, намекая: «Не пожалеешь». Дома стыка веков предъявляли здесь свои черные глухие изнанки, казавшиеся огромными. Возможно, дома были всего лишь пятиэтажными, но вы же знаете высоту старых питерских потолков. В одном из брандмауэров в самом нелогичном месте было прорублено кривоватое окно, и камера воображения сразу совершала резкий наезд («рапид»?) от пятачка с бензоколонкой на это злобное оконце. Что-то в духе фильма «Чайки умирают в гавани», увиденного здесь же. Я приводил сюда друзей, и все поражались, почему к этому островку пространства не обращен толком ни один фасад, сразу начиная придумывать какие-нибудь макабрические истории.

Дальше начинались сочные травы пустыря, не помню, чтобы огороженного как целое. Заборами были обнесены лишь постройки, имеющие отношение к городскому водопроводу. Можно было выйти к Неве (вдоль нее в этом месте еще не была проложена набережная) и, пойдя вправо, попасть через какие-то выразительные краснокирпичные руины на территорию Смольного монастыря. Сегодня с помощью «Яндекса» и «Гугла» эти места можно разглядывать из заоблачных высей. Вижу, что пустырь на завороте Невы пока не застроен, но прочее, кажется, поменялось сильно, и я бы не решился на ностальгическую прогулку. В моей памяти все стоит на своих местах, но будет сразу и без жалости стерто новой картиной.

Для равнинного, совсем не древнего и не знавшего стихийной застройки города, в северной столице на удивление много странных мест. В каждом, только вглядись и вслушайся, витает таинственное – где-то совсем чуть-чуть, а где-то очень мощно. Есть места со странным светом и странным эхом. Гоголь ничего не выдумывал: «Кареты со скачущими лошадьми казались недвижимы, мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу, и алебарда часового вместе с золотыми словами вывески и нарисованными ножницами блестела, казалось, на самой реснице его глаз».

Весь Заячий остров, без сомнения, – остров тайны. Но шанс физически почувствовать эту тайну есть, кажется, лишь когда Петропавловская крепость пустынна. В былые годы по крепости можно было гулять ночью. Отчего-то об этом мало кто знал. Даже мои питерские друзья отказывались верить, что такое возможно. Неслыханная вольность объяснялась просто: внутри крепостных стен затерялся десяток небольших жилых домов. Служебное это жилье или нет, но запираемые ворота нарушали бы право его обитателей являться домой в любое время и принимать гостей.

Знаю, подобное знала и Москва. В бывших монастырях, в Историческом музее и других неожиданных местах десятилетиями обитали жильцы. Через какое- то время после победы пролетариата, когда городские квартиры были уже полностью утрамбованы победителями, народ (сразу после Гражданской войны) стал явочным порядком вселяться в оставшиеся строения. Выкидывать «классово близких» на улицу новая власть опасалась – публика была буйная, – так что их пребывание узаконили, а потом бесконечно долго и скупо расселяли. Но случай Петропавловки все же иной: там уже в XVIII веке были разного рода жилые строения для персонала и обслуги.

(Хорошо долго не бывает: в 80-х, как мне рассказывали, законные жильцы Петропавловки уже были обязаны в вечернее время встречать своих гостей у входа в крепость, а те – иметь с собой паспорт. Неприглашенные же просто не допускались. Ныне все расселены и вопрос, как мне сказали, закрыт. Вместе с воротами.)

Невозможно забыть эти ночные прогулки по крепости с прекрасными спутницами. Как описать это чувство – странное, но не пугающее, – что все это, до мелочей, уже однажды было? Или что вот-вот проснешься? Один раз, не в белую ночь, а в довольно глухую октябрьскую, между Невскими воротами и великокняжеской усыпальницей меня и вовсе пронзило нечто близкое (но описать не берусь) гоголевскому видению.

Несомненная загадка присутствует на Петроградской стороне, в треугольнике между Каменноостровским проспектом, улицами Рентгена и Льва Толстого. В каком-то месте Конного переулка по загривку обязательно пробегает резкий холод. Мистических мест полно на Васильевском: Тифлисская улица (между прочим, ее ни в советские, ни в последующие времена почему-то не попытались переназвать Тбилисской), улица Репина шириной меньше шести метров, где по ночам слышны странные звуки, шорохи, сдавленные крики. Шкиперский проток и Галерная гавань – не буду продолжать, ибо наверняка у кого-то мистические места совсем другие, а кто-то и вовсе не верит в подобные глупости.

* * *

Только раз я сумел провести в волшебном городе целое лето, и это было лето ничем не разбавленного счастья. Мне так и не случилось его повторить, но, может, это и правильно – не надо девальвировать праздник. За три месяца случился, помню, от силы один дождь, буйный и веселый ливень, все остальное время небо было синим и в нем громоздились великолепно вылепленные облака. Морем пахло даже совсем далеко от моря и от Невы, проходили свои жизненные циклы тополя, осыпая город тоннами пуха, в свой черед цвели и пахли жасмин, сирень, шиповник, липа, а вдоль заброшенного (тогда) Екатерингофского канала, густого от утопленников-бревен, на каждом суку висел стакан. Когда я поздней осенью поделился своими восторгами с бывшим однокашником, выяснилось, что мы были в Ленинграде одновременно, но погода, по его словам, все время была паршивая, лило не переставая, как вообще можно там жить. Наверное, правы были мы оба, просто каждый живет в своей погоде и в своих жизненных декорациях.

На прощание мой бывший товарищ припас парфянскую стрелу: «Не зря это город на костях!» Давно потерял его из вида, а то бы поделился неприятной для него новостью. «Петербург на костях» оказался такой же сказкой, как «потемкинские деревни». Она не опирается ни на исторические документы, ни на церковные или кладбищенские книги, только на недобрых мемуаристов. В бумагах «Канцелярии строений» из года в год повторяются списки тех же работников из тех же мест. Людей берегли: был дефицит рабочих рук. Судя по тому, что на десять рабочих приходился по ведомости один кашевар, кормили обильно. Губернии были обязаны присылать определенное число оброчных крестьян, это называлось разверсткой, но в город сразу потянулись вольнонаемные.

«Великая стройка» влекла заработком. Петербург был вдобавок магнитом для беглых всякого рода. Нуждаясь в рабочих руках, власти закрывали на это глаза. Был аномальный случай массовой смерти тысячи с лишним строителей Ораниенбаума и Стрельны летом 1716 года от вспышки дизентерии. А на строительстве Невского проспекта в тот же сезон трудилось 3262 рабочих, умерло 27. Это даже ниже нормы естественной смертности той эпохи. Уже через 14 лет после закладки Петербурга нужда в оброчных отпала. Дальше город строили вольнонаемные.

И – поздравляю! – Петербург не уйдет под воду, чем грозят верящие в глобальное потепление. Как вычислил шведский геолог Арвид Хегбом, после таяния великого ледникового щита, давившего на земную кору Скандинавии и ее окрестности своими миллиардами тонн, начался медленный (миллиметры в год) компенсационный подъем земной коры, длящийся и поныне. Устье Невы, по Хегбому, поднялось за 10 тыс. лет на 50 метров (для сравнения, Стокгольм – на 125). Если упрощать, оно и так понятно: когда устье поднимается, возникает дельта (Невы, Нила), когда опускается – эстуарий (Темзы, Гудзона). Медленный подъем продолжается. В сочетании с дамбой (спасибо тем, кто ее задумал и создал!) это обеспечит Петербургу – по крайней мере на ближайшие 100 лет – защиту от вторжения моря. А за сто лет мы что-нибудь еще придумаем.

Уяснить простые вещи не всегда легче, чем сложные. Однажды, лет 30 назад, мне вдруг удалось понять, что такое непрерывность Петербурга. Мой друг и величайший знаток города, ныне покойный Володя Герасимов (он, кстати, из самой простой семьи), водил нас с женой «по распутинским местам», пересказывая по памяти из журналов «Былое» и «Красный архив» чьи-то мемуары и жандармские сводки. У большинства людей прочитанное теряется в малоупорядоченной куче, а он помнил все, ибо любой единице информации его память находила точное место на пересечении осей пространства и времени – «где» и «когда». Неподалеку от Витебского вокзала мы подошли к дому со следами былой красоты, и Володя процитировал донесение агентов наружного наблюдения начала декабря 1916 года о том, как Распутин приехал сюда ночью на таксомоторе, долго трезвонил в звонок и в нетерпении разбил стеклянную вставку в двери. «До сих пор новую никак не вставят», – добавил Володя. И действительно, левое стекло – толстое, фацетное – было на месте, а правое заменял неискусно выпиленный кусок фанеры. На миг я остолбенел: 1916 год, время за пропастью, что-то вроде пермского или мелового периода, если не протерозоя, оказалось всего лишь вчерашним днем. Посреди Ленинграда! Герасимов, конечно, шутил, хозяева дома имели уйму времени на починку двери, целых три месяца. Это уж потом наступили такие особые десятилетия, когда и более простые, чем вставка фацетных стекол, задачи стали неподъемными. Миг остолбенения прошел, и – о чудо – пропасть, преодоление которой всегда требовало от меня психологической телепортации, сомкнулась без шва.

Правда, пришла другая крайность. Теперь, читая воспоминания о начале века, я слишком легко переселяюсь в тот, ушедший мир, и, по мере приближения 1914-го или 1917-го, всякий раз начинаю надеяться: а вдруг на этот раз, именно в этой книге, все повернется иначе? И эта надежда живет до последнего мига. Вот мемуары «Четыре трети нашей жизни» Н. А. Кривошеиной, урожденной Мещерской. Вечером 25 октября 1917 года мемуаристка слушала оперу «Дон Карлос» с Шаляпиным в переполненном театре Народного дома на Кронверкском (в ленинградскую эпоху – кинотеатр «Великан»), после чего поехала к себе на Кирочную трамваем, они тогда ходили мимо Зимнего, как нынешние троллейбусы. «В окно трамвая я увидела Зимний дворец: много людей, рядами и кучками стояли юнкера, горели костры, несколько костров, и все было удивительно четко на фоне дворцовой стены. Мне казалось, что я даже разглядела некоторые лица юнкеров… как-то особенно четко и близко появились молодые лица у яркого ближнего костра; один юнкер чисто по-российски охлопывал себя руками…» Это описание в очередной раз внушило сумасшедшую надежду: а вдруг сейчас произойдет что-то непредвиденное, дьяволов замысел поскользнется на какой-нибудь банановой корке, что-то предпримут – наконец! – генерал Алексеев, генерал Черемисов, странный полковник Полковников… Или поезд со 106-м Финляндским полком изменника Свечникова сойдет к чертовой матери с рельс где-нибудь у Белоострова… Но нет, продолжение безжалостно: и из этой книги, всего страницу спустя, я в тысячный раз узнал, что костры юнкеров горели недолго – в эту ночь произошел большевистский переворот.

В 1919-м, в декабре, 24-летняя тогда мемуаристка сумела уйти по льду Финского залива за кордон, жила во Франции, но в 1949 году вновь оказалась, с мужем и сыном, на родине, сперва в Ульяновске, потом в Москве. Еще двадцать пять лет спустя супруги Кривошеины эмигрировали вторично. Не буду пересказывать замечательную книгу, упомяну одну подробность. За четверть века Нина Алексеевна так и не решилась посетить Ленинград. Воспоминания о сказочном городе ее юности и родном доме на Кирочной были ей слишком дороги, чтобы дать их перечеркнуть какому-нибудь жуткому полуразрушенному подъезду, пропахшему мочой и кошками – таких, свидетельствую, было в то время полно на улице Салтыкова-Щедрина (так Кирочная называлась в ленинградское время). Я был знаком с Кривошеиными с 1967 года, и помню разговор на эту тему.

* * *

Владельцу библиотеки ощутимого размера полезны переезды и смены адресов. Неторопливый разбор на новом месте коробок с книгами и бумагами гарантирует открытия. В ходе одного из переездов обнаружил у себя «Список абонентов ленинградских телефонных станций на 1937 год». Когда и где я его приобрел, решительно не помню, хотя причина (помимо врожденной слабости к справочникам) понятна: списки абонентов готовятся всегда в предшествующем году, а значит, этот заведомо вмещает имена и адреса тысяч людей, умерщвленных в годы Террора – в 1937, 1938, 1939, 1940, 1941-м…

Так и вижу этот справочник лежащим на чьем-то столике у чьего-то телефона, например в июне 1937-го. Почему бы не позвонить, например, на квартиру чл. – корр. АН СССР астронома Бориса Васильевича Нумерова (2 линия Васильевского острова, дом 3). Но всуе: Нумеров, хоть пока и жив, но по номеру А-4-72-88 уже другие люди: астроном осужден, а семья выслана из Ленинграда (его расстреляют в Медведевском лесу под Орлом 15 сентября 1941 г. в группе 157 заключенных).

Последние дни доступен профессор Дмитрий Иванович Мушкетов, геолог мировой величины, сын знаменитого исследователя Внутренней Азии, жил в доме на территории Горного института (21 линия В. О.), арестован 29 июня 1937-го, расстрелян в 1938-м, 18 февраля.

Зато еще без малого пять лет оставаться на свободе членкору АН СССР Владимиру Сергеевичу Игнатовскому (тел. А-6-28-06). За ним придут только 6 января 1942 года, быстро разберутся, с какой целью он свободно владеет немецким, и уже через пять дней (!) расстреляют вместе с женой-домохозяйкой.

Приведу еще три-четыре имени и адреса. Бывший генерал-лейтенант императорской армии, членкор. АН СССР (избран в 1933 г.), видный специалист в области гидро-, аэро- и термодинамики Александр Александрович Саткевич (ул. Жуковского, 2, тел. Ж-2- 70–96), арестован 2 февраля, расстрелян 8 июля 1938 года. (В скобках: первый смертный приговор ему вынесли еще в 1919-м, но его тогда спасла известная Александра Коллонтай, состоявшая с ним до революции в близких отношениях. Она обратилась напрямую к Ленину В. И., потребовав отменить казнь Саткевича, а если нет, то расстрелять и ее, это помогло.)

Коллега Саткевича по Гидрологическому ин-ту, также член-корр. АН СССР, академик ВАСХНИЛ Виктор Григорьевич Глушков (В. О., 13 линия, д. 56, тел. А-5-47-33) расстрелян 23 мая 1937-го.

И еще один член-корр АН СССР, византинолог Владимир Николаевич Бенешевич (Гагаринская, 1/24, тел. Ж-2-95-07), арестован 27 ноября 1937 года, расстрелян 27 января следующего. Вместе с братом Дмитрием (геологом) и двумя 26-летними сыновьями – близнецами Георгием и Дмитрием.

Детский (и не только) писатель Николай Олейников (псевдоним Макар Свирепый), обэриут, друг Хармса, в разные годы редактор ленинградских журналов «Еж» и «Чиж», жил по адресу: канал Грибоедова, 9, тел. А-5-11-69. Этот насмешник и проказник («Я муху безумно любил…», «Страшно жить на этом свете, в нем отсутствует уют…», «Однажды красавица Вера…» – у многих на памяти его шутливые, часто эротические стихи) оказался, по разысканиям «Большого дома», переодетым троцкистом, за что и был расстрелян 24 ноября 1937 года.

Руководитель центра «Возвращенные имена» при Российской национальной библиотеке (РНБ) А. Я. Разумов поясняет: «В соответствии с планами партии и правительства более 40 тысяч человек были расстреляны в Ленинграде за полтора года Большого террора в 1937–1938» (https://mroc.pravobraz. ru/9946-2/). Возглавляемый им Центр выпускает с 1995 года многотомную Книгу памяти «Ленинградский мартиролог». Цель этой работы: собрать в одном издании все выявленные имена расстрелянных по политическим статьям за указанные полтора года с краткими справками о каждом (откуда родом, профессия и/или место работы, домашний адрес, статья, дата казни, иногда еще какие-то детали). Кроме сорока тысяч собственно ленинградских жертв, мартиролог включает также выявленные жертвы по Ленинградской области (она тогда занимала несравнимо более обширную территорию, чем ныне). Всего в первых 12 томах почти 51 тысяча имен, так что на долю области приходится свыше 10 тысяч. Тома продолжают выходить, цель заключительных: охватить периоды 1917–1936 и 1939–1953 годов. (В Сети кто-то горько шутит: «Большой террор осветили, недоосвещен Умеренный?»)

А теперь прикиньте: на начало 1937 года в Ленинграде было 2 миллиона 728 тысяч жителей. Это 680 тыс. «домохозяйств» (семей и одиночек). То есть в большом городе из 680 тысяч «ячеек общества» обезглавлены 40 тысяч, каждая семнадцатая, и счет не завершен. В досетевые времена среднестатистический человек имел прямые или опосредованные социальные связи в среднем со 150 людьми («число Данбара»). И вот представьте, что каждый семнадцатый из этих ста пятидесяти, то есть девятеро (!) убиты выстрелом в затылок. Вы их знали, а они уже закопаны экскаватором. Но это еще не все. Помимо шапочных знакомых есть знакомые знакомых, есть люди, чьи фамилии вам по каким-то случайным или нет причинам известны либо не совсем чужды (детство, школа, армия, прежние места жительства и работы, сосед шурина по даче), стресс обостряет память. В других условиях вы бы их и не вспомнили, но теперь число тех, чья насильственная смерть отзывается в вас болью и страхом, растет. И каждый жил с мыслью: не я ли следующий? Именно каждый. Это надо уяснить, ибо встречаются рассуждения: пропалывали, мол, только начальство, чиновников, партийных бонз. Ну, и еще каких-то ученых (чтобы не вздумали секреты продавать). Как бы не так! Листая мартирологи, понимаешь: 98 % жертв – самые простые люди: садовник комбината им. Ленина, продавец магазина № 32 Выборгского райпищеторга, инженер института Механобр, полировщик никелировочной мастерской Фрунзенского райпромкомбината, учительница Наволокской школы, машинистка артели «Швейник»…

Электронная энциклопедия «Санкт-Петербург» (http://encspb.ru/) сообщает, что в общей сложности «в Петрограде-Ленинграде с 1918 по 1953 годы по политическим обвинениям было осуждено более 250 тысяч человек» (статья «Жертвы политических репрессий»). Свыше четверти миллиона! Сколько из них за эти прекрасные 35 лет осудили на казнь, узнаем, когда Книга памяти будет завершена.

А потом война и блокада затмили и перекрыли все. Население огромного города радикально поменялось. Первая послевоенная телефонная книга вышла в 1947 году, она имеется в Интернете, какой-то благородный энтузиаст выложил ее, отсняв фотоаппаратом. Сличение фрагментов 1937 и 1947 годов, которые в обычных условиях – всего-то десять лет прошло – не должны были бы сильно различаться, показывает: город минимум наполовину другой.

Среди абонентов 1937 года у меня были свои любимцы: Волк-Орлович H. С. (кан. Грибоедова, 106/12), Эвальд-де-Буавье К. Н. (Екатерингофский пр., 75), Робинзон-Крузо К. В. (Герцена, 27), Карнас-Дондышонская С. Л. (Мытнинская наб., 5/7), Мишкорудников Г. С. (К. Либкнехта, 79), Колумбус О. Б. (Бармалеева, 26) – в общей сложности примерно дюжины две персон. Никого из них не оказалось среди абонентов 1947 года. Хочу верить, что все они избежали злой участи, не кончили жизнь в левашовских расстрельных рвах, выжили в блокаду и переселились в Ялту, Сочи, Звенигород, Алма-Ату, Владивосток.

Людей, помнивших времена до победы большевизма и охотно делившихся воспоминаниями, мне повезло встречать по всей стране – вплоть до Ферганы и Архангельска, притом до самого конца 70-х. Но в самом любимом своем городе, где шанс встретить такого рассказчика был, казалось, выше всего, удача была не со мной. Весной 1966 года я как аспирант летал в Ленинград консультироваться по замысловатому геоморфологическому вопросу сразу у трех корифеев (и обитателей Васильевского острова) – у Дмитрия Васильевича Наливкина, Бориса Леонидовича Личкова и Сергея Сергеевича Шульца. Хотя каждый из них назначил мне встречу у себя дома, до неформального общения дело дойти не могло. Наливкин был для этого (или мне так показалось) чуть излишне барственным. В Личкове, хоть он и не пожалел для меня времени, сохранялась настороженность человека, отбывшего до войны шесть лет в Дмитлаге и Волголаге (откуда его вызволял письмами Сталину академик Вернадский), а затем столько же – в среднеазиатской ссылке. Что касается Шульца, он на полуслове был срочно куда-то вызван по телефону, а новая встреча почему-то не состоялась. Я к тому времени уже был знаком с его сыном, тоже геологом и тоже Сергеем Сергеевичем (он и подписывался: С. С. Шульц-мл.). Важный для меня рассказ Шульца- старшего (чуть ниже) я услышал хоть и от его сына, но все равно практически в оригинале.

Но сначала о Сереже. Мы с ним познакомились среди кызылкумских саксаулов, и два-три литературных имени, мелькнувших в первом же разговоре, сдружили нас на 40 лет. Нас было много на челне, но он останется одним из самых замечательных и разносторонних людей, каких мне посчастливилось знать. Доктор геолого-минералогических наук, он был еще и (среди всего остального) историком Петербурга. Похоже, самым дотошным. Судите сами: его труд «Невская перспектива. От Адмиралтейства до Мойки» (издательство Сергея Ходова, СПб, 2004), том большого формата (22 × 30 см) и весом 3,5 кг – это 912 страниц, из которых 244 заняты справочным аппаратом (13 генеалогических таблиц; пять указателей: имен, иллюстраций, учреждений и организаций, адресов СПб и пригородов, географических названий; примечания), свыше 1600 иллюстраций. По замыслу автора, второй том «Невской перспективы», не меньшего объема, должен был быть посвящен отрезку проспекта от Мойки до Михайловской улицы. Третий – до Фонтанки. Увы. Сергей умер вскоре после выхода первого тома.

Рассказ о других его впечатляющих трудах в области петербурговедения (упомяну лишь уникальный том «Храмы Санкт-Петербурга»), а также о полутора десятках книг, посвященных космической геологии и тектонике плит, отложу до другого случая. А пока немного о предках Сергея, он въедливо изучал эту тему. По материнской линии продвинуться далее екатеринодарского учителя из поповичей с женой из той же среды ему не удалось, зато по отцовской имелось много нетривиального. В числе предков и родственников отца по восходящей линии был гетман Павел Полуботок, князья Щербатовы, сенатор и член Государственного совета Павел Шульц, бакинский нефтепромышленник Александр Иванович Бенкендорф, многочисленные Шиповы, в том числе Иван Павлович Шипов, последний управляющий Госбанком Российской империи, и не менее многочисленные Карцовы, давшие империи ряд генералов, адмиралов и дипломатов.

Девятнадцатилетний Сергей Сергеевич-старший в 1917 году учился (вместе с будущим писателем Сергеем Колбасьевым, позже затянутым в воронку Большого террора) в Морском корпусе на Николаевской набережной. После февральского переворота на фасаде корпуса российские флаги заменили кусками красной ткани. Четыре гардемарина сочли это позором и в ночь на 15 апреля умудрились, свесившись из окна второго этажа, сорвать один из них. Всех четверых подвергли суду Временного правительства за «монархические настроения» и отчислили из корпуса. После этого Шульц поступил в Елизаветградское кавалерийское училище (Елизаветград – в советское время Зиновьевск, затем Кирово, затем Кировоград; ныне это Кропивницкий, областной центр на Украине). Но сразиться с германцами он не успел: Брестский мир был заключен, едва он окончил «ускоренный курс». Шульц участвовал в антибольшевистском Ярославском восстании, после чего вступил в армию Колчака. Служил на плавбазе «Ревель» Камской речной боевой флотилии, затем возглавил конную разведку, в 1919 году был награжден орденом св. Анны 3 степени с мечами. В 1920–1921 гг., после поражения белых, работал на сплаве леса на Енисее, «выправил» документы о том, что всю Гражданскую войну провел в гидрографической экспедиции. В 1921 году вернулся к семье, поступил на физмат Петроградского университета и до конца дней отдал себя геологии.

Младший Сергей рассказывал со слов отца, как тот с товарищем – ровесником и таким же петербуржцем – в сентябре 1919 года удивительно глупо попали близ Минусинска на юге Енисейской губернии в плен к большевикам. Были они в особо ненавидимой красными конно-егерской форме (кажется, так; я мог что-то забыть) с черными погонами. Слово «плен» тогда и в тех условиях было понятием почти книжным. В обстановке гражданской войны, особенно такой свирепой, какой она была в Сибири и на Алтае, состояние «военнопленного» могло длиться у красных максимум несколько часов. Белые, если отступали, то по уставу, с обозом: раненые, пленные и больные (даже тифозные) имели шанс уцелеть. Красные же воевали небольшими летучими отрядами, и таскаться, особенно отступать, с «белыми», вызывавшими у них лютую злобу, кормить их и охранять, им было ни к чему.

«Отца с товарищем привели в какой-то сарай, похожий на склад награбленной одежды и обуви, какой- то человек в папахе (несмотря на теплую погоду) и в пенсне – видимо, комиссар – объявил им, что они, как враги честных хлебопашцев, приговариваются к смерти, и сделал знак рукой в сторону кучки своих: кто, мол? Вызвались двое с самыми зверскими лицами и повели обреченных к оврагу. Вести их далеко вроде не было необходимости: местность пересеченная, сразу за деревней начинался лес, но ушли довольно далеко. Когда внизу блеснула река, люди со зверским лицами развязали петербургским барчукам руки, сорвали с них погоны и приказали драпать, чтобы только пятки сверкали. Через какое-то время позади раздались два залпа».

(В 1997–2000 годах я был автором большого цикла передач «Революция 1917 года и Гражданская война в России» на радио «Свобода». Как мне задним числом не хватает этого эпизода!)

В начале 80-х, купив недостающий, давно искомый и почти легендарный 54-й том Энциклопедии Гранат, я обнаружил между страниц конверт – пустой и без марки, но в 1933 году «прошедший почту» (как выражаются филателисты), с прямым и обратным адресами. Видимо, служивший закладкой. Хотя книгу я купил в Красноярске, письмо было из Ленинграда в Ленинград, со 2-й улицы Деревенской бедноты на проспект Нахимсона. Эти названия вызвали у меня легкий культурный шок, заставив на какое-то время погрузиться в ленинградскую топонимику. Проспект Нахимсона оказался бывшим (и нынешним) Владимирским, тогда как 2-я улица Деревенской бедноты в девичестве была Малой Дворянской, а с 1935 года носит имя Мичуринской.

Заодно я набрел на одну из главных загадок ленинградской эпохи – возвращение исторических названий 13 января 1944 года. Еще не снята блокада, до окончания войны еще 15 месяцев, а в Ленинграде исчезает проспект Ленина, он становится Пискаревским! Проспект 25 октября (а это 7 ноября по новому стилю, день «Великой Октябрьской») вновь становится Невским. Постановлением Ленгорсовета!

Бывшими с того дня становятся также проспекты: Советский (прежде и ныне Суворовский); Володарского (Литейный); Красных командиров (Измайловский); Рошаля (Адмиралтейский); Карла Либкнехта (Большой проспект Петроградской стороны); Железнякова (Малый проспект Васильевского острова); Пролетарской победы (Большой проспект Васильевского острова).

Законные названия возвращались не только проспектам. Родное имя Садовой вновь получила «Улица 3 июля», четверть века называвшаяся так в память первой (провальной) попытки захвата большевиками власти в 1917 году. Прелестная Таврическая улица с облегчением прекратила носить имя Слуцкого, Введенская отряхнула имя Розы Люксембург, а Дворцовая набережная – имя Набережной 9 января.

Фактическая дебольшевизация затронула тогда, вместе с упомянутым ранее проспектом Нахимсона, сразу пятнадцать важнейших магистралей Ленинграда. Кроме того, в правах были восстановлены пять площадей: Дворцовая, Марсово поле, Исаакиевская, Владимирская, Казанская (носили имена Урицкого, Жертв революции, Воровского, Нахимсона, Плеханова). Последним трем были возвращены их церковные имена.

Это был политический жест, для своего времени совершенно необъяснимый. Вопрос, по материалам городского партийного архива, исследовал историк Даниил Петров из фонда «Возвращение». Его реконструкция такова: почин исходил от главного архитектора города Николая Варфоломеевича Баранова (1909–1989), подавшего записку с соответствующим предложением Жданову, первому секретарю Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). Тот поддержал, но, отстаивая опасные решения (сохранились протоколы обсуждений), мудро «включал дурака» даже в кругу приближенных: «Площадь Жертв революции – неудачное название, неясно, кто похоронен: жертвы от революции или жертвы самой революции», «Советский проспект – неудачное название, как будто бы остальные проспекты антисоветские или не советские», «В любом районном центре… обязательно будет Советский, затем Ленина, проспект Сталина и пр. Значит, в этом отношении специфика Ленинграда стерта», «Есть у нас проспект имени Ленина, очень плохая улица, для проспекта Ленина не годится, одна из худших улиц названа проспектом Ленина». Мог бы сказать: сделаем ее образцовой и тем закрыть вопрос.

(В итоге Ленинград на 33 года остался, бедненький, вообще без Ленинского проспекта. В 1977-м спохватились, разжаловали проспект Героев, назвали его Ленинским. А проспект Сталина в городе завелся вообще лишь в 1950-м, чтобы тихо упраздниться всего шесть лет спустя.)

Проект решения отправили в Москву, возражений не последовало. Постановление от 13 января 1944 года с его минималистической мотивировкой («Прежние наименования тесно связаны с историей и характерными особенностями города и прочно вошли в обиход населения, в силу чего обеспечивают нормальные внутригородские связи») стало тихой бомбой, оглушившей многих. Интеллигенты сразу вспомнили про вроде бы начавшийся диалог власти с церковью, про реабилитацию ряда фигур русского прошлого; немногие истинные большевики лезли на стену, но лезли тихо. Ожидания первых и страхи вторых оправдались лишь в малой степени – история поспешает медленно. Новой волны возвращения имен город дожидался чуть ли не полвека.

Будем надеяться, что Даниил Петров прав, хотя история с инициативным зодчим, разумным отцом города и равнодушным к идеологии Кремлем вызывает легкие сомнения. Я слышал и другую версию. В 1990 или 1991 году я обсуждал этот замечательный, но престранный кульбит с Никитой Алексеевичем Толстым. Хорошо помню ответ Н. А. – не дословно, но по смыслу. «Спрашиваете, кто в руководстве города мог осмелиться поставить подобный вопрос? Нет и речи, чтобы это могло исходить от Жданова. Это Сталин придумал сам. Счел благоразумным погладить ленинградцев за их страдания. Он их не любил, но видел, что какая-то награда нужна. Сталин ничуть не заблуждался насчет их отношения, и не только интеллигенции, к происходящему. Все спокойно и цинично понимал. И жители Ленинграда, 90 %, восприняли возврат имен как награду и утешительный приз».

Помню, меня поразила мысль, что вздох благодарности, который советская власть исторгла тогда у сотен тысяч ленинградцев (а сколько их осталось к 1944 году?), обошелся ей совсем недорого и конечно же укрепил ее, обнадежив жителей, что она встает на путь исправления. Сегодня я уже не так уверен в этом «укреплении». Возвращенные наименования что-то дополнительно сдвинули в специфике ленинградского взгляда на жизнь и это не укрылось от бдительного московского ока.

Похоже, в Кремле в очередной раз убедились: ленинградцы, они какие-то немного (или много) другие, даже война их не изменила. Неизвестно, чего от них ждать. Случайно ли столько кар было показательно обрушено на Ленинград и здешнюю интеллигенцию в первые послевоенные годы? Вот наиболее громкие: ликвидация музея ленинградской блокады и разорение музея революции, фактический разгром филологии в ЛГУ и в Институте русской литературы АН СССР, постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», более радикальный, чем в Москве, разгром генетики, «Ленинградское дело» с двадцатью шестью расстрелянными по принципу «сами догадайтесь, за что».

Раз уж упомянута генетика. Даже гуманитарии у нас хотя бы краем уха слышали о той войне против классической генетики, которую с одобрения Сталина вел академик АН СССР, академик ВАСХНИЛ, лауреат трех Сталинских премий (все первой степени), герой Социалистического труда, награжденный 8 (!) орденами Ленина «преобразователь природы», беспартийный (!) и загадочный Трофим Лысенко. В течение 1948–1950 гг. сотни биологов лишились работы, некоторых ждали аресты, многих – травля, понижение в должности, перевод в лаборанты на дальние опытные станции. Но! Сталин был еще жив, когда в 1952 г. в ленинградском «Ботаническом журнале» появились открытые антилысенковские статьи. Чуть раньше, осенью 1951-го, Исай Презент, заведующий кафедрой дарвинизма ЛГУ и правая рука Лысенко, был уволен приказом ректора Алексея Ильюшина (а следующий ректор, Александр Александров, два года спустя ослушался Хрущева, приказавшего восстановить Презента в должности).

Но это было лишь стартом долгой борьбы, причем поначалу ее вели в основном ленинградцы – сотрудники БИНа (Ботанического института АН СССР). Они подготовили письмо против Лысенко в адрес ЦК КПСС, но пришли к выводу, что заставить прислушаться к своим доводам и отвести от себя возможные репрессии можно будет, если число авторитетных (а не любых) подписей под ним превысит критическую величину. Подписи собирали тайно и поначалу с трудом. Затея удалась во многом потому, что первым свою подпись поставил директор БИНа Павел Баранов. К концу 1954 г. число подписантов достигло ста, а к моменту отправки по назначению в октябре 1955-го их уже было 297 и ленинградцы перестали составлять большинство. Каждая четвертая подпись принадлежала академику или члену-корреспонденту АН СССР или союзных республик либо одной из отраслевых академий. Именно критическая масса звездных имен удержала разгневанного Хрущева от крутых мер в отношении ученых, а звезда Лысенко, хоть и медленно, но пошла на спад.

Протуберанцев ленинградского вольнодумства на общесоюзном и даже московском фоне было множество, выбор велик, напомню об одном. Более полувека назад, 4 января 1966 г. по ленинградскому ТВ (и, что важно, с трансляцией на Центральное ТВ) прошла передача из серии «Литературный вторник» о современном русском языке, вызвавшая небольшое идеологическое землетрясение. Передачи тогда шли в прямом эфире, поскольку в СССР еще не было видеозаписи, хотя полагались предварительные репетиции, но тут просто не успели. Есть стенограмма (Б. М. Фирсов. Разномыслие в СССР. 1940-1960-е годы // Европейский дом. – СПб, 2008. С. 462–490), многие пассажи в ней опередили свое время почти на четверть века. Лишь в годы перестройки смогли вновь зазвучать заявления вроде: «Кто нам ответит теперь за варварское уничтожение в Москве Сухаревой башни и храма Христа Спасителя?» Или: «Переименования в советское время городов Вятка, Тверь, Пермь, Нижний Новгород, Самара [напомню: в Киров, Калинин, Молотов, Горький, Куйбышев] можно объяснить лишь безграничной глупостью». Был упомянут немалый чиновник, вознамерившийся заменить на «новые и прекрасные» все названия улиц, напоминающие о церквях. Ему тут же предложили пойти дальше и переименовать Никиту Богословского, Роберта Рождественского, Андрея Вознесенского и присутствующего в студии писателя Льва Успенского. В разгар передачи редакторам звонил из Москвы H. Н. Месяцев, председатель Госкомитета по радио и ТВ, требуя прервать передачу и объяснить это техническим сбоем. Но случилось чудо: редакция не выполнила приказ начальника. Редактор Ирина Муравьева (немедленно уволенная) позже вспоминала: «По тем временам передача было чем-то вроде взрыва в Смольном…» В Госкомитете, где страшную вылазку разбирали два полных дня, партийный цензор В. Д. Трегубов что-то угадал: «Посмотрите, как разделываются со всеми нами! Это реванш ленинградцев за Зощенко, за выступление Егорычева [любопытно, о чем речь], это реванш ленинградцев за все!»

Хочу сказать нечто важное, но сперва небольшое отступление. Когда я юнцом впервые попал в Ленинград, буквально все бытовые вещи – мебель, постельное белье, занавеси, ламбрекены, коврики, полотенца, скатерти, посуда, столовые приборы, чайники, настольные лампы, абажуры, рамки для фотографий, фарфоровые выключатели – продолжали оставаться дореволюционными. Этот культурный слой был обязан стремительно сходить на нет, но не подавал даже признаков капитуляции. Крепким же оказалось наследие, если страшная война и полвека бедствий не смогли его разбить, износить и промотать. Не полностью преуспели и следующие полвека.

Эта подробность – аллегория более важного. Стойким оказалось главное наследие. Волны переселенцев, миллионы простонародных выходцев из других краев почти заместили прямых наследников и потомков. Это замещение подпитывает мазохизм рыдальцев о Петербурге. Всем, наверное, доводилось слышать и читать о городе с вынутой (вариант: пересаженной) душой, о городе-призраке, городе-декорации. Жизнь смеется над подобными умствованиями. Петербургский дух, переселяясь в новых людей, продолжает оставаться особым. Так церковь использует священное мирро, привезенное из Святой Земли чуть ли не при Всеволоде Большое Гнездо, 800 лет назад, всякий раз доливая обычного масла, едва сосуд опорожнится наполовину. Это продолжается веками, и святости не убывает. Так не убывает и упрямое свободолюбие петербуржцев.

* * *

Для меня этот город – еще одна, отдельная и полноценная моя жизнь, хотя я провел в нем в сумме едва ли два года. Как нам объяснил мудрый и мрачный Кастанеда, у каждого свое место силы. Правда, человек может прожить долгую жизнь, так и не найдя свое место силы, не догадываясь о нем. На одном из сетевых форумов прочел письмо «Лиды» из-за океана: «Как вспомню Питер, начинаю плакать, и все мне вокруг противно». Кажется, это не просто ностальгия. Слезы и отвращение к окружающему могут говорить о том, что Лида страдает от невозможности припасть к своему месту силы. Ей конечно же не следовало уезжать так далеко и необратимо.

И снова на тему выбывших из телефонных и домовых книг. Сколько людей в XX веке оставили Петроград/Ленинград с расчетом или в надежде вернуться, но не смогли это сделать уже никогда? Миллион, два миллиона? Человека, не знающего нашу историю, подобные цифры потрясут: в большие притягательные города по всему миру люди только приезжают. Приезжают и закрепляются любой ценой, чтобы покинуть их лишь при переселении в лучший мир. Здешний случай особый. Сперва, после семнадцатого года, отсюда бежали, спасая жизнь. Потом были высылки, поначалу как бы умеренные. Они сменились неумеренными. В декабре 1932-го в городах СССР была введена паспортная система и «прописка». Паспорт получил каждый горожанин (но не сельский житель!) и должен был «прописать» его в милиции. А там человеку говорили: «В прописке вам отказано, вы классово чуждый элемент, сын священника, дворянин по матери, окончили гимназию. Значит, сочувствуете контрреволюции. Забирайте свой паспорт и выметайтесь с семьей из Ленинграда в 48 часов. Местом жительства вам назначается Астрахань» (Архангельск, Нижний Тагил, Пенза, Барнаул, Ташкент, Алма-Ата и так далее – и это все в лучшем случае). Второй вал высылок был в начале 1935-го, вслед за убийством Кирова. Два эти вала унесли из города ценнейшее население, не менее сотни тысяч человек, мало кто смог вернуться. Плюс угодившие во времена Большого террора в лагеря и гнившие потом «на поселении». А многие ли вернулись из тех, кто в 1941 году ушли на фронт, уцелели, но вынужденно осели в других краях? Или были отправлены в эвакуацию, чьи дома были разбомблены и исчезли с лица земли? Их разворачивали как «не обеспеченных жилплощадью». Можно ли постичь горе людей, всю оставшуюся жизнь мечтавших о возвращении? Им тоже было невыносимо на новом месте, они тоже плакали. Боюсь, горше, чем Лида.

На этом фоне несколько десятков тысяч, уехавших за последние три с чем-то десятилетия, воспринимаются почти спокойно. Большинство из них уехали добровольно, с радостью и надеждой. Им, наоборот, было тошно здесь. Пытаюсь поставить себя на их место. Тошно им было, видать, настолько, что подстановка не удается, недоумение непреодолимо: как можно уехать из такого города, как можно согласиться жить в стране, где нет такого города? Но пусть и они будут счастливы. Пусть каждому будет хорошо на его месте.

Уверенность, что им уже никогда не увидеть родной город, была присуща, похоже, большинству петербуржцев из эмигрантов первой волны. Людей творческих это толкало к приподнятому слогу:

…Тысяча пройдет, не повторится,

Не вернется это никогда.

На земле была одна столица,

Все другое – просто города.

(Георгий Адамович)

Или вот прозаик Илья Сургучев: «И опять перед глазами столица всех столиц, Санкт-Петербург, торжество русского гения и размаха. Набережные, единственные в мире, голубая жирная Нева, морской йодистый воздух, гениальные перспективы, барственность улиц, великодержавная неторопливость жизни…» Из таких фрагментов можно составить целую антологию.

Вольно было Андрею Белому, еще в статусе здешнего обитателя, желчно воспевать «сквозняки приневского ветра», злые гротески петербургских туманов и «зеленые, кишащие бациллами воды». Не вернись он в 1923 году в СССР из своей недолгой эмиграции, глядишь, и у него десятилетие спустя навертывались бы, как слезы, совсем другие строки – как раз для этой виртуальной антологии.

Помню предательскую с юных лет мысль, что Петербург так чарует меня просто потому, что мне незнакомы другие мировые столицы. Каким же облегчением было убедиться, что, даже не вполне оправившись после выматывающей политической болезни, даже пропустив в XX веке две, а то и три архитектурные эпохи, он невозмутимо выдерживает сравнение с самыми прославленными городами. Он другой, чем они, и это замечательно; он не менее прекрасен, вот что главное. Сегодня он беднее своих главных коллег по глобусу, но эта бедность не навек. Во многом же он непревзойден, и прежде всего – в использовании речной дельты. Есть много городов, отмеченных роскошеством речных вод, но нет более совершенного речного вида, чем тот, что открывается со стрелки Васильевского острова.

Другие типологически близкие знаменитые виды, с которыми я его мысленно сличаю, напоминают мне на его фоне мебельный склад. Это, конечно, несправедливо, но ничего не могу поделать. Случайность ли, или какой-то сверхчувственный инстинкт помог основателю империи выбрать столь безошибочное место для крепости и дворца, для самой имперской по своему облику столицы в целом мире. Говорят, она была построена в подражание. Значит, должна близко напоминать некий образец. И что это за образец, можете назвать? То-то и оно.

Моя мечта переселиться в Петербург не сбылась. Мечта не превратилась в цель вследствие моей, формально говоря, измены. Я сжился с Москвой и в конце концов нежно полюбил ее. В отношениях с женщинами такое исключено: нельзя бесповоротно прикипеть ко второй, не снизив градус чувств к первой. С городами, оказалось, вполне возможно.

* * *

С юных лет не терплю энергично вскакивать утром, наверняка это знакомо многим. Если есть возможность, предпочитаю четверть часа полусонных размышлений, сладкое перелистывание книги жизни. Несколько раз видел ленинградский двор, не колодец, а прямоугольный. Галерная? Миллионная? Внизу отдельно стоящий гараж и лестница в подвал. Лето, летает тополиный пух, у подъезда прислонен велосипед, под аркой курит почтальон, кот и кошка идут за гараж целоваться. Или нет, это угол Среднего проспекта и Кадетской линии, ну конечно, слева нависает купол церкви святой Екатерины. Из узкого оконца напротив (нет, это все же глубокий двор, а не улица) тихо выскальзывает пожилая душа в ночной рубахе до пят и с трудом взмахивая ревматическими крыльями, скрывается за гребнем крыши.

Разумеется, это чердачный седьмой этаж, попасть сюда можно только по черной лестнице, не обслуженной лифтом. Мастерская знакомого художника, есть выход прямо на крышу, ступать исключительно на ребра железной кровли. Странно, его живопись космополитична, не затронута петербургскими сюжетами, и при этом он остался петербургским художником, чуть ли не того самого, описанного Гоголем типа: «Застенчивый, беспечный, любящий тихо свое искусство, пьющий чай с двумя приятелями своими в маленькой комнате, скромно толкующий о любимом предмете и вовсе небрегущий об излишнем». Художник в городе, «где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно» и лучше которого нет и не будет никогда на свете…

Роковые двенадцать месяцев

2019-й – год столетия «Версальского мира», подведшего итоги Первой мировой войны (1914–1918), год размышлений о причинах того помрачения умов, которое привело к столь чудовищной и, по сути, беспричинной бойне. После этой войны Европа уже не могла остаться прежней. Еще менее могла остаться прежней Россия.

Отрезок времени между 2 (15) марта 1917 года и 18 февраля (3 марта) 1918 года, т. е. между отречением Николая II и подписанием Брестского мира, по своим последствиям стал самым страшным в российской истории. Эти двенадцать месяцев (без 12 дней) и сами по себе были наполнены большими и малыми трагедиями, но исполинская лавина, которую они обрушили, оптически уменьшила масштаб первоисточника и почти скрыла многие причинно-следственные связи. Однако стоит погрузиться в события той роковой поры, становится ясно: многие из них по закону домино развиваются до наших дней и в России, и во внешнем мире. Не исключено, что мы подсознательно стремимся умалить пугающий размах и влияние тех событий. Нас тревожит мысль, что несколько узко мыслящих и несколько одержимых людей на фоне нескольких почти пустяковых происшествий могли сокрушить великую страну и до самых оснований сотрясти мир.

Историки любят искать предпосылки, сделавшие неизбежными те или иные судьбоносные повороты в жизни стран и народов. Русская революция 1917 года – трудный случай в этом смысле. Авторитетный коллектив ученых (А. Н. Боханов, М. М. Горанов, В. П. Дмитриенко. История России. Т. 3. XX век. – М., 1996) признает: «Попытки целого направления отечественной историографии (с 20-х и вплоть до 80-х гг. включительно) определить „предпосылки“ революции можно считать безуспешными. Зависимость между выделяемыми объективными и субъективными „предпосылками“, с одной стороны, и масштабом, глубиной, результатами революции – с другой, выявить так и не удалось. Сама концепция „предпосылок“ навязывала вывод о закономерности революции», каковой закономерности не было. По сути, это признание того, что революция 1917 года – во всяком случае, ее начало, февральский переворот, – явление ничуть не предопределенное. Но произойдя, этот переворот стал неотменимой причиной (т. е. предпосылкой уже в истинном смысле слова) гражданской войны и гибели исторической России.

Видимость «революционных предпосылок» усматривалась в начале XX века в большинстве промышленных стран. Но вероятности самых разных поворотов судьбы сосуществуют и уживаются всегда и везде, ветвистость вариантов бесконечна. Какой воплотится в жизнь, про тот и будут говорить: «Все к тому шло» и «Мы это предвидели» (хотя предвидели иное). Чтобы история выглядела наукой, а не сборником происшествий, ученые отыскивают «исторические закономерности», доказывая, что развитием стран и народов управляют объективные законы. Однако решающие события всякий раз происходят не в угоду этим законам, а по капризу случая. Прошлое усеяно развилками. Хорошо сказано у Набокова: «К счастью, закона никакого нет, – зубная боль проигрывает битву, дождливый денек отменяет намеченный мятеж, – все зыбко, все от случая, и напрасно старался тот брюзгливый буржуа в клетчатых штанах времен Виктории, написавший темный труд „Капитал“ – плод бессонницы и мигрени» («Соглядатай»).

Еще в январе 1917-го царь колебался, не последовать ли советам, содержавшимся в записке члена Государственного совета А. А. Римского-Корсакова. Ее автор, разгадавший, что либеральный «Прогрессивный блок» готовит переворот, буквально требовал ввести военное (или даже осадное) положение в столицах, объявить рабочих оборонных заводов «призванными по законам военного времени», закрыть распоясавшиеся газеты и так далее. Поступи царь именно так, не было бы никакой революции, а остроглазые современники, свои и зарубежные, ясно показали бы в своих дневниках и мемуарах, что рассуждения наивных людей о близкой революции были просто смехотворны. Помня, насколько тяжелее ситуация была в 1915 году, да ив начале 1916-го тоже, царь скорее всего счел меры, предложенные Римским-Корсаковым, излишними и способными только зря озлобить народ.

Накопленные за советское время свидетельства того, что в годы Первой мировой в России с каждым месяцем и неделей зрела и накалялась «революционная ситуация», составляют целую библиотеку. Соискатели степеней десятилетиями переписывали их друг у друга, добавляя по мелочам новонайденные и ново- выдуманные. Исчерпав хоть немного убедительные, в ход пускали любые. Жена Николая II узнает, что в зимний Петроград в изобилии подвозят цветы и фрукты, и спрашивает у мужа, не разумнее ли было бы подвозить больше мяса. Чем не признак скорого падения династии? Десятого февраля 1917 г. председатель Государственной Думы М. В. Родзянко направляет царю всеподданейший доклад, полный тревоги о том, что не за горами мирная конференция, хорошо ли Россия с ее раздраем между Думой и правительством будет выглядеть в глазах соратников по Антанте. Чем не предупреждение о неизбежной революции?

«Библиотека» есть, а ситуации не было. Были забастовки, были трудности военного времени (далеко не столь суровые, как в других странах-участницах войны), были транспортные проблемы, были ошибки власти – тактические, но вовсе не роковые. Те, кто заметили бы вожделенную ситуацию раньше всех, профессиональные революционеры, ничего такого не видели. Надежно и постоянно информируемый из России Ленин, выступая в цюрихском Народном доме 9 (22) января 1917 года, всего за полтора месяца до начала беспорядков в Петрограде, подбадривал революционную аудиторию обещанием, что «народные восстания» в Европе (и, видимо, в России) произойдут «в ближайшие годы», добавив со вздохом: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Однако молодежь, заключил он, «будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции». Когда-нибудь.

Где действительно в это время имели место признаки «революционной ситуации», так это в других странах Антанты, особенно во Франции, где дисциплина в войсках поддерживалась щедрыми расстрелами (об этом чуть ниже). Россия отличалась от этих стран тем, что к катастрофе ее вели не столько общественно-политические или экономические трудности, сколько тайные силы в верхах, вели безмозгло и напролом. «Выросшие в политической культуре черно-белого контраста» (А. И. Уткин), они отвергали идею поисков согласия. Врагам императора была чужда мысль, что переворот, да еще во время войны – самоубийство в первую очередь для них самих.

До роковой даты

Забудем все, что мы знаем о 1917 годе, погрузимся в реалии его самых первых дней и попробуем сделать прогноз на их основе. Картина выглядит однозначной. Отступления прекратились, немцы не продвинулись дальше стратегически невыигрышных для них позиций на линии Пинск – Барановичи, а почти 1500 км русско-австрийского фронта от города Броды (в австрийской части Польши) до устья Дуная проходят по территории Австро-Венгрии и Румынии. На турецком фронте корпус генерала Николая Баратова движется к берегам Тигра по территории нынешнего Ирака. Немцы – всё ещё крайне трудный противник, но уже понятно, что война («цепь катастроф, ведущая к победе») не может кончиться ничем иным, кроме германского поражения. Отлажено производство боеприпасов, покончено со «снарядным голодом». Артиллерией и стрелковым оружием войска обеспечены настолько, что этих запасов потом хватило всем сторонам на всю гражданскую войну. На пороге 1917 года Людендорф с тревогой признавал: «Российская Империя сосредоточила для кампании 1917 года куда более сильную и лучше оснащенную армию, чем та, с которой она вступила в войну». Ещё до «телеграммы Циммермана» ощущалось, что под занавес войны обязательно сыщется повод, чтобы в нее, преодолев свой изоляционизм, вступили США – молодому промышленному гиганту пора было стать гигантом политическим, а тут такая возможность.

Были «расшиты узкие места», как тогда говорили, в подвозе недостающих военных материалов от союзников: построены порт Романов-на-Мурмане (нынешний Мурманск) и Мурманская железная дорога; с пуском моста через Амур открыта дорога Чита – Хабаровск, так что Транссиб проходит теперь полностью по русской территории. Год выдался урожайным, возросло поголовье скота, нехватка рук в селе терпима, к тому же на сельхозработах теперь используются пленные. Перебои с продовольствием в разных точках империи из-за перегруженности транспорта не были критическими. Несмотря на войну, отмечен прирост населения, чему содействовало введение в 1914 году «сухого закона».

Если в Германии почти всё продовольствие распределялось по карточкам, да и оно было представлено в основном эрзацами, в России нормировать начали (с августа 1916 года) лишь сахар, а об эрзацах и не слышали. В городах оборонные предприятия давали отсрочку от армии, так что рабочие руки были хоть и не в избытке, но их хватало. К тому же реальная, то есть с учётом роста цен, зарплата рабочих выросла за 19141916 гг. на 9 % (подсчет экономиста С. Н. Прокоповича). Семьям мобилизованных рабочих сохранялось содержание: при наличии детей – 100 %, бездетным – от 75 до 50 % (Архив истории труда в России. Кн. 9. Пг., 1923. С. 135). Обратим внимание: цифры из источника советского времени. Прошло только шесть лет, все было слишком памятно. Врать, что питерские рабочие восстали против «царизма» из-за невыносимых условий жизни, начали позже, в 30-е.

В стане врага положение дел к началу 1917-го близко к критическому: людской мобилизационный резерв вычерпан почти до дна, явственно подступает голод, быстро иссякают запасы всех видов топлива – от бензина до угля. Истощение Четверного союза с помощью экономической блокады давало Антанте шанс победить без всяких генеральных сражений. Но победить уже за горизонтом 1918 года, если не позже. Такие сроки не устраивали руководство союзников, они хотели ускорить победу, не считаясь с жертвами. К весеннему наступлению русской армии пошита новая форма по рисункам Виктора Васнецова – вскоре склады этой формы достанутся Красной Армии, а шлемообразные головные уборы получат название (бедный Васнецов!) «буденновок».

19 января (1 февраля) 1917 года в Петрограде открывается «предпобедная» конференция союзников – России, Франции, Англии, Италии и Румынии. Конференция длится необычно долго, двадцать дней, обсуждают весеннее, заключительное наступление, делят «послевоенный пирог». Большинство иностранных участников, свыше 50 (вместе с экспертами) человек, проделав морской путь до Романова-на-Мурмане, далее следовали в Петроград поездом (это была презентация нового порта и новой железной дороги). Надо ясно понимать: собирались не для галочки. Плавание из Англии в Россию и обратно в условиях объявленной немцами «неограниченной подводной войны» было рискованным делом. Полугодом раньше шедший в Архангельск крейсер «Хэмпшир» подорвался на немецкой мине (или торпеде). На нем погиб вместе со своим штабом английский военный министр фельдмаршал Герберт Китченер, также направлявшийся с визитом к русским союзникам.

В успехе завершающего этапа войны никто не сомневается, но наступление русской армии раньше апреля невозможно, должны просохнуть дороги. Может быть, ей вообще достаточно связывать возможный максимум сил противника? Позже Уинстон Черчилль пояснял эту точку зрения: «Лишь тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии, лишь удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте?» Но гостей такая версия не устраивает, они склоняют хозяев к более решительной стратегии. Обсуждалось предложение мощным совместным ударом вывести из войны Болгарию и замкнув с юга единый фронт против Германии и Австро-Венгрии, прервать их сообщение с Турцией. Для этого англичане должны были усилить Салоникский фронт, но они колебались, помня о чудовищных потерях в ходе своей неудачной Галлиполийской операции. Условились о разрозненных действиях весной на всех фронтах для удержания стратегической инициативы, а летом перейти в общее согласованное наступление на Западно-Европейском и Восточно-Европейском театрах для окончательного, за несколько месяцев, разгрома врага.

Делегаты, разумеется, уже знали о важном политическом решении царя относительно Польши, почти не обсуждаемом историками наших дней. А. И. Уткин в книге «Первая мировая война» (М., 2001) напоминает: «21 января президент Вильсон в послании нации пожелал создания „объединенной Польши “ с выходом к Балтийскому морю. Царь Николай полностью и публично поддержал эту идею». Но и раньше, 12 (25) декабря 1916 г., Николай II заявлял, что одной из задач России в войне является восстановление свободной Польши.

Члены делегаций имели встречи с политиками основных партий и думских фракций, посетили Москву и Ригу, отдельные делегаты совершили поездку на фронт. Столичные газеты цитировали слова французского представителя Гастона Думерга: «С момента прибытия в Россию мы ежедневно и ежечасно укрепляемся в уверенности, что воля русского народа довести войну до победного конца непоколебима… Мы очень близки к цели. Наша конференция показала, что мы едины, как никогда».

События Февральской революции, начавшейся через две недели после завершения конференции, задним числом «подправили» впечатления союзников. Оказалось, что от их проницательного глаза не ускользнули многочисленные симптомы того, что Россия «катится к революции», они припомнили множество красноречивых и даже вопиющих фактов, каковые прилежно изложили в своих мемуарах и отредактированных дневниках. Не то чтобы они все выдумали. Ведущие иностранные участники конференции общались в Петрограде с думскими оппозиционерами, ненавидевшими царя, с недовольными из деловых кругов, могли слышать разные прогнозы и задним числом отобрать нужные.

Февраль

Февральский переворот стал плодом сговора Прогрессивного блока (объединения либеральных и центристских фракций обеих палат парламента – Государственной Думы и Государственного Совета) и Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК). Заговорщикам было ясно: если царя не свергнуть прямо сейчас, это станет немыслимым делом после победы в войне и даже на пороге победы.

Просчитывали ли заговорщики дальнейшее развитие событий? Похоже, устранение Николая II было для них той самоцелью, достижение которой сразу все улаживало наилучшим образом. Как политики эти люди не переросли даже народников XIX века («честнейших и бестолковейших», по определению философа, богослова и бывшего народника Сергея Дурылина). «Чисто отрицательное отношение к правительству, систематическая оппозиция – признак детства политической мысли», – тщетно внушал своим политическим наследникам (каковых не оказалось) классик отечественного либерализма, отец российского конституционного права Борис Чичерин.

В верхушечную фронду были вовлечены думцы, видные чиновники, предприниматели, руководители и владельцы крупных предприятий, а посвящены частично или полностью едва не сотни. Историк В. С. Брачев заключает: «О существовании заговора в январе – феврале 1917 года знали, можно сказать, все, кроме самого царя, который спокойно уехал 22 февраля в Ставку» (На путях к дворцовому перевороту // Terra Humana. – 2007, № 4).

В советское время тезис об антиреволюционности «буржуазии» не мог быть поставлен под сомнение, любая такая попытка пресекалась, притом с оргпоследствиями. Согласно «Советской исторической энциклопедии», «движущими силами Февральской революции были пролетариат и крестьянство». Чуть портили картину два-три неосторожных высказывания все того же Ленина. Например, такое: «Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, „разыграна“ словно после десятка главных и второстепенных репетиций; „актеры“ знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приемов действия». Это из статьи «Письма из далека»; в учебном курсе «Истории КПСС» ее, разумеется, не было, студентов мучили другими статьями.

В середине 1980-х всё же начали обсуждать «буржуазный», «великокняжеский» и «масонский» заговоры против монархии – но лишь для того, чтобы высмеять и отвергнуть. Эта инерция сказывается доныне, хотя профессиональные работы последних лет на тему скрытых пружин Февраля уже вынудили наследников марксистской концепции занять глухую оборону – впрочем, пока удерживаемую. «Официальной» истории в современной России нет, но оценки, изредка формулируемые в высоких государственных структурах по случаю разных годовщин (если речь идет о «царской» России), обычно мало отличаются от привычных с советского времени. Но вот как объяснил кризисные процессы, приведшие к Февральской революции, доктор политических наук И. В. Бочарников, начальник отдела в Аналитическом управлении Совета Федерации: «Они были обусловлены не столько ухудшавшимся экономическим положением, сколько обострением борьбы различных политических группировок на высшем уровне государственной власти». Это признак смены парадигмы. В 2011 г. вышел капитальный (900 стр.) труд В. А. Никонова «Крушение России. 1917», сближающий представления о верхушечном и рукотворном генезисе февральских событий со взглядом на них как на низовые и стихийные.

То, что вторые невозможны без первых, подмечено давно. Бывший террорист, участник покушения на Александра III Михаил Новорусский писал за много лет до февральского переворота (М. В. Новорусский. Из размышлений в Шлиссельбурге // Минувшие годы, № 3, 1908): «Строить баррикады и устилать улицы своими трупами было всегда привилегией четвертого сословия [т. е. простолюдинов] всех народов. Этот наружный факт еще ничего не говорит о внутренних пружинах. И когда речь идет о революционных организациях, ни богатство духа, ни избыток героизма не могут сделать их деятельными, если иссякли питавшие их денежные ресурсы». Народоволец Новорусский был знаком с вопросом не понаслышке. Денежными ресурсами февральскую «стихию» могла обеспечить, и обеспечила, российская крупная буржуазия.

Четырнадцатое февраля 1917 года А. Ф. Керенский произносит с думской трибуны: «Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало». В каком парламенте воюющей страны было возможно такое? Газеты радостно подхватывали подобные слова – журналисты и тогда были не умнее, – эти слова читали в окопах с очевидными последствиями для боевого духа армии. Вряд ли подобные речи были случайны, они готовили страну кдворцовому перевороту. Во время войны!

Враги царя спешили еще и потому, что хотели опередить указ об «ответственном правительстве». Но разве не об этом так давно и страстно грезила вся либеральная Россия? Только вот беда: одно дело получить желаемое из снисходительных царских рук и другое – добиться своего как победители монархии! Документ уже был подписан императором и лежал в столе у недавно (20 декабря 1916 года) назначенного министра юстиции Н. А. Добровольского (К. И. Глобачёв. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. – М., 2009). Обнародовать указ собирались на Пасху, 2 апреля. Хотел ли император, чтобы его уступка оппозиции выглядела примирительным подарком к светлому празднику, пасхальным яичком, а значит – и чуть менее уступкой вообще? До Пасхи никто не должен был знать об указе, но сохранить тайну, похоже, не удалось. В число просчетов, приведших к катастрофе, входит и эта попытка совместить важнейшее решение с праздником.

В стане сторонников переворота утвердилось согласие: устранение царя надо ускорить. Каким способом? Тем, которым устранили Павла Первого? Или, как планировал ответственный за силовую часть заговора ромистр Д. В. Коссиковский: захватив царский поезд силами боевой группы идейных офицеров на глухом перегоне (после боя с казаками охраны!) и заставив царя отречься? То есть предстать перед страной узурпаторами, террористами, а то и цареубийцами? Нет, отстранить нелюбимого царя можно только с опорой на требование народа. А значит, надо вывести народ на улицы. Как это обеспечить, подсказывала память о 1905 годе.

Те, кто не верят ни в заговоры, ни в народные стихии, а верят в мистическую подоплеку событий, вспоминают, как Распутин предупреждал (якобы) царя: «Ты царствуешь, пока я жив». За две недели до нового, 1917 г. бедовый «старец» был убит. И довольно скоро, в феврале, возникла пауза в подвозе провианта в Петроград. Паузу намеренно удлинил вероятный участник заговора, управляющий делами Особого совещания по продовольствию Н. А. Гаврилов. Историк, автор исполинского (90,5 авт. л.) исследования «Красная смута» В. П. Булдаков на основании документов Госархива РФ (Ф. 5881, оп. 2, д. 110, л. 2) приходит к ошеломляющему (хотя для людей 1917 года достаточно очевидному) выводу: «Монархию свалили снежные заносы на железных дорогах, поставившие под угрозу продовольственное снабжение столицы – вопреки тому, что не столь далеко от столицы, на станции Бологое, скопилось громадное количество продовольствия». В «хвостах» у булочных какие-то люди начали уверять, что правительственный аппарат «в доле» со спекулянтами, распускать другие панические слухи.

Просто слухов для открытого бунта было бы, вероятно, недостаточно, если бы не хорошо подготовленная атмосфера всеобщего недовольства властью. Февральскому перевороту предшествовали долгие годы антиправительственной пропаганды. Американский исследователь Майкл С. Меланкон провел контент- анализ ста русских газет за 1910–1914 гг., обнаружив удивительное единодушие взглядов: все сто, включая праворадикальные органы, критически относилась к политике правительства и лично к царю. Война не заставила газетчиков сбавить тон. Пресса настойчиво создавала образ внутреннего врага в лице императорской четы, правительства, «камарильи» и «темных сил». В разгар войны якобы умеренная газета позволяет себе фельетон, где положение в России сравнивается с положением пассажиров автомобиля, ведомого безумным водителем по узкой дороге над пропастью, когда всякая попытка овладеть рулем кончится общей гибелью. Поэтому сведение счетов с шофером (то есть с императором!) откладывается «до того вожделенного времени, когда минует опасность» (Русские ведомости, 27 сентября 1915). Писал это не мелкий щелкопер, а депутат Государственной Думы Василий Маклаков, которого другая газета, орган либералов-прогрессистов «Утро России», перед этим выдвинула в министры юстиции некоего альтернативного кабинета (тоже неслабо во время войны!). Подобный настрой прессы стал важным фактором подготовки волнений и переворота.

Есть поразительное свидетельство о том, что Февральская революция начиналась как хорошо организованный «флешмоб» (тогда и понятия такого не было). Петроградский градоначальник генерал А. П. Балк вспоминает (Гибель царского Петрограда // Русское прошлое. – Л., 1991. № 1) события в «международный день работниц» (23 февраля – это 8 марта по новому стилю), когда в Петрограде была организована демонстрация женщин (рабочие с Выборгской стороны подтянулись позже). Движение по Литейному и Невскому, пишет генерал, «необычное – умышленное. В публике много дам. Густая толпа медленно и спокойно двигалась по тротуарам, оживленно разговаривала, смеялась, и часам к двум стали слышны заунывные подавленные голоса: „Хлеба, хлеба“. И так продолжалось весь день всюду. Причем лица оживленные, веселые и, по-видимому, довольные остроумной, как им казалось, выдумкой протеста. Голода не было. Достать можно было все. Вопрос о наступающем голоде был раздут самой же публикой, к сожалению, не без участия интеллигенции. Было приятное занятие ставить полицию в глупое и смешное положение. И таким образом многие, вполне лояльные люди, а в особенности молодежь, бессознательно подготовляли кровавые события, разыгравшиеся в последующие дни».

Перенесись наш современник в Петроград 20-х чисел февраля 1917 года, он без труда опознал бы в происходившем «цветную революцию». Большинство ее составляющих были налицо: намеренно распускаемые панические слухи, огромные толпы на улицах, агитаторы, провокаторы, нападения на полицию, пылкий энтузиазм либеральной и левой интеллигенции (завтра те и другие станут жертвами событий, о которых так страстно грезят сегодня). Руководство ряда крупных оборонных (!) предприятий Петрограда вдруг объявляет их временную остановку («локаут»). Сто тысяч не занятых у станка рабочих отправляются «бузить», как это тогда называлось, на улицы. Удивляться нечего: начальником крупнейшего из остановленных заводов, Путиловского, был один из заговорщиков генерал А. А. Маниковский. Начинают бастовать – но уже по инициативе снизу – другие предприятия. У загадочных благотворительных фондов находятся деньги для выдачи вознаграждений активным участникам демонстраций.

Совсем не случайно после первого дня беспорядков не была принята мера, очевидная для любого из нижних чинов, но кто-то ее запретил. Саперы должны были взорвать лёд на Неве и Обводном канале, чтобы нельзя было перейти по льду в сторону центра города, где кипела основная буча, а на мостах следовало разместить вооружённые заслоны. Этим от мест массовых беспорядков отсекались бы не столько путиловцы и обуховцы, своего рода рабочая аристократия, сколько Выборгская сторона с её менее оплачиваемым рабочим классом.

(Это стоит пояснить. Заработки рабочих низшего разряда Обуховского и Путиловского заводов составляли 160 руб. в месяц, высшего – 400. Фунт говядины к началу февральских событий стоил в Петрограде 40 коп. (в пересчете на килограмм получается 98 коп.). То есть рабочий высшего разряда мог купить на свою месячную зарплату 408 кг говядины, низшего – 163 кг. Обуховский и Путиловский были самыми большими заводами Петрограда, их рабочие больше дорожили работой и были менее склонны «бузить». Но путиловцев подтолкнул локаут, остальные же участники волнений были не прочь с помощью шествий под экономическими лозунгами улучшить свое материальное положение. Человеку никогда не кажется, что он имеет достаточно. Обладай рабочий класс России возможностью заглянуть в будущее, он вел бы себя в феврале 1917 года совершенно иначе.)

Сразу выяснилось (хоть и так было известно), что столичный гарнизон развращен безопасным тылом и готов поддержать любую бучу, любые антивоенные лозунги, лишь бы избежать отправки на передовую (а кто-то – и расставания с зазнобами из петроградских кухарок и горничных). Остряки не зря называли его «Петроградским беговым обществом» – столько в нем за время войны зацепилось «ограниченно годных» и уклонившихся от фронта под любыми предлогами. Еще хуже обстояло дело с запасными и учебными частями, набитыми в перенаселенные казармы. Показательно, что удалить ненадёжные соединения из столицы давно требовали как раз те, кого молва зачисляла в прямые немецкие шпионы – премьер Б. В. Штюрмер и министр внутренних дел А. Д. Протопопов.

И в момент заминки событий у точки невозврата (Керенский вечером 26 февраля даже воскликнул: «Революция провалилась!») предательство в учебной команде запасного батальона Волынского полка обрушило лавину. Трудно избавиться от вопроса: не застрели «герой Февраля» унтер-офицер Тимофей Кирпичников штабс-капитана Ивана Дашкевича (в спину!), вся мировая история пошла бы другим путем?

Армия под ударом

Это припадочное убийство нелюбимого офицера вселило в учебную команду ужас и одновременно решимость. Спасая себя от трибунала, солдаты ринулись поднимать на бунт другие части Волынского полка («Всех не засудишь!»). К ним присоединились запасной батальон Преображенского полка, 6-й запасной Саперный батальон. Бунт нарастал быстро, в течение нескольких часов на стороне мятежников оказалось больше половины столичного гарнизона. Психозы заразны, это подтвердит любой психиатр.

Дальнейшее слишком хорошо известно. Демоны массового безумия были выпущены на волю. Роковым порождением Февральской революции стал созданный явочным порядком Петроградский совет, сразу заявивший претензии на высшую власть не только в Петрограде, но и во всей стране. Едва возникнув, это самочинное сборище породило печально знаменитый Приказ № 1, давший толчок к распаду армии. Этот документ был плодом коллективного творчества – правда, очень специфического. Участники первого заседания Петросовета вспоминали позже, как «на трибуну поднимались никому не известные солдаты, вносили предложения, одно другого радикальнее, и уходили при шумных рукоплесканиях. Ошибкою было бы искать индивидуального автора этого произведения» (Д. О. Заславский, В. А. Канторович. Хроника февральской революции. Т. 1. 1917 г. Февраль – май. – Пг., 1924). Вид формального документа «произведению» придал присяжный поверенный Н. Д. Соколов.

Приказ № 1 предписывал, среди прочего, создать в воинских частях и на кораблях выборные комитеты из представителей нижних чинов. В политических вопросах воинские части подчинялись не офицерам, а выборным комитетам и Петросовету. Все оружие отныне должно было находиться в распоряжении комитетов и «ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию». Приказом вводилось равенство прав «нижних чинов» с остальными гражданами в политической и частной жизни, отменялось титулование офицеров, больше не надо было вставать при их появлении, отдавать честь и т. д. «Строжайшая воинская дисциплина» оставалась обязательной лишь при несении службы. Обращаться к нижним чинам теперь можно было только на «вы».

Обнародованный 2 (15) марта 1917 года, Приказ № 1 сразу разрушил основополагающий принцип единоначалия в армии, по сути лишив офицеров власти. В тот же день стало известно об отречении царя. Сумятица в умах нижних чинов под воздействием этих двух новостей не поддается описанию. Едва ли не все они восприняли «отставку» царя как освобождение от воинской присяги Богу, царю и отечеству. Простые люди, особенно из крестьян, видели в присяге молитвенную клятву, нарушить которую означало попасть в ад. После 2 марта большинство из них сочло себя свободными от этой клятвы, они ничего больше не были должны не только царю, но и отечеству. И даже Богу. Сразу резко сократилось число рядовых, подходивших к исповеди и причастию, об этом пишут многие мемуаристы. Солдаты и матросы, в чьих душах произошло крушение веры, дезертировали массами. Дезертиры сыграли важнейшую, возможно решающую роль в событиях 1917 года.

Пятого (восемнадцатого) марта министр юстиции Временного правительства А.Ф. Керенский произнес растиражированные прессой (и самые знаменитые по глупости) слова о «великой бескровной революции», хотя только на Балтике к тому времени (и в ближайшие дни) матросами было убито до ста старших офицеров. В их числе командующий Балтфлотом адмирал А. И. Непенин, главный командир Кронштадтского порта адмирал P. Н. Вирен, начальник штаба Кронштадтского порта адмирал А. Г. Бутаков, командир 2-й бригады линкоров контр-адмирал А. К. Небольсин, комендант крепости Свеаборг, флота генерал-лейтенант В. Н. Протопопов, командиры 1 и 2-го флотских экипажей флота генерал-майоры Н. В. Стронский и А. К. Гире, командир линкора «Император Александр II» капитан 1-го ранга Н. И. Повалишин, командир крейсера «Аврора» капитан 1-го ранга М. И. Никольский, контр-адмирал Н. Г. Рейн, капитаны 1-го ранга Г. П. Пекарский и К. И. Степанов. Сколько всего произошло расправ с «офицерами-угнетателями» по стране в целом и на фронтах, осталось неподсчитанным.

Армейская масса восприняла Приказ № 1, говоря современным языком, как рамочный, постоянно норовя расширить полномочия солдатских комитетов. Кое-где эти комитеты смещали неугодных командиров, заменяя новыми на свой вкус, вмешивались в работу фронтовых штабов. По требованию солдатских комитетов весной 1917 года на фронтах было отстранено от командования и удалено из армии до 150 генералов. В частях обсуждались приказы, мог быть отменен, к примеру, приказ об атаке. Свободно велась политическая агитация, что не допускается ни в одной армии мира. Самое тягостное впечатление на офицерский корпус произвела врученная лично генералом Лавром Корниловым награда «любимцу Керенского и творцу Февральской победы, унтер-офицеру Кирпичникову, убившему своего командира» («Родина», № 11, ноябрь 2016).

Еще одним тяжким испытанием для русской армии стало ее расщепление по национальному признаку. Еще в начале войны был создан ряд национальных соединений (латышских стрелков, Польский корпус и несколько мелких, скорее символических), но как части ополчения, а не регулярной армии.

Попытки вычленения национальных частей в составе пока еще единой армии начались уже в марте 1917-го. К счастью, процесс оказался непрост. За некоторыми исключениями более или менее боеспособные национальные части в ощутимом количестве (53 пехотные и стрелковые дивизии, 6 кавалерийских дивизий, 8 отдельных пехотных и кавалерийских полков) появились незадолго до (и вскоре после) октябрьского переворота. Произойди полноценная «национализация» армии хотя бы весной – летом, фронт начал бы разваливаться много раньше, чем в реальности. Самой тяжкой по последствиям была украинизация, поскольку около трети личного состава русской армии составляли выходцы из малороссийских губерний. Требование Всеукраинского национального съезда в апреле 1917 г. о том, что полномочные представители Украины должны участвовать в будущей мирной конференции, говорило о том, что съезд уже видит Украину субъектом международного права.

Уже после Приказа № 1 Россия не смогла бы до конца оставаться полноценной участницей войны. Резкое падение воинской дисциплины, разгул самой безответственной демагогии, массовое дезертирство, чудовищный выплеск разрушительной социальной энергетики – все это шаг за шагом погружало российскую военную машину в паралич. На этом фоне поражает то, о чем упоминают редко: запас ее прочности несмотря ни на что. Уже перестав быть императорской, она вопреки мощнейшим разлагающим факторам, вопреки большевистской пропаганде и всем актам предательства, вопреки отколу от ее русского ядра значительных сил по этническому признаку, каким-то чудом (или совсем не чудом?) продолжала держаться еще почти год, до марта 1918-го. Те, кто должны были дезертировать, дезертировали, оставшиеся держались. Одаренный демагог Керенский вплоть до своего политического конца легко покорял солдатскую аудиторию. Он всегда верил в то, что говорил в данный миг, это придавало его словам неотразимую силу. Его почти истерические речи были куда убедительнее на слух, чем при чтении. Он звал войска на смерть, а те отвечали криками «ура».

Характерно, что Четверной союз, с самого момента отречения русского императора полностью осведомленный обо всем происходящем в России и ее армии, не спешил оголять свою сторону русских фронтов. Они не пошли на такой риск, как ни вопияли о подмоге другие их фронты, поскольку военные действия на востоке хоть и ослабли, но не прекратились. Четвертого апреля уже упоминавшийся корпус генерала Николая Баратова занял Ханакин (ныне в Ираке), причем передовая казачья сотня соединилась с англичанами. Русской армии пришлось отказаться от согласованной было с союзниками на Петроградском совещании апрельской операции, но у нее хватило сил предпринять пусть и неудачное, но наступление (июньское, на Станислав и Галич), хватило сил организовать в октябре умелую оборону островов Эзель и Даго (Моонзундская операция). Немцы в конечном счете захватили острова, но эта победа оказалась для них хуже поражения, ибо стоила слишком многих потерянных и поврежденных кораблей и никак не облегчила стратегическое положение Германии. Девятнадцатого – двадцать четвертого августа 1917 г. противнику удалось прорвать оборону русских войск и овладеть Ригой. Заговорили об угрозе Петрограду, но продвижение немцев в этом направлении было остановлено 12-й армией Северо-Западного фронта. В июле – августе на Румынском фронте 400-тысячная русско-румынская группировка под командованием генерала Д. Г. Щербачева в сражении у города Мэрэшешти лишила немцев надежд прорваться на Украину. Вслед за этим активные действия на Восточно-европейском фронте затихают. Центральные державы явно ждут смены политики российского Временного правительства. Или смены Временного правительства.

Но при этом одна только Германия даже в октябре 1917 года продолжает держать против России не менее 80 дивизий, которые ей позарез нужны на Западном фронте. Зато сразу после большевистского переворота генерал Людендорф (начальник штаба кайзеровской армии и на тот момент фактический диктатор) предписывает начальнику штаба Восточного фронта генералу Гофману перебросить на запад ни много ни мало миллионную (!) группировку. То есть эти генералы словно откуда-то знают (или действительно знают?), что большевики не предпримут никаких серьезных действий, исключая показные, против немецких войск, и фронт можно максимально разгрузить. Уже к заключению перемирия 15 декабря 1917 года немцы успели снять 50 дивизий и 5 тысяч орудий с русского фронта и отправить на Западный. Сходные подвижки произошли на линиях соприкосновения с австро-венграми.

А в это время

К моменту отбытия делегаций союзников из Петрограда (т. е. к 8 февраля 1917 года) Четверной союз располагал 331 дивизией общей численностью 10 млн чел. Ему противостояли на тот момент в общей сложности 425 дивизий Антанты умопомрачительной численностью в 21 млн чел. (цифры из Большой советской энциклопедии, 3 изд., 1975, том 19). Генерал и военный историк Николай Головин, сам участник Первой мировой, писал (Головин H. Н. Россия в Первой мировой войне. – М., 2014), что на 31 декабря 1916 года в действующей армии России находилось 6,9 млн человек, т. е. без малого треть всех сил Антанты.

К весне 1917 года германское командование решило отказаться от попыток наступать на суше: пусть противник сам пробует наступать и несет непоправимые потери. И действительно, попытка апрельского французско-английского наступления на бельгийском направлении закончилась катастрофой – французы потеряли 187 тыс. человек, англичане, временно подчиненные французскому командованию, – 160 тыс. В случившемся был во многом виновен легкомысленный французский военный министр Нивель, он охотно рассказывал о предстоящем наступлении чуть ли не дамам и, что еще хуже, – журналистам, намекнув даже на направление удара, что дало немцам возможность подготовиться. Битву назвали «мясорубкой Нивеля». Во французской армии начались мятежи, 20 000 солдат дезертировало. Английский военный историк Джон Киган (John Keegan) называет в своей книге «Первая мировая война» (рус. пер.: М., 2002) цифру, замалчивавшуюся не только во время войны, но ив откровенные годы после нее: «54 французские дивизии отказались прийти на смену дивизиям, находившимся на передовых позициях». Это был мятеж, который мало было подавить, его надо было еще и замять. Стало ясно, продолжает Дж. Киган, что какое-то время британским войскам придется сражаться во Франции в одиночку. В мае Нивеля на посту главнокомандующего французской армией сменил Петэн, получивший почти диктаторские полномочия. Дисциплину в армии он укреплял показательными казнями. Военный трибунал упрятал при нем за решетку 23 тысячи военнослужащих. Гражданские власти тоже не дремали. В стране было арестовано, не считаясь с положением или иммунитетом, свыше тысячи оппозиционеров и лиц со связями по ту сторону фронта. Так, были отданы под суд Жозеф Кайо, бывший премьер-министр, несколько депутатов парламента и даже только что покинувший пост министра внутренних дел Жан-Луи Мальви. Государственный аппарат подвергся суровой чистке от пораженцев и германофилов.

В июне 1917 г. революционным движением во французской армии были охвачены уже 75 пехотных и 12 артиллерийских полков (данные неполны). Солдаты покидали окопы, захватывали грузовики и поезда, чтобы двинуться на Париж, некоторые подняли красные флаги. Несколько дней между линией фронта и Парижем была всего одна надежная дивизия (по другим данным, целых две), командование сформировало заградотряды. На заводах Франции, включая военные и металлургические, в мае и июне прошла волна забастовок. В июле был отдан приказ по армии о смертной казни за отказ повиноваться. Наконец, было сделано то, на что ни в коем случае не решилось бы российское Временное правительство – были закрыты все мало-мальски вольнодумные газеты, а прочие издания прикусили язык сами. В редакциях газет, где представитель русской армии во Франции граф А. А. Игнатьев пытался понять, продержится ли Франция, избегали отвечать прямо и переходили на шепот.

Британские войска по соглашению с Парижем заняли тот участок французского фронта, где революционное движение было сильнее всего. «Это дало возможность французскому правительству, – пишет Киган, – увести восставшие войска в тыл для расправы и переформирования». Разгоравшаяся революция была погашена. Только по статье «оставление поста перед неприятелем» военно-полевыми судами было вынесено в 1917 году 4650 смертных приговоров (далеко не все были исполнены). Поскольку нельзя было отдать под суд целый батальон, «мятежников» отбирали по жребию или каждого десятого; были случаи, когда сдавшиеся в плен солдаты и офицеры заочно приговаривались к смерти. Эти события, еще бывшие у всех на памяти, живо обсуждались между двумя мировыми войнами, приводились факты расстрела солдат по суду и даже без суда. Однако позже эти казни, как и заградотряды во французской армии, если и упоминались, то с неохотой и вскользь.

Весной и летом 1917 года представители союзников во Франции наверняка направляли в свои страны куда более панические депеши, чем те, что их коллеги слали в начале года из Петрограда, но историкам (нашим особенно) это теперь мало интересно – ведь революция во Франции не вспыхнула.

Во второй половине года стало казаться, что внутреннее напряжение в стране слабеет, но уже вскоре после большевистского переворота в России президент Пуанкаре записывает в дневнике: «Всюду среди парижан тревога. Число пораженцев беспрестанно растет». И неудивительно: стало известно о начавшейся массовой переброске немецких войск с русского фронта на французский. Угроза поражения Антанты обозначилась вновь, сторонники немедленного мира обрели второе дыхание, повторялась ситуация апреля – июня, а кто-то был готов последовать русскому примеру. Но у Франции нашелся еще один спаситель, 76-летний премьер Жорж Клемансо, он действовал уже испытанными методами. Можно сделать вывод: во Франции между весной 1917-го и весной 1918-го вполне могло возникнуть местное издание большевизма – грибница Парижской коммуны никуда не делась из французской почвы. Страну спасли суровые, но необходимые меры. Всех, кто в теории мог возглавить пацифистский переворот сверху или солдатский бунт снизу, лишили возможности это сделать. Своей твердой политикой Петэн и особенно Клемансо «дотащили» свою страну до победы. А вот российское Временное правительство оказалось, увы, неспособно на твердую политику – социалист Керенский, стеснявшийся окоротить социалиста Ленина, был совсем не Клемансо.

Что же до Германии, «наступление Нивеля», даже провалившееся, стало тяжким испытанием и для немцев. Фронт был удержан ими уже при дефиците резервов. Неизвестно (вернее, известно), как бы повернулся ход войны, если бы русская армия нанесла свой согласованный с союзниками удар на германском фронте в те же дни апреля. Первого мая 1917 года, когда «наступление Нивеля» уже захлебывалось, страны Антанты получили из Петрограда важную ноту.

К тому времени из Петрограда уже прозвучало несколько деклараций о целях России в войне (манифест Петросовета «К народам мира» за подписью председателя Совета H. С. Чхеидзе, «Заявление Временного правительства о войне» за подписью премьера князя Г. Е. Львова, меморандум министра иностранных дел П. Н. Милюкова для печати, заявления разного рода деятелей). Попытки совместить внешнеполитические установки разных партий с воззрениями «оборонцев» и генералов вели к зыбкости формулировок.

Петросовет призывал народы Европы к совместным выступлениям в пользу мира и предлагал германским социалистам свергнуть кайзера. В правительственном заявлении через запятую после слов о «полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников» шли положения, встревожившие этих самых союзников: мир на демократических началах (т. е. не на условиях победоносной Антанты), «самоопределение народов» (каких именно, уж не ирландцев ли?) и главное: «цель свободной России – не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий» (т. е. отказ от аннексий и контрибуций). В то же время Милюков заверял газетчиков в твердом намерении России присоединить русинскую Галицию, обрести контроль над Константинополем и проливами.

Союзники волновались: чему верить? Они несли громадные потери и заслуживали ясности. Их тревожили подозрения, что устранившая царя Россия теперь втайне, под прикрытием туманных фраз, готовится к сепаратному миру с немцами. Нота русского МИДа от 1 мая (вошедшая в историю как «нота Милюкова»), ничего не прояснив для Антанты, похоронила и обращенный к «своим» образ подразумеваемого стремления Временного правительства к прекращению бойни.

В ноте говорилось, что ни о каком ослаблении роли России в общей союзной борьбе нет и речи, подчеркивалось всенародное стремление воевать до победы. Для менее всего способного быть политиком Милюкова спокойствие Антанты (все равно недостижимое) было важнее хрупкого политического мира в России. Социалистам же его политическая неуклюжесть дала повод сковырнуть «февральский» кабинет и ввести в правительство эсеров и меньшевиков. Слом первоначальной модели правительства оказался роковым. Орган управления, который видел свою задачу лишь в том, чтобы как можно скорее довести страну до Учредительного собрания, оказался на поверку шаткой конструкцией, чьи цели и состав могут меняться под давлением безответственных сил.

Попутно нельзя не отметить, что к этому времени ужас содеянного ими уже дошел до вчерашних заговорщиков. Неудивительно, что главные из них (но не второстепенные) до смертного часа дружно молчали о своем заговоре, подавая дело так, что все рухнуло само. Мемуаристы из числа заговорщиков, умалчивая о главном, охотно расписывали «гнилость царизма», который уже непонятно, на чем держался. За это их потом тихо боготворили целые поколения советских соискателей ученых степеней, чьи труды полны фразами вроде: «Даже такие реакционеры, как X, Y и Z, оказавшись в эмиграции, признавали, что…» Соискатели могли, конечно, обойтись трудами пылких предреволюционных публицистов, изображавших развитие страны и положение народа черными красками, но кому же не охота посидеть в «спецхране», почитать запретное? Подкрепление все новыми доводами тезиса «Россия была беременна революцией» десятилетиями оставалось непременным условием восхождения по научной лестнице. Очищать историческую науку от этого морока лишь в последние годы начали такие исследователи, как Б. Н. Миронов, В. В. Думный, М. Д. Давыдов, С. В. Куликов, Е. М. Уилбур (США) и другие. Ими выявлено множество фактов сознательной (как всегда, «из лучших побуждений») и бессознательной подтасовки фактов и статистики у российских либералов, социалистов и прочих оппозиционеров всех периодов.

Пылкие радикалы всех цветов своим радикализмом, как правило, лишь отодвигают те цели, которые написаны на их знамёнах. Многое из того, что они получили бы через 15–20 лет спокойного развития, их правнуки не получили доныне. Как подчеркивает историк С. В. Куликов, «неизбежное в уже близком будущем легальное установление в России парламентаризма стало невозможным именно из-за Февральской революции».

Перелом, но еще не облегчение

Неприятным сюрпризом для Четверного союза стало вступление в войну американцев. Повод подала сама Германия. Ее министр иностранных дел Артур Циммерман, встревоженный усиливающимися в США голосами о необходимости помочь Англии и Франции силой оружия, придумал, от большого ума, как нейтрализовать эту угрозу с помощью Мексики, у которой американцы только что отняли Аризону, а до того – Нью-Мексико (ставшие соответственно 48-м и 47-м штатами США). Германскому послу в Мексике было поручено в случае вмешательства США в европейскую войну предложить мексиканскому президенту заключить военный пакт с Четверным союзом и напасть на США, за что Германия обещала (в случае победы над всеми врагами) вернуть Мексике все утраченные ранее штаты, включая Техас. Телеграмма с этим предложением была перехвачена британцами и расшифрована благодаря тому, что нужные коды содержались в сигнальных книгах, захваченных русским флотом на германском крейсере «Магдебург» (Дэвид Кан. Взломщики кодов – М., 2000). Публикация телеграммы выбила козыри из рук американских пацифистов. Президент Вильсон произнес фразу, ставшую крылатой: «Я не против чувств пацифистов, я против их глупости». Шестого апреля 1917 года США объявили Германии войну, а в октябре первая американская дивизия заняла на европейском фронте свой участок передовой.

Поражение Германии ускорила, кто бы мог подумать, Румыния. Первая мировая, начавшаяся как война железных дорог, заканчивалась как война моторов, война нефтяных ресурсов. А с этим у Центральных держав, в отличие от Антанты, дела были плохи. Аэропланы (Германия за годы войны произвела их 48 тысяч штук!), дизельные субмарины, частично плававший на мазуте надводный флот, военные автомобили, грузовики, мотоциклы – все это надо было чем- то заправлять. Единственным источником горючего была Румыния, и пока это королевство оставалось нейтральным, оно исправно снабжало Центральные державы нефтепродуктами. Но в августе 1916 года Румыния, уступив уговорам французов, решила войти в число победителей. Она объявила своим клиентам войну, но те немедленно вторглись в королевство, сразу устремившись к нефтепромыслам в Плоешти, но получили их неработающими: англичане успели их взорвать. Вновь вывести добычу на прежнюю мощность немцам не удалось даже в 1918 году. На решающие два года Германия и Австро-Венгрия оказались на суровейшем нефтяном пайке. Летом 1918-го с появлением независимого (и при этом протурецкого) Азербайджана замаячили надежды на бакинскую нефть. Основания для них были: в Грузии после Брестского мира высадились немцы, существовал трубопровод Баку-Батум, имелись танкеры на Черном море, которое в это время было попросту немецким-турецким озером. Почему эти надежды оказались тщетными, рассказано в моей статье «Последний удар империи» (см. в этом сборнике).

Румыния же, потерпев тяжелые поражения, пошла сперва на перемирие (на неделю опередив в этом большевистскую Россию), а 7 мая 1918 года заключила (но уже позже большевиков) сепаратный мир с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией. Она не приняла на себя обязательство воевать на их стороне и убедила Четверной союз не выступать против своего возможного объединения с Бессарабией. Румынские доводы были таковы: Российская империя перестала быть империей, она разваливается, Украина объявила себя независимой, Бессарабская губерния превратилась в дальний эксклав, отрезанный ломоть России, почти половина (47,6 % перед войной) жителей губернии – родственные румынам молдаване, как их не присоединить?

(Забегая вперед. Шесть месяцев спустя, 10 ноября 1918 года Румыния вновь объявила Четверному союзу войну. И хотя Первая мировая кончилась на следующий день в 11 утра, Румыния формально оказалась в рядах победителей и едва ли не вдвое увеличила свою территорию, приобретя по Версальскому договору Трансильванию и Южную Добруджу. А до того, явочным порядком, вышеупомянутую Бессарабию.)

Весна 1918 года – время последних надежд Четверного союза на победу. Незадолго до этого успехом для германо-австрийских войск закончилась битва при Капоретто, одна из крупнейших в войне (описана Хемингуэем в романе «Прощай, оружие»). За ней последовали еще более приятные для немцев события: большевистский переворот, перемирие с большевиками (15 декабря 1917-го), а главное – Брестский мир (3 марта 1918-го), по которому Германия получила, во- первых, доступ к таким видам продовольствия, о существовании которых давно забыла (зиму 1916–1917 в Германии назвали «брюквенной» не ради красного словца, а потому что брюква на несколько месяцев стала основным продуктом питания большинства), а во-вторых, смогла начать переброску значительной группировки с русского фронта на западный.

Англия, Франция и Италия, считая, что власть в России захватила прогерманская партия (а все говорило о том), приняли решение тем не менее сохранить контакт с новой властью в надежде удержать ее от полнообъемного военного союза с Германией. Их опасения понятны. Отправка на западный фронт, в дополнение к высвободившимся немецким и австро-венгерским, еще и миллиона русских солдат могла означать только одно: гарантированное поражение западных держав. Могли большевики пойти на такую аферу и придумать ей идеологическое обоснование? Гибкость мышления Ленина и его товарищей, особенно в безвыходном положении, заставляет ответить: да, могли, история войн знала кульбиты и покруче. Но такое предложение вряд ли прозвучало, ведь в этом случае Германии и Австро-Венгрии пришлось бы отказаться от мысли об аппетитных кусках Российской империи. Весной 1918 г. они не устояли перед таким соблазном, а чтобы закрепиться на чужих землях, расположили на них свыше 50 дивизий, позарез нужных на западе. Этим они отняли у себя последний шанс уцелеть в мировой войне. Большевики же удовлетворились главным на тот момент для себя: удержанием власти, отложив все прочее на потом.

Самой тяжкой статьей договора, подписанного в Бресте от имени России (без попытки обсуждения!) второстепенным Г. Я. Сокольниковым, была третья: «Области, лежащие к западу от установленной договаривающимися сторонами линии [в литературе ее называют „линией Гофмана“. – А.Г.] и принадлежавшие раньше России, не будут более находиться под ее верховной властью». Остальные статьи также содержали достаточно яркие положения: демобилизовать армию и разоружить флот, признать Украину (в еще неясных границах!) независимым государством, вывести русские войска с территории Османской империи и передать ей Ардаган, Батум и Карс. Кроме того, большевики обязывались прекратить свою агитацию в странах Четверного союза.

К западу от «линии Гофмана» лежали ранее оккупированные немцами польские губернии Российской империи, запад Белоруссии (его поляки также считали своим), Курляндская губерния, Литва, части Эстляндской и Лифляндской губерний. Немецкая сторона не объявляла об аннексии этих «областей», но, как показали ее дальнейшие действия, самонадеянно планировала это. Названные земли воспринимались в России как национальные окраины, а Украина с Белоруссией – как бесспорные части метрополии и исторической Руси. Но было ясно, что Германия нацелена прежде всего на Украину, видя в ней гарантию своей продовольственной безопасности.

Немцам даже не обязательно было обводить «линией Гофмана» восточную границу Украины. Их логика была проста: Украина сама вышла из состава российского государства, поэтому нет речи о том, что Россия уступает ее Германии. Украинская народная республика, провозгласившая свою независимость 9 (22) января 1918 г., уже через 18 дней, а именно 27 января (9 февраля) заключила сепаратный мирный договор с Четверным союзом, опередив в этом ленинский РСФСР на три недели. Интересно, что карта территориальных уступок РСФСР по Брестскому договору не была общественным достоянием целых сто (!) лет, в связи с чем гуляли самые разные количественные оценки этих уступок: от, по советским оценкам, 4 % российской территории (без Финляндии, к моменту подписания Брестского мира уже вышедшей из состава России) до утверждения каких-то немецких историков, что «под немецким господством оказалась треть российской территории» (Krumeich G. Die 101 wichtigsten Fragen: Der erste Weltkrieg. – München, 2015). Лишь в 2018 году историк Диана Зиберт (ФРГ) обнародовала фрагмент (!) карты, показывающий прохождение «линии Гофмана» на отрезке между Курляндией и Украиной, объяснила ошибки интерпретации текста договора в немецкой историографии и причины утаивания карты (http://elib.bsu.by/bitstre am/123456789/201315/1/47-56.pdf).

РСФСР, к тому времени уже признавшая, без внешнего давления, независимость Финляндии, отказывалась в Европе по Брестскому договору, как подсчитала Д. Зиберт, от прав и претензий на 660 тыс. кв. верст территории (751 тыс. кв. км), считая с Украиной и Польшей. В Азии 17 тыс. кв. верст (19,3 тыс. кв. км, размер двух Кипров) она отчасти уступала, отчасти возвращала Османской империи.

«Украинский» Брестский договор предоставлял новорожденной УНР немецкую и австро-венгерскую военную помощь «в оттеснении советских сил» с ее (пока нечеткой) территории. Вскоре «помощники» заняли не только бесспорную Украину, но и части Области Войска Донского, Воронежской и Курской губерний, белорусское Полесье, всю Таврическую губернию (а это Крым с его периферией к северу от Перекопа) и даже Ростов с Таганрогом, установив повсеместный оккупационный режим. В конце апреля 1918 года командующий немецкими войсками на Украине, 70-летний генерал Эйхгорн расширил юрисдикцию немецких военно-полевых судов на граждан УНР.

Немцы мало уважали украинский суверенитет. Двадцать восьмого апреля 1918 г. в зал заседаний Центральной Рады вошли немецкие солдаты и, по словам свидетеля, «какой-то фельдфебель… на ломаном русском языке крикнул: „По распоряжению германского командования объявляю всех присутствующих арестованными. Руки вверх!“ Солдаты взяли ружья на прицел» (А. А. Гольденвейзер. Из киевских воспоминаний // Архив русской революции. Т. 6. – Берлин, 1922; репринт: М., 1991). Был арестован глава правительства и министр иностранных дел УНР 33-летний Всеволод Голубович, обвиненный в похищении банкира Абрама Доброго с целью выкупа.

Выгодополучатели «украинского» Брестского мира, который они сами называли «хлебным миром», были удержаны с его помощью на краю могилы. Тем удивительнее, что в австро-немецком стане еще и прозвучали какие-то недовольные голоса. «Из Украины к нам прибыло 42 000 вагонов. Эту продукцию невозможно было получить откуда-то еще. Миллионы людей спаслись от голодной смерти. Пусть подумают об этом критикующие Брестский мир», – писал Оттокар Чернин, министр иностранных дел Австро-Венгрии.

Весной 1918 года германское командование сделало все, чтобы разбить англо-французские войска до прибытия в Европу по-настоящему крупных вооруженных сил США. В марте – апреле немцы провели операцию с целью прорыва фронта на парижском направлении. Не достигнув решительного перелома событий в свою пользу, они в мае предприняли наступление на других участках фронта. Ценой больших потерь кайзеровской армии удалось продвинуться к Парижу, захватить много пленных и трофеев. Затем, после овладения позициями в районе Суассона, они вышли на дальние (70 км) подступы к Парижу. Пятнадцатого июля началось еще одно, «заключительное» наступление германских войск на французскую столицу. Ее обстреливали из дальнобойной пушки «Колоссаль», бомбили с аэропланов. Чаши весов сходились с аптекарской точностью, однако немецкое продвижение хоть и с огромным трудом, но было остановлено. Эти операции, включая операцию на Марне, стоили Германии исполинских потерь – около миллиона человек. Германии все более не хватило людских резервов. Как и горючего. Оказались исчерпаны вообще все резервы. Солдаты были измотаны и не желали воевать, многие дезертировали. На фронт отправляли подростков.

А ведь после выхода России из войны Германия смогла перебросить на Западный фронт огромные воинские подразделения. Но, как выяснилось, недостаточно огромные. Слишком много дивизий пришлось оставить в «приобретенных» по Брестскому миру Нарве, Двинске, Ковно, Пскове, Гродно, Полоцке, Гомеле, Белгороде, Луганске, Таганроге, Одессе, разместить по всей Украине и Прибалтике, отправить в Крым и, как уже было упомянуто, в Грузию (морем из Крыма). Именно этих дивизий не хватило Людендорфу в его последнем броске, который все-таки мог переломить судьбу Европы. Их отсутствие на французском фронте стало фатальным для немцев и спасительным для Антанты. Кайзеровские политики стали жертвой не только своей традиционной недооценки противника, но и заурядной жадности.

Восьмого августа началось встречное наступление войск Франции, Англии и США под общим командованием французского маршала Фердинанда Фоша. За один день они разгромили 16 дивизий. Немецкие солдаты охотно сдавались в плен. Это был, по словам Людендорфа, «самый черный день германской армии в истории мировой войны». С того дня, когда масштаб разгрома стал известен, у Четверного союза больше не было шанса на победу, это видел каждый. Кровопролитие последних трех месяцев войны было уже окончательно бессмысленным.

И тут мы сталкиваемся с большой загадкой. Именно в эту пору, 27 августа 1918 г. РСФСР заключила («в духе дружелюбного соглашения» и для «восстановления добрых и доверчивых [именно так. – А.Г.] отношений») еще один договор с кайзеровской Германией (https://histdoc.net/history/ru/dobavochnyi_ dogovor_1918.htm). «Добавочный» к Брестскому и притом секретный документ, помимо дополнительной территориальной уступки (на этот раз ленинское руководство признавало, что «отступается от верховной власти над Эстляндией и Лифляндией»), содержал отдельную «финансовую часть». Ее условия потрясают: РСФСР обязывалась выплатить «для вознаграждения потерпевших от русских мероприятий германцев» 6 миллиардов марок, 55 % из них золотом (245,5 тонн), остальное – кредитными обязательствами и поставками сырья и товаров. В сентябре 1918 г. из Москвы двумя партиями было отправлено 93,5 т золота. В обессилевшую Германию, неспособную покарать за неисполнение договора! На временной границе немецкие контролеры все тщательно проверили и выдали расписки. А уже 29 сентября немецкое верховное командование известило кайзера, что вооруженные силы страны больше не могут продолжать войну. (А оторванный от реальности кайзер Вильгельм II продолжал хлопотать о территориальных приобретениях: всего неделей раньше, 22 сентября 1918 года, он объявил Эстляндию частью Германии, автономным немецким герцогством.)

Сорок дней спустя Германия капитулировала. Лишь это остановило дальнейшие золотые поставки. Что заставило ленинское правительство, которое не было слепо, подписать этот «добавочный договор» и сразу приступить к его выполнению? Почему немцы не включили свои финансовые требования в основной договор, заключенный в Бресте, – когда большевики не глядя подписывали все, что им диктовали немцы? Что изменилось между мартом и августом? Уж не шантажировала ли германская сторона большевиков какими-то разоблачениями? В этом случае уже непринципиальные уступки по Лифляндии и Эстляндии (подтвердившие фактическое положение дел), как и пункты иного свойства (например касающийся Баку) договора от 27 августа, могли быть вставлены просто для разбавления текста. Станет ли когда-нибудь известна истина?

В том же ряду еще одна загадка. В конце октября 1918 года, зная, что румыны готовятся к расторжению Бухарестского договора от 7 мая 1918 года, своего «Брестского мира», чтобы в последний момент вскочить на подножку поезда победителей (об этом у нас уже шла речь), Ленин и его правительство не попытались предпринять подобный шаг. Что-то мешало им разорвать «похабный мир», хотя немецкое поражение уже было вопросом дней, и это тоже напоминает поведение жертв шантажа. Большевики оставались лояльны кайзеровской Германии до ее последнего мига. Надеюсь, и на эту загадку когда-нибудь найдется ответ.

Когда началась российская Гражданская война?

Относительно даты начала российской Гражданской войны (вот до этого дня включительно ее не было, а с этого уже началась) единодушия нет. В Приложении к Федеральному закону «О ветеранах» № 5-ФЗ от 12 января 1995 г. содержится бестрепетное утверждение, что Гражданская война началась 23 февраля 1918 г. и длилась по октябрь (спасибо, хоть не указано, по какое число) 1922 г. Красные историки 20-х годов, которые вели отсчет Гражданской войны сразу от Октябрьского переворота, не знали сомнений в исторической правоте большевистской революции и поэтому спокойно объединяли свой захват власти с началом величайшего раскола России и братоубийственной войны, тем обнажая причинно-следственную связь событий. А вот авторов закона «О ветеранах» это смутило. Видимо, они решили: начнем-ка ее на четыре месяца позже. Разница невелика, зато не обидим ветеранов КПСС, не надо, чтобы они чувствовали себя наследниками зачинщиков Гражданской войны.

Что же до 23 февраля, в советское время это был День Красной (позже «Советской») армии и Военно-морского флота, а в наши дни стал Днем защитника Отечества. Цепь недоразумений, ставшая причиной появления в 20-е годы этой праздничной даты, многократно описана, не будем повторяться. В 1938 г. дата была закреплена в «Кратком курсе истории ВКП(б)» фразой о том, что в этот день «части молодой Красной Армии наголову разгромили германских интервентов под Псковом и Нарвой», что не соответствует истине. Нынче праздник объясняют тем, что именно в этот день в 1918 г. началась массовая запись добровольцев в отряды РККА. К началу Гражданской войны этот день в любом случае отношения не имеет.

Порой натыкаешься на притянутые за уши попытки начать отсчет Гражданской войны от так называемого чехословацкого мятежа в мае 1918 г. Странная хронология объясняется желанием уверить, что большевики не хотели гражданской войны, ее развязали другие. В мае 1918 г. Германия действительно потребовала от РСФСР, соблюдая условия Брестского мира, разоружать и заключать в концлагеря военнослужащих стран Антанты, каковыми стали к тому времени бывшие чехословацкие пленные, перешедшие в подчинение французского командования. Большевики убоялись не подчиниться кайзеру, чехословаки с этим не согласились, мы к этому еще вернемся. Но и без того уже воевали между собой Красная армия и Добровольческая армия; к маю 1918-го война шла либо тлела в любой губернии, уезде, а то и волости. Счет ее жертв (начиная с массовых убийств в Петрограде и Кронштадте в дни свержения царя) шел к тому времен уже на десятки тысяч. Это не было случайностью. Уже в сентябре 1914 г. в статье-декларации «Война и российская социал-демократия» Ленин заявил о необходимости «превращения современной империалистской войны в гражданскую». О необходимости!

Задержимся на этом. Революционером, в отличие от сторонника эволюционного пути, можно назвать только того, кто ставит перед собой задачу силового захвата власти. Встать у власти по итогам выборов у него нет шансов, остается ее захватить. В ленинском случае – захватить во имя цели, которая ему кажется неотразимо прекрасной: полностью пересоздать Россию или даже весь мир по рецептам немецких теоретиков предыдущего столетия.

Допустим, чудо случилось, звезды сошлись, судьба каким-то пируэтом вознесла большевиков к власти, что дальше? Рассчитывать, что им удастся силой своей социальной логики убедить консервативного недоверчивого крестьянина, купца себе на уме, мастерового, предпринимателя, землевладельца, чье имение перезаложено в Крестьянском банке, донского казака, журналиста, горного инженера, генерала от инфантерии, депутата Государственной Думы, университетского профессора и поэта-декадента начать строить Новую Жизнь по лекалам почтенных бородачей? От каждого по способностям, каждому по потребностям, без религиозного дурмана и эксплуатации человека человеком, без денег, на основе строжайшего учета, контроля и справедливого распределения?

Российское общество, которое революционеры собрались спасать для его же блага, слишком косно, чтобы оценить, насколько прекрасен мир коммунизма. Это общество его отторгнет и поднимет на смех. Поэтому у Ленина с соратниками (или у одного Ленина) складывается печальный, но неизбежный вывод: привести всех к счастью можно только силой, с помощью очень долгого и жесткого принуждения. Сопротивление обязательно будет яростным и одолеть его сможет только беспощадный террор. Все старое, капиталистическое, поповское, эксплуататорское, мироедское, дармоедское (и т. д.) должно быть беспощадно сломано и брошено в очистительный огонь. Это и есть гражданская война. Да, трудный этап, его не обойти и не перепрыгнуть. Но уже поколение-другое спустя в царстве наступившего счастья все будут благодарить революционеров за их твердость, за их суровый подвиг. Конечно, предавать такой сценарий гласности даже в среде «своих» (слишком впечатлительных «своих») значило бы загубить замысел в зародыше.

Эффективность террора большевикам была известна не по слухам. Эсеры, их идейные двоюродные братья, пытались в 1905–1907 годах свалить власть, разжигая именно гражданскую войну. Власть тогда с трудом, но устояла, гражданская война была загашена, однако революционеры запомнили приобретенный опыт. Воздействие террора на мирное население было надежно испытано и осмыслено именно тогда. Этот аспект «первой русской революции» (именовавшейся, с подачи кадетов, «освободительным движением») был в те годы подробно освещен множеством столичных и провинциальных авторов, но почти весь этот массив свидетельств советские историки старались обходить как «обывательский». Дескать, «им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни». Ныне кое-что можно найти в сети. Рекомендую книгу «В дни освободительного движения» (Томск, 1911; http://library6.com/books/763002. pdf). Она небольшая, 166 страниц малого формата, имеет подзаголовок «Из дневника обывателя города Омска» и описывает на примере далекого от столиц провинциального сибирского города (с населением в 1905 году 75 тыс. чел.) беспорядочную террористическую самодеятельность, направленную против власти, но бьющую по всем. Впечатления автора ужасны.

А вот у Ленина сложились другие впечатления. Он находил, что террористы «своим героическим террористическим методом борьбы способствовали последовательному революционному воспитанию русского народа». Правда, недовоспитали: когда террор начал исходить при большевиках от власти, приобретя упорядоченный многолетний характер, времена «освободительного движения» стали казаться всем детским утренником.

Сторонник террора как средства, во-первых, перевоспитания народа после захвата революционерами власти и, во-вторых, как способа гарантированно упреждать любые попытки сопротивления, свысока относится к тем, для кого террор – просто лесенка к власти. Уж он-то знает, как могущественно старое, как оно, не будучи полностью выжжено, быстро пробьется наружу и удушит прекрасное новое. С первых дней Мировой войны Ленин уже видит тот ход событий, который мог бы открыть шанс перед его скромной на тот момент партией. Первого ноября 1914 г. он пишет в газете «Социал-демократ», выходившей на русском языке в Женеве (тиражом в несколько сот экземпляров): «Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг… Социалисты никогда не откажутся от систематической, настойчивой, неуклонной подготовительной работы в этом направлении». И в тот же день в другой статье: «Долой поповски-сантиментальные и глупенькие воздыхания о мире во что бы ни стало! Поднимем знамя гражданской войны!»

Когда высказываешь шокирующую мысль, полезно намекнуть, что она давно известна. Ленин ссылается на опыт (провальный) Парижской коммуны 1871 года, на базельский манифест 2-го Интернационала, гласивший, что надо использовать войну, буде она грянет, «для ускорения падения господства капитала».

Следующее откровение там же некоторое время спустя: «Революция во время войны есть гражданская война, а превращение войны правительств в войну гражданскую, с одной стороны, облегчается военными неудачами („поражением“) правительств, а с другой стороны, невозможно на деле стремиться к такому превращению, не содействуя тем самым поражению» («О поражении своего правительства в империалистской войне», «Социал-демократ», 26 июля 1915).

И что такое поражение по сравнению с революцией? «Что такое защита отечества, вообще говоря? Есть ли это какое-либо научное понятие из области экономики или политики и т. п.? Нет. Это просто наиболее ходячее, общеупотребительное, иногда просто обывательское выражение, обозначающее оправдание войны. Ничего больше, ровнехонько ничего!» («О карикатуре на марксизм», 1916).

В 1915–1916 гг. большевики еще были достаточно слабой партией. Работать на поражение своей страны (и на завоевание ее войсками кайзера!) они пока только учились. Но действия их активистов (призывы к поражению своей армии, возбуждение ненависти к правительству, натравливание солдат на офицеров, призывы к неподчинению, склонение солдат к дезертирству, подогревание социальной розни, распространение провокационных и подстрекательских слухов) в любом случае были равнозначны переходу на сторону врага в военное время, сошлюсь выводы на историка С. В. Волкова, выдающегося знатока вооруженных сил ушедшей России.

Опыт 1905–1907 годов показал, насколько ожесточенные формы «классовая борьба» при умелом ее разжигании может приобрести в деревне. Да, в конечном счете все решается в столицах и на фронтах, но ведь и там, и там дело могут взять в свои руки крестьяне в шинелях, сравнительно быстро получающие вести из дома. Во время так называемой Первой русской революции (и уже разгоравшейся было гражданской войны) мир с Японией был заключен, к досаде революционеров, слишком рано, летом 1905 года – когда армия еще никак не успевала стать революционной силой. Но урок управления настроем солдат через вести из родного села был усвоен.

Что происходило на селе в 1905–1907 гг.? Массовые разгромы и грабежи усадеб в масштабах, неслыханных со времен Пугачева. В Европейской России (без Закавказья) было отмечено 21 513 крестьянских выступлений, каждое третье выразилось в разгроме дворянской усадьбы (В. Г. Тюкавкин, Э. М. Щагин. Крестьянство в период трех революций. – М., 1987). Самый высокий процент полностью разоренных усадеб был пришелся на Саратовскую, Курскую, Тамбовскую, Черниговскую, Самарскую, Курляндскую и Лифляндскую губернии. Особенно активна была деревенская молодежь.

Многие помнят картину В. Э. Борисова-Мусатова «Призраки» (1903) с почти бестелесной женской фигурой в белом на фоне дивной красоты усадебного дома, венчающего холм. К дому ведет лестница, обставленная белыми скульптурами, словно привидениями. В 1905 г. неведомые провокаторы распустили среди местных крестьян слух, что сам царь велел каждому селу «в три дня» ограбить и сжечь ближайшее поместье. Жители Зубриловки с готовностью кинулись исполнять «царскую волю», практически полностью уничтожив усадьбу, помнившую Державина и Крылова. Причем награбленное добро не уцелело: после наведения порядка крестьяне, опасаясь обысков, принялись сжигать свои «трофеи», а все тяжелое топили в реках и прудах.

Кто были провокаторы, кто распускал слухи, да еще от царского имени? Из полицейских рапортов известно: приезжие из городов, «социалисты». Как мы понимаем сегодня, скорее всего эсеры. Но сочувствовали и другие партии. C трибуны Государственной Думы кадет Михаил Герценштейн, член аграрной комиссии Думы, с юмором говорит об «иллюминациях дворянских усадеб».

Прошло несколько почти спокойных лет, но война вновь сделала ситуацию благоприятной для революционеров. Проявления недовольства горожан на протяжении тридцати месяцев Первой мировой, до февраля 1917 года, изучены прилежно, хоть и односторонне, но почти не изученной осталась та «партизанская война между прессой и властью», которая, как писал без тени раскаяния в своих мемуарах кадет Гессен, «продолжалась с возрастающим ожесточением до самой революции» (И. В. Гессен. В двух веках. // Архив русской революции. T. XXII. – Берлин, 1937. С. 337; репринт: М., 1993). Что же касается темы захватов дворянских земель и нападений на усадьбы, эта тема в советские годы была почти табуирована, а в наше время редко выходит за хронологические рамки «черного передела» в российской деревне вслед за большевистским «Декретом о земле». Между тем, вести о поджогах усадеб, ставшие после 1907 года достаточно редкими, в ближайшие месяцы после начала Мировой войны вновь вернулись на страницы газет. Главными зачинщиками беспорядков на селе чем дальше, тем чаще становились дезертиры.

Дезертирство превратилось в бедствие из-за крайне мягкого наказания за это воинское преступление (Пол Симмонс. Борьба с дезертирством и добровольной сдачей в плен в Русской армии в годы Первой мировой войны // Сб. «Величие и язвы Российской империи». – М., 2012). Дезертиром считался солдат, отсутствующий в части до шести (до трех в военное время) дней, но при этом состоящий на службе более трех месяцев. Тот же, кто трех месяцев еще не отслужил, имел «в запасе» семь дней. Вдобавок полноценное наказание дезертира ждало лишь по окончании войны, которое (в этом были убеждены все) непременно будет ознаменовано широкой императорской амнистией. В ходе же войны большую часть дезертиров попросту отправляли обратно на фронт, даже не всегда под конвоем. Лишь за год до Февральского переворота были введены суровые (вплоть до расстрела) кары за дезертирство, но и те остались по большей части на бумаге.

Слухи, что царь готовит отмену дворянского землевладения и вся земля станет крестьянской, возникли вскоре после массовых мобилизаций и начала боев на западных границах империи. Возникли, скорее всего, стихийно. «Крестьянство почти сразу осознало весь размер и размах начавшейся войны; основание на земельные претензии было заложено лейтмотивом защиты Отечества всеми крестьянами страны» (М. В. Оськин. Крестьянство Центральной России в годы Первой мировой войны. 1914 – февраль 1917 // Известия Саратовского университета, новая серия, т. 15, вып. 3). Антигосудаственные агитаторы поддерживали подобные слухи в уверенности, что эти надежды рухнут, и чем крепче настроить крестьян на земельную реформу в их пользу, тем сильнее они озлятся потом. Добавлялись тревожные подробности, а солдаты повторяли их в письмах домой: царь-де решил распределить между крестьянами строго по справедливости земли помещиков, купцов, «немцев» (людей с немецкими фамилиями), а также казенные земли, но его отговаривают жена-немка и генералы Ренненкампф и Эверт. Так что может ничего и не перепасть. А Эверт, говорят, улетел на аэроплане в Германию.

Будоражили деревню и загадочные городские провокаторы. Десятого мая 1915 г. начальник Тульского губернского жандармского управления сообщал в Департамент полиции: «В последнее время по губернии замечено, что из городских центров ездят разные люди с целью антиправительственной пропаганды между сельским населением». Неведомые агитаторы, солдаты в отпуске и дезертиры все чаще начали внушать примерно следующее: члены семей воинов вправе бесплатно пользоваться помещичьей собственностью, особенно если помещик и его семья отсутствуют в деревне, живя где-то в городе. В этом случае помещичью землю следует признать «свободной». Но даже если помещик и его сыновья тоже на фронте, их служба легче – они офицеры, а крестьяне рядовые. Из чего делался «вывод о правовой вынужденности погромов и поджогов купеческих складов и дворянских усадеб» (М. В. Оськин. Указ. соч.).

Что и происходило, приобретая порой загадочный характер. В июле 1915-го газеты сообщали, что в Березине (Мозырский уезд) опустошительный пожар истребил 587 строений. «По аналогии с бывшими в течение предшествующих двух недель пожарами от поджогов, приписывают и этот огромный пожар поджогу, причины которого дознание, однако, пока не выяснило». Каков был смысл уничтожать то, что можно присвоить, неясно. Возможно, это делалось в попытке раз и навсегда выкурить помещика (или помещиков), чтобы возвращаться им было просто некуда.

Слухи, царившие на селе в военные годы, были не без оттенков. Мол, после победы георгиевские кавалеры получат земли «вдвое» против остальных, но получат все. Или помещики тоже получат землю, но в Сибири, и тоже «вдвое» против того, что у них было. Народ в этих слухах выделял главное (землю у помещиков отберут в любом случае) и привыкал к этой мысли. Зато если победит Вильгельм, он вернет всех крестьян обратно в крепостное состояние, поэтому сражаться надо что есть силы.

Селян возмущало продолжавшееся выделение «отрубов» для тех крестьян, что решили выйти из общины. Почти смирившись с этим в мирное время, теперь они срывали землемерные работы, утверждая, что «выделенцы» нечестно пытаются получить лучшие земли в то время, когда половина общинников на фронте. На землемеров нападали даже толпы женщин. Чтобы снизить напряжение на селе, Главное управления землеустройства и земледелия в июне 1915 г. сочло за благо отложить процесс до конца войны.

Этот шаг был отступлением власти, крестьянство поняло, что может успешно давить на нее. Крестьяне- арендаторы стали массово отказываться продлевать аренду земли: зачем платить за аренду того, что завтра станет твоим. Те землевладельцы, для которых арендная плата была главным источником существования, стали продавать землю за полцены – в основном тем же крестьянам. И все это на тревожном фоне вестей о пожарах и разгромах имений то там, то здесь. Известный журналист записывает дневник в июле 1917-го: «Разжигание с. – ров сделало свое дело – вся страна пылает аграрными беспорядками, беспощадными, такими, каких не знали в 1905–1906 гг. В Рязанской губ. мужичье двигается целыми таборами, оставляя за собой пепел помещичьих усадеб» (В. А. Амфитеатров-Кадашев. Страницы из дневника // Минувшее. Исторический альманах, вып. 20. М. – СПб., 1996. С. 487–488).

Даже в маленьком селе хоть кто-то да выписывал газету, оппозиционные статьи и речи вызывали полное доверие – в этом глубокий тыл не расходился с передовой, что подтверждают письма из окопов домой и обратно. Ход военных действий село оценивало мрачно, независимо от объективного положения дел. Российское крестьянство, невротизированное двумя с половиной годами потерь, ожиданий, обещаний, разочарований, тягот, слухов и все никак не сбывающихся надежд, к февралю 1917 года уже, вероятно, не согласилось бы на меньшее, чем коренной земельный «передел» (от слова «переделить», т. е. поделить заново) в свою пользу. Идея «Мы это заслужили своими жертвами» засела в массовом сознании, а у солдат на передовой появился страх не поспеть к переделу. Более мощный побудительный мотив покинуть фронт и прибыть в родные места с винтовкой и вещмешком патронов трудно себе представить.

Еще один опасный для народного спокойствия слух звучал так: землю после победы будут раздавать общинам, столыпинскую реформу отменят, а у «отрубников» и хуторян все отнимут. Половину крестьян в шинелях начали, с одной стороны, терзать опасения, что их землю могут отобрать наряду с помещичьей, а с другой – греть надежды, что при всеобщем переделе у них есть законный и справедливый шанс увеличить уже полученный надел. Их теперь тянуло домой даже сильнее, чем солдат из крестьян-общинников. Агитация и слухи достигли цели, село было расколото и каждая половина готова биться за «свое». Или вместе против внешней силы. Речь, хочу напомнить, о 80 % населения страны.

Между тем, ни у кого не пришлось бы ничего отнимать, казенные земли состояли не только из лесов и неудобий (как уверяли злопыхатели), они включали миллионы десятин пригодной под пашню земли, и вчерашние фронтовики счастливы были бы получить ее бесплатно. После свержения царя вместе с надеждой на победу растаяла и надежда на победные призы. Победа все окрашивает в иные цвета. «То, что мы застали в России, – это то, к чему шла Англия в 1918 году» (Герберт Уэллс. Россия во мгле). К счастью для Англии, она до этого не дошла. Россия же по вине всего нескольких человек дошла. А счастье было так возможно.

Всего за полгода до октябрьского переворота Ленин мысленно примерял для России идеал Парижской коммуны (он питал к ней большую нежность). Как известно, немцы в марте 1871 года, разбив французскую армию, вошли в Париж. Но всего на три дня: Франция сдалась, и немцы удалились. После чего, с точки зрения Ленина, началось главное: власть в столице взяло революционное правительство, та самая Парижская коммуна. Пример показался Ленину соблазнительным. В статье «О карикатуре на марксизм» он писал осенью 1916 года: «Допустим, немцы возьмут даже Париж и Петербург. Изменится от этого характер данной войны? Нисколько. Целью немцев и – это еще важнее: осуществимой политикой при победе немцев – будет тогда отнятие колоний, господство в Турции, отнятие чуженациональных областей, например Польши и т. п., но вовсе не установление чуженационального гнета над французами или русскими». Оставим эти грезы пораженца без комментариев. События повернули иначе, однако со своим идеалом Ленин не расстался.

Падение монархии стало большим сюрпризом для Ленина, но сразу по прибытии в Россию вопрос о необходимости гражданской войны и террора стал подниматься им снова и снова. В «Докладе о текущем моменте» 7 мая 1917 г. он говорит о том, какой станет Россия, если план захвата власти удастся: «Мы все согласны, что власть должна быть в руках Советов Рабочих и Солдатских Депутатов… Это будет именно государство типа Парижской Коммуны. Такая власть является диктатурой, т. е. опирается не на закон, не на формальную волю большинства, а прямо непосредственно на насилие. Насилие – орудие силы». Путь к такому устройству лежал через вооруженное подавление и/или истребление всех несогласных. То есть через гражданскую войну. Которая к этому времени уже не тлела, а полыхала, но вело ее еще не государство. Временное правительство не было стороной в гражданской войне.

В том же мае 1917 года «отмечены» (т. е. стали известными) 152 «стихийных» захвата крестьянами частнособственнических земель, в июле – 387, в августе – 440, в сентябре (вопреки разгару полевых работ!) – 958. Сплошь и рядом с погромами, захватами и разграблением имений. С каждой неделей все более частыми становились убийства. В августе 1917 года газеты писали о кровавой расправе над владельцем образцового хозяйства Лотарево в Усманском уезде Тамбовской губернии князем Борисом Вяземским, 33-летним историком, благотворителем, орнитологом, фенологом, дендрологом, коллекционером. Продолжая добрые дела своего отца, он сделал много полезного для окрестного населения и для всего своего уезда, построив, среди прочего, железобетонный мост (новшество для того времени) через реку Бай- гору, электростанцию, сельскую школу. В соседней деревне Вяземские бесплатно для крестьян заменили их деревянные избы домами из красного кирпича под железной крышей, многие стоят до сих пор. Имение Лотарево было полностью разгромлено, а сам Борис Вяземский убит озверевшей толпой, в которой коноводили дезертиры. «Человек, которым должна была бы гордиться новая [т. е. послефевральская] Россия!» – писал, узнав о его гибели С. М. Волконский.

О каких-то расправах стало известно благодаря общероссийским газетам, сообщения о других затерялись в газетах губернских. На усмирение посылались казаки и команды георгиевских кавалеров (как заведомых людей чести). В ноябре 1917 года исчез и этот сдерживающий фактор.

Все революции похожи. Французская чернь конца XVIII века точно так же убивала дворян, да еще под веселую песенку «Ah! ça ira, ça ira, ça ira! Les aristocrates à la lanterne!» («Эх, пойдут, пойдут дела! На фонарь аристократов!»). Тамбовские убийцы, кажется, обошлись без песен. Захваты и расправы исчислялись сотнями и сотнями. Активистов и заводил подобных вакханалий на селе и в городе охватывал, согласно ряду свидетельств, коллективный психоз, род извращенного (квази)мессианского опьянения, «без которого советский режим ни за что не осуществил бы тех социальных преобразований и того массового насилия, которые сопровождали его деятельность с самого начала»[10].

Историк Владимир Булдаков в уже упомянутой монографии «Красная смута. Природа и последствия революционного насилия» (М., 2010) на множестве примеров показал, что события «Красной смуты» 1917–1922 гг. исчерпывающе объясняются психоистерическим состоянием масс – явлением, неизбежно возникающим в ходе любой гражданской войны и не поддающимся регулированию. Организаторы российской гражданской войны, возможно, не догадывались об этом ее свойстве. Булдаков показывает также, что «смута иссякла только в связи с усталостью от взаимоистребления».

Гражданская война – это прежде всего загубленные человеческие жизни. Известны страшные цифры жертв террора (погибших не в бою, не от голода, испанки или тифа): от красного террора – 1,2 млн человек, от белого – 0,3 млн, от «зеленого» (разных Махно и Григорьевых) – 0,5 млн, а всего 2 миллиона душ (В. В. Эрлихман. Потери народонаселения в XX веке. Справочник. – М., 2004). Много реже среди трагедий этого времени вспоминают разгром и уничтожение, частичное или полное, тысяч дворянских усадеб – вместе с предметами искусства, документами и иными культурными ценностями в собственности последних владельцев.

До недавнего времени общим местом было утверждение, что вдохновителями разгромов «дворянских гнезд» были эсеры. Но работы последних лет показывают: разгром усадеб – во многом результат провокационной деятельности большевиков (Л. В. Рассказова. Разгром дворянских усадеб (1917–1919) // Общество. Среда. Развитие. 2010. № 2/15). Как тут не вспомнить слова восторженного олуха А. В. Луначарского: «Это большая удача для русского народа, что после социальной революции власть захватила такая культурная партия, как большевики» (Цит. по: Н. П. Анциферов. Из дум о былом. М., 1992. С. 407).

Именно большевики в борьбе с эсерами за власть и влияние в массах призывали к незаконному самодеятельному захвату земли и усадеб. Впрочем, они до известного момента это и не скрывали. Н. И. Бухарин в брошюре «Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз» (1925) похвалялся, что вопреки эсерам, твердившим, будто нельзя «выкуривать помещика без особого закона из его помещичьих имений», и пугавшим резней и земельным хаосом, «который должен возникнуть, если крестьяне „самочинно“ будут забирать эту землю, выгонять помещиков, расправляться с ними так, как они этого заслужили… наша партия вела энергичнейшую работу по разъяснению крестьянам всей необходимости разгрома помещика». Были, конечно, и «внепартийные» разгромы.

По свидетельствам современников, доля разоренных в Гражданскую войну усадеб – разграбленных, а затем и сожженных (второе часто следовало за первым), приближалась к трем четвертям их общего количества. Остальные «добивали» в следующие десятилетия. Эта чаша не миновала Михайловское, Тригорское и другие места, связанных с именем Пушкина и с именами других деятелей российской истории и культуры. Малочисленные (порядка шестидесяти) «музеи-усадьбы» наших дней – как правило, просто копии и «новоделы».

Специалист по охране памятников И. В. Краснобаев, автор книги «Сохранение сельских усадеб: проблемы и перспективы» (СПб., 2013), пишет: «К2000 году в России уцелело, по разным источникам, от 5 до 10 % дворянских усадеб из числа существовавших до 1917 года, то есть не более 8 тысяч»[11]. Слово «уцелело» не должно вводить в заблуждение: уцелело почти исключительно в виде руин, в лучшем случае – в виде второстепенных хозяйственных построек и наполовину вырубленных и одичавших парков. Действительно уцелевшее – редчайшие исключения.

Размеры этой культурной катастрофы до сих пор плохо осмыслены. Просто потому, что не укладываются в сознание. Исчезновение важнейшей части национального наследия – памятников архитектуры, картин, скульптуры, рукописей (в том числе мемуарных), предметов старины, библиотек, коллекций, личных архивов и иных ценностей, порой совершенно уникальных – навсегда останется одной из главных утрат России. Эта утрата – еще одно следствие сознательного курса большевиков.

Настояв на заседании ЦК РСДРП(б) 23 октября 1917 г. на срочной необходимости насильственного захвата власти (потому что «ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно»), Ленин тем самым отсекал возможность затухания гражданской войны, такой шанс, возможно, еще был.

В литературе все еще можно встретить утверждение: «Гражданскую войну устроили белые». На это хорошо ответил публицист Егор Холмогоров, просто процитирую его. «Первым актом Гражданской войны в России стал насильственный захват большевиками власти в Петрограде и Москве, сопровождавшийся артобстрелом Кремля. Что, все граждане бывшей Российской империи должны были подчиниться этой узурпации на том основании, что какой-то съезд каких-то советов объявил о переходе власти в руки некоего совнаркома?»

Перечислим наиболее явные шаги к осуществлению ленинской идеи «диктатуры с опорой на насилие», сделавшие гражданскую войну неизбежной.

Декрет Совнаркома, принятый всего через десять дней после октябрьского переворота, уже содержал требование ареста и «революционного суда народа» над всеми, кто «вредит народному делу» (решать, что такое «народное дело» и кто ему вредит, будут сами большевики). Со «Всероссийской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией и саботажем» тоже не мешкали: она была создана через месяц после захвата власти, 7 декабря 1917 года. Двумя днями раньше Ленин, юрист по образованию, росчерком пера отменил свод законов Российской империи. И еще одна важная подробность: в РККА добровольцев брали с 16 лет, а в ЧОНы, карательные «части особого назначения», – с 14 (правда, «красные кхмеры» в Камбодже Пол Пота набирали в свои отряды 12-летних).

Справедливость требует признать: стихийную гражданскую войну начали не большевики, а либералы, начали 2 марта 1917 года. Либералы ее не хотели и не планировали, но в силу специфической самоуверенности и специфической ограниченности образованных людей имели очень приблизительные представления о собственной стране. Эти представления оказались роковыми. Ленин же гражданскую войну планировал, он сделал все для того, чтобы не дать ей утихнуть, и, увы, преуспел в этом.

Белые гражданскую войну проиграли, но своим пятилетним сопротивлением спасли честь России.

Последствия выхода России из мировой войны

Нельзя сказать, что отечественные историки совсем уж чураются темы последствий досрочного выхода России из Первой мировой войны для остальных ее участников. Не чураются, но затрагивают как-то по касательной. Упоминают об «утраченной победе», но тоже не слишком углубляясь, хотя наследники советской исторической школы не прочь напомнить, что интересы России были «цинично преданы забвению» в Версальском договоре 1919 года, редко упоминая при этом, что большевики сами провозгласили отказ от любых аннексий и контрибуций.

Не выйди Россия из войны, Первая мировая закончилась бы победой Антанты гораздо раньше и уже поэтому обошлась бы куда меньшим числом жертв. Чувство глубокой обиды и досады бывших союзников из-за миллиона или двух (кто подсчитает?) молодых жизней, оборванных из-за затяжки войны минимум на лишний год, легко понять. Французы, бывшие в наиболее угрожаемом положении, даже называли Россию «дезертиром».

Можно возразить: зато были спасены от гибели и увечий сотни тысяч российских солдат, избавленных от участия в заключительной фазе мировой бойни. Увы, этот довод ущербен. Российская победа в составе Антанты исключала чудовищную гражданскую войну с ее неизмеримо более обильными жертвами. «Спасенные», вместе с сотнями тысяч и даже миллионами других людей, были в реальности вовлечены в пятилетнее братоубийство, неизбежное после двух переворотов 1917 года и высвобождения бесов социального реванша.

В статье 116 Версальского договора говорилось о праве России (видимо, некоей виртуальной России) на получение с Германии репараций и реституций. Насколько известно, попыток имплементации этого положения не было.

Была еще одна обида на Россию – из-за отказа большевиков платить по долгам старого режима. Клемансо в дни Версальской конференции напомнил: «Франция инвестировала в Россию около двадцати миллиардов франков, две трети этой суммы были вложены в ценные бумаги русского правительства, а остальное – в промышленные предприятия». Он утверждал, что Россия своим «предательством в Брест-Литовске» сама лишила себя прав державы-победительницы.

Но эти и подобные чувства почти не коснулись русской армии как таковой. Западные лидеры после 1918 года обычно высоко оценивали ее военные усилия. Двадцать лет спустя после завершения войны Ллойд Джордж писал: «Если бы не жертвы России в 1914 году, немецкие войска не только захватили бы Париж, но их гарнизоны и по сей день стояли бы в Бельгии и Франции». Такие оценки поначалу преобладали и среди профессиональных историков Запада, но с годами на них стали все больше влиять сочинения советских историков-марксистов про «бездарных царских генералов».

Общеизвестны высокие похвалы в адрес русской армии Уинстона Черчилля, можно их не повторять. Но вот что говорил в тяжелейший момент войны английский военный министр лорд Китченер (тот, что вскоре погибнет по пути морем в Россию) в Палате лордов, оценивая русское отступление (!) 1915 года: «В истории этой войны окажется немного столь выдающихся эпизодов как искусное отступление русских на очень длинном фронте под постоянным бешеным натиском врага, превосходящего не только в числе, но и, главное, в артиллерии… Русская армия еще и теперь вполне нетронута».

Один из параграфов статьи 116 Версальского договора, который подвел черту под Первой мировой, обязывал Германию признать как независимость всех новых государств на землях, входивших в состав Российской империи к 1 августа 1914 года, так и недействительность Брестского мира 1918 года, равно как и прочих договоров, заключенных ею с большевиками. Следующая, 117-я статья обязывала Германию признать все договоры и соглашения союзных и присоединившихся держав с государствами, которые «образовались или образуются на всей или на части территорий бывшей Российской империи». Заметьте: «или образуются»! В этих полутора словах – месть Версаля России, приглашение к ее дальнейшему разделу.

Германия, разумеется, признала независимость всех новых государств на «бывших российских землях». То же сделали другие подписанты Версальского договора. Кроме США. Причин было несколько. Историк, в прошлом депутат Госдумы и член российской делегации в ПАСЕ Александр Фоменко напомнил об этом в статье «Американская защита» («Московские новости», 20.04.2007).

Пока в России шла Гражданская война, вплоть до лета до 1922 года, США оставались тверды как в непризнании правительства большевиков, так и в вопросе территориальной целостности России. Госсекретарь Бэйнбридж Колби пояснял: «Правительство не считает полезными какие-либо решения, предложенные какой-либо международной конференцией, если они предполагают признание в качестве независимых государств тех или иных группировок, обладающих той или иной степенью контроля над территориями, явлившимися частью Императорской России, так как это может нанести ущерб будущему России и прочному международному миру… США сохраняют неослабевающую веру в русский народ, в его благородный нрав и в его будущее». США признали Финляндию, т. к. она обладала правосубъектностью уже в составе империи. Независимость Армении (не имевшей даже границ) была признана в надежде, что только это создаст ей защиту международного права. «Польский же вопрос, – продолжает А. В. Фоменко, – вообще относился к числу „гуманитарных легенд“ западной дипломатии. Т. к. по итогам войны перестали существовать все три империи, когда-то поделившие Речь Посполитую, Вашингтон признал воссоединенную Польшу». Но США не поддержали решение Высшего совета союзников в Париже признать Грузию и Азербайджан и около пяти лет противились признанию прибалтийских государств. Признание состоялось 25 июля 1922 г. со специальным разъяснением: «США последовательно настаивали, что расстроенное состояние русских дел не может служить основанием для отчуждения русских территорий, и этот принцип не считается нарушенным из-за признания в данное время правительств Эстонии, Латвии и Литвы, которые были учреждены и поддерживаются туземным [indigenous] населением». Госдеп США до последнего надеялся на послереволюционное восстановление исторической России.

Звучат утверждения, что в ходе российской Гражданской войны вчерашние союзники пытались урвать куски распадавшейся России. Ни одно из них так и не доказано, хотя их происхождение понятно. Как мы помним, после заключения 3 марта 1918 года Брестского мира Антанта заявила о его непризнании, но, опасаясь окончательно толкнуть Россию в объятия немцев, вела себя крайне осмотрительно, возникали странные комбинации. Один из них освещен достаточно подробно. Бакинский совнарком, считавший Баку и весь Апшеронский полуостров частью РСФСР (с чем была согласна Германия!), 25 июля 1918 г. в связи с угрозой городу союзной немцам турецкой армии приглашает в Баку английский контингент из Персии; правда, сам в последний момент сдает власть оппозиции и пытается бежать в Астрахань. Англичане в количестве 900 человек вместе с «Диктатурой Центрокаспия» (12-тысячное войско и военная флотилия) защищали город до 14 сентября, после чего были вынуждены одновременно снять оборону и удалиться.

Другой пример менее известен. Десятого – двенадцатого мая 1918 г. на мурманском севере большевики вместе с матросами английской эскадры контрадмирала Т. У. Кемпа отразили попытку финского «шюцкора» (нерегулярное войско) отторгнуть Печенгу. Англичане не стремились что-то захватить в этих краях, но опасались, чтобы огромное количество военных грузов, поставленных союзниками и скопившихся здесь, достанется немцам, наводнившим соседнюю Финляндию и легко переходившим границу. Дружба с большевиками длилась не менее двух месяцев, но постепенно англичане оказались перед выбором: иметь дело с местными белыми или местными красными. Но РСФСР и Германия, согласно тексту Брестского мира, «решили впредь жить между собой в мире и дружбе», а белые, как и англичане, воевали с немцами. Восстание чехословацкого корпуса на Урале аукнулось на севере. Поначалу считалось, что корпус будет эвакуироваться через Мурманск и Архангельск, чтобы попасть на передовую против немцев как можно скорее. Чтобы обезопасить эту эвакуацию, англичане высадили в Архангельске в августе 1918 г. двухтысячное соединение, но чехословацкий корпус изменил маршрут, направившись во Владивосток. Большевики хотели помешать вывозу и утилизации английской военной собственности (оставшейся неоплаченной). Начались столкновения, постепенная эскалация которых именуется иностранной военной интервенцией на севере России. В сентябре 1919 г., выполнив задачу по вывозу и утилизации своей военной собственности, англичане отбыли восвояси. Они не пытались отнять кусок русской территории (в отличие от «шюцкоровцев»), угнать или ограбить жителей, они появились на русском севере не как помощники белых, хотя ситуативно ими стали.

Были ли попытки отъема частей российской территории на Дальнем Востоке? Была одна. Японцы оккупировали Северный Сахалин и нехотя убрались оттуда лишь в 1925 году. Да еще несколько канадских авантюристов пытались захватить остров Врангеля, вели там промысел, поднимали канадский и британский флаги, но это был их частный почин. Они были счастливы, когда их в 1924 г. вывезли во Владивосток и оттуда препроводили домой.

Военных попыток свергнуть большевиков тоже не было, отмечено участие иностранцев в разного рода заговорах, но подобное старо как мир. Иностранная поддержка антибольшевистского сопротивления была крайне скромной и только в обмен на золото. Некоторые историки торжествующе именуют соглашение союзников от 23 декабря 1917 года о зонах своей ответственности на юге России планом ее раздела. В зону Великобритании вошли Кавказ и казачьи области, в зону Франции – Бессарабия, Украина и Крым; Сибирь и Дальний Восток рассматривались как зона ответственности США и Японии. Это не был план раздела. Отпадение важнейшего союзника в условиях Мировой войны требовало от стран Антанты иметь готовые планы реагирования, привязанные к определенным регионам. С завершением Мировой войны эти зоны были забыты. В советских учебниках писали также про «поход 14 держав» против советской власти, но список «держав» не приводился.

Подытожим. Претензии союзников к России в связи с ее «оставлением поля боя» можно будет признать обоснованными, если они докажут, что сами всегда были честны и никогда – корыстны и эгоистичны по отношению к России. Они не смогут это доказать, зато спросят: разве не вы втянули нас в этот кошмар? Мы даже не знали, где находится Сербия! И услышат в ответ: вам годился любой повод, вы хотели сломать Германию до того, как она станет непобедимой… Этому спору не будет конца. Государства подобны людям, и нет весов, на которых можно было бы взвесить взаимные претензии. И не нужно. Лучше сказать себе: все были виноваты в том, что участвовали в величайшем на фоне всей предыдущей истории смертоубийстве. Виноваты в том, что допустили его, по сути, без всякого повода – из глупости, гордыни и забвения Бога, как повелось у людей. И конечно же все мы, люди, всегда виноваты в смертях и насилиях, происходящих в каждый данный миг.

Уже не исправить

Вернемся к первой из роковых дат. Прямыми выгодополучателями от падения монархии стали февральские заговорщики, либералы (в широком смысле слова) Прогрессивного блока, но ненадолго. Случившимся радостно воспользовались социалистические и сепаратистские партии, никак не участвовавшие в свержении царя. Они быстро затоптали либералов, в чьи умные головы такой сценарий явно не приходил, и стали проводить в жизнь свои представления о правильном и справедливом.

Сумятица в умах простого народа, вызванная отречением царя 2 марта 1917 года, имела мало равных в истории России. «Вдруг оборвалась громадная, веками налаженная жизнь» (Иван Бунин). Последствия этого обрыва оказались чудовищны. Главное, что упустили в своих расчетах готовившие февральский переворот мудрецы, равно как и те, кто поначалу возрадовались перевороту, было высвобождение негативной энергии масс, дотоле подавляемой, как и везде, самим устройством жизни.

Поразительно наивными оказались и «властители дум». Чего стоят, например, восторженные идиотизмы Бальмонта: «Я хочу горящих зданий, / Я хочу кричащих бурь!.. / Я хочу кинжальных слов, / И предсмертных восклицаний!» Бунин в «Автобиографических заметках» вспоминает, как Леонид Андреев, «изголодавшийся во всяческом пафосе, писал: „Либо победит революция и социалы, либо квашеная конституционная капуста. Если революция, то это будет нечто умопомрачительно радостное, великое, небывалое, не только новая Россия, но новая земля!“» Нечто умопомрачительно радостное не замедлило последовать.

Остался последний вопрос. Допустив ниспровержение монархии, можно ли было не допустить большевистский переворот? Отматывая ленту назад, ясно видишь ряд развилок, спасительно уводивших от него. Есть вещи, о которых невозможно размышлять без закипания крови, но надо сделать над собой усилие и поставить себя на место людей 1917 года. Будь у них возможность заглянуть в будущее, они действовали бы иначе – почти все, независимо от того, на чьей стороне они были в роковой миг.

Это сегодня понятно, как следовало действовать патриотам отечества в ответ на начало захвата ленинцами стратегических точек столицы (во время войны!!!). Рабочая «красная гвардия» в военном отношении представляла из себя ноль, немногим опаснее были дезертиры, некоторую силу представляли собой «революционные» матросы, но не против офицерских команд Петрограда. Эти команды должны были окружить гнезда большевиков, хорошо известные, подкатить пушки и броневики и, не считаясь с жертвами и ущербом для зодчества, разнести в щепы штаб большевистского вооруженного восстания (правда, без Ленина В. И., благоразумно отсиживавшегося на Сердобольской улице). Примерно такой план предлагал Керенскому генерал М. В. Алексеев. Никто не отменял статью 108 «О вооруженном мятеже с целью свержения законной власти» Уложения об уголовных преступлениях Российской империи, и пресечение такого мятежа любыми средствами было бы абсолютно законным актом. Мемориал жертв «реакционной военщины» сегодня посещали бы туристы, как они посещают памятник коммунарам в Париже, но Россия избежала бы самых страшных событий своей истории. Миллионы несчастных не были бы убиты выстрелом в затылок в расстрельных подвалах ЧК и на «полигонах», не были бы утоплены на баржах, не были бы взяты в заложники и затем расстреляны из пулеметов, замучены в концлагерях и на гиблых рудниках, в тундре и глухих поселениях, закопаны в вечной мерзлоте. Мы не узнавали бы, холодея от ужаса, как срезали под корень историческую Россию с ее аристократией, казачеством, купечеством, промышленниками, духовенством, крестьянством, земством, дворянскими гнездами, монастырями, уникальным асимметричным устройством, Серебряным веком, самыми высокими в мире темпами развития, не стала бы тяжелым инвалидом российская интеллигенция. Мы жили бы сегодня в процветающей многолюдной стране.

Это понятно сегодня, но не могло быть понятно тогда. Русские военные не хотели начинать братоубийственную войну. Заяви большевики честно и сразу, что намерены умертвить миллионы соотечественников, разрушить душу и нравственность народа, превратить страну в ад на земле, военные действовали бы иначе. Однако в те дни многие рассуждали так: одного «временного» социалиста, притом крайне надоевшего, сменит другой. Тревожно, конечно, но ведь это только до Учредительного собрания. Подготовка к выборам идет вовсю, так стоит ли стрелять в своих?

Но и большевики тогда еще не планировали массовые убийства и колымские лагеря. Они ждали, что народ под их руководством дружно переделает неправильный старый мир в правильный новый – мир без денег и собственности, мир учета и контроля, распределения и счастья. На Страшном суде они, наверное, будут говорить: «Мы были вынуждены. Знаете, на какое сопротивление материала мы натолкнулись?» А «материал» сопротивлялся, если кто забыл, утопии, придуманной далеко от России.

Из тысяч и тысяч красных активистов 1917 года и Гражданской войны (в советское время про таких придумали говорить: «Они делали революцию») немногие умерли своей смертью. Подавляющее большинство получили в подвалах и на «полигонах» пулю в затылок от своих же, а затем пуля досталась и этим «своим».

И почему с нами случилось все то, что случилось? Наши далекие предки, в отличие от нас, всегда твердо знали, почему. «За грехи наши», говорили они о нашествии злой Орды и других бедах.

За грехи наши. Из российских безбожных интеллигентов XX века это поняли единицы. Простой народ оказался зорче. Есть свидетельства, что многие крестьяне, которых в коллективизацию погнали, куда Макар телят не гонял, восприняли это как Божью кару за свое поведение в гражданскую войну, за измену присяге, дезертирство, грабежи поместий и хуторов. Они даже писали в письмах из Котласа, с берегов Иртыша и прочих солнечных краев, что вот тогда, десять лет назад, они от Бога отвернулись, а нынче Бог отвернулся от них.

Последний удар империи

Очень многое в истории не лежит на поверхности. К примеру, осталась совершенно не осмысленной изолированная цепочка событий 1918 года, разворачивавшихся вдали от основных фронтов Первой мировой войны, но, возможно, решивших ее исход. Последнее слово здесь оказалась за российским генералом Докучаевым – генералом армии, к тому времени уже полгода как переставшей в данной войне участвовать.

Этот упущенный из вида или намеренно замолчанный эпизод мировой истории стоит того, чтобы о нем рассказать.

Подписав в марте 1918-го Брестский мир с большевиками, Германия и Австро-Венгрия смогли снять с русского фронта и перебросить на запад основную часть доселе занятых на этом фронте сил, обеспечив себе на первых порах даже численный перевес против сил Антанты. Но Первая мировая, начавшаяся как война железных дорог, заканчивалась как война моторов, война нефтяных ресурсов. А с этим у Центральных держав, в отличие от Антанты, дела обстояли плохо. Аэропланы (Германия за годы войны произвела их 48 тысяч штук!), дизельные субмарины, частично плававший на мазуте надводный флот, военные автомобили, грузовики, мотоциклы – все это надо было чем- то заправлять. Единственным источником горючего была Румыния, и пока это королевство оставалось нейтральным, оно исправно снабжало Центральные державы нефтепродуктами. Нов 1916 году Румыния, решив войти в число победителей и прирезать себе кусок Австро-Венгрии, объявила своим клиентам войну. В ответ те немедленно вторглись в королевство и смогли захватить огромные запасы горючего в порту Констанца, однако промыслы в Плоешти им не достались: англичане успели их взорвать перед отступлением в декабре 1916-го. Вновь вывести их на расчетную мощность немцам не удалось даже к весне 1918 года.

Обезопасив себя с востока Брестским миром, Германия начала свое последнее наступление на Западном фронте в условиях, когда запасы горючего (пополненные в том числе в России) опасно близились к концу. Как пишет историк нефтяной промышленности, швед Дэниел Ергин («Добыча», М., 2001. С. 188), «генерал [начальник штаба германской армии] Людендорф сделал ставку на „большую добычу“ – ту, которая обеспечат огромные а все растущие потребности Германии в нефти и позволит изменить ход войны. Речь шла о Баку».

Положение дел в Баку и в Закавказье было в это время таково. Двадцать шестого и двадцать восьмого мая 1918 года Грузия, Армения и Азербайджан объявили о своей независимости, причем Грузия сразу же пригласила немецкие войска. Трехтысячное соединение немцев было переброшено по морю из Крыма (где они оказались благодаря Бресту) в грузинский порт Поти, а вскоре немецкий контингент в стране был доведен до 30 тысяч за счет мобилизации вчерашних военнопленных, которых только что освободили из лагерей, и лиц призывного возраста из семей немецких колонистов. Азербайджан, в свою очередь, пригласил турок, союзников Германии.

Баку с Батумом связывал керосинопровод длиной 863 км, крупнейшая для своего времени труба в мире, введенная в строй еще в 1907 году. Плавание танкера с нефтепродуктами через Черное море (бывшее в это время немецко-турецким озером) от Батума до болгарской Варны заняло бы три-четыре дня, а дальше горючее в цистернах могло спокойно следовать по рельсам в Австро-Венгрию и Германию. То есть каждая поставка занимала бы дней десять. Казалось, мечта Людендорфа сбывается. Но она не сбылась.

Дело в том, что власть в Баку и на всем Апшеронском полуострове была в руках Бакинского Совета, который считал подвластную ему территорию частью РСФСР, настаивая, что азербайджанская независимость на Апшерон не распространяется. Нефтедобыча была национализирована, нефтепродукты шли по Каспию в Астрахань, а далее по Волге и по железным дорогам в Центральную Россию. Теоретически для немцев это мало что меняло: они имели с РСФСР прочные, как им казалось, договоры. Горючее пойдет в Германию более длинным путем, только и всего, рассуждали в Берлине. В мае – июне 1918 года российская гражданская война еще не разгорелась с такой силой, чтобы угрожать циркуляции грузов по стране, это стало реальностью позже.

Однако между РСФСР, Германией и Турцией царило постоянное взаимонепонимание в закавказских вопросах, причем свои споры они улаживали не на месте, а через Москву, Берлин и Стамбул. Впрочем, немецкие планы сорвались не только из-за этого. Не менее важным оказалось отчаянное сопротивление осколка империи, каковым был тогдашний Баку.

Баку был вполне представительным осколком империи. В 1910 г. из 224 тыс. жителей азербайджанцы составляли 67 тыс. чел. (30 %), русские – 62 тыс. (28 %), армяне – 52 тыс. (23 %). Остальные 19 % приходились на персов, осетин, грузин, поляков, немцев и евреев (Новый энциклопедический словарь, т. 4, СПб., б. г. [1911], стр. 795–796). Клету 1918 года из-за угрозы голода в городах центральных губерний доля «понаехавших», в основном русских, ощутимо выросла. Еще более выросла доля армян.

У большевиков и левых эсеров Бакинского совнаркома (именуемого также «Бакинской коммуной», а чаще всего просто Баксоветом) отношение к Германии было иное, чем у ленинского руководства. Поставлять горючее немцам (неважно, через Батум или через Астрахань) они не были настроены. Д. Ергин цитирует ответ Баксовета на телеграмму с соответствующим приказом от наркома по делам национальностей Сталина из Москвы: «Ни в победе, ни в поражении не дадим германским грабителям ни капли нефти, добытой нашим трудом». Они даже разобрали головной участок керосинопровода вместе с дизельными насосами. Не совсем ясно, довела ли Москва до немцев эту информацию.

Тем временем Азербайджан напрямую обратился к турецкой армии, уже вошедшей в Закавказье, с просьбой помочь ему вернуть Баку, свою столицу. Заявив, что «сотни тысяч тюрок и мусульман терпят в Баку и окрестностях кровавое ярмо безжалостных бандитов, так называемых революционеров», турецкое командование начало наступление на Баку. Уже 5 июня турки вошли в Елисаветполь (Гянджу). Возьми они Баку вскоре после этого, им конечно же удалось бы наладить снабжение своих союзников нефтепродуктами. Мировая история вполне могла пойти иным путем. Тем более, что германский генштаб уже запланировал на 15 июля новое генеральное наступление («заключительное») на Париж. Как видим, в запасе у Центральных держав было 40 дней.

Бакинский совнарком был уверен, что приход турецкой армии приведет к резне бакинских армян. Кремлевский же совнарком определил свою позицию так: занятие турками Баку будет означать их вторжение на территорию РСФСР в нарушение Брестского мира. Москва пытается нажать на турок через Берлин. Иоффе, посол большевиков в Берлине, докладывал Чичерину, что в ходе встречи в немецком МИДе ему в очередной раз обещали «не пускать турок в Баку» (а точнее, «препятствовать пересечению границ Шемахинского и Бакинского уездов войсками любой третьей державы» в обмен на поставки бакинских нефтепродуктов). Берлин просит турок не штурмовать Баку не потому, что хочет помешать геополитическим планам своей союзницы Турции и не потому, что его сильно заботит судьба армян. Кайзеровское руководство опасалось, что в случае вступления турок в город обороняющиеся могут взорвать промыслы и поджечь обширные запасы нефтепродуктов. Немцы уже видели подобное в Плоешти.

То, что Турция в непростом положении, понимают и руководители молодого азербайджанского государства. Глава Национального совета Азербайджана М. Э. Расулзаде пишет своему министру иностранных дел: «Нефть воюющим союзникам нужна как вода страждущим. Поэтому немцы стараются решить бакинский вопрос мирным путем»[12]. Туркам все это не нравилось и выход был найден: «В одном официальном приказе Энвер-паша требовал остановить движение на Баку, другим секретным приказом немедленно отправлял необходимое количество солдат, оружия и снаряжений, требуя немедленно штурмовать город, не допуская вмешательства немцев»[13]. Чтобы подстегнуть наступление, турецкий генштаб перебросил дополнительные части с Месопотамского, Сирийского и Балканского фронтов.

Вопреки просьбам Берлина и Москвы, турки, преодолевая сопротивление контратаковавших сил Баксовета, продолжали наступать в направлении Апшерона. Но наступали много медленнее, чем ожидалось. Двадцать седьмого июля они были всего в шестнадцати верстах от Баку, однако взять город смогли лишь 50 дней спустя.

Тут-то и кроется главная загадка – ведь и большевистские, и зарубежные авторы дружно уверяют, что оборона Баку была из рук вон плоха и даже, можно сказать, отсутствовала, а оборонительные сооружения не упоминаются, видимо, из жалости. Так почему же турки вместе с азербайджанской добровольческой «Армией ислама» (состоявшей, впрочем, в основном из необученных крестьян) так долго преодолевали эти последние считанные версты?

Хотя рассказ о сложнейшем переплетении событий мая – сентября 1918 года в Закавказье увел бы нас слишком далеко, нельзя хотя бы вкратце не коснуться того, что происходило в осажденном городе.

В какой-то момент у большевистского Бакинского совнаркома сдали нервы. Встревоженный турецкой угрозой, он пригласил в Баку английские войска, находившиеся в Персии, а сам 26 июля сдал власть Директории Центрокаспия (Центрального комитета Каспийской военной флотилии). Новая власть в Баку заявила о своей лояльности по отношению к демократической, т. е. белой России, противопоставляемой ленинскому режиму. Тем самым Центрокаспий объявлял, что не признает Брестский мир и находится в состоянии войны с Турцией и Германией.

Отставной же Бакинский совнарком и его красные отряды отплыли на нескольких пароходах в Астрахань. До цели они не дошли, их настигли в море военные корабли Центрокаспия. После предупредительного артиллерийского обстрела пароходы под конвоем были возвращены в Баку, где беглецов разоружили, а 35 человек препроводили в тюрьму. Оказалось, комиссары покинули Баку «без сдачи отчета об израсходовании народных денег». Их обвинили также в незаконном вывозе военного имущества и «в бегстве перед лицом неприятеля». История с последующей казнью двадцати шести бакинских комиссаров на туркменской стороне Каспийского моря остается темной и выходит за пределы нашей темы.

В те дни, когда турецкая армия рассматривала в бинокли стены Баку, немцы обстреливали Париж из дальнобойной пушки «Колоссаль». Но сил для решающего удара у немцев не хватило. Особенно лимитировала германский натиск нехватка горючего. В начале августа натиск сошел на нет, а к 9 сентября армия кайзера откатилась на позиции, с которых начинала свое последнее наступление. Правда, даже тогда в Берлине не сочли случившееся полным крахом. Уже освоивших производство танков A7V и бронемашин Ehrhardt E-V/4 немцев не оставляла мысль о новом наступлении в случае решения вопроса с горючим.

И попытки его решить не прекращались. Двадцать седьмого августа, когда все сроки уже были упущены, в Берлине между Германией и ленинским режимом было подписано «добавочное» соглашение к Брестскому мирному договору. В нем опять, среди прочего, шла речь о нефти. Когда турки все же взяли Баку (15 сентября), спасать Германию было поздно, она капитулировала неполных два месяца спустя. Однако войди они в Баку хотя бы в начале августа – кто знает? Могучий исполин, каким была германская императорская армия, еще мог быть оживлен «нефтяной иглой».

Денежный знак Бакинской Коммуны

Что помешало такому развитию событий, кто помешал? На одной из научных конференций в ответ на этот вопрос было названо несколько воинских соединений и несколько имен: «Кавказская Красная армия», наркомвоенмор Бакинской коммуны Корганов, армянские части полковника Аветисова, терские казаки полковника Бичерахова, царицынский отряд комиссара Петрова… Но беда в том, что по поводу каждого есть какая-то оговорка. Так, Бичерахов руководил обороной Баку лишь с 7 по 23 июля, Корганов устранился в конце июля после самоликвидации Баксовета и роспуска «Кавказской Красной армии», Петров действовал с 19 июля по 5 августа, Аветисов уже в начале августа требовал капитулировать перед турками… Те же, кто, проявив стальную волю и решимость, удерживали Баку последние и решающие семь недель, до 15 сентября, почему-то упоминаются редко и сквозь зубы.

Первым из них должен быть назван начальник обороны Баку, генерал-майор Георгий Аркадьевич Докучаев, бывший командир бригады 5-й Кавказской стрелковой дивизии. Вторым – Петр Григорьевич Садовский, председатель Директории Центрокаспия (иногда именуемой «Диктатурой Центрокаспия»). Если бы не они, эвакуация (с 31 июля по 4 августа) военных сил Баксовета, уход трехтысячного армянского отряда, терских казаков и царицынских большевиков привели бы к немедленной сдаче города. Брошенные половиной защитников, эти двое, руководя оставшимися силами, совершили почти невозможное.

Ряд источников подает дело так, будто решающую роль в обороне Баку играли «английские войска», советские историки говорили даже об «английской оккупации» города. Тут требуется ясность. Центрокаспий действительно пригласил англичан, базировавшихся в Персии. Точнее, подтвердил приглашение, сделанное Баксоветом. «Первого августа бакинское правительство посылает за англичанами в порт Энзели корабли, способные доставить в Баку до двух тысяч человек с оружием. Однако с прибывшего 4 августа в Баку парохода сошли один полковник, четыре офицера и 18 солдат»[14]. Это было что-то вроде разведки. Заслуживающая упоминания английская часть появилась позже. Генерал Данстервилль (Dunsterville) 17 августа «прибыл в Баку лично в сопровождении небольшого английского контингента. Всего в Баку [начиная с 17 августа] до 13 сентября прибыло около тысячи человек с 16 орудиями»[15]. Чтобы быть точными, не тысяча, а девятьсот, это цифра самого Данстервилля. Девятьсот человек на большой город, располагающий собственным 12-тысячным войском и военной флотилией, – не повод говорить об «оккупации». Офицеры в белом осторожно сходили по трапу «в белых перчатках и [тропических] шлемах, с обезьянками на руках»[16]. С целью поднять настроение бакинцев, англичане пустили маршировать по городу роту солдат, которые снова и снова проходили по тем же улицам, чтобы создать видимость крупных сил.

В связи с малочисленностью британского контингента его основная роль состояла, считал генерал Данстервилль, в том, чтобы быть «инструкторами и вдохновителями» войск Центрокаспия, «оказывать политическую поддержку» его правительству, повышать боевой дух обороняющихся. Тем не менее англичане приняли участие минимум в трех боях; по утверждению Данстервилля, 180 человек из них, каждый пятый, были убиты или пропали без вести, честь им и вечная память. (Правда, другой участник событий, майор Cecil Judge, называет в полтора раза меньшую цифру, а на каменной плите мемориала в честь англичан, павших в боях за Баку, выбито только 52 имени.) Участие и потери войск Центрокаспия были, понятно, несопоставимо значительнее.

В ночь на 14 сентября, не пробыв в Баку и месяца, англичане под покровом темноты и втайне от Центрокаспия эвакуировались обратно в Персию. Туркам была известна численность отряда Данстервилля, так что говорить о каком-то психологическом эффекте «английского экспедиционного корпуса» не приходится. Тем более, что турки, имея перед этим крайне успешный опыт побед над англичанами в Дарданеллах и Месопотамии, боялись их куда меньше, чем русских.

(Тут будет кстати напомнить, что русский Отдельный экспедиционный корпус на Кавказском фронте под командованием генерала Николая Баратова в кампании 1915–1916 гг. выбил турок из Персии, а затем вошел в принадлежавшую тогда Турции Месопотамию. К моменту, когда Временное правительство весной 1917-го распорядилось свернуть операции на турецком фронте, корпус был в 90 верстах от Багдада.)

К сожалению, Данстервилль в своих записках (Lionel Dunsterville. The Adventures of Dunsterforce. – London, 1920) постарался принизить людей, державших оборону Баку. Ловко избегая подробностей в главном, он изобразил их слабыми и неумелыми («десять тысяч безвольных добровольцев»[17] – потрясающее словосочетание, если вдуматься), особенно по сравнению с собой, сильным и мудрым. Он не был бы английским джентльменом колониальной выучки, если бы написал что-то иное. Никаких причин принимать его слова во внимание нет, поскольку объективно мы видим другое: в течение всего времени, когда это еще могло как-то изменить судьбу Центральных держав и когда все решали даже не месяцы, а недели и дни, бакинцы успешно преграждали врагу путь к нефти и, в конечном счете, к еще возможной победе.

Как мы знаем, кайзеровская Германия капитулировала в 1918 году не потому, что победители взяли Берлин, как в 1945-м. Наоборот, германский сапог продолжал попирать земли бывшей Российской империи, Франции, Бельгии, Люксембурга, Румынии и даже Восточной Африки. Ни один солдат противников Германии не вступил на ее территорию, боевой дух немецкой армии был по-прежнему высок, но верховное командование страны еще 29 сентября доложило кайзеру, что военная ситуация безнадежна. Без горючего не повоюешь. Ворвавшиеся в Баку 15 сентября турки уже никак не успевали спасти своих немецких союзников.

В сдержанных мемуарах Людендорфа бакинская неудача названа «тяжким ударом». Не случайно именно в 1918 году тогдашний французский премьер Жорж Клемансо провозгласил: «Капля нефти равна капле крови», а вскоре после капитуляции Германии тогдашний английский министр вооружений Уинстон Черчилль признал: «Мы плыли к победе на потоках нефти» (в начале войны он такое сказал бы вряд ли). Но определеннее всех высказался тогдашний британский премьер Ллойд Джордж, заявивший в дни Версальской конференции: «Если бы немцам удалось проникнуть в Баку и захватить неисчерпаемые нефтяные ресурсы этого района, война продолжалась бы до бесконечности» 1.

Отважный осколок империи, сперва в «красном» (Баксовет), а затем в «белом» (Директория Центрокаспия) обличье, продолжал сражаться после и вопреки гибели самой империи. Можно спорить, отнял ли он у врага победу или нанес ему то, что французы называют coup de grâce («удар милосердия», сокращающий муки обреченного) – в любом случае история не вправе забыть этот подвиг.

США: сорок лет страха

Мой друг, американский писатель Дик Портер рассказывал про один из способов, каким в годы его молодости, между концом 40-х и концом 60-х, американская пресса боролась с паническими настроениями в стране. Способ заключался в том, чтобы время от времени напоминать: «Русские – не десяти футов (т. е. не трех метров) ростом». Не надо, мол, терять присутствие духа.

Некоторые его теряли. Министр обороны США Джеймс Форрестол на почве страха перед танковым вторжением Красной Армии повредился умом. Он твердил: «Русские идут, русские идут! Они везде! Я видел их солдат!» и в конце концов 22 мая 1949 года выбросился из окна шестнадцатого этажа. Фраза «Русские идут» на десятилетия стала в Америке крылатой со зловещим, очень долго выветривавшимся окрасом.

Кто забывает и о чем

Один из гуру английской публицистики Niall Ferguson в статье «Для скучающих по холодной войне» (Дейли телеграф, 29.1.2006) напомнил, что это было такое: «У прежней холодной войны было две отличительных черты… Во-первых, во всех отношениях – в экономическом, военном и культурном – это была гонка без явного лидера, причем сейчас мы постепенно забываем, насколько малой была дистанция. А во-вторых, в этой гонке участвовали всего две силы».

Обратите внимание на слова «сейчас мы постепенно забываем». На эту тему и поговорим: кто забывает и о чем. Бывает крайне удивительно читать в российской печати про «извечно самоуверенных янки» и про то, как «США давили Советы своим превосходством с момента изобретения атомной бомбы и додавили в 1991 году». В подтверждение этой мысли у нас любят напоминать, что США всегда держались за лозунг «политики с позиции силы», хотя это означает просто «политику не с позиции слабости».

Фергюсон прав: дистанция действительно была малой, к тому же в военной сфере ведущие менялись местами. В чем США не уступили ни разу, был надводный флот и стратегические бомбардировщики, в других сферах первенство не раз оказывалось на стороне Советов. В первую очередь это относится к ракетам.

Восемьнадцатого октября 1960 года, за три недели до выборов, кандидат в президенты США Кеннеди произнес совершенно паническую речь о военной мощи СССР (для любознательных ссылка: http://www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=74095). Сказанное объяснялось не только предвыборными соображениями, тем более что в этом вопросе Кеннеди не расходился с соперником. «Что мы можем сказать [Хрущеву]? Разве что: „Вы, может быть, и опередили нас с ракетами, но мы впереди вас в цветном телевидении“».

А вот оценка положения дел 21 год спустя после полной смятения речи Кеннеди. Видный американский политолог, профессор Маршалл Голдман в статье памяти бывшего президента США Рональда Рейгана пишет: «С точки зрения американского президента, Соединенные Штаты [по состоянию на 1981 год, когда Рейган вступал в должность] безнадежно отстали от СССР в военном отношении. Было бы сущим безрассудством, решил Рейган, вести переговоры с Советами до тех пор, пока американские вооруженные силы не сравняются со своим противником в военной мощи» (http://www.gorby.ru/presscenter/publication/show_23552/). Рейган не захотел вступать в переговоры с позиции слабости. Отсюда его отчаянная решимость во что бы то ни стало вновь вывести Америку вперед в военной сфере. Эта решимость привела к новому витку гонки вооружений, к установке ракет «Першинг II» в Германии, к рождению блефа «Звездных войн».

Настроения американского общества в пору первого президентского срока Рейгана хорошо иллюстрирует появление в США в 1984 году книги под красноречивым названием «Как быть, когда придут русские. Справочник по выживанию» (Robert Conquest & Jon Manchip White. What to Do When the Russians Come: A Survivor’s Guide. – New York, 1984). To, что ее написал (вдвоем с соавтором) не безвестный чайник, а видный советолог Роберт Конквест (мы его знаем по обширному труду «Большой террор»), побудило американскую публику воспринять ее всерьез. Книга наделала немало шума и вышла несколькими изданиями.

В том же году на экранах появился (и собрал свыше 38 млн долларов) голливудский боевик «Красный рассвет» режиссера Джона Милиуса о попытке Советов покорить мир, прежде всего США и Китай. Все по- взрослому: Пекин и Вашингтон уничтожены ядерными взрывами, та же судьба постигла города и штаты Омаха, Канзас-Сити, Небраска, Миссури. Только Китай потерял 400 миллионов человек, Red Army повсюду высаживает свои парашютные десанты. Америку спасает партизанский отряд американских школьников «Россомахи». Они подрывают советский штаб и военную базу. Как следствие наступает перелом войны, красные покидают американский континент. Такая концовка должна была взбодрить зрителей.

Панический страх отстать и оказаться жертвой внезапного советского удара десятилетиями портил жизнь жителям США. В этих настроениях были свои пики – кубинский кризис, советские ядерные испытания на Новой Земле. Показатели этих испытаний (58 мегатонн, а Хрущев посулил, что будет и 100) наводили на мысль, что СССР готов истребить целые континенты.

Пентагоновские генералы были настроены иначе – не зря они десятилетиями разрабатывали планы разгрома СССР. Но громить противника на бумаге – не то же самое, что в жизни, и планы один за другим ложились в секретные сейфы, никак не влияя на настроения американских масс, озабоченных совсем другим – «встречными» планами советских генералов.

Страх в европейском исполнении

Интересно, что в Европе страх с самого начала был не так силен, как в Америке, хотя, конечно, был немалым и там. Очень характерен в этом отношении роман Артура Кестлера «The Age of Longing» (1951), изобразивший всеобщую готовность к коллаборационизму во Франции, ждущей неминуемого прихода сталинской армии.

Я подробно расспрашивал старого эмигранта (с 1931 года) Романа Николаевича Редлиха о Западе начала 50-х. Коммунизм тогда наступал вовсю, напомнил он: в 1948 году завершилась советизация Восточной Европы, последними в советском блоке оказались Чехословакия и Румыния, в 1949-м была создана ГДР, коммунисты победили в Китае (всего-навсего), шла война в Корее, гражданская война в Греции, Малайе и в других менее известных уголках мира. В 1951-м китайские коммунисты присоединили Тибет. В августе 1949-го в СССР была испытана атомная бомба, в августе 1953-го – водородная. На Западе постоянно прорывались настроения обреченности, американские посольства в Европе имели списки тех, кого надлежало вывезти самолетами за океан, когда Red Army начнет вторжение. Списки были негласные, но шли адские интриги за включение в них.

Все это, однако, мало выходило за пределы верхней страты общества – простую публику в Европе подобные настроения затронули куда меньше. По утверждению Редлиха, СМИ их совершенно сознательно не транслировали. Цензура не требовалась, ее заменяло гражданское чувство редакторов. Писатели (вроде Кестлера) были вольны в самовыражении – но не респектабельные газеты, не радио, не телевидение.

Это и спасало от паники, хотя над Францией и Италией маячил призрак «Народного фронта», т. е. союза левых сил: во Франции коммунисты с попутчиками и социалисты получили на выборах 1945 и 1951 годов больше половины мест в парламенте. Но предвоенный «Народный фронт» не возродился, а подчеркнутая бодрость политиков, общественных фигур, церковных проповедников, кинозвезд и эстрадных балагуров мало-помалу переломили страх и неуверенность.

Меньшее уныние континентальной Европы отчасти вытекало как раз из ее левого крена. Было немало симпатизантов Москвы, рассказывал Редлих, всерьез надеявшихся на «приход Советов». На фоне американской гомогенности и конформизма европейское общество было образцом разнообразия. К тому же, оно было закалено недавней войной. В каких-то фильмах французской «новой волны» присутствовали мотивы бегства на острова Тихого океана, где можно будет укрыться от неизбежного ядерного Армагеддона, но в целом подобные настроения успешно гасились.

Свой нюанс был в Англии. Там почти не было коммунистов, равно как и социалистов итало-французского образца, и мрачных ожиданий хватало. В знаменитом романе-предупреждении Джорджа Оруэлла «1984» мы читаем: «После того, как Россия поглотила Европу, а Америка – Британскую империю…» Это была выстраданная убежденность человека, слывшего провидцем. В другом знаменитом романе, «Заводной апельсин» (1962) Энтони Берджесса, английский текст неспроста пестрит словами вроде «koziol voniutshi» или «svolotsh». В 60-е годы автор был убежден, что русские не просто «идут», они уже вот-вот придут и тогда язык английских подонков наполнится русизмами.

Неопознанные русские

Но мрачнее всего, повторяю, дело обстояло в США. Начиная с конца 40-х сотни тысяч американцев наблюдали НЛО. В данном контексте неважно, что это было на самом деле, важно другое: царило повальное убеждение, что это Советы испытывают какие-то тайные летательные аппараты или какое-то новейшее оружие над головами американцев. Обеспокоенные власти как могли успокаивали население.

Среди рассекреченных в «нулевые» годы в Америке документов, касающихся НЛО, есть примечательный отчет – «Анализ инцидентов с летающими объектами в США», датированный 10 декабря 1948 г. Он прямо приписывает НЛО Советскому Союзу: «Возможно, СССР использует летающие объекты для фоторазведки или картирования некоторых частей США. Возможно, полеты советских летающих объектов над США предназначены лишь для того, чтобы оценить способности американской противовоздушной обороны заметить иностранный самолет. Эти данные могут иметь чрезвычайную важность для СССР, если они планируют совершить массированный налет с участием всех стратегических бомбардировщиков…» Слухи об этих выводах просачивались в широкую публику.

Почему-то после смерти Сталина панические настроения не утихли, а наоборот – вспыхнули с новой силой. Редактор американского журнала «The Russian Review», вспоминает о 1954 годе как о «времени на волне красной паники».

Повествуя о своих школьных годах, многие американские авторы часто сходятся в том, что в детстве и отрочестве провели немало времени под партами во время учебных атомных тревог. Ограничусь одной цитатой. «Даже я, третьеклассник-середнячок, понимал, что сидение на корточках под партой из дерева и металла не защитит меня от Советов. Увы, в третьем классе возможности опротестовать школьные предписания еще весьма ограничены, так что я покорно их выполнял… Помню, как при выключенном свете (видимо, в 60-е годы боеголовки не работали в темноте) я сидел под партой на покрытом линолеумом полу и шепотом переговаривался с приятелем Марком. „А чего эти Советы хотят нас взорвать своей ядровой или как ее там бомбой? “Марк озабоченно смотрел на меня: „Незнаю…“»

В Канаде было то же самое. Очевидец напоминает о «панике, охватившей в октябре 1957 года североамериканский континент» и продолжает: «Поинтересуйтесь утех, кто помнит, как население, обезумевшее при транслировавшихся звуках безобидного „бип-бип-бип“ первого спутника, кинулось рыть убежища и устраивать массовые учения на случай атомной войны – и не сказать, чтобы совсем уж без оснований» (цит. по: Независимая газета, № 2/2064, 2000).

Мэтью Бжезинский (племянник Збигнева Бжезинского), автор книги «Восход красной луны» («Red Moon Rising»), констатирует, что последствия паники, вызванной в США запуском спутника, «ощущаются до сих пор. Главным источником страха был не этот алюминиевый шарик, а огромный носитель, на котором он взмыл в космос, – первая в мире межконтинентальная баллистическая ракета. Это 183-тонное оружие давало СССР возможность за несколько минут уничтожить любой город на Земле – в то время это была возможность, которой не было ни у кого другого. Впервые за всю историю Америки ее территория стала уязвимой для нападения иностранного государства. „Нам и надо-то – только поменять боеголовку“, – сказал советский лидер Никита Хрущев – так, на всякий случай, если кто не понял» (Los Angeles Times, США, 30.9.2007).

Америку тогда осенило, поясняет Мэтью Бжезинский, что пока она «выделяла больше и больше денег на постройку сверхмощных бомбардировщиков, Королев запустил спутник. Запуск спутника был публичной демонстрацией МБР: настала очередь Москвы демонстрировать воздушное превосходство. Советская ракета, вдесятеро более мощная, чем любая из американских ракет того времени [1957 год], не только моментально устранила стратегический дисбаланс, но и создала новый, уже в пользу СССР». Именно его имел в виду Кеннеди в своей речи 18 октября 1960 года (см. выше).

В 1959 году похоронным звоном прозвучал в США фильм «На берегу» (режиссер Стэнли Крамер) о медленной и мучительной гибели человечества от последствий ядерной войны. Были случаи самоубийств под впечатлением фильма.

«Мы вас похороним!»

Едва наметилась первая разрядка, как все испортил Хрущев с его «Мы вас похороним!» (в сентябре 1960-го на сессии Генеральной Ассамблеи ООН). Он перепугал Америку еще на треть века.

В 1961 году, размышляя о поездке Хрущева в США, американский писатель Сол Беллоу напечатал о нем очерк в журнале «Эсквайр». Автор отгоняет от себя мысль, что «этот вот лысый, коренастый, жестикулирующий, громогласный человек может победить нас, разрушить наши дома или даже полностью уничтожить нас всех». В Калифорнии «советский премьер, пустившись пародийно изображать канкан, задрал полы пиджака и выставил на всеобщее обозрение свой зад. Когда мы наблюдали за этим танцем, у многих из нас зачесались носы – верный знак того, согласно старому поверью, что кто-то прошелся по нашей могиле. Мы не будем очень далеки от истины, если назовем хрущевский канкан танцем смерти».

Ныне принято с почтением уверять, что американцы своих не бросают никогда. Трудно сказать, откуда взялся этот миф. Когда в китайском плену оказались 15 американских военных летчиков, сбитых во время корейской войны, США сняли с себя ответственность. То есть отреклись от своих граждан. Выручать их (уже не первый год сидевших в китайской тюрьме) ездил в Пекин в 1954 году (КНР еще не была членом ООН) генсек ООН Даг Хаммаршельд.

Американские военные были не так осторожны, как их правительство. Наши подводники, отправленные на прорыв морской блокады Кубы в 1962 году, вспоминали, что американские моряки вели себя дерзко и решительно. Они рвались в бой, выходя из себя, что нет приказа. Если их подлодка была тяжелее советской, они готовы были идти на таран, так что нашим приходилось уворачиваться. Находясь в надводном состоянии наши мстили тем, что показывали американцам свои отощавшие за время подводного перехода задницы. Американцы в ответ предъявляли свои, более упитанные.

Тем характернее эпизод, описанный в книге Майкла Бешлосса (Michael R. Beschloss) «The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963» (Годы кризиса: Кеннеди и Хрущев, 1960–1963 годы). Бешлосс описывает, что произошло в кабинете президента США 28 октября 1962 года, когда Хрущев согласился вывезти установленные им на Кубе ракеты в обмен на обязательство США убрать свои ракеты из Турции. Торжествующий Кеннеди вызвал двух членов Комитета начальников штабов США, адмирала Джорджа Андерсона и начальника штаба ВВС США Кертиса Лимея, поблагодарить их за советы, консультации и мужественное поведение в эти трудные дни. И тут, пишет Бешлосс, произошло поразительное излияние гнева двух военных, направленное против своего главнокомандующего. «Адмирал Андерсон воскликнул: „Они нас поимели!“ Генерал Лимей стукнул кулаком по столу: „Это величайшее поражение в нашей истории, господин президент“».

Страх – не всегда плохо. Когда страх оборачивается чувством ответственности за свою страну и решимостью не дать противнику ни одного повода для нападения, это очень хорошо. Боязнь спровоцировать конфликт с СССР была исключительной: американских летчиков, по ошибке обстрелявших 2 июня 1967 года советский пароход «Туркестан» у берегов Вьетнама, судили военным судом. Напомню: во Вьетнаме США потеряли 4,5 тысячи самолетов (половину своей авиации!), потеряли убитыми 58 тысяч человек, 303 тысяч ранеными. А ведь «Туркестан» скорее всего вез зенитные установки или запчасти к истребителям!

За 17 лет до этого, во время корейской войны, советский аэродром Сухая Речка в Хасанском районе Приморского края близ границы с КНДР был по ошибке обстрелян двумя истребителями «Метеор» ВВС США. Получили пробоины семь советских самолетов, стоявших на летном поле, один полностью сгорел, люди не пострадали. Летчики объясняли, что сбились с курса (радионавигации тогда не было) и приняли красные советские звезды за корейские. Президент США Трумэн признал вину США, предложил «…предоставить средства для возмещения любого ущерба, нанесенного советской собственности», добавив, что командир полка ВВС США на Дальнем Востоке освобожден от должности, а летчики отданы под трибунал. Наказаны они были, впрочем, не сурово.

С неясным исходом

Тревожные настроения Запада были тем весомее, что исход того, что в СССР называли «соревнованием двух систем», довольно долго не был ясен. То, что СССР еще в 1953 году создал свою водородную бомбу (именно бомбу, а не «трехэтажный дом, наполненный жидким дейтерием» – наземный термоядерный прототип, созданный несколькими месяцами ранее в США) и вскоре опередил американцев с первой атомной электростанцией, первым судном на атомном двигателе, первой межконтинентальной ракетой, первым искусственным спутником Земли и первым космонавтом, на многие годы укрепило Запад в мысли, что наступление Советов можно задержать, но нельзя остановить. Характерна статья во франкфуртском журнале «Грани» (№ 40, 1958), органе НТС. Эмигранты, издававшие журнал, знали СССР на порядок лучше всех западных советологических институтов вместе взятых. Тем интереснее прочесть следующее: «Вопреки бахвальству Хрущева, СССР, при имеющихся темпах роста, догонит сегодняшнее состояние США по производству на душу населения не ранее, как через 20 лет». Т. е. сознание того, что СССР, увы, все равно догонит США, ощущалось как несомненность. Многие аналитические центры в США оценивали тогда этот разрыв как еще меньший (а сейчас делают вид, что никогда такого не говорили). Хотя пороки советской экономики делались с годами все очевиднее, явные успехи СССР в области космоса и новых видов вооружений снова и снова заставляли западных руководителей задаваться вопросом: а не обман ли зрения все эти пороки?

В 1988 году, уже в разгар перестройки, социологи Сиракузского университета (США) провели исследование «Советская и американская молодежь: сравнительный взгляд». Они установили: 42 % молодых американцев считали, что ядерная война произойдет при их жизни, и лишь 14 % думали, что она не произойдет никогда. В СССР цифры были разительно иными: соответственно 9 % и 56 %. Если в 1988 году подобные страхи продолжали быть присущи почти половине американской молодежи (а молодежи положено быть беспечной), что же говорить о людях среднего возраста и пожилых!

И что же говорить о предшествующих десятилетиях, когда выход из противостояния даже не просматривался!

Неспокойно чувствовал себя и главный союзник США. Недавно рассекречен ряд документов английского кабинета 1978–1979 гг., касающихся обороны. Они носят панический характер. Тогдашний премьер Джеймс Каллаган был уверен: «Случись вооруженный конфликт [с СССР], Британия останется беззащитной». В докладе о состоянии английской армии лорд Джон Хант описывал большую часть вооружений страны как устаревшую, ржавую и бесполезную: «Надеюсь, что хоть что-то аз этого сработает, когда настанет время защищаться» (http://www.infox.ru/ science/past/2008/12/29/Britaniya_priznalas_.phtml). Анализ обнародованных материалов побудил военного историка Эндрю Робертса напечатать в английской газете «Дейли мейл» от 3 января 2009 года статью «А если бы русские действительно на нас напали?» (статью украшает фотомонтаж парада Советской Армии на фоне британского парламента). Он цитирует секретный доклад 1978 года, из которого видно, что боезапас английских сил ПВО того времени иссяк бы за «два-три дня боевых действий», а ракет «земля-воздух» имелось «по два пуска на установку». Моделируя нападение СССР на Англию в мае 1979 года, Э. Робертс приходит к выводу, что Англия была бы завоевана за семь дней, причем, согласно его реконструкции, «президент США Джимми Картер не пожелал начинать третью мировую войну из-за события, которое, по сути, уже свершилось» (http://www. dailymail.co.uk/debate/article-1104459/What-Russians- HAD-invaded-us.html#).

Тот, кто восторгается, каким надежным щитом всегда был НАТО, посчитает последнюю фразу неправдоподобной. Тогда ему стоит прочесть воспоминания Франческо Коссиги, в разные годы министра, премьера и президента Италии. В газете «Corriere della Sera» он рассказал о характерном факте времен холодной войны. «Когда маршал Тито был при смерти [в 1980 году], в НАТО была объявлена повышенная степень боеготовности. Однако вероятное советское вторжение в Югославию по просьбе изнутри или в связи с распадом этой страны не повлекло бы за собой реакции со стороны альянса, поскольку все решили бы, что СССР лишь забрал то, что ему и так полагалось по Ялтинскому договору. Сегодня я могу добавить к этому, что в Италии существовал план под названием „Алебарда“. Не удовлетворившись Югославией, думали мы, СССР вторгнется в прибрежную полосу области Фриули – Венеция – Джулия, где находится город Триест, и при этом понимали, что не можем просить у НАТО начать ядерную войну для его защиты. План предусматривал, что едва советские войска вступят в Югославию, наши военные отойдут от Триеста, там останутся только префект, полиция и карабинеры – для обеспечения порядка и безопасности до тех пор, пока советские войска не возьмут на себя эти функции» (http://www.lsg.ru/ index.php?page=politics&art=1343).

Это Италия, член НАТО! Что же говорить о прочих! Венгерские повстанцы в 1956 году, отчаянно призывая Америку на помощь, были очень наивны. В Чехословакии 1968-го тоже были уверены в американской поддержке, но президент Джонсон демонстративно улетел на свое ранчо в день ввода войск Варшавского договора в Прагу, давая понять, что Америка вмешиваться не будет. Войска бундесвера также были отведены не менее, чем на 20 км от границ с Чехословакией, чтобы показать: ФРГ не считает, что ее это касается.

Стоит напомнить (многие забыли), что даже в Корее США действовали не в самостоятельном качестве, а под флагом ООН и по решению Совета Безопасности (СССР какое-то время бойкотировал его заседания и потому упустил возможность применить вето). Единственным конфликтом, куда США отважились ввязаться (в 1965 году) несмотря на риск столкновения с СССР, был вьетнамский. Это стало возможным потому, что данный риск оценивался аналитиками США как минимальный: СССР незадолго до этого рассорился с Китаем, чьей марионеткой, как тогда казалось, обречен был стать Вьетнам. К тому же географически Вьетнам располагался (для СССР) «позади» Китая. Но даже во Вьетнаме США расширяли свое военное участие в противоборстве Юга и Севера осторожными шажками, получившими тогда же название «эскалация».

После вьетнамского конфуза, прямо обусловленного советской помощью Ханою, США вели себя решительно лишь там, где отсутствовал прямой советский интерес – в Гренаде, Панаме, Ливане, Ливии. То же относится и к Англии (война с Аргентиной в 1982 году; к тому времени Англия ощутимо перевооружилась по сравнению с 1978 годом).

«Равновесие страха» было неравновесным

В 1983 году, в разгар холодной войны, широкую известность приобрело письмо, которое написала советскому генсеку 14-летняя девочка из США по имени Саманта Смит. В письме были такие слова: «Я очень не хочу и боюсь войны. Объясните мне, пожалуйста, дорогой мистер Андропов, правда ли то, что вы ее хотите и почему?»

Эти слова отражали почти всеобщее убеждение американцев в том, что СССР твердо решил уничтожить США и лишь дожидается удобного случая. Как было с этим жить?

Мы понимаем, что это убеждение не соответствовало действительности. СССР к тому времени давно уже перешел к доктрине «равновесия страха», и аналитики ЦРУ, по идее, должны были это знать. Беда в том, что это были никудышные аналитики.

Их уровень виден по такой подробности. Даже в начале 1990 года ЦРУ продолжал уверять американское руководство, что все происходящее в СССР – perestroika, glasnost, отмена цензуры, свобода собраний и объединений, первые свободные выборы с несколькими претендентами на депутатское место, рыночные реформы, – все эти и другие революционные перемены были не чем иным, как хитрым трюком, придуманным с единственной целью: сбить с толку руководство США. Психологи называют подобный ход мысли младенческим эгоцентризмом.

Надя Бурова, вдова поэта и художника Дмитрия Александровича Пригова, рассказывала, как американцы отходили на рубеже 80-х и 90-х от десятилетий страха. У Нади свободный английский (благодаря матери-англичанке), и она принимала участие во всякого рода международных культурных проектах, опекавшихся Раисой Максимовной Горбачевой. В частности, Надя объездила множество городов США с детским хором из России. Буквально после каждого концерта к ней подходили американцы и спрашивали (озираясь и вполголоса): «А вы правда раздумали нас убивать?» Не могу себе вообразить «зеркального» эпизода в СССР.

Не поняв феномен смертельного страха, державшего Запад за горло несколько десятилетий, мы не поймем тамошнюю любовь к Горбачеву. «На Западе Горбачев остался героем, глубоко чтимым и, чувствуется, любимым человеком. Где бы ни появился „Горби“, вокруг него мгновенно возникает атмосфера бешеного внимания и поклонения, как это наблюдается только в случае голливудских звезд. Понять это нетрудно: его политика сняла с Запада громадное психологическое напряжение, жители западных стран перестали бояться войны с СССР» (http://www.svoboda.org/programs/RQ/2004/RQ.102804.asp).

А ведь еще накануне прихода Горбачева люди на Западе были склонны поверить пророчеству известного американского специалиста по ядерному оружию Германа Кана (Hernman Kahn), опубликовавшего в 1985 году статью, где доказывалось, что СССР будет существовать по крайней мере до 2800 года.

Крайне любопытно свидетельство Леонида Кучмы, в 1986–1992 годах – генерального директора днепропетровского «Южмаша», главного производителя ракет в СССР. Уж в чем-чем, а в ракетах он разбирается. Вспоминая о своем учителе Михаиле Кузьмиче Янгеле, Кучма прямо указывает на поворотный пункт в противостоянии с Америкой: «Момент, когда мы окончательно отработали орбитальный вариант ракеты Р-36, главный шедевр Янгеля (а ведущим конструктором по этой ракете был Михаил Иванович Галась), можно назвать одним из главных событий в истории XX века: именно тогда стало ясно, что победителей в ракетно-ядерной войне не будет, остается лишь путь переговоров и разоружения. Орбитальный вариант ракеты перечеркнул все надежды американцев на успешную противоракетную оборону. Наша ракета показала, что может достичь любой точки планеты, причем вычислить, куда направляется орбитальная боеголовка, в те времена было невозможно» («Украина – не Россия», стр. 355). Ракета Р-36 имеет много модификаций, Кучма говорит о ее орбитальном варианте, принятом на вооружение в 1980 году, уже после смерти Янгеля. В НАТО ей неспроста присвоили имя «Сатана».

Именно эти ракеты убедили Рейгана, что США «безнадежно отстали от Советского Союза в военном отношении» (см. выше). Его программа «звездных войн» (она же Стратегическая оборонная инициатива – СОИ) была попыткой переломить ситуацию. Сказать, что СОИ сильно испугала СССР, было бы большим преувеличением, слишком уж она отдавала блефом. Еще раз процитирую Л. Д. Кучму: «В 1986 году руководство СССР сумело предъявить миру свою „крутизну“ в форме станции „Мир“, а в 1988 году (между прочим, всего через несколько дней после избрания Буша-старшего президентом США) – в форме многоразового орбитального корабля „Буран“. Вместе с днепропетровской „Сатаной“ все это произвело нужное впечатление, переговоры о разоружении пошли веселее и вскоре привели к результатам. Не характерно ли, что вслед за этим последовал отказ США от создания американской орбитальной станции „Фридом“, а Франция и Англия заморозили работы по своим челнокам „Эрмес“ и „Хотол“?» (Там же, стр. 418–419 и 552.)

Но и после того, как все нужные соглашения были подписаны, страх улетучивался крайне медленно. Фантомные боли проходят нескоро.

Изложенное – не какие-то «тайны разведок», только теперь извлеченные на свет, а факты, бывшие на протяжении десятилетий частью повседневности США и СССР. Впрочем, к СССР это относилось в гораздо меньшей степени: советская цензура отсекала все, что могло бы вызвать массовые страхи, – благодаря этому у детства и юности моего поколения был не столь мрачный фон.

Фантомные боли чреваты осложнениями

В Сети гуляет документ – не исключено, что подлинный – под названием «Внешнеполитическая доктрина США», датированный 1992 годом. Одно из его положений таково: «Нашей главной целью является предотвращение возникновения нового соперника, будь то на территории бывшего СССР или в другом месте, который представлял бы собой угрозу, сопоставимую с той, которую представлял собой Советский Союз…» Америка не хочет нового испытания страхом, и ее можно понять.

Странные попытки США после распада СССР вести себя по отношению к России на манер победившей стороны, пусть и не объявляя об этом вслух, – не что иное, как старание потихоньку отомстить за десятилетия страха.

У данного сюжета есть еще одна сторона. Распространено такое заблуждение: то, чем жили, что видели, о чем постоянно слышали и что более или менее одинаково запомнили миллионы людей, невозможно будет исказить и переврать ни полвека, ни век спустя. Как бы не так!

На наших глазах приобретает совершенно иную окраску советское время, период перестройки и распада СССР, девяностые годы. Более поздние события меняют цвет предшествующих. Сегодня российские комментаторы уже непринужденно рассуждают о том, как США «весь XX век диктовали свою волю всему миру» или о «сокрушительном (вариант: „безоговорочном“) превосходстве западной системы над советской», а слушатели понимающе кивают. Не питая симпатий к «советской системе», вынужден назвать второе из этих утверждений упрощением, а первое – вздором.

Кстати, почти столь же радикально менялись представления российского просвещенного класса о допетровском времени, о дореформенной России, о предреволюционной поре, о двадцатых годах – о всяком времени, сменившемся своим отрицанием.

Это не сугубо российское свойство, это общемировая закономерность. Историческая память, предоставленная самой себе, везде и всегда склонна изменяться задним числом. Не говоря уже о случаях, когда ее целеустремленно подправляют. Свидетельства, приведенные выше, уже приходится вылавливать в море блажи, а ведь всего 25 лет назад они были общим местом.

Понятно, что Америке для поддержания уверенности в себе и устранения фантомных болей от десятилетий страха нужен именно тот ретроавтопортрет, который создается сегодня с равнодушного согласия ее бывшего врага. Но если замысел окончательно удастся, это не пойдет на пользу ни одной из сторон.

Поверх барьеров

В октябре 2008 года на Нансеновской конференции в Петербурге случился спор: почти все ее участники согласно утверждали, что воздействие русской эмиграции первой волны на СССР, если и имело место, то только во времена НЭПа, а на стыке 20-х и 30-х годов опустился непроницаемый железный занавес и оставался непроницаемым вплоть до 60-х или даже 70-х – уже с их «перемотанными» радиоприемниками (юное поколение и не сообразит, что это такое), множительными устройствами «Эра», магнитофонами, проникновением тамиздата – всем тем, что делало возможным дистанционное воздействие диаспоры на страну исхода. Я же отстаивал ту точку зрения, что эмиграция влияла на «советских людей» даже в самые глухие годы – в тридцатые, сороковые и пятидесятые. Очень многое уцелело, произошло и состоялось благодаря эмиграции – просто потому, что закупоренная субмарина СССР, если будет позволено такое сравнение, протекала тысячами дыр отнюдь не только на закате советской власти. На «советских людей» влиял, разумеется, весь внешний мир, но эмиграция влияла отдельно и сильно. Хотя бы (но не только) потому, что ей завидовали.

Начнем с тридцатых. К тому времени после Гражданской войны прошли всего лишь годы, большой исход из страны закончился только в 1922-м, малый продолжался тонкой струйкой, раны разрыва с близкими были свежи, а так как переписка с ними не возбранялась (кстати, официально переписка с заграницей не была запрещена никогда), в 30-е множество людей продолжали обмениваться письмами и даже получать посылки, как они привыкли это делать в 20-е. Конечно, к концу десятилетия благоразумие почти победило опасную привычку, но полностью изжита она не была. Филокартисты подтвердят, что довоенные открытки с видами Парижа, Праги, Шанхая, Белграда в их коллекциях сплошь и рядом представляют из себя послания от эмигрантов близким на родину. Вернувшийся в СССР в 1960 году В. Б. Сосинский-Семихат рассказывал, как вплоть до занятия немцами Парижа он переписывался из Франции с родителями, жившими в Таганроге, причем если мачеха хотела сообщить ему какую-то «опасную» новость, она писала вдвое мельче обычного.

Чем страшнее становилось построение социализма в отдельно взятой стране, тем более жгучий интерес вызывали счастливцы, сумевшие из нее ускользнуть. Был целый ряд каналов, по которым в СССР проникали щекочущие воображение куски информации. Советский агитпроп, особенно в тридцатые годы, почему-то считал необходимым неустанно обличать эмигрантов, а пишущая братия откликалась на запрос с громадным энтузиазмом – все интереснее, чем писать об ударниках пятилетки. Большими тиражами выходили книжонки на эту тему, например, Б. Полевой «По ту сторону китайской границы» (1930), Р. Кудрявцев «Белогвардейцы за границей» (1932), Е. Михайлов «Белогвардейцы – поджигатели войны» (1933). Не какие-то там слабаки, войну поджечь могут! В сборнике Михаила Кольцова «Поразительные встречи» (1936) обличению белой эмиграции было посвящено сразу несколько очерков («В норе у зверя», «Убийца президента» и др.). Карикатуры на эмигрантов постоянно появлялись в «Крокодиле».

Совсем не бездарные писатели, допущенные в зарубежные поездки, отрабатывали доверие предсказуемым образом. Хороший пример – Лев Никулин с его статьями 30-х годов: «Ордена обеспечены», «Белая смена», «Разговор с мертвецами», «“Независимые” мыслители», «Окаянные денечки», «Случай в Линдау» – их у него десятки. Это целый пласт фельетонистики, пока не изученный под данным углом зрения.

Для тех, кто умел читать, подобная писанина содержала массу информации, достаточно прочесть опус Ильфа и Петрова «Россия-Го» (1934). Продираясь сквозь несмешное ерничество, пытливый читатель узнавал, что в Париже выходят две соперничающие на идейной почве русские газеты – «Последние новости» и «Возрождение». Что Бунин получил Нобелевскую премию и ее денежный размер – 800 тысяч франков. Что эмигрантов раздирают партийные противоречия, они тоскуют по родине, устраивают лекции, собираются землячествами, вступают в тяжбы по поводу законности воинских званий, полученных в Гражданскую войну, – а значит, заняты не только выживанием. Приводился – разумеется, с хихиканьем – эмигрантский прогноз: большевики неизбежно свергнут себя сами, Совдепия через эволюцию придет к контрреволюции. Прогноз, как мы теперь знаем, оказавшийся полностью верным. Как и рассчитанный на взрыв веселого смеха вывод об эмигрантах: «Пронесли сквозь бури и испытания все, что полагается проносить. Устояли».

Тема зарубежной, параллельной России присутствовала в 30-е не только в периодике. Она представлена и более долговечными жанрами. Об этом говорит «Список благодеяний» Юрия Олеши (1931), «Спекторский» (1931) Бориса Пастернака, «Evgenia Ivanovna» (1938) Леонида Леонова, а если добавить сюда писателей второго и следующих рядов, таких произведений в 30-е годы наберется немало. У Пастернака даже возникает образ яркой литературной звезды, порожденной эмиграцией, причем и сам автор, и его герой, и даже читатель (поэзия – могучая сила) испытывают сходное желание: оказаться «там». Недосмотр Главлита очевиден.

В это десятилетие об эмигрантской жизни продолжали напоминать ранее изданные книги Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» (несколько изданий в 30-е годы), сборник «Ибикус» (1933), повесть «Черное золото» (последний раз вышла отдельным изданием под названием «Эмигранты» в 1940 году), рассказывали вышедшие в СССР в 20-е, т. е. еще относительно свежие тогда, книги Аркадия Аверченко, Романа Гуля, Жозефа Кесселя и еще минимум двух десятков авторов. Правда, из библиотек они были уже изъяты.

Белой эмиграции была посвящена обширная статья в первом издании Большой советской энциклопедии (т. 64, М., 1934, стр. 160–176). Из нее можно было узнать, что во всех странах, входящих в Лигу Наций, эмигранты живут по «нансеновскому паспорту», что в одной лишь Франции 400 тысяч русских и что «при безработице во Франции белогвардейцы увольнялись с заводов в последнюю (!) очередь». БСЭ посчитала необходимым сообщить о «скудости эмигрантской литературы и театра», о «чрезвычайно низком уровне белоэмигрантского искусства». Читатели, не знавшие, что русский театр и прочие искусства уцелели в изгнании, были приятно удивлены, а в низкий уровень, как водится, не поверили. Перечислив с десяток политических группировок эмиграции, БСЭ неосторожно цитировала их программы («власть должна стать на охрану священных прав личной и гражданской свободы, собственности, правопорядка…», «будет восстановлена широкая свобода торговли и частного почина…» и т. д.). Все это жадно усваивалось любопытными умами, каковых в России всегда было великое изобилие.

Людям, уже привыкшим читать между строк, жизнь эмиграции представлялась куда более безбедной и увлекательной, чем была на деле. Тем паче, что на то же намекали живые голоса оттуда. В 30-е годы необыкновенной популярностью пользовался Вертинский, хотя его пластинки в СССР не выпускались и официально не ввозились. Довоенный партийный фельетонист делано возмущался: «Господин Вертинский вертится, ничтожный. / Девушки танцуют английский фокстрот. / Не пойму, товарищи, как это возможно? / Как это такое за душу берет?»

Выпады против Вертинского появились потому, что увлечение им приобрело размах, скрыть который стало трудно. Советский агитпроп твердо держался правила: нападать на малозаметное явление – значит привлекать к нему «ненужное» («нездоровое») внимание. Агитпроп был дока в таких делах и начинал атаку лишь тогда, когда было уже поздно делать вид, будто ничего не происходит.

Пластинки Вертинского фигурируют во множестве воспоминаний, описывающих 30-е годы. В фильме 1935 года «Три товарища» (режиссер С. А. Тимошенко) снабженец в исполнении Михаила Жарова легко и в любых количествах добывает строжайше лимитированные лес, цемент, паркет и прочее за взятки в виде пластинок Вертинского. Создатели фильма конечно же намекали на взятки более традиционного свойства, но в данном случае это неважно – главное, зрителям не надо было объяснять, что это за певец и почему он желанен. Лиловый аббат, китайчонок Ли, принцесса Ирэн словно бы подмигивали комсомольцам, «ворошиловским стрелкам», зэкам и значкистам ГТО: «Знайте, ребята, есть другой мир. Есть синий и далекий океан, есть бананово-лимонный Сингапур. На свете много превосходных вещей, помимо соцсоревнования, пленумов Политбюро, кумачовых лозунгов и очередей за хлебом и мануфактурой». Для простых людей существование Вертинского и Лещенко было главным свидетельством об эмиграции, о Второй России. Каким образом такого рода пластинки в таком количестве проникали в СССР – хорошая тема для историка «структур повседневности».

Сегодня уже трудно понять, почему отдельные эмигранты продолжали возвращаться на родину даже в тридцатые годы, когда правда о терроре НКВД, искоренении религии, рабском труде на рытье каналов и в колхозах, о лагерях за Полярным кругом, о повальной нищете и подавлении малейшего инакомыслия должна была стать очевидной для всех, кто переживал за оставленную родину. Вернулись Дмитрий Святополк-Мирский, Сергей Прокофьев, Василий Шухаев, Иван Билибин, Александр Куприн, Марина Цветаева – называю лишь громкие имена, но ведь были многие сотни негромких. Не исключено, что статистика легальных въездов и выездов, когда она будет опубликована, окажется в чем-то неожиданной.

Закупорить СССР не удается

Коллективизация, «добровольно-принудительный» труд, высылки – все это дало обильный урожай попыток бежать через советскую границу. Рабочие и крестьянские парни, не знавшие языков, твердо верили, что стоит оказаться на той стороне, как тут же найдется русский, который переведет, объяснит, поможет.

До февраля 1936 года через Торгсин можно было купить (за 500 рублей в золотом эквиваленте) заграничный паспорт, дававший возможность законно уехать насовсем. Такие паспорта обычно покупали зарубежные родственники, чтобы вызволить своих. Рассказы о выезжающих жадно передавались из уст в уста, вокруг них складывался целый фольклор. Отъезды были лучшим свидетельством: «нашим» за границей неизмеримо лучше, чем нам здесь.

Окажутся крайне информативны, когда будут опубликованы, данные по перебежчикам. Интересно, что бежали не только из «государства рабочих и крестьян», бежали и в него простые люди, изредка наивные идеалисты. Из Финляндии границу переходили преимущественно карелы, из Эстонии и Латвии (с Литвой до 1939 года общей границы не было) – молодые русские, из Польши и Бессарабии – русские, белорусы, украинцы, молдаване, евреи, из Синьцзяна и Маньчжурии – семиреченские, амурские и уссурийские казаки, оказавшиеся в Китае. Переходили в надежде отыскать утерянных родичей, безработные рассчитывали найти работу, юношей и девушек привлекало бесплатное образование. Это были стихийные репатрианты. Большинство получало разрешение остаться в СССР, но слишком увлеченные рассказы о жизни «за бугром» закончились для многих пулей в затылок (постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов» от 9 марта 1936, директивы НКВД о бывших перебежчиках от 17 августа 1937, 30 ноября 1937 и др.). К счастью, все же не для всех. Вдобавок слова и идеи подобны монетам – будучи однажды выпущены в обращение, они уже никогда не могут быть изъяты полностью, это вам подтвердит любой нумизмат.

В марте 1935 года СССР продал новообразованному государству Маньчжоу-Го Китайскую Восточную железную дорогу. Сразу после этого тысячи русских харбинцев, имевших отношение к КВЖД (и потому обязанных иметь советские паспорта), были вместе с имуществом вывезены в СССР и по возможности рассеяны по стране. Два года спустя, согласно тайному приказу НКВД № 00593 от 20 сентября 1937 года, множество этих харбинцев были арестованы по обвинениям в шпионаже и контрреволюционной деятельности. Причины понятны: дух и настроения эмиграции, которые они привезли с собой, были сочтены слишком опасными. Сыграло роль и вышеупомянутое имущество – слишком броское для быстро нищающего СССР, но соблазнительное для номенклатурных товарищей. К счастью, репрессиям подвергся далеко не каждый харбинец – вопреки тому, что иногда утверждается. Но где бы они ни находились – в лагерях или на воле, – харбинцы много лет невольно (а то и вольно) вносили свою лепту в подрыв устоев коммунистической утопии. Они чем-то смущали, задевали и вводили во искушение всех – и сотрудника «органов», и рабфаковца, и «усомнившегося Макара».

Четыре и пять лет спустя число подобных людей увеличилось стократно. Вместе с благоприобретенными в 1939–1940 годах территориями – Литвой, Латвией, Эстонией, Западной Белоруссией, Западной Украиной, Северной Буковиной и Бессарабией – Советскому Союзу достались и миллионы живших там людей. (Что до Карельского перешейка, он отошел к СССР без жителей.) Часть новоиспеченных советских граждан являлись эмигрантам юридически – во время Гражданской войны они бежали из гибнущей Российской империи. Другую категорию образовало население лимитрофов старше определенного возраста, до революции состоявшее в подданстве Российской империи (Галиция и Буковина, а также включенное в СССР в 1945 году Закарпатье, естественно, не в счет, поскольку все они входили в состав Австро-Венгрии). Только в Латвии к моменту ее инкорпорации насчитывалось не менее четверти миллиона русских.

Участь всех этих людей была очень разная. Десятки тысяч человек подверглись репрессиям, в первую очередь высылкам. Большинство пострадало от советизации как таковой, что совсем немало. С началом войны многие эвакуировались вглубь СССР, преимущественно в Среднюю Азию, и не все потом смогли вернуться обратно. Кто-то попал туда после «отсидки», другие застряли в местах ссылки после ее отбытия.

Естественно, мы больше знаем о судьбах людей той или иной степени известности. Художник Николай Богданов-Бельский остался в Риге, поэт Игорь Северянин – в Таллине, философ Лев Карсавин – в Каунасе. «Король танго» Оскар Строк попал в Алма-Ату (тогда как Александр Перфильев, настоящий автор его шлягеров, предпочел Ригу не покидать). Борис Энгельгардт, один из руководителей Февральского переворота, первый революционный комендант Петрограда, был отправлен в административную ссылку в Хорезмскую область Узбекистана, но после войны смог вернуться в Ригу. Историк же Роберт Виппер переехал в Москву, стал профессором МГУ и МИФЛИ, а в 1943 году был избран действительным членом Академии наук СССР, минуя ступень члена-корреспондента. Притом, что чекисты отлично знали: его родной брат, Оскар Виппер, был обвинителем на знаменитом процессе Бейлиса и был за это расстрелян чекистами в 1920 году. Советская власть была не без причуд.

Сороковые годы: вопреки всему

28 июня 1941 года «Правда» напечатала заметку под названием «Заготовка царей в Берлине». Еще не закончилась первая неделя войны, а главная советская газета уже поведала растерянным читателям следующее: «В обозе второго разряда германской фашистской армии, где-то между походными кухнями и домашним скарбом господ офицеров, скромно следует „русский царь“. Его спешно изготовили в Берлине из первого попавшегося под руку материала. Раньше о нем не было и речи. По-видимому, в последнюю минуту вспомнили, что ежели превращать советский народ в рабов, то надо позаботиться и о царе для них».

Возможно, сочинители заметки были уверены, что их понятия разделяют, не могут не разделять, все «советские люди», и что сама мысль о «царе» должна вызвать у каждого читателя желание сделать все, лишь бы не допустить такой беды, как возвращение монархии. Более грубый пропагандистский просчет трудно вообразить. Люди, мотивированные на защиту отечества, – то есть громадное большинство – не нуждались в дополнительных стимулах такого рода, зато тайные ненавистники большевизма прочли этот текст с замиранием сердца: оказывается, немцы вовсе не намерены уничтожить Россию, нет, они хотят вернуть в страну царя и старые порядки! Что же до «обоза» и «рабов», их просто не заметили – штампы агитпропа давно стали чем-то вроде шумового фона.

В 1992 году в Нью-Йорке я слышал от русского американца из «перемещенных лиц» рассказ о том, как новость про ЦАРЯ за несколько часов облетела его родной Гомель. «В городе со 150-тысячным населением ее к вечеру все пересказывали друг другу по третьему разу, и мало кто с возмущением. Друг отца, доцент истории из пединститута, пришел к нам обсудить, надо ли эвакуироваться, и между прочим рассказал про графа де Лилля, который бежал от французской революции за границу, вернулся „в обозе“ чужеземных войск и сел на престол в качестве Людовика XVIII. Наша семья не стала эвакуироваться, знаток французской истории тоже. Думаю, эта заметка в „Правде“ обошлась большевикам в лишний миллион поверивших, что немцы вернут нам дореволюционную жизнь».

Обошлась бы дороже, если бы весть о царе нашла какие-то подтверждения в дальнейшем. На фоне большевиков и даже немцев эмигранты мало кого страшили. Разгадку странного газетного сообщения надо искать в глупости (или, наоборот, в тонком умысле) неведомых «правдистов» 1941 года.

Сороковые годы, с точки зрения воздействия эмиграции на СССР, по-любому оказались много продуктивнее тридцатых: они принесли сотни тысяч живых человеческих контактов – и внутри СССР, и в странах, куда пришла Красная Армия. Есть много рассказов о встречах с эмигрантами в Германии, Болгарии, Югославии, Польше, Чехословакии, Румынии. Победители везли домой не только радиоприемники, аккордеоны и фарфор – к весьма ценимым трофеям относились патефонные пластинки с русскими записями. Некоторые интеллигентные офицеры целенаправленно искали русские книги и журналы.

В 1943 году на родину через Владивосток прибыл Вертинский, и запрет (и без того мало соблюдавшийся) на его песни был негласно снят. Актриса Окуневская вспоминала выступление Вертинского в ВТО, еще не кончилась война. По ее словам, люди чуть ли не свисали с люстр. Спев одну песню собственного сочинения о Сталине (с такими словами: «Над истерзанной картой России поседела его голова»), Вертинский более ни в чем себя не ограничивал, исполняя песни на слова Николая Гумилева, Георгия Иванова, Саши Черного, Тэффи и других «контрреволюционеров». Спросим себя: что мог унылый «социалистический реализм» противопоставить всего лишь строчке: «Мне снилось, что сердце мое – колокольчик фарфоровый в желтом Китае»? Немедленно возникло негласное общество «вертинистов» (скорее уж «вертинисток»).

Война явочным порядком сняла запрет с многих эмигрантских песен, а мало что может сравниться по силе воздействия с песней. В ресторанах подгулявшая публика часто заказывала лещенковскую «Здесь под небом чужим». В сочетании с винными парами песня заставляла слушателей становиться на несколько минут эмигрантами. Впрочем, оркестр мог из осторожности отказаться.

Промежуток между летом 1945 и началом 1947 года можно назвать временем советской идеологической оттепели (слабенькой, но все же) по отношению к эмиграции. Стало можно хвалить отдельных покойных ее представителей (Шаляпина, Рахманинова, Коровина), появились – неслыханное дело! – единичные рецензии на книги русских ученых, живших за рубежом (в частности, на «Курс русской истории» Георгия Вернадского). Но особенно забываться советская власть, разумеется, не давала. Прилагательное «белогвардейский» и через четверть века после окончания Гражданской войны оставалось страшным обвинением.

В некотором противоречии с такой установкой Президиум Верховного Совета СССР объявил 14 июня 1946 года амнистию «участникам белых движений», открыв им возможность возвращения на родину. Зачем коммунистическая власть заманивала к себе столь ненадежную и подозрительную с ее точки зрения публику – еще не разгаданная тайна. Но она заманивала. Возможно, в обескровленной стране остро встали вопросы демографии и специалистов. Так как главным центром эмиграции был Париж, туда вскоре были посланы агитировать за возвращение в числе других архиепископ Рязанский и Касимовский Димитрий (Градусов), писатели Илья Эренбург и Константин Симонов, последний с женой, актрисой Валентиной Серовой. На одном из обедов, где Симонов расхваливал СССР (по рассказам, присутствовали Бунин, Ремизов, Борис Зайцев, Адамович и еще с десяток человек), Серова улучила момент, когда мужа позвали к телефону, и тихо произнесла: «Не верьте ни единому слову». Она была женщина без тормозов и по возвращении домой, можно не сомневаться, рассказала друзьям немало новостей о парижской эмигрантской жизни, а в писательско-богемной среде запретные слухи всегда расходились мгновенно.

Подобным образом обрабатывали и другие этнические группы. Тогда же в Париж для переговоров о возвращении на родину грузинских эмигрантов выезжал Петр Афанасьевич Шария (в годы войны – заместитель начальника Разведупра НКВД СССР, а по совместительству – академик АН Грузинской ССР, философ, профессор; никакому писателю не выдумать такое сочетание, но жизнь богаче изящной словесности).

Между 1946 и 1949 годами только из Франции на родину вернулось не менее десяти тысяч человек. Ехали и из других стран. Наталья Ильина (покинувшая Шанхай), часто вспоминала, как незнакомый мужчина на вокзале в Омске, узнав, что она из эшелона «возвращенцев», сказал: «Не бойся, барышня! В своем отечестве не пропадешь». В ее случае он оказался прав, но некоторые угодили в лагеря – редко сразу, чаще через два-три года. Большинство, конечно, избежало этой участи, но почти все попали в ужасные бытовые условия. Но странно устроена жизнь: имплантация «возвращенцев» в советскую почву, как правило, тяжкая для них самих, стала подарком судьбы для многих людей из их нового окружения, особенно в провинции. Люди из другого мира, но при этом русские, порождали в их головах как минимум классическую «сшибку» по Павлову, а еще чаще становились живым подтверждением того, о чем они уже давно догадывались.

Советская власть от большого ума сама позаботилась об этом. Чувствуя, что «возвращенцы» заражены чуждым духом, она не допускала их, за редкими исключениями, в столицы, и без того зараженные, а расселила по городам периферии. Чем удачно повысила тамошний уровень скепсиса и свободомыслия. Писатель Василий Аксенов рассказывал, что не стал бы тем, кем стал, если бы в послевоенной Казани не поселили целый оркестр джазовых музыкантов из Шанхая.

Для обсуждаемой темы интереснее всего как раз те эмигранты, которых судьба разбросала по просторам СССР. Среди множества высланных и ссыльных, которыми густо населена замечательная мемуарная (с изменением имен) книга Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» (М., 2001) о степном городке в Казахстане конца 40-х – начала 50-х, фигурирует бывший дипломат Крышевич («попавший в Чебачинск после добровольного присоединения Латвии», поясняет ироничный автор) и ставший в этой глуши учителем немецкого. Он рассказывает своим ученикам – неосторожно, но без последствий – немало интересного о «заграничной» жизни. Общественная роль подобных людей была значительнее, чем кто-то может подумать.

А репатрианты все прибывали. Возвратились и получили кафедры епископ Иоанн (Лавриненко) из Чехословакии (в 1945 году), епископ Алексий (Пантелеев) из США (в 1946), митрополит Вениамин (Федченков) из США (в 1947), епископ, бывший Сан-Францисский и Калифорнийский Антоний (Васильев) из США (в 1952), митрополит Серафим (Лукьянов) из Франции (в 1954). Только из Китая в послевоенные годы вернулись митрополит Нестор (Анисимов), архиепископ Виктор (Святин), архиепископ Ювеналий (Килин), архиепископ Никандр (Викторов), архиепископ Дмитрий (Вознесенский), архимандрит Гавриил (Огородников). Не говоря уже о священнослужителях не столь высокого уровня. Кое-кто из них, правда, дорого заплатил за свою доверчивость, но не надо думать, что те, кого сия чаша миновала (а их было все же подавляющее большинство), вели себя на родине как овечки.

На СССР тех лет (да и никаких лет) нельзя смотреть как на единообразно устроенный мир. В одном и том же 1950 году здесь с почетом принимают прибывшего из Аргентины скульптора Степана Эрьзю и упекают в северные лагеря философа Льва Карсавина, уже давно не эмигранта, а скромного профессора Каунасского художественного института. Эрьзю награждают орденом, Карсавин умирает на нарах. Найти здесь логику трудно.

В 1946–1948 годах шла активная репатриация армян в СССР, их въехало тогда от 60 до 100 тысяч человек – цифры противоречивы, – причем некоторая (малая) часть этих армян была людьми русской культуры. Репатриантов размещали в основном в Армянской ССР, но небольшую часть направили в другие места – в Среднюю Азию и даже в Сибирь. В 1948 году из Франции были высланы (!) в СССР несколько сот слишком активных, на вкус французского МВД, «боль- шевизанов», взявших советские паспорта, но при этом не собиравшихся на коммунистическую родину. Между 1945 и 1949 годами не иссякали добровольные (и не очень) переселенцы из Маньчжурии. После того, как в Китае победили коммунисты, поток был на некоторое время остановлен.

«Советские люди» 40-х и 50-х никогда не могли взять в толк, зачем эмигранты возвращались. Замечательно, что для их сознания такой естественный (и правдивый!) резон, как тоска по родине, был полной ерундой – его с насмешкой отвергали все без исключения. Одно это уже блестяще свидетельствует о мировосприятии людей того времени и степени их доверия к советской пропаганде. Смесь страха и неодолимого интереса к «возвращенцам» блестяще описана в мемуарах Н. А. Кривошеиной «Четыре трети нашей жизни» (М., 1999). Практически возле каждого из них складывалось свое окружение, которое жадно ловило каждое его слово (если он был разговорчив) и трогательно боролось за его внимание.

Поверх барьеров

Первого марта 1953 года начались передачи радио «Свобода» (первоначально «Освобождение»). На ее волнах в первые же годы прозвучали голоса множества известных эмигрантов. Среди них были дочь Льва Толстого Александра, писатели Борис Зайцев, Георгий Адамович, Глеб Струве, Гайто Газданов (в эфире выступал под псевдонимом Георгий Черкасов), Иван Елагин, историки Георгий Вернадский, Сергей Мельгунов, Сергей Пушкарев, Владимир Вейдле, бывшая актриса Московского художественного театра Екатерина Рощина-Инсарова, художники Мстислав Добужинский и Юрий Анненков, последний свободно избранный ректор Московского университета Михаил Новиков, авиаконструктор Игорь Сикорский, изобретатель кинескопа Владимир Зворыкин. Позывными радиостанции стали звуки «Гимна свободной России» композитора Александра Гречанинова – гимна, написанного им на следующий день после Февральской революции на слова Константина Бальмонта (оба стали эмигрантами). Гимн остался никем не утвержденным – Государственной Думы уже не было, Временное правительство не имело на то полномочий, но даже в 50-е годы немало людей в СССР, связанных с музыкой, знали, что это за мелодия (в эфир она шла без слов) и по секрету объясняли друзьям и знакомым.

Радиостанцию вполне можно было ловить на большей части территории СССР. Глушилки накрывали своим зонтом лишь крупные города. Впрочем, и сквозь них можно было кое-что услышать. Довольно скоро советский Агитпроп понял, что делать вид, будто ничего не происходит, нельзя, пора «давать отпор». Сезон «отпора» открыл первый секретарь Союза писателей СССР А. А. Сурков. Выступая на закрытии Второго съезда советских писателей в 1954 году, он сказал: «Враги нашей родины и нашей литературы не дремлют. По случаю нашего съезда из мусорной корзины истории был вытащен белоэмигрант Борис Зайцев, исторгнувший с бессильной злобой в белогвардейский микрофон свою словесную отраву».

В 50-е выходили на свободу те реэмигранты, которые угодили в тюрьмы и лагеря и там уцелели; были впущены в страну другие, проведшие несколько лет в своеобразном «карантине» в ГДР или в Праге (пример: писатели Антонин Ладинский, Дмитрий Кобяков, Юрий Софиев); внутри Советского Союза многие смогли сменить место жительства на более приемлемое. В связи с победой коммунистов в Китае СССР почувствовал себя обязанным «ликвидировать остатки русского колониализма на китайской земле», в связи с чем в 1952–1953 гг. произошла повторная уступка КВЖД (проданная было в 1935 году, эта железная дорога – вместе с Южно-Маньчжурской железной дорогой от Харбина к Порт-Артуру – вновь стала советской собственностью в августе 1945-го), что породило последнюю волну «кавежединцев».

В уже упоминавшейся книге Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» фигурируют несколько человек из этой когорты. Один из них, учитель физики Баранов, «приехавший с КВЖД, а до этого живший в Харбине, веселый, мелкокудрявый, носивший роскошную серую тройку японского шевиота». Не все возвращались в роскошном шевиоте. Упомянута и менее удачливая возвращенка, «Маруся Карась, приехавшая хотя с КВЖД, но без всяких вещей и почему-то, рассказывали, без юбки под пальто. Подала заявление, в техникуме ей выписали материю, но был только белый мадеполам, и она долго еще ходила, как невеста, зимой и летом в белоснежных платьях».

Это начало 50-х, казахстанская глушь. Уже в Москве в середине 50-х соседкой повествователя по столу в знакомом доме оказывается «седая дама с трясущейся головой в наколке со стеклярусом… прожав последние сорок лет в Париже, она по-русски говорила плохо». Чудаков вспоминает и первую лекцию (в 1955 году), прочтенную на филфаке МГУ только что вернувшимся из эмиграции профессором И. Н. Голенищевым-Кутузовым. Полагая, что он выступает «перед теми, кто в подлиннике читает великого флорентийца», князь-филолог несколько минут говорил о Данте по-итальянски, покуда не был остановлен заведующим кафедрой.

Трудно учесть «штучные» возвращения из разных концов мира. Один из заметных примеров – Юрий Николаевич Рерих (1957).

В 1954 году был разрешен въезд последним еще остававшимся в Китае русским эмигрантам – с условием, что те отправятся (по крайней мере молодые) на освоение целины. В следующем году СССР ликвидировал свое присутствие в Порт-Артуре, но в этом городе-крепости эмигрантов практически не было, на родину выезжали советские «специалисты».

В подпольном книгообороте, который в читающих кругах СССР был всегда силен, стали появляться эмигрантские книги – пока, правда, не новейшие. Одним из источников таких книг была Рига, что понятно, если вспомнить размах русской издательской деятельности в этом городе между 1920 и 1940 годами. Но Ригой дело не исчерпывалось. Бывали случаи, когда люди, возвращавшиеся на родину уже в 50-е, особенно в индивидуальном порядке, умудрялись привезти с собой целые библиотеки. Официально все это подлежало цензурной проверке, но, к счастью, дурные последствия дурных распоряжений весьма умерялись у нас дурным их выполнением.

Огромной сенсацией стала напечатанная «Новым миром» в 1957 году книга Льва Любимова «На чужбине». Это вовсе не «книга воспоминаний», как утверждает «Краткая литературная энциклопедия». Несмотря на некоторую долю личного, «На чужбине» – настоящий путеводитель (для своего времени и своего места, разумеется) по русской эмиграции. Любимов, сам вернувшийся из Франции в 1948 году, первым сумел рассказать о сотнях человеческих и литературных судеб.

Книга Любимова позволяла каждому дорисовать параллельный русский мир – с охватывающей весь глобус географией, своей литературой, музыкой, живописью, со значительными, а главное, свободными личностями, их идейными исканиями, вкусами, понятиями – мир, не идущий ни в какое сравнение с окружающим читателя советским убожеством. Твердое знание, что этот мир существует, а значит, в теории возможен и внутри страны, стало для многих думающих людей в СССР психологически спасительным.

Три номера «Нового мира», содержавшие «На чужбине», были в библиотеках самыми затрепанными в годовом комплекте. Некоторая ирония заключалась в том, что главным редактором журнала был в это время тот самый Константин Симонов, который десятью годами раньше ездил в Париж уговаривать эмигрантов вернуться. Вскоре книга трижды вышла отдельными изданиями в Москве и в Ташкенте.

Во второй половине 50-х разоблачительные статьи направлялись уже не против эмиграции вообще, а лишь против ее «реакционной» части, «выброшенной на свалку истории». Это следовало понимать так, что есть и хорошая эмиграция, пусть даже слегка заблудшая, что подчеркивалось, в частности, изданием в 1955–1956 годах «Рассказов» и пятитомного собрания сочинений Бунина, к тому времени уже покойного, и статьями к его 85-летию. Идеологические товарищи, к счастью, не разглядели, какую опасность представляет этот певец убитой большевиками красоты. Что же касается «реакционеров», их изобличали по-прежнему исправно, но как-то вяло – достаточно прочесть фельетон все того же Льва Никулина «Новые сенсации г-жи Курдюковой» (Литературная газета, 29 апреля 1958) о книге Зинаиды Шаховской «Моя Россия в обличье СССР». Но для умевших разгадывать советские тексты это по-прежнему была драгоценная информация.

Зато густо пошли статьи о происках махровых антисоветчиков из НТС. Происки и впрямь имели место. На украшающих статьи снимках красовались книги и журналы, тайно ввезенные в СССР обманутыми моряками советского торгового флота, уже понесшими заслуженную кару. Печатная контрабанда была уложена так, чтобы заголовки были видны не полностью – ведь даже они содержали в себе страшный идеологический яд. Вид этих книг, их белые обложки, непривычные антисоветские шрифты, полуобнаженные названия – все это порождало у любого нормального человека нестерпимую, почти эротическую жажду заполучить их любой ценой.

Пятидесятые – время первых визитов в СССР эмигрантов, защищенных иностранными паспортами или дипломатическим иммунитетом. Так приезжали, среди прочих, Вадим Андреев (писатель, сын Леонида Андреева, сотрудник ООН), Давид Бурлюк, Зинаида Шаховская, Роман Якобсон, Владимир Сосинский-Семихат (в то время заведующий Стенографическим отделом ООН), некоторые неоднократно, – специально ради общения со старыми и новыми друзьями. Рассказы приезжих расходились как круги по воде, достигая самых неожиданных уголков страны.

Слышу скептический голос: плохо верится, что Вторая Россия могла воздействовать на молодые поколения, уже не имевшие ничего общего с ушедшей Россией, выросшие в коконе коммунистической пропаганды. Для всякого человека убедительнее всего личный опыт, на него и сошлюсь. В 1960 году, юнцом, но уже вооруженным познаниями из книги Любимова (с которым познакомился лично семь лет спустя), я оказался в неожиданном для себя обществе, дома у одного из профессоров Ташкентской консерватории. Среди гостей было двое бывших харбинцев и один выходец из русской среды довоенной Польши. Я дружил с дочкой хозяина и в этом качестве оказался за столом. Хорошо помню сидевшего против меня старого худощавого господина с пробором посреди головы, в прошлом – дирижера харбинского оперного театра. Несмотря на барственный вид, он без всякой спеси отвечал на мои вопросы, рассказав много удивительного. В Харбине, по его словам, имелась прослойка русских «из общества», считавших для себя статусно обязательным ходить на оперные и балетные спектакли. Остальному населению такое и в голову бы не пришло. Промежуточного слоя практически не было. Поэтому ни одна постановка не могла выдержать больше десяти (кажется) представлений. На одиннадцатом в зале могло не оказаться публики.

Этот фактор определял частоту премьер и интенсивность репетиций. «Мы почти исчерпали весь мировой репертуар. Это был конвейер, потогонная система. Но только так можно было выжить. Зато какая была школа!» Артисты харбинского театра были востребованы повсюду – везде знали их закалку, работоспособность, привычку к дисциплине. Харбинскую школу прошел знаменитый Лемешев. Называлось еще несколько имен, прославившихся после Харбина, но они мне тогда ничего не говорили, поэтому я их легко забыл. Помню лишь, что одна из харбинских балерин стала звездой французского балета. Я задавал вопросы об эмигрантских поэтах и слышал в ответ стихи… До сих пор помню это чувство прикосновения к невыразимо – по контрасту – прекрасному миру, для которого чудом нашлось место на земле, а могло и не найтись. Пусть я его не увижу – главное, что он был и продолжает быть.

В 60-е я был мимолетно знаком со Светланой Юрьевной Завадовской, окончившей в эмиграции Сорбонну и преподававшей на филфаке ТашГУ. Она попала в СССР в самом начале 50-х через Прагу. В мастерской ее мужа-художника я разговорился с другим бывшим парижанином (питомцем невероятного учебного заведения под названием «Американский университет в Бейруте») о литературе и почему-то упомянул Максима Горького. Мой собеседник сказал, что мне открыла бы глаза вышедшая в эмиграции книга Евгения Чирикова «Горький – Смердяков русской революции», но добыть ее, добавил он, нелегко: детей (или внуков) Чирикова по прибытии в СССР «засунули» в город Чирчик – видимо, по созвучию, – впрочем, один из Чириковых устроился работать на Ташкентскую киностудию, так что шанс у меня есть. Однако мне хватило заголовка. Как сказал наш классик, «и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, – одной чертой обрисован ты с ног до головы». Вот как далеко долетела стрела эмигранта!

Вспоминаю еще одного выпускника Сорбонны, Георгия Орагвелидзе, высокомерного господина с танцующей, какой-то несоветской походкой. Он тоже преподавал на филфаке ТашГУ – явно не без последствий для идеологического целомудрия своих студентов. Не поручусь, что среди остальных преподавателей нашего университета не было еще двух- трех питомцев Сорбонны, Кембриджа или загадочного бейрутского заведения.

Я бесконечно благодарен «возвращенцам», «тамиздату», своему эпистолярному знакомству с Владимиром Набоковым (в 1967-м) и еще многому, многому в том же духе – всему, что заронило мне в душу искры любви к старой России, определив этим мою дальнейшую жизнь.

* * *

Обсуждая вопросы «импорта» эмигрантов – как в 1935, 1946 или 1954-м, или их «инкорпорации» – как в 1939, 1940 или 1945 годах, – советское руководство всякий раз должно было задумываться, не внесут ли они идейное разложение в чистые советские души. Без сомнения, кто-то говорил, что внесут и хорошо бы обойтись без них. Товарищи из «органов», надо думать, успокаивали: все будет под контролем, никакого идейного разложения не допустим. Оглядываясь назад, можно со спокойной совестью сказать: эмигранты внесли – дистанционно и контактно – достойный вклад в идейное разложение «советского человека». Без них это разложение шло бы медленнее.

Те, кто говорят о невозможности влияния диаспоры на метрополию в тридцатилетие между 1930 и 1960 годами, по умолчанию исходят из того, что общество в СССР было в тот период контуженным и обездвиженным, а страна в целом – большой серой дырой. Но это целиком неверно. Миллионы (не тысячи, а именно миллионы!) людей сомневались и недоумевали, размышляли и делали выводы, жадно ловили информацию и малейшие признаки перемен. Историческая Россия проступала сквозь советскую коросту, и находились живые люди, всей своей сутью подтверждавшие, что это не мираж.

(Добавление уже из другой эпохи. В наши дни в Москве существует сложившееся еще в начале 90-х неформальное содружество иностранцев русского происхождения. Потомки эмигрантов первой и второй волн, едва рухнул коммунизм, а некоторые и в преддверии его обрушения, стали приезжать в Россию на работу и жительство, многие обзавелись здесь вторым паспортом. Наиболее сплоченные собираются дважды в год в одном из ресторанов, принадлежащих выходцу из Венесуэлы Ростиславу Вадимовичу Ордовскому-Танаевскому. Обеду обязательно предшествует общая молитва, а первый тост всегда за Россию. «Местных» тоже радушно приглашают, и я не раз замечал, какое ошеломляющее впечатление производит все это, а также послеобеденное пение под гитару полковых песен времен балканского похода и Первой мировой на тех, кто попал в компанию впервые. Некоторые уходят другими людьми. Благотворное воздействие Второй России уже на Новую Россию продолжается.)

Храм Спасителя и дворец Советов

Году, кажется, в 1981-м мой покойный друг Алик Сидоров сказал мне по телефону: «Приезжай, стоит того. Лучше прямо сейчас». Приехать действительно стоило. Оказалось, Алик купил у какого-то подпольного книжника альбом – в коже, огромный – из тех, что называют «подносными». На крышке было оттиснуто:

СТРОИТЕЛЬСТВО ДВОРЦА СОВЕТОВ

При Президиуме ЦИК СССР.

Имя адресата кто-то старательно выскреб с кожи, непонятно было даже количество букв. Мы ломали голову: кого соскребли? Это мог быть кто-то из московского или союзного руководства того времени. Вероятно, таких альбомов наделали с дюжину, и вот один выплыл.

Заголовок не отвечал содержанию альбома, запечатлевшего никакое не строительство Дворца Советов, а разрушение храма Христа Спасителя. Сто семьдесят две фотографии с поясняющими подписями были пошаговым отчетом об этом вандализме. И еще десяток картинок рассказывали о конкурсе проектов Дворца Советов.

Зная, о чем речь, мы все равно были потрясены. Храм был скорбным монументом в память жертв Двенадцатого года, а это сожженная, взорванная и ограбленная Москва, сожженный Смоленск, огромные безвозвратные людские потери, примерно 300 тысяч раненых и увечных, оскверненные церкви, сгоревшая «Троицкая летопись», «Слово о полку Игореве», другие невозместимые утраты.

И вот с лица земли был стерт памятник спасению отечества, памятник народному подвигу, уничтожена работа замечательных живописцев и скульпторов. Не осталось и следа от мраморных плит с 22 тысячами героических имен и датами битв, именами кавалеров высших наград, сведениями о воинских частях. Забегая вперед, скажу, что большинство плит с именами героев Двенадцатого года раздробили, а крошкой посыпали аллеи в московских парках.

И ради чего? Ради Дворца Советов? Допустим. Для большевиков эта вавилонская башня была важна как символ их торжества. Но кто же ставит подобное, по сути, в низине? Это храму хорошо стоять у реки, но башнями венчают холмы. У большевиков было на выбор несколько холмов близ городского центра. В Москве есть Таганский холм, есть Сретенский холм, нависающий над Трубной площадью, есть холм между Хитровым рынком и Хохловским переулком, его добрым тихим словом поминают выпускники автошколы, сдававшие здесь экзамен на права. Дворец Советов на любом из них не подавлял бы Кремль своим соседством так безжалостно, как это бросается в глаза на масштабных рисунках и макетах 30-х годов.

Разбор храма, у которого толщина стен превышала три метра, была адской задачей. Вот подпись под одним из снимков: «Лом кладку не берет, надо по одному кирпичу дробить в порошок и бить зубилом». Пояснение: «Попытка разбирать храм вручную по настоянию начальника Строительного управления при ЦИК СССР архитектора Крюкова». И заключение с намеком на вредительство Крюкова: «Группой отсталого в техническом отношении инженерного персонала было высказано опасение, что взрывной метод обрушит не только храм, но и все окружающее. Вследствие поднятой ими паники были произведены пробы разборки храма вручную, давшие отрицательный результат».

В итоге храм был разрушен в декабре 1931 г. серией взрывов, задокументированных на 15 фотографиях альбома.

Так совпало, что вскоре после этого взрыва хлебосеющие районы СССР накрыл страшный смертоносный голод, длившийся два года, и многие восприняли его как кару за убиение обетного храма. А зодчий Крюков Михаил Васильевич кончил свои дни в солнечной Воркуте. Правда, замели его лишь семь лет спустя. Как рассказывал покойный академик архитектуры Андрей Косинский, знакомый мне по Ташкенту, в НКВД кого-то задним числом осенило, что настаивая на разборке храма вручную, вредитель Крюков, видимо, надеялся, что задачу сочтут невыполнимой и храм оставят в покое.

Когда мы долистали альбом до конца, я уже знал, что не успокоюсь, пока не напишу об этом книгу – сразу с расчетом на издание за кордоном и под псевдонимом. Но даже если это не сбудется и мой труд останется самиздатовским гласом вопиющего в пустыне, не принять этот вызов я посчитал бы для себя бесчестием.

У моего друга были налаженные каналы отправки текстов на Запад. Это отдельная тема, сейчас не буду отвлекаться, хотя когда-нибудь к ней вернусь. Переснятые фотографии были отправлены сразу же, но где-то заблудились, дошли со второго раза. Этим каналом позже ушла и моя рукопись. Но сначала ее надо было написать.

Время шло, безвременно усопшего Брежнева сменил Андропов Ю. В., присмотр за гражданами – чтобы они, как глупые дети, чего не натворили – сразу стал внимательнее. Раз уж пишешь под чужим именем, сказал я себе, раз уж скрываешь свое, скрывай его лучше. Псевдоним должен делать вид, что он вовсе не псевдоним, а реальное лицо. Но для надзирающих за тамиздатом малоинтересное. Пусть это будет женщина, давно живущая на Западе, попала туда по замужеству, в СССР училась на архитектора, отсюда интерес к храмовому зодчеству. В конце рукописи я дал об этой даме такую справку: Нина Ивановна Molyneux, урожденная Потапович, родилась во время войны в Астрахани в семье эвакуированных партработников. С 70-х годов живет с мужем и двумя детьми в Trois-Rivières (Québec), Канада. Справка вызывала зевоту, было понятно, что ничего больше эта добрая женщина не напишет.

Через полгода у меня был готов текст примерно в 230 тысяч знаков. Получалась уже книга, хоть и маленькая. А если с полным воспроизведением фотографий альбома и подписей к ним, то и не совсем маленькая. Помню, меня мучило, с чего начать. Сколь бы ужасным ни выглядело это задокументированное убийство огромного храма, человек, знакомый с темой лишь в общих чертах, вполне мог сказать: ну, таких историй тысячи, кому же не известно, что советская власть уничтожала церкви без счета.

До читателя надо было донести и символический смысл национальной святыни, и символический смысл ее уничтожения. Поэтому начать я решил не со сноса храма, а с рождения его замысла. С «высочайшего манифеста» Александра I, обнародованного в Вильне в день Рождества Христова 25 декабря старого стиля 1812 г. Русская армия стояла тогда на берегу Немана, готовая вступить в Пруссию вдогонку за остатками армии Наполеона. Манифест заканчивался словами:

«В ознаменование благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились Мы в Первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа. Да благословит Всевышний начинание Наше! Да простоит сей храм многие веки, и да курится в нем пред святым Престолом Божиим кадило благодарности позднейших родов, вместе с любовию и подражанием к делам их предков».

Победа в состязании множества проектов, доставшаяся вовсе не зодчему, а начинающему живописцу Александру Витбергу, описана Герценом в «Былом и думах»: «Пришло время конкурса. Проектов было много, были проекты из Италии и Германии, наши академики представили свои. И неизвестный молодой человек представил свой чертеж в числе прочих. Колоссальный, исполненный религиозной поэзии проект Витберга поразил императора Александра. Он остановился перед ним и спросил, кем он представлен. Распечатали пакет и нашли неизвестное имя ученика академии».

Однако после десяти лет еще даже не строительства, а сложнейшей подготовки к нему, работы были остановлены и особая комиссия уже при новом императоре, Николае I, пришла к выводу о невозможности возведения тяжелого трехъярусного храма общей высотой в 235 метров на слабых грунтах Воробьевых гор, а также о злоупотреблениях, допущенных не то чтобы Витбергом, но по недосмотру Витберга, которого и сослали за это на несколько лет в Вятку.

Построить храм, скорее всего, было можно, о чем говорит возведение на тех же грунтах 120 лет спустя главного здания МГУ (правда, подальше от реки). Смею думать, что главной причиной отказа от проекта Витберга стало запоздалое озарение, что столь грандиозный храм на таком удалении от тогдашнего города, да еще за рекой, будет всегда почти пуст.

От идеи обетного храма Николай не отказался, однако новый конкурс объявлять не стал, а сам выбрал архитектора – им стал Константин Андреевич Тон – и место для храма вблизи Кремля. На строительство вместе с внутренней и внешней отделкой ушло 48 лет. Для торжественного открытия храма Чайковский создал свою знаменитую торжественную увертюру «1812 год» с колокольным звоном и пушечными залпами (пушки заменял большой подвешенный барабан).

Освящение храма состоялось 26 мая (старого стиля) 1883 г., десять дней спустя после коронации Александра III, став завершением коронационных праздников. До великого дня Константин Тон не дожил двух лет, но он видел свое детище внешне законченным. Четверть века он был «ректором по части архитектуры» петербургской Академии художеств и часто бывал в Москве ради авторского надзора. Туда и обратно отправлялся с вокзалов, построенных по его проектам. И, вероятно, навещал другие свои московские постройки – Большой Кремлевский дворец, Оружейную палату, колокольню Симонова монастыря. Тон, к счастью, не дожил до времени, когда началось высокомерное отрицание всего им сделанного как «ложнорусской безвкусицы». Капризные критики придумали называть тоновские формы «сухими» и «холодными», а живопись храма – «безжизненной» и «антихудожественной». Пустозвонство про сухие формы можно отбросить, но что сказать о живописи? Сам я ее видеть, понятно, не мог, зато видел фрески Владимирского собора в Киеве, шедевра того же стиля. И там, и там работали равноценные команды художников, включавшие, среди прочих, в Москве Крамского, Сурикова, Литовченко, Корзухина, Семирадского, Маковского, а в Киеве – Васнецова, Нестерова, Врубеля, Пимоненко, Котарбинского, Сведомского. Так что всеми этими эстетскими уколами можно пренебречь.

Правда, эти давние уколы и ярлыки добавили смелости тонкошеим антирелигиозникам 1931 года, прославлявшим снос храма. Цитирую: «Чем объясняются всякие слухи о „ценном искусстве“ в храме „христа-спасителя“, особенно распускаемые в дни сноса этого бывшего храма? Надо давать отпор выпадам на тему о „разрушении исторических памятников“». А вот заход с другой стороны: «Вследствие торговых интересов эксплуататорских классов царская Россия вела войну с Францией… Для прославления массового человекоистребления царь Романов объявил, что в сохранение вечной памяти о войне будет построена в Москве особая церковь… Ее строили на народных костях Николай Палкин и его сын Александр-Крепостник [!!!]… Ни о каком „беспримерном усердии“ со стороны рабочих и крестьян в эпоху русско-французской войны говорить не приходится. Как и о художественной ценности икон, на которых изображены святые эксплуататоры княгини ольги и александры невские».

О том, что на месте храма Христа Спасителя вырастет Дворец Советов, было объявлено, когда не было даже предварительного проекта. Но газеты уверяли: «Строительство должно быть закончено в конце 1933 года… Последний срок подачи проектов на конкурс 28 октября 1931 г. до 20 часов». Представляете, ни минутой позже! Легкомыслие большевистских плановиков поражает.

Мособлисполком получил десять дней на закрытие храма как культовой единицы, после чего начался тот самый, запечатленный на фотографиях демонтаж, он занял четыре месяца. Было снято все ценное – позолота (химический смыв дал 422 кг золота), тонны меди, свинца, бронзы (одни только высоченные бронзовые врата, числом 16, были по 800 пудов), десять тысяч квадратных метров мозаики из порфира, лабрадора, цветного мрамора, 300 тысяч квадратных метров полированного красного гранита, без счета плит белого мрамора, другие детали наружной и внутренней облицовки. К моменту взрыва храм снаружи выглядел ободранным и ограбленным, но как здание почти целым. Ликвидация после взрыва Эльбруса обломков (из 40 миллионов одних лишь кирпичей крупнее нынешних, не считая всего остального) длилась почти до конца 1933 г., т. е. до момента, когда дворцу уже полагалось подпирать небеса. Для еще не начатой постройки не жалели эпитетов. По словам наркома просвещения Луначарского, дворец задумывался, «чтобы дать Москве – красному центру мара – зримый архитектурный центр». Центр центра.

Затем полтора года на будущей стройплощадке ничего не происходило: не было утвержденного проекта. После двух конкурсов был выбран проект Бориса Иофана, который 10 лет, до середины 20-х, работал в Италии у модного архитектора Бразини, а, переехав в Москву, успел построить знаменитый «Дом на набережной».

В 1935 г. начали наконец рыть котлован. В сентябре 1937 был расстрелян начальник строительства Дворца Советов Василий Михайлов, а еще через два года был завершен фундамент высотной части здания.

В постановлении, подводившем итог первому туру конкурса, читаем: «Желательно избежать в оформлении здания храмовых мотивов». С чего бы это? Проекты первого тура (Корбюзье, Гамильтона, Бразини, Гропиуса, Жолтовского, Алабяна, братьев Весниных, Щусева, Щуко, Голосова) не давали повода для таких предостережений.

Но вот передо мной вышедшая в Москве в 1940 г. книга Николая Атарова «Дворец Советов», где будущее советское чудо описывалось словно уже высящееся над столицей. Автор выступает в роли экскурсовода: «Пройдем по площади, мимо скульптур провозвестников социализма – Сен-Симона, Фурье, Чернышевского и других – и поднимемся по широкой парадной лестнице к Главному входу, по сторонам которого стоят памятники Марксу и Энгельсу… На шести пилонах Главного входа во Дворец Советов высечены на камне шесть заповедей клятвы товарища Сталина…» Но это именно храмовые мотивы!

Раскрываю «Былое и думы». Александр Иванович Герцен ведет читателя к виртуальному Главному входу в храм по проекту Витберга: «Колоннада, ведущая к храму, была украшена статуями ветхозаветных лиц. При входе стояли пророки. Они стояли вне храма, указывая путь, по которому им идти не пришлось». Как не пришлось утопическим социалистам и Марксу – Энгельсу идти путем Ленина – Сталина.

Если закрыть фигуру «Ильича», сразу обнаруживается сходство с вавилонской башней, какой ее изображали большие и малые голландцы. А что такое Вавилонская башня, помимо семи строчек в Ветхом завете? Это реальное сооружение, доросшее, как установили археологи, до высоты в 91 метр, храм шумерского бога Мардука. Мардук победил мировое зло в лице богини Тиамат, ему помогал дракон Сирруш.

Замысел большевиков (осознанный или нет) состоял именно в сакральной замене Храма Господня своим коммунистическим храмом. И не рядом, и не где-то еще, а именно на месте и вместо. Им позарез была нужна победа-символ. Начиная с 17-го года они искоренили остатки всех старых партий, с удушением НЭПа избавились от любых предпринимателей, а проведя коллективизацию – и от частного землевладельца. В стране больше не оставалось сил, экономически независимых от большевистской власти.

Оставалось добиться еще и полного духовного подчинения всех и каждого, но тут маячила проблема: большевизм был вынужден сосуществовать с совершенно иной идеологией, полностью (хотя и молча) его отрицавшей. Даже искавшие сотрудничества с большевиками «обновленцы» (признанные, кстати, константинопольским патриархом!) – а храм Христа Спасителя был в их руках – не переставали быть верующими. Вера оставалась непокорившейся силой. Не воинствующей, но непокорившейся.

Однако храмы может воздвигать лишь вера, атеистам за это лучше не браться. Циклопический (а кто- то находит, что инфернальный) Дворец Советов, будь он построен, остался бы не только безблагодатной, но и бессмысленной громадой. Просто постаментом для Ленина, который стоял бы в 14-метровых ботинках и указывал вперед 6-метровым пальцем (отмерьте-ка шагами на полу!). Чем собирались заполнить чудовищное пространство ровно в сто этажей? Согласно Иофану, «Дворец Советов предназначен для обслуживания широчайших масс трудящихся, вовлеченных в непосредственное управление государством». Понимайте как хотите.

Книга «Дворец Советов» тоже темнит: «Здесь народ будет встречаться со своим вождем, с руководителями партии и правительства. Здесь будут работать сессии Верховного Совета. Знатные люди будут съезжаться в Москву со всех концов страны и обсуждать во Дворце Советов свои дела. В этом же здании расположится государственный документальный архив, в котором будут собраны материалы по истории возникновения и утверждения советской власти». И это все! Никому не было позволено огласить подразумеваемый секрет: это здание на вырост, здесь будут принимать в Союз ССР все новые республики, ведь в наш Союз рано или поздно вступят все страны мира. Кстати, книга Атарова была подписана в печать 17 августа 1940 г., через две недели после приема в СССР Молдавии, Латвии, Эстонии, Литвы.

Я уже заканчивал текст, когда мой добрый знакомый, журналист Володя Война, дал мне почитать английский перевод мемуаров Альберта Шпеера, личного архитектора Гитлера. Кстати, ныне есть уже три русских издания, рекомендую. Гитлер обожал архитектуру до дрожи, едва ли не главной его мечтой, пишет Шпеер, было возвести в Германии самые большие сооружения в мире: центр для партийных съездов в Нюрнберге на 160 тыс. чел., стадион на 400 тыс. мест, триумфальную арку, по объему в 49 раз больше парижской. Но главной затеей Гитлера был «Зал народа» (Volkshalle) вместимостью до 180 тысяч стоящих людей. Шпеер иронично называет его, заметьте, «местом молений». Диаметр купола из патинированной меди над ним – 250 м, высота с навершием – за 300 м. Когда все чертежи и модели были готовы, заказаны гранитные колонны в Швеции, Гитлеру сообщили (можно понять, весной 39-го), что в СССР тоже строится огромное здание для собраний. Цитирую Шпеера: «Он был глубоко уязвлен, ощущал, что у него обманом похитила славу возведения самого большого монументального здания в мире. Рука об руку с этим шла крайняя досада, что он не может приказать Сталину остановиться».

Эта вспышка архитектурной ревности, не исключено, изменила ход истории. Гитлер не раз повторял, что война на два фронта самоубийственна для Германии, и пока она не имела общей границы с СССР, германо-советская война просто не была возможна. Соблазнив Сталина возвращением на российские имперские рубежи 1914 года (смысл пакта Молотова – Риббентропа для советской стороны был именно в этом), Гитлер получил протяженную советско-германскую границу и возможность напасть. Причин для нападения у фашистского диктатора было немало, но не меньше было и причин в русский капкан не лезть. Архитектурная ревность могла поколебать эти чаши весов.

Снова цитирую Шпеера: «После начала войны с СССР я время от времена видел свидетельства того, что идея московского здания-соперника терзала Гитлера больше, чем он хотел признать.

– Теперь, – сказал он однажды, – это будет конец их громаде раз и навсегда».

Так оно и вышло, хотя войну проиграл не СССР, проиграла Германия. Но всемирный коммунистический проект закрылся. Штаб-квартира для него стала не нужна и нежеланна. Война послужила Сталину удобным предлогом для отказа от проекта. А если вопрос о штаб-квартире когда-нибудь вновь станет актуален, это будет уже другой дворец и украшать его сверху будет уже не Ленин.

Металл каркаса, поднявшегося до уровня седьмого этажа, извлекли во время войны на оборонные нужды. Много ли его наизвлекали из бетона, нигде не упоминается, но объяснение устроило всех. А между тем в Москве и во время войны продолжали строить метро (добавилось семь станций), и металла на это ушло неизмеримо больше.

Потом москвичи помнят четверть века пустого котлована. Его яма заполнилась водой, забор начал валиться, все зарастало травой и кустами. Вслед за мальчишками за забор стали проникать алкаши. В котлованном озере завелись рыбешки, их стали ловить. На каждом суку висел стакан. Уже при Брежневе котлован превратили в плавательный бассейн «Москва».

Но вернусь к своей рукописи. В 83-м году ее тайно передали во Францию Игорю Сергеевичу Шелковскому, парижскому редактору и издателю журнала «АтЯ», органа неофициального русского искусства. Игорь приложил массу усилий, чтобы издать книгу, но задача оказалась непростой и далась не сразу. Я какое-то время продолжал гореть темой, досылал вставки и замены, но на первый план все больше выходили другие заботы. Шли месяцы, годы, жизнь становилась все интереснее, в конце 80-х умерла цензура, и мне подумалось, что если моя рукопись никому не интересна ТАМ, она была бы впору ЗДЕСЬ, и уже без всякого псевдонима. Но эта мысль не породила действия. У меня, как и у почти всех вокруг, сменились приоритеты.

Году, кажется, в 90-м я встретил в Москве Ивана Толстого, он еще не был штатным сотрудником радио «Свобода», но уже делал передачи как фрилансер. У него была с собой книжка горизонтального формата под названием «Разрушение храма Христа Спасителя». Далее цитирую страницу Ивана Толстого в Фейсбуке: «Книжка вышла под псевдонимом Нина Потапович-Молинье (остроумная лже-биография авторессы прилагалась), с предисловием Ирины Иловайской-Альберти. Я готовил рецензию для радио „Свобода“. Мой друг спросил, о чем будет мое выступление? Я показал ему труд Потапович-Молинье. Он стал листать, а на один мускул на его лице не дрогнул. Он сознался в авторстве только после эфира».

Оказалось, книга вышла еще в 1988 г. в лондонском издательстве «Overseas Publication Interchange», хозяйка которого, Нина Карсов, сделала это по просьбе Ирины Алексеевны Иловайской-Альберти, главного редактора парижской газеты «Русская мысль». Куски моего текста, аккуратно отмеченные то кавычками, то другим размером шрифта, были вплетены в предисловие Ирины Алексеевны. Увы, ей пришлось пожертвовать более чем 80 процентами написанного мной. Издательство посчитало, что главное здесь – фотолетопись разрушения.

Вскоре, уже в Париже, я познакомился с Ириной Алексеевной, у нас установились наилучшие отношения. Оказывается, в 70-х она долго была секретарем Солженицына в Америке, многолетняя дружба связывала ее с римским папой Иоанном-Павлом. Я стал печататься в «Русской мысли», выступать в радиопередачах, которые Ирина Алексеевна вела из маленькой студии над журфаком МГУ на Моховой, прилетая для этого раз в неделю (кажется) из Парижа. Последний раз я видел ее на Первом Всемирном конгрессе русской прессы летом 1999 года. «Поздравляю с храмом!» – сказала она. Как раз в эти дни в газетах замелькали фотографии воссозданного храма Христа Спасителя. Мне хотелось обсудить с ней символику события: взрывая храм, большевики как бы взрывали неправильный старый мир, но то, что им не дано было возвести взамен свой якобы правильный, совсем не случайно. Я думал спросить Ирину Алексеевну, что, по ее мнению, символизирует новое рождение храма Христа Спасителя, но, как бывает в кулуарах любого съезда, все говорили со всеми и внятная беседа не задалась.

Через полгода храм Христа Спасителя уже распахнул врата для верующих. Увы, вскоре после этого Ирины Алексеевны не стало.

Но я забежал вперед. Второе рождение храма происходило удивительно быстро. Хотя призывы к его воссозданию просочились в советские газеты еще в 89-м (первыми их озвучили Юрий Нагибин и Владимир Солоухин), но в реальной жизни как ни в чем не бывало действовал бассейн «Москва». Вскоре я с семьей переехал в Малый Левшинский переулок, и телефон там отличался от телефона бассейна на одну единицу. Не было недели, чтобы кто-нибудь не позвонил с вопросом: «Это бассейн „Москва“?» Если трубку брал я, мой собеседник слышал в ответ:

– Как, вы не знаете? Бассейн «Москва» с сегодняшнего дня закрыт. Начинается восстановление храма Христа Спасителя.

Порой в ответ звучали проклятья.

Последний то ли год, то ли полтора бассейн стоял уже сухой и все равно звонки редко, но продолжались. Первого июня 1994 г. телевидение сообщило, что Московская патриархия и мэрия Москвы приняли решение о начале работ по воссозданию храма. Услышав это, моя семилетняя дочка Даша потом рассказывала кому-то из наших гостей: «Папа все время настаивал, и его послушались».

Влюбленный в свою страну

Я, конечно, помню, что его больше нет, но иногда мне кажется, что он умер совсем недавно – до того ясно мне иногда снится его голос. Он советует не упустить отличную новую книгу или юмористически недоумевает по поводу очередной публицистической свары на пустом месте. Голоса давно умерших людей обычно уходят из памяти, а Петин – нет. Когда случается что-то особенно важное, я порой спрашиваю себя: как бы к этому отнесся Петя и что бы он в связи с этим написал, и даже, бывает, начинаю с ним спорить.

Писательская судьба Петра Паламарчука была на редкость счастливой. Он писал лишь о том, что его по-настоящему волновало. Ни строки он не написал по шкурным или коммерческим причинам. Если не считать юношеских сочинений, он издал практически все, что написал, а написал он поразительно много. Он родился писателем. Все прочее было у него как-то не до конца органично – Институт международных отношений, Институт государства и права, диссертация, монография, другая… Он как-то плохо вписывался в атмосферу «ученого совета» или какой-нибудь, не к ночи будь помянута, «предзащиты». Его естественной средой обитания была русская словесность, а единственным метасюжетом – «Бог – Русь – Россия». Да, он мог, на радость своему научному руководителю, погрузиться в какую-то академическую тему – скажем, о правах нашей страны на ее арктический сектор или о происхождении российского Государственного Совета в XVIII веке, поскольку эти темы не выходили за пределы упомянутого метасюжета, но в целом карьера правоведа была совершенно не для него, самая мысль о такой возможности его тяготила.

За два года до смерти он составил для себя что-то вроде перечня сделанного за каждый прожитый в сознательном возрасте год, выделив рубрики: «написано», «издано», «выступления», «путешествия», а потом дважды дополнял этот перечень. Последняя запись сделана в январе 1998-го. У меня была возможность полистать этот жизненный отчет, и я понял, что судьба Петра была еще более цельной, чем это мне представлялось на основе одного лишь личного знакомства. Много вы знали в эпоху брежневской серой дыры таких десятиклассников, которые бы ходили по монастырям в поисках историй о современных юродивых? Или способных совершить одиночное путешествие на попутках до Вологды, потом на судах по Сухоне и Северной Двине до Архангельска и Соловков? Или – с однокурсником, на велосипедах – в Каргополь и Белозерье?

Двадцати лет он занялся историей московских храмов и монастырей, главным образом уничтоженных и оскверненных большевиками. Он не знал тогда, что это станет главным по объему трудом его жизни и растянется в общей сложности на два десятилетия. В 1976-м, в самом начале своего исследования, Петр, как он пишет сам, «повстречал в Алексеевской обители чудного мальчика, рассказавшего столько о столичной храмовой старине, что по сю пору нельзя решить – может быть, то был не малец просто, а кто-то свыше?» Насколько поразительным мне кажется этот рассказ, настолько же мало удивляет то, что когда через девять лет первая версия его великого труда (около трех тысяч машинописных страниц, 35 альбомов со снимками) была завершена, сразу нашелся способ переправить рукопись за рубеж, нашлись люди и организации, не пожалевшие усилий, времени и средств – А. И. Солженицын, Н. А. Струве, Кирилл и Ольга Махровы, Народно-трудовой союз, издательство «Посев» – чтобы четыре тома «Сорока сороков» увидели свет в Париже. Праведный порыв, подвигающий на подобные свершения, неисповедимым образом прокладывает и самые удивительные пути, это знали еще древние. В 1992–1996 гг. четырехтомник со многими добавлениями был переиздан в Москве.

Главной любовью в жизни Петра была любовь к своей стране, и эта любовь пришла к нему удивительно рано. Он был в этом смысле совершенно сложившимся человеком, когда в декабре 1974-го запретный «Архипелаг ГУЛАГ» потряс его, девятнадцатилетнего, так, что он разрыдался. Счастливец, он никогда не знал мук выбора и взвешивания, разочарований, кризисов, смены пристрастий. Сама мысль о возможности иного направления чувств наверняка сильно бы его озадачила.

Его Русь была и осталась единой. На обособление Украины и Белоруссии он смотрел как на досадную опечатку истории, «дурацкое недоразумение» (его слова), бранил, к моей досаде, самостийников «хохлами», содействовал перепечатке обличений украинского сепаратизма, написанных в начале века. Мы с ним раза два сильно спорили на эту тему – я находил бесполезным и даже контрпродуктивным пытаться внушить сложившейся нации, что она родилась неправильно. Петр возражал, помню, без особого пыла: с одной стороны, он уже все сказал в своих затейливых, но кремневых по внутренней цельности повестях «Векопись Софийского собора Кременца-на-Славе за тысячу лет» и «Козацкие могилы», с другой – ему слишком хорошо было известно, что одной правды на всех не было и не будет.

В отличие от легиона симпатичных неучей, легко берущихся за эти темы, он прекрасно знал предмет. Ему не надо было объяснять разницу между избой и хатой. Горячо любя Малороссию (он редко говорил «Украина»), Петр изучал ее не только книжно, он много путешествовал по ней, спускался вниз по Днепру, бывал в Киеве (многократно, разумеется), Кременчуге, Полтаве, Золотоноше, Почаеве, Каменце- Подольском, Луцке, Берестечке, Тернополе, Львове, Закарпатье; в поисках следов исчезнувшей чудотворной Козельщанской иконы Божией Матери изъездил Полтавскую и Черкасскую области. Не понаслышке он знал и Белоруссию – Жировицкий монастырь, Раков, Воложин, Ислочь, Гродно… Его «Кременец-на-Славе» – видоизмененный Полоцк.

Ему вообще было не свойственно оставаться в рамках академического изучения вопроса. Работа над книгой о Державине влекла его в Оренбург, Новгород и Званку, занятия Батюшковым приводили в Череповец, Устюжну и (в который раз) в Вологду. Я затрудняюсь назвать другого писателя, который бы столько путешествовал «по делу», сколько Петр Паламарчук. Он побывал, кажется, в каждом действующем российском монастыре. В 1988-м они вдвоем с Леонидом Бежиным к столетию поездки Чехова на Сахалин пересекли почти что чеховскими путями всю страну, и, где надо было плыть по Амуру, оставляли железную дорогу и плыли по Амуру. Особенно завидны мне «описательные походы» Петра и его жены Гали по подмосковным храмам и обителям. Описи делались для будущей книги «Золотой оклад».

Он успел сказать очень много, но сам он так не считал, ему хотелось сказать много больше. В нем жил просветитель. Не зря типичный герой его повестей и романов – исследователь, экскурсовод или летописец. Этот достаточно старый литературный прием позволял ему вводить в повествование множество сведений по самым разнообразным предметам. Ему было невыносимо, что кому-то неизвестны те превосходные вещи, которые так сладостно знать ему самому.

Я всегда думал, что лишь литературная плодовитость заставляла его иногда печататься в маргинальных лжепатриотических (настаиваю на этом слове) изданиях, хотя его любили и привечали в «Юности», «Гранях», «Родине», «Москве», «Независимой газете», «Русской мысли», на радио «Свобода». Однажды я прямо спросил его об этом, ожидая любого ответа, но не того, какой услышал. «Чтобы на лодке выгрести точно против того места, где стоишь, – сказал он, по-моему, кого-то цитируя, – надо забирать сильно вверх по реке, а то снесет так, что не рад будешь. Течение очень сильное, я это чувствую».

Паламарчука не спутаешь ни с кем, его руку, его неподражаемый стиль – пусть его учителя и очевидны – узнаешь с первой фразы. Его писательская смелость восхищает. Достаточно вспомнить предпринятый им опыт нового летописания. Его «Новый московский летописец, или Хроники смутного времени от преддверия коммунизма до тысячелетия Крещения Руси (1979–1988)» – это, по сути, попытка возрождения великой традиции, прервавшейся триста (а всего-то!) лет назад. Летопись Паламарчука была начата накануне даты, назначенной когда-то Хрущевым, который обещал «показать в 1980-м по телевизору последнего попа, чтобы все увидели: вэсэсэсэре коммунизм, и слеригией покончено». Заканчиваются же «Хроники смутного времени» празднованием тысячелетия Крещения Руси как государственного праздника и «забиванием осинового кола в могилу упыря коммунизма». Нужны ли более убедительные доказательства того, что мы живем в эпоху чудес? Перечитывать эту книгу страшно интересно – многое, оказывается, забылось, и зря. А какие описания! Например, «Леонид Ильин сын Брежнев, ростом низок, телом дебел, лицо имеет продолговатое и обрюзглое, видом схожее с птицей индюк».

Настоящий писатель всегда много читает сам. У человека, которому сочинительство не оставляет времени на чтение, быстро развивается искривление литературного позвоночника и выпадение литературной кишки. Петр читал всегда, читал на удивление много (он говорил, что его дневная норма не менее ста «внимательных» страниц), читал до последних дней жизни, ас 16 до 26 лет вел подробный дневник о прочитанном. В июле – августе 1997 года в Каннах он произвел, с позволения владыки Варнавы, полный осмотр тамошней 20-тысячной русской церковной библиотеки, которой пользовался когда-то, среди прочих, Бунин, и выявил в ней изрядно редкостей, многое прочел. Ну кто, скажите, способен сегодня одолеть, скажем, сочинения драматурга прошлого века Виктора Крылова? А вот для Петра не было неинтересных тем и имен. По приезде он позвонил мне (и вот опять я слышу его характерный голос): «Хочу вас порадовать: главного героя в пьесе Крылова „Контрабандисты“ зовут – ни за что не догадаетесь – Александр Горянин».

Я очень надеюсь, что дождутся издания в виде отдельной книги его рассеянные по периодике (больше всего – в «Слове», «Купели», «Москве», «Родине») многочисленные статьи и рецензии, а также «скрипты» для радио. Сами названия многих из них («Козельщанское чудо», «Прокопий Устьянский», «Диковинный зверь вольпертингер», «Князь-инок Аникита») заставляют вспомнить Лескова и Ремизова, и неспроста.

Году в 95-м – Петр только что вернулся из Германии и Италии – я услышал от него не совсем в его устах неожиданное, но достаточно нетипичное для наших дней признание, что из своих путешествий по- настоящему важными и интересными он находит лишь путешествия по России. Он вообще любил этот гоголевский призыв, «проездиться по России». Здесь нет узости. Природная любознательность, универсализм интеллигента и два безукоризненных иностранных языка подвигли его добраться аж до Аргентины и Парагвая, не говоря уже о менее отдаленных странах вроде Франции, Австрии или Дании. Но что влекло его туда более всего? Эмигрантские библиотеки и коллекции. Возможность проверить слух, будто алтарь храма Христа Спасителя попал в 30-е в Ватикан. Шанс увидеть жизнь русских общин в Южной Америке, привезти редчайшие, почти легендарные книги для их переиздания дома. Желание понять, что из себя представляет нынешняя Русская Зарубежная Православная церковь. Мощи Николая Угодника в Бари. Счастливый человек, он исполнил почти все свои мечты. В ноябре 1995-го он совершил паломничество в Святую Землю, и в той же вышитой рубашке, в которой погружался в Иордан, был положен в гроб.

Начиная с 1985 года он выпустил более двадцати только отдельных книг – от «Ключа к Гоголю», вышедшего в Лондоне под псевдонимом, до последнего романа «Наследник российского престола». Он был удивительно скромен. Автор «Путеводителя по Солженицыну», изданного в 1989-м, когда само это имя еще произносилось шепотом и заставляло советского обывателя лезть на стену, Петр не сделал никаких шагов для встречи с Солженицыным после возвращения последнего, так и оставшись с ним лично незнаком.

Петр был не только очень талантливым, но еще и очень мужественным человеком, он стойко воспринял свалившуюся на него болезнь, продолжая работать и видеться с друзьями как ни в чем не бывало. В последние недели жизни он был каким-то особенно просветленным.

Петр Паламарчук, как и его любимый писатель Гоголь, не дожил до сорока трех. Второго января 1998 года он подарил мне свой только что вышедший в «Юности» роман «Клоака Максима, или Четвертый Рим». В тот вечер мы сдвинули бокалы красного, чтобы наконец перейти на «ты». Четырнадцатого февраля 1998 года его настигла внезапная смерть. Он умер в Боткинской больнице в Москве.

Во время его отпевания в храме Сретенского монастыря в Москве было прочитано послание Патриарха Московского и всея Руси Алексия II.

Идут года, дорогой друг, но мне каждый день тебя не хватает.

Вспоминая Юрия Нагибина

Юрия Марковича Нагибина уже 26 лет нет среди нас, что кажется мне безумно странным. Жаль, что столетие со дня его рождения – 3 апреля 2021 года – пришлось на самый пик эпидемии злого вируса. Впрочем, Нагибин не из тех авторов, о ком надо напоминать с помощью юбилеев. Нынче не счесть писательских имен, еще так недавно бывших «на слуху» и вдруг почему-то исчезнувших из общественного сознания, а главное – с прилавков. К Нагибину это не относится, его активно переиздают. Издатели ориентируются на спрос и только на спрос. Почти пятьдесят посмертно переизданных книг Нагибина убедительнее любых иных доводов. И это без упоминания полутора дюжин диссертаций о нем и книг литературоведов.

Самые большие споры породил нагибинский «Дневник», увидевший свет через полтора месяца после смерти автора. Не раз приходилось слышать: «Как он в себе таил такое?» Что значит «таил»? Если писатель пишет – значит не таит. Таили те его коллеги, кто (я допускаю) мыслили столь же «крамольно», но давали себе волю, да и то дозированно, на кухне, вполголоса и накрыв телефон подушкой. «Что я, идиот, письменный материал против себя давать, правда?» – говорил один выдающийся советский писатель, хорошо выпив. Он не был идиотом.

Разница между дневником «для себя» и тем, который автор надеется увидеть в печати, огромна. Юрий Нагибин вел свой дневник в годы, когда сама мысль о возможности его издать отдавала безумием. Вел даже в 1942 году на Волховском фронте, хотя это могло потянуть, как он говорил, на «десять лет без права переписки». Вел в послевоенные сталинские годы (дань конспирации: обозначает своего отбывающего ссылку отчима, чье имя было Марк, таинственной буквой «М»). Вел в послесталинские – неясные, шаткие, вел до самой перестройки. С ее началом и отменой цензуры забросил это занятие, а всю свою писательскую энергию направил на те повести, которые составили литературную славу его последних лет, – «Встань и иди», «Моя золотая теща», «Дафнис и Хлоя», «Тьма в конце тоннеля», «Рассказ синего лягушонка». И в какой-то момент, видимо, спросил себя: а почему бы и нет?! Почему бы не издать эти записи за полвека? И если что-то в них сформулировано в запальчивости или даже в отчаянии, тем оно ценнее для понимания момента.

Мне повезло поддерживать отношения с Юрием Марковичем Нагибиным на протяжении двух десятилетий, с 1974 года. Его мать, Ксению Алексеевну, я видел всего раз, незадолго до ее смерти, но помню, словно видел вчера. Именно такая женщина могла сказать обожаемому сыну то, что сказала она. Вот две строчки из воспоминаний Нагибина о военных годах: «Я собирался эвакуироваться с институтом в Алма- Ату, но мама, кусая губы, сказала: „Не слишком ли это далеко от тех мест, где решается судьба человечества?“ И лишь тогда ударом в сердце открылось мне, где мое место».

Не буду сейчас говорить о Нагибине-писателе. Хочу рассказать о Нагибине-читателе, Нагибине- собеседнике, привлечь внимание к одной очень важной черте его личности. Он был человеком совершенно поразительных, отчасти даже необъяснимых познаний. Откуда у человека, окончившего советскую школу в 1937 году, была (еще в довоенные годы, как явствовало из его рассказов) такая осведомленность об учении шведского теософа XVIII века Сведенборга? Об архитектурных фантазиях французского архитектора Леду, задумавшего идеальный город Шо (Chaux) с домом садовника в виде шара, домом терпимости в виде фаллоса и так далее? О неграх-рабовладельцах в Америке времен Эдгара По? О двойной символике Иеронима Босха? О трактате Моцарта «Как сочинять вальсы при помощи игральных костей, ничего не смысля в музыке»? О скрытых причинах раскола христианства в 1054 году?

Люди, переполненные познаниями, часто бывают тяжелы в общении, поскольку каждый миг помнят о своем величии. У Нагибина этого не было совершенно. Несмотря на некоторый налет мизантропии, он был легким и достаточно смешливым собеседником, который только рад, если его в чем-то поправят – настолько велико было его стремление знать все с исчерпывающей точностью. Свой редкостный багаж знаний он продолжал пополнять всю жизнь. Это сейчас эмигрантская поэзия общедоступна, а в каком-нибудь 1975 году не представляю, кто еще в СССР мог походя процитировать поэта Бориса Поплавского (вдобавок не слишком высоко его ценя). Это сегодня эфир и Сеть ломятся от исторических загадок и гипотез любой эпохи, а тридцать лет назад сколько было в СССР людей, способных толково рассказать о судьбе древних пиктов?

Поскольку практическое употребление подобным познаниям придумать трудно, от них, на взгляд людей «здравого смысла», никакой пользы. А раз нет пользы, рассуждает кто-то в рамках своей логики, – значит, есть вред. В чем вред, непонятно, но он обязательно есть. Самые последовательные идут дальше, подозревая в «ненужных познаниях» собеседника особый способ унизить их лично. Даже если эти познания напоказ не выставляются, ведь и намека на них достаточно, не так ли?

В конце 70-х я недолго работал в Ленинской библиотеке. Узнав, что старшим научным сотрудникам вроде меня разрешено пользоваться ее абонементом, Нагибин иногда просил брать для него некоторые книги – из тех, что он читал в юности, а потом они исчезли с его горизонта. Их названия ничего не говорили моему слуху, но яс удовольствием их добывал, заодно прочитывал сам. Некоторые запомнились: «Похороны викинга» и «Пустыня» Персиваля Рена, «Красный карнавал» Пьера Саля, «Красный цветок» баронессы Орчи, «Коронка в пиках до валета» Василия Новодворского, «Белла» Жана Жироду. Исключая последнюю, это были приключенческие – или даже, на старинный лад, «авантюрные» – романы, издававшиеся в 20-е годы или даже еще до революции. (Ни один из них, кстати, не избежал перепечатки в 90-е, когда издатели гонялись за литературой, за которую никто – ни автор, ни переводчик – уже никогда не потребует гонорар.)

Я как-то спросил, не опасно ли перечитывать то, что пленило на заре жизни, не велик ли риск разочароваться и тем капельку обесценить свой юный мир? Оказалось, я попал пальцем в небо: у Персиваля Рена Нагибин искал конкретную подробность про французский Иностранный легион, баронесса Орчи должна была ответить на какой-то вопрос, связанный с Французской революцией (ответ на который не отыскивался даже у Ипполита Тэна), а Василий Новодворский – прояснить какую-то подробность с продажей Аляски. Что же до литературных достоинств этих книг, с этим ему все было ясно сорока годами раньше – воистину он стал писателем до того, как написал свою первую строчку. Да и все сюжеты он твердо помнил. Просто в свое время не придал значения той или иной подробности, а вот сейчас она понадобилась. Тогда я впервые осознал всю мощь его памяти.

Он помнил наизусть огромные куски своего любимого Марселя Пруста, причем строго в переводе Франковского. Переводы Андрея Федорова и Николая Любимова он отвергал без обсуждения, что было, на мой взгляд, не совсем справедливо. Я пытался себе представить, как можно запомнить множество прозаических страниц подряд, но мое воображение отказывалось рисовать Нагибина, специально зубрящего абзацы прозы. Все оказалось проще. Он много раз перечитывал любимые главы – и они запомнились без усилий. В этой страсти у него был не соперник, нет, союзник: Святослав Теофилович Рихтер. Они иногда соревновались, кто точнее воспроизведет по памяти, например, многостраничное описание собора из первого тома прустовской эпопеи.

Настоящий выход эрудиция Нагибина получила в серии телевизионных передач середины 80-х – о Бахе, Тютчеве, Анненском, Лескове, Лермонтове, Аксакове. (Говорю о тех, что видел сам, хотя слышал восторженные отзывы о других его передачах: о Глебе Успенском, Афанасии Фете, скульпторе Анне Голубкиной, еще о ком-то.) Сам он скромно называл это «учебным телевидением».

Я был свидетелем того, как делалась передача о Лескове. В мае 83-го года Юрий Маркович пригласил меня с собой в поездку в Орел. Это было замечательное трехдневное путешествие на его машине. Основную часть пути за рулем был водитель Нагибина, но раза два его сменял сам Юрий Маркович, он любил порулить. Часть съемок должна была происходить в орловском музее Лескова. Мне казалось, что Нагибин должен был бы на целый день погрузиться в музейные экспонаты, чтобы напитать себя лесковским духом. Ничуть не бывало. После завтрака он сказал мне: «Давайте сходим в Музей писателей-орловцев». Этот замечательный музей был посвящен авторам, не заслужившим, согласно загадочной советской табели о рангах, отдельных музеев – Фету, Писареву, Пришвину, Леониду Андрееву, Бунину (последние двое обрели в Орле собственные музеи уже в 90-е). О Борисе Зайцеве, как злостном антисоветчике, речь тогда идти вообще не могла. Мы осмотрели музей, восхитились цветными фотографиями, снятыми Леонидом Андреевым около 1909 года, подивились некрасивости бунинской возлюбленной Вари Пащенко, после чего Нагибин предложил: «Теперь айда в музей Тургенева! Это совсем рядом. – «А когда же вы к Лескову будете готовиться? До съемки два часа» (в музейный зал нужный свет приходил во второй половине дня). – «А что мне к ней готовиться? Я готов».

И действительно, сев перед камерой, Нагибин заговорил так, словно всю предшествующую неделю репетировал свой текст. Перед ним лежало что-то вроде блокнота, но он ни разу не опустил в него взгляд. Рассказывая о жизни Лескова, о его странствиях по России и враждебных отношениях с либеральной общественностью, он легко и свободно упоминал десятки имен, мест и обстоятельств, и ни одна фраза в этой речи не была случайной – все вели к главной мысли, огласить которую прямым текстом было нельзя: что Лесков – олицетворение незамутненной сути России, ее самодостаточности. Мне кажется, в телевизионную версию попало не все – по- моему, исчез большой кусок о киевском периоде жизни Лескова и другой, о повести «Островитяне». По режиссерскому настоянию в заключительном кадре Нагибин отвешивал поклон лесковскому памятнику на одной из площадей Орла. И зря: он вложил в свою речь столько выношенной с юности любви к Лескову, столько понимания его писательской и человеческой судьбы, что эта протокольная формальность гляделась лишней.

Помню поразительные слова Нагибина после съемок: «Вы знаете, наши национальные гении – не Толстой с Достоевским, это какое-то недоразумение.

Наши главные национальные гении – Лесков и Розанов». Разумеется, в 1983 или 1984 году подобные слова не могли в СССР прозвучать с телеэкрана.

На обратном пути мы провели полдня в тургеневском Спасском-Лутовинове. День в музее был выходной, но случившийся у ворот музея-усадьбы ее директор узнал знаменитого писателя и устроил нам щедрую экскурсию. В нагибинском «Дневнике» есть яркое описание тамошнего парка, прошу простить длинную цитату: «Полюбовались отлично сохранившимся домом, бильярдом, помнящим меткие удары Фета, знаменитым кожаным диваном в прихожей, на котором после охоты заснул со свеженьким романом „Отцы и дети“ в руках утомленный Лев Толстой, навек обидев хозяина дома. Но лучше всего был сад. Дивные, прямые, как стрела, „темных лип аллеи“, среди них – посаженные самим Тургеневым, чудесные шатровые древние ели, много-много ясеня; на ухоженных дорожках – чересполосица солнечного золота и бархатистых теней деревьев; залитые светом лужки и полянки; таинственные, дикие, чащобные, уже не садовые, а лесные заросли, где по слухам водится всякая нечисть. Божественная тишина, нарушаемая лишь пением птиц, божественный настой цветов, трав, древесной коры. Удивительная гармоничность и умиротворенность во всем, этот мир создавали умные и бережные руки. И вдруг мощно, вольно, во весь голос ударил соловей. Как странно, что, обладая такой усадьбой, такими липами, ясенями и соловьями, Тургенев невылазно торчал в Париже у юбки Виардо».

Крошечная поправка. Прямые, как стрела, аллеи шатровых елей насадил не сам Иван Сергеевич Тургенев, а его дед по матери Иван Иванович Лутовинов, насадил в 1801 году в честь наступления девятнадцатого века. В плане эти пять аллей как раз и имеют вид римской цифры XIX. Видимо, Юрий Маркович просто не расслышал эту подробность, зато рассказал куда более важную: что прадед Тургенева по отцовской линии Алексей Тургенев почти наверняка был внебрачным сыном императрицы Елизаветы Петровны. Другими словами, автор «Записок охотника» оказывался прямым потомком Петра Первого. И тут уж можно было ничего не проверять: эпоху цариц и дворцовых переворотов Нагибин знал блестяще.

Вглубь парка нас сопровождала смешливая молодая сотрудница. Когда мы подошли к скрещению аллей, на верхушку одной из древних елей, не обращая на людей внимания, с шумом опустился огромный ворон – птица в теории пугливая. Девушка пояснила: «Каждый день сюда прилетает, повадился… И мы уже знаем, эта ель начнет сохнуть. Внушали ему: дерево важнейшее, на перекрестке… Не слушает».

Наша экскурсовод рассказала, кроме того, что душа вышеупомянутого Ивана Ивановича Лутовинова никак не обретет посмертный покой, бродит в сумерках, ищет разрыв-траву, иногда встречается людям. Старые сотрудники уже не пугаются, привыкли. Кое-кто даже здоровается.

После тургеневской усадьбы мы собирались заехать еще и к Льву Толстому в Ясную Поляну, но две такие удачи подряд невозможны, что-то помешало.

С русской литературой у Нагибина были особые отношения. У меня осталось впечатление, что писатели, составлявшие когорту ее славы, были для него чем-то вроде людей своего круга – даром, что все они уже покинули этот мир. Он говорил о них так, как обычно говорят о тех, с кем хоть и нет постоянного общения, но появись любой из них в дверях, он будет немедленно усажен за стол и беседа без затруднений переключится на книги гостя и на его окружение. То есть опять-таки на общих знакомых.

В отношениях со своими нет места ложному пиетету. Однажды на случайное упоминание «Записок охотника» Нагибин отозвался так:

– Недавно раскрыл наугад, угодил на «Гамлета Щигровского уезда» и сразу наткнулся на возмутительно плохо написанные куски. В юности почему-то не бросались в глаза, а тут даже не стал дочитывать. Зато рядом «Лес и степь». Изумительно, все просто и прелестно, мне так не написать. А «Певцы»! А «Бежин луг»!

Тему охоты по причине своей нелюбви к этому занятию я старался в наших разговорах обходить. Видимо, поэтому мне особенно ясно запомнилось, как однажды Нагибин, упомянув какую-то крупную, но малосъедобную птицу, на которую редко кто охотится, имя забыл, процитировал по памяти Аксакова, примерно следующее: «Вижу, летит матерый [имярек], знаю, что проку от подобной добычи никакого, но как было не подстрелить такого красавца?» После чего разразился целой филиппикой в адрес классика, под которой охотно подписались бы современные экологи. При том, что вообще-то Сергея Тимофеевича просто обожал.

За двадцать лет знакомства мы с женой много раз наслаждались нагибинским радушием у них в Пахре, а Юрий Маркович с красавицей Аллой бывали в гостях у нас, на улице Островитянова, общались мы в каких-то еще обстоятельствах. Полноценные застольные встречи с долгими неспешными беседами раскрывают в собеседниках многое. Я никогда не слышал от Нагибина ни одного пустого, необязательного слова, ни одной банальной мысли. В хлебосольном доме этого «последнего барина русской литературы» (как написал кто-то в 1994 году в некрологе) мы, случалось, оказывались среди других гостей. Это всегда были интересные люди – киношники, режиссеры, журналисты, врачи. Не помню, чтобы хоть раз был московский писатель (помню двух или трех питерских). И уж точно не было ни одной «полезной» начальственной личности из писательского Союза. Это очень характерно. Нагибин, легко и естественно общавшийся с самыми разными людьми, плохо переносил номенклатурных товарищей. Самый невыносимый для него тип был облеченный властью профан. Помню его слова: «Это всплывшие наверх отбросы».

Был ли Нагибин религиозен? У меня нет ответа на этот вопрос. Он упоминал, что молится, приступая к работе, но далее в эту тему не углублялся. А после похорон Юрия Казакова – писателя, высоко им ценимого и многие годы продвигаемого, сказал дословно следующее, я запомнил: «Он лежал в гробу такой помолодевший, красивый, каким никогда не был, и умиротворенный, что я уверен: он успел увидеть ТАМ что-то такое, что его полностью успокоило и обрадовало».

Сам Юрий Маркович до конца оставался красивым мужчиной, хотя, судя по «Дневнику», воспринимал себя крайне критично: ему не верится при взгляде в зеркало (цитирую), «что можно так износить свой земной образ». На самом деле, дай бог каждому в 74 года обладать таким земным образом. Во многом это было заслугой его жены Аллы, Аллы Григорьевны. Их брак продолжался четверть века, и это был счастливый брак. Юрий Нагибин и Алла Латышева познакомились 68-м году в Ленинграде дома у известного киносценариста Александра Ильича Шлепянова, где компания друзей отмечала выход на экраны фильма «Мертвый сезон» по сценарию Шлепянова. Юрий и Алла Нагибины объездили вместе полмира, особенно много времени провели в Италии, причем не отдыхая, а довольно напряженно работая.

В июне 1994 года дома у Шлепянова, только уже в Лондоне, мы с моей женой Ириной узнали, что Юрий Нагибин умер накануне в писательском поселке Пахра под Москвой.

Кто-то, прочтя «Дневники», объявил Нагибина эгоцентриком. Не могу с этим согласиться. Эгоцентрик выдаст себя прежде всего в разговоре, ему хоть и нужен слушатель, но мало интересно мнение этого слушателя, если оно выходит за пределы восхищения. Нагибину же всегда был нужен собеседник, также имеющий что сказать по теме обсуждения. Но именно поэтому мне не удалось утолить с его помощью свой жгучий интерес к предвоенной Москве и ее атмосфере, к студенчеству тех лет. Хотелось понять, насколько повседневная жизнь тогда была (или не была) пронизана парализующим ощущением террора, готового в любой миг поглотить кого угодно.

С одной стороны, его засвидетельствовали слишком многие, оно чуть-чуть, но просочилось даже сквозь цензурные запруды, достаточно вспомнить пьесу Афиногенова «Страх», именно в те годы обошедшую сцены страны. А с другой – обязательно набредаешь на какие-то подробности, нарушающие однозначность картины. Отвлекаясь в сторону, скажу, что совсем на днях наткнулся на два таких: в дневниках Владимира Ивановича Вернадского и в дивном произведении «Родословие» биолога и барда Дмитрия Сухарева (кстати, родом из Ташкента), пусть это будет рекомендацией к прочтению.

Прояснять вопросы подобного рода имеет смысл лишь в живом обсуждении, а то ив споре, но мне нечем было бы откликнуться на воспоминания о годах, когда я еще не родился. Не повезло мне и оказаться в компании ровесников Нагибина, где об этом могла зайти речь. В своем «Дневнике» он не раз упоминает, что любил собирать застолья однокашников, где все перебивают друг друга классическим «А помнишь?». Легко представляю, как их разговор сворачивает на тридцатые, годы их юности, на друзей, на МИФЛИ (Московский институт философии, литературы и истории – единственный в своем роде гуманитарный университет, закрытый в 1941-м, там учились многие из нагибинской компании), на «Первый Мед», куда он сам сгоряча поступил в 38-м, но вскоре перевелся во ВГИК, на тогдашних вольнодумцев, молодых интеллектуалов, «золотую молодежь», их проказы, любовные истории и молодые споры до рассвета. Конечно, многое из этого отразилось в последних повестях Нагибина, но почти всегда в виде фона. Который сам собой разумеется и потому не требует подробного описания, истории героев заслоняют атмосферу времени и места. По каким-то вскользь произнесенным словам и фразам я замечал, что довоенная Москва осталась для Нагибина по преимуществу радостным городом – может быть, просто по контрасту с последующими годами, военными, да и послевоенными тоже.

Со мной ему было интереснее обсудить явление или лицо, что называется, равноудаленное, например протопопа Аввакума. Личное знакомство со староверами «древлего благочестия» породило в нем непроходящий интерес к этому феномену, вылившийся в небольшую повесть «Огненный протопоп». Как-то раз он сказал: «Знаете, что меня больше всего поразило в том, что я о нем прочел? Его слова бывшему единомышленнику – раскаявшемуся и пребывающему в благополучии: вся твоя жизнь не стоит одной нашей былой беседы! Только представьте: в России 1650 года звучат интеллектуальные беседы такого накала, что их через годы вспоминают как дающие смысл жизни».

Помню холодный день конца марта 1982 года, я выхожу из дома и иду к уличной будке со жменей «двушек». Мы на улице Островитянова еще только ждем установки телефона, поэтому я всем звоню сам.

– Юрий Маркович, увидел сейчас в Литературной энциклопедии дату смерти Аввакума. Вот-вот будет триста лет, как его сожгли в Пустозерске. Непонятно, правда, по старому стилю или по новому…

– Триста лет! Как я мог забыть? Слушайте, на фоне трехсот лет несколько дней погоды не делают. Приезжайте сегодня же с Ириной, а то я на днях отбываю в санаторий, замотаем такую дату… Надо помянуть Петровича…

– И Марковну…

– И Марковну. Да рассчитывайте ночевать остаться. Поговорим в кои-то веки!

Справка об авторе

Александр Борисович Горянин – писатель, журналист, сценарист документального кино, член Союза писателей России и ПЕН-клуба. Автор книг: «Разрушение храма Христа Спасителя» (Лондон, 1988; под псевдонимом), «Мифы о России и дух нации» (М., 2002), «Традиции свободы и собственности в России» (М., 2007), «Оптимистическое россиеведение» (М., 2008), «Преображение России» (М., 2008), «Россия: история успеха. Перед потопом» (М., 2010), «Россия: история успеха. После потопа» (М., 2010), «Бог любит Россию» (М., 2016; с Д. А. Ягодинцевым), «Недооткрытая страна» (М., 2019).

Минобрнауки РФ включило двухтомник «Россия: история успеха» в Перечень «100 книг России» по истории, культуре и литературе народов РФ, рекомендуемых школьникам к самостоятельному прочтению. В 2017 г. он был также выпущен издательством «Просвещение» в подарочной (470 цветных иллюстраций) версии, это издание рекомендовано Российским военно-историческим обществом в целях содействия изучению истории.

Автор множества статей в периодике, а также цикла исторических расследований о Гражданской войне. Печатался в «Новом мире», «Звезде», «Литературной газете», «Русской мысли» (Париж), «Колоколе» (Лондон), «Независимой газете», «Гранях», «Эксперте», «Профиле», «Главной теме», «Отечественных записках» и др. изданиях.

Много переводил с английского (от Агаты Кристи до Набокова).

Премия I степени в области аналитической журналистики за 2006 г. (учреждена журналами «Эксперт» и «Профиль», газетой «Промышленный еженедельник» и банком ВТБ 24). Номинант премии «Национальный бестселлер» и премии имени Ивана Петровича Белкина.

Среди работ для неигрового кино: сценарий фильма «Клементина и Уинстон» (режиссер Игорь Ушаков); сценарий сериала «1812. Энциклопедия великой войны» (56 мини-серий), режиссер Александр Л. Сидоров, ведущий в кадре Федор Бондарчук, соавтор сценариев фильмов «Мост над бездной» и «Холодная политика», режиссер Александр Иванкин, и др.

Примечания

1

Для тех, кто забыл: «твердо» – название буквы «Т» в русской азбуке. Цитата приведена по моему любимому изданию: «Приглашение на казнь», Editions Victor, Paris, б.г. [1966], стр. 98. Под псевдонимом «Editions Victor» скрывалось, как сообщает все тот же Брайэн Бойд, радио «Свобода». Позже «Victor» издал «Защиту Лужина», а также почему-то «Дублинцев» Джойса и «Постороннего» Камю.

2

«Истинная жизнь Себастьяна Найта», перевод с английского А. Горянина и М. Мейлаха (в кн.: Владимир Набоков. Романы. – М., Художественная литература, 1991. – С. 148).

3

«Любимая сестра любимого брата», Столица, № 15, 1992.

4

Татьяна Никольская, «Путешественник, ставший затворником», Новое литературное обозрение, № 47, 2001.

5

На последнее указывает Вера Набокова в предисловии к посмертному тому стихов мужа, выпущенному издательством «Ардис».

6

Я обсуждаю эту тему в послесловии к рассказу Набокова «Ланселот», переведенном мной совместно с М. Мейлахом (Звезда, № 1, 1994).

7

«Лекции по русской литературе», Издательство «Независимая газета», Москва, 1996.

8

Судя по датам приобретения, эта практика началась не позже 1955-го (я видел у С. С. Шульца книгу, купленную 10 марта 1955 года, – он всегда надписывал книжные приобретения) и длилась минимум до 1961-го, хронологически укладываясь в период той самой первой пробы перестройки конца 50-х, о которой шла речь выше. Когда именно с этой практикой было покончено, сведениями не располагаю.

9

«Истинная жизнь Себастьяна Найта», перевод с английского А. Горянина и М. Мейлаха (в кн.: Владимир Набоков. Романы. – М., Художественная литература, 1991. – С. 149).

10

Мартин Малиа. Анналы зла // The New Republic, США; рус. пер. на сайте ИноСМИ. ру, 27.12.2004.

11

Иван Краснобаев. Русские усадьбы в начале XXI века // Новый журнал (Нью-Йорк), 2013. № 271.

12

Цит. по: Дж. Гасанлы. Внешняя политика Азербайджанской Демократической республики (1918–1920). – М., 2010. С. 137.

13

Там же. С. 140.

14

Г. А. Хетагуров. Правда о генерале Бичерахове. «Дарьял», № 2, с. 200.

15

Там же.

16

Дж. Гасанлы. Русская революция и Азербайджан. Трудный путь к независимости 1917–1920». – М., 2011. С. 220.

17

Цит. по: Дж. Гасанлы. Русская революция и Азербайджан. Трудный путь к независимости 1917–1920». – М., 2011. С. 223.

1 Цит. по: Ч. А. Султанов. Выстояли бы СССР и Европа против фашизма в случае потери бакинской нефти? – Баку, 2005.

Content

Александр Борисович Горянин
Груз

От автора

Груз из «Записок о потайной жизни»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Как первую любовь…

I

II

III

IV

V

VI

Дача, русское изобретение

I

II

III

IV

Гимн великому городу

Роковые двенадцать месяцев

До роковой даты

Февраль

Армия под ударом

А в это время

Перелом, но еще не облегчение

Когда началась российская Гражданская война?

Последствия выхода России из мировой войны

Уже не исправить

Последний удар империи

США: сорок лет страха

Кто забывает и о чем

Страх в европейском исполнении

Неопознанные русские

«Мы вас похороним!»

С неясным исходом

«Равновесие страха» было неравновесным

Фантомные боли чреваты осложнениями

Поверх барьеров

Закупорить СССР не удается

Сороковые годы: вопреки всему

Поверх барьеров

Храм Спасителя и дворец Советов

Влюбленный в свою страну

Вспоминая Юрия Нагибина

Справка об авторе

Примечания