ПАК МИНГЮ

КОВРИЖКА

Майклу Джексону,

Папе Римскому Иоанну Павлу II

и тебе

КОВРИЖКА

1

В прошлой жизни мой холодильник был футбольным хулиганом.

Думаю, это произошло так. Май 1985 года, Брюссель, Бельгия, стадион «Эйзель». Финал Кубка европейских чемпионов, «Ливерпуль» против «Ювентуса». Разъяренные английские фанаты штурмуют итальянский сектор, тиффози[1] жмутся к стене. Обветшалая стена рушится. Тридцать девять человек раздавлены насмерть. Среди них один ирландец.

Очнулся ирландец уже на небесах. «Ё-моё!» — схватился он за голову в порыве дикого раскаяния. «Да, чел, не мешало бы тебе научиться охлаждать свой пыл. Вот что тебе нужно», — думал ирландец. Тогда Господь обратился к нему: «Как насчет холодильника?» — «Ура! — обрадовался ирландец. — Я все искуплю!»

На том и сошлись, и ярый поклонник «Ливерпуля» переродился в холодильник. Переходя из рук в руки, он достался мне. Вы думайте, как хотите, а я останусь при своем мнении.

Даже сейчас… иногда я вспоминаю первую брачную ночь с ирландцем.

Адская была ночка. Сначала я думал, что холодильник просто шумный. Потом я вдруг испугался: а не взорвется ли он? И сон мне был заказан. Маленький холодильник стучал, ревел и громыхал ужаснее, чем огромный завод. Куда канонадестее канонады, куда апокалиптичнее апокалипсиса. Я опасливо приложил ухо к стенке холодильника. Казалось, что внутри клокочет магма. Я тут же выдернул шнур из розетки. В холодильнике было шесть банок пива, большой контейнер с кимчхи и ореховое мороженое, недоеденное накануне вечером. Стояла знойная летняя ночь, не ночь — душегубка.

Какого черта продавец навязал мне эту рухлядь? Я был обижен и зол, как итальянцы, раздавленные рухнувшей стеной. Мне захотелось броситься в магазин подержанной бытовой техники и разбить этому несчастному банкроту все витрины, но… сначала мне надо было сделать кое-что другое. Не дать растаять мороженому, то есть съесть его. Я жутко не выспался, и вдобавок меня одолел зловонный понос, попахивавший грецкими орехами, поэтому я отправился в тот магазин только после обеда. Все окна и двери были наглухо закрыты металлическими рольставнями. «Закрыто на ремонт», — гласило объявление.

Когда я вернулся к себе, вся комната была наполнена «ароматом» кимчхи. Кислый запах привел меня в отчаяние, и я — была не была! — включил холодильник. Раздался сейсмический рев, будто нагрянули футбольные хулиганы. Стены дома задрожали. Боже, за что мне это? — подумал я. И в этот момент перед глазами пронеслась моя прошлая жизнь, закончившаяся весьма плачевно. Почем знать, вполне может быть, что я был несчастным итальянским болельщиком «Ювентуса» — жертвой Эйзельской трагедии.

2

Бог с ними, с прошлыми жизнями. В итоге с этим холодильником я прожил больше двух лет. Парень, ты чего? — возможно, подумаете вы. Но у меня не было другого выхода. Во-первых, тот несчастный банкрот, который продал мне холодильник, и вправду обанкротился, а во-вторых, со временем мы притерлись друг к другу. К тому же холодильник оказался неубиваемым. Пробовал ли я его разбить кувалдой?

Пробовал, ему хоть бы хны.

Были и плюсы — немилосердный грохот холодильника скрашивал мое одиночество. Я человек. А потому поддаюсь дрессировке. Судьба свела меня с этим холодильником летом, когда я окончил первый курс университета. Я помню, что тем летом проклятый индекс температуры и влажности достиг исторического максимума. Предки меня допекли, и я недолго думая ушел на вольные хлеба, сняв комнатушку рядом с университетом. Бок о бок я, холодильник, телевизор и магнитола стали ютиться в тесноте. Хотя в неимоверном реве холодильника ощущалось, пожалуй, лишь его существование и мое.

Моя квартира-студия располагалась метрах в трехстах от университета на крутом косогоре, поэтому никто — я клянусь — не приходил в гости. Были каникулы, и — я повторюсь — тем летом проклятый индекс температуры и влажности достиг исторического максимума. «Эй, студент, ну и что, что мы на холме, дорога-то отличная, асфальтированная, почему никто не приходит?» — вопрошал порой у меня хозяин пивной, которая называлась «Пивная на холме». Оказывается, у меня с ним была одна и та же проблема. «Действительно, почему?» — разминал я накаченные икры, поедая арахис. Зашкаливал проклятый «индекс душегубности» или нет — тем летом никто не приходил.

Меня терзало проклятое одиночество.

Именно одиночество, сдается мне, сдружило меня с холодильником. Я повторюсь — сейсмический грохот холодильника скрашивал мое одиночество. Я и он в «Квартире на холме». Холодильник оказался классным малым, как любой настоящий друг. Оказывается, плохих людей не бывает.

Это феноменально — впервые человек и холодильник стали друзьями, а ведь первый холодильник современного типа сошел с конвейера «Дженерал электрик» в далеком 1926 году. Я первый друг холодильника?! Как же заносчивы были мы по отношению к холодильникам! Есть ли в этом мире хоть один человек, который по достоинству оценивает жизнь холодильника? Люди, ау, немудрено считать себя единственными одухотворенными обитателями земных просторов. Присмотритесь внимательнее, и вы откроете для себя, что рядом с вами живет ХОЛОДИЛЬНИК.

Знайте, холодильник — личность!

А теперь, друг, прислушайся. И почувствуй! Чудесный круговорот: в компрессоре, испарителе и теплообменнике происходит удивительная циркуляция. Однажды я проникся этим движением, и с того момента холодильник очаровал меня. Я не берусь утверждать, что это произошло в первые дни нашего знакомства. Ведь я заблуждался как миллионы и миллиарды землян: «МИР ОХЛАЖДЕНИЯ?! — ДВАЖДЫ ДВА». Я наивно решил утихомирить свой холодильник, и это послужило началом. Сейчас я знаю, что это было тухлое дело, но тогда я позвонил в сервисный центр с требованием произвести срочный и качественный ремонт. Я не оправдываюсь, на моем месте вы поступили бы точно так же.

Быстро и качественно? Держи карман шире. Ремонт тянулся долго и нудно. Началось с проверки ТЭНа[2] оттайки, продолжилось заменой различных деталей, а закончилось промывкой капиллярной трубки. Комната была завалена запчастями, происходило это между самым и самым-самым жаркими днями лета. На протяжении четырех дней наведывался ко мне мастер, и каждый раз он говорил что-то новое. В первый раз — «ВСЕ, ПОРЯДОК». Во второй раз — «СТРАННО». В третий — «КУПИ ЛУЧШЕ НОВЫЙ». В четвертый раз он пролепетал едва слышно: «Я УМЫВАЮ РУКИ».

Грохот нисколько не уменьшился.

Начался учебный год, на душе было скверно. Еще бы. Я не находил себе места, как подросток, который не может собрать разобранное им же радио, и… в результате начал изучать азы ремонта, устройство, принципы работы и — затем — историю создания холодильника.

Как ни странно, мир охлаждения поглотил меня всецело, — я ушел туда с головой. Я все чаще пропускал занятия, перестал относить грязную одежду маме, позабыв дорогу в родительский дом. Как бы это сказать? Словно я шагаю обычным днем по залитой ослепительным светом улице, где царит — «МИР ОХЛАЖДЕНИЯ?! — ДВАЖДЫ ДВА» — спокойно шагаю и… вдруг проваливаюсь в канализационный люк.

И передо мной раскрылся мир — темный, прохладный, неизведанный хладомир. Как струйка фреона я днями напролет метался в лабиринте капиллярных трубок, а с наступлением ночи оседал блестящей изморозью на какой-нибудь стенке этого подземелья, призывая неглубокий сон. Люк обратно был обнаружен — узнал я об этом лишь на поверхности — только к концу осени. Я был ослеплен. А…

Мир изменился совершенно.

Да, и, как помню, я еще целую неделю корпел над холодильником. Провел тщательную диагностику, перепробовал все, отдал все силы ремонту, но шум так и не уменьшился. Как и мастер из сервисного центра, я не смог найти причину. В мою голову все время закрадывались мысли: «ЛУЧШЕ КУПИТЬ НОВЫЙ» — или — «ПОРА УМЫВАТЬ РУКИ». Однако я уже кое-что понимал в хладомире и… в отличие от мастера, стал смотреть на проблему под совершенно новым углом. То есть я осознал, что…

Мой холодильник имеет нерушимое право голоса.

Да. Мой холодильник — в прошлой жизни футбольный хулиган — при перерождении был наделен нерушимым правом голоса. Как знать, возможно, этот ирландец обладал неукротимым норовом и был необычайно громогласен. Как пить дать, именно он был зачинщиком беспорядков на стадионе «Эйзель», когда в финале Кубка европейских чемпионов встретились «Ливерпуль» и «Ювентус». Именно он кричал: «ДАВИ ГНИЛЫ» Вы думайте, как хотите, а я останусь при своем мнении.

ДАВИ ГНИЛЫ

История хладомира — это борьба с загниванием.

Люди с давних времен знают, что охлаждение помогает увеличить срок хранения продуктов. Китайцы уже в первом тысячелетии до нашей эры держали продукты в погребах, применяя примитивные технологии охлаждения с использованием льда. Положа руку на сердце, можно сказать, что первым холодильником для человечества была яма в земле, — то есть сама планета.

В XIV веке китайцы, а в XVII веке итальянцы выяснили, что температура наполненного соленой водой сосуда ниже температуры окружающего воздуха. Секрет в том, что раствор испаряется и пары вытягивают тепло из жидкости. Конечно, я дилетант, но мне кажется, что именно тогда человечество оказалось на пороге открытия современного принципа охлаждения за счет отдачи теплоты испарения.

1834 год. Англичанин Джейкоб Перкинс изобретает компрессионную установку для производства искусственного льда и преуспевает в получении патента. В качестве рабочего вещества использовался эфир, который при испарении проявляет охлаждающий эффект, а затем снова конденсируется. Изобретение Перкинса решающим образом предвосхищает рождение современного холодильника.

1926 год, США. «Дженерал электрик» выпускает первый в мире холодильник абсолютно герметичного типа. Это становится началом истории современного холодильника, который постоянно совершенствуется. В 1939 году на свет появляется сегодняшний домашний холодильник с двумя раздельными камерами. Несколькими годами до этого Кларенс Бердсай усовершенствовал процесс заморозки продуктов. Прорыв в производстве домашних холодильников и революция в пищевой промышленности открывают фантастическую хладоэру.

«…Распространение холодильников радикально изменило жизнь человечества. Значительное сокращение инфекционных и раковых заболеваний, а также пищевых отравлений — это воистину эпохальное достижение. Отказ от соленой и маринованной пищи, потребление свежей рыбы и овощей преподнесли бесценный дар человечеству — здоровое питание и наслаждение здоровым образом жизни. Только благодаря холодильнику человечество одерживает верх в борьбе с гниением. Это была фантастическая победа. Поэтому я не согласен с теми, кто считает XX век веком холодной войны. Фантастическая технология охлаждения — вот главное достижение человечества в XX веке! Да. XX век — это заря фантастической хладоэры!» — утверждает светило науки охлаждения Теодор Энгл в своей биографии «Фантастическая хладоэра». Точно. Оказывается, я жил на заре ФАНТАСТИЧЕСКОЙ хладоэры.

Ура!

Поэтому в глубине души я начал признавать за моим ирландцем НЕРУШИМОЕ право голоса. Правда. Очевидно ведь, что ирландец бил себя в грудь, имея на то больше оснований, чем я.

«Даже сейчас, верно, ты многое хочешь мне рассказать», — шептал я холодильнику.

То есть я проникся ДО ГЛУБИНЫ ДУШИ полным пониманием его.

Глазами хладомира…

Как же прогнил наш мир!

4

«Так-то оно, братец, жизнь каждого зависит от того, как он использует ХОЛОДИЛЬНИК. Согласен?» — сказал мне хозяин «Пивной на холме».

Когда сказал? В преддверии грандиознейшей перемены в способе использования холодильника. Перемена произошла совершенно естественно. Случилось то, что должно было случиться, чувствовал я. Так-то. Однажды я открыл холодильник, и передо мной предстала обычная картина. Две банки пива и контейнер с кимчхи, еще пяток яиц да полуторалитровый пакет молока, который улыбался мне веселым смайликом.

С ума сойти! — грустным смайликом подумал я. То есть картина эта позорила все человечество. Как же никчемно я использую холодильник на заре фантастической хладоэры! Неужели я такая бестолочь? — ругал я себя. Освободив холодильник от пива, кимчхи, молока и яиц, я отдраил его до блеска. И твердо решил впредь использовать холодильник для чего-нибудь более достойного. Это мой долг перед человечеством, — думал я, выливая прокисшее молоко в раковину.

Я принял прекрасное решение. Однако ни одна светлая мысль о том, как достойно использовать холодильник, не приходила на ум. С каждым днем я все отчаяннее ломал свою голову. «О чем паришься? Это же не телевикторина», — не хотели в принципе понять меня мои друзья. «С виду ты не такой беспечный, сынок», — отвечали мне беспечноликие старшекурсники. «Достал, расскажи что-нибудь интересное», — понапрасну злились на меня заскучавшие девчонки.

С ума сойти! — грустным смайликом думал я. Однако кое-какой урожай я все-таки собрал. Первую зацепку мне дал хозяин «Пивной на холме»: «ДАЙ ПОДУМАТЬ, КОГДА Я БЫЛ В ТВОЕМ ВОЗРАСТЕ… О! КРУТО КЛАСТЬ В ХОЛОДИЛЬНИК ВСЕ, ЧТО НИ ЗАБЛАГОРАССУДИТСЯ». Хозяйка моей квартиры тоже подтолкнула мои мысли в правильном направлении: «ЧТО, ЕСЛИ ХРАНИТЬ В ХОЛОДИЛЬНИКЕ ТОЛЬКО САМОЕ СОКРОВЕННОЕ? РАЗВЕ В ОХЛАЖДЕННОМ СОСТОЯНИИ ОНО НЕ СОХРАНИТСЯ ДОЛЬШЕ?» Один молодой библиотекарь поделился своей идеей: «РАДИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ НУЖНО ЗАПЕРЕТЬ ВСЕ ЗЛО. НАПРИМЕР АМЕРИКУ». А от продавца дисков — постоянного посетителя «Пивной на холме» — я получил маленькую записку. «Гм… Я подумал, вдруг тебе это поможет», — пробормотал он. На клочке бумаги бисерным почерком было написано:

Как положить слона в холодильник?

1. Открыть холодильник.

2. Положить туда слона.

3. Закрыть холодильник.

«ТЫ МЕНЯ ЗДОРОВО ВЫРУЧИЛ», — сказал я. И в результате… все благое или злое — будь то Америка или слон, — что попадется мне на глаза, я решил складывать в мой холодильник. Разве такие действия не укладываются в рамки «КЛАСТЬ В ХОЛОДИЛЬНИК ВСЕ, ЧТО НИ ЗАБЛАГОРАССУДИТСЯ»? — рассудил я.

«Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта стали первым вложением. Просто я подумал — говорю, как есть, — что это шедевр, а холодильник не возражал против моего решения. Осторожно, словно впервые ступивший на Луну Нил Армстронг, я поместил этот томик на самое почетное место в холодильной камере. «Не волнуйся, все будет хорошо», — успокоил я Гулливера, встревоженно озиравшегося в незнакомом мире, а потом осторожно закрыл холодильник. Свершилось! Теперь Гулливер охладится и сохранится для человечества на долгие века.

Это было начало. После я — когда вдумчиво, а когда и мимоходом — читал мировые шедевры, оценивал их и те, которые прошли мой строгий отбор, аккуратно складывал в холодильник. Пока только книги удостаивались такой чести, и лишь два или три известных кинофильма затесались среди них.

Однажды я отлично выспался днем и с ясной головой начал осматривать свою комнату. Мой взгляд упал на холодильник, который издавал ФАНТАСТИЧЕСКИЙ рев. В этот миг меня пронзило сильное чувство, что все идет как надо — сокровищница человеческих шедевров пополняется, холодильник пашет задорнее. Буквально…

Фантастическое охлаждение.

5

И вот в один воскресный день ко мне пришел отец. «Давно не виделись, сынок». — «Да». — «Почему дома не появляешься?» — «Много дел». — «Я должен сегодня кое-что тебе сказать, сынок». Отец пришел ко мне нежданно-негаданно и завел длинный нудный разговор. «Папа, ты хочешь сказать, что залез в большие долги?» — «Да, так уж вышло».

Короче говоря, сумма выходила за грань воображения. Если отец не выплатит долги, то их повесят на меня. К тому же он задолжал сплошь в долларах. «Сынок, эти деньги я потратил вместе с деловыми партнерами. Членами загородного клуба ведь просто так не становятся. Опять же, тебе, конечно, не понять, какие деньжищи положены на то, чтобы десятки лет исправно исполнять долг главы семейства. Как бы то ни было, по-моему, вы тоже должны нести ответственность, а раз так, надо продать из дома все, что можно, ну и, как бы это сказать, не мешало бы пожертвовать и всем золотом. Как ты на это смотришь?»

Мне требовалось время. Попробуй разберись, что такое «ПАПА». Ой, как все непросто. Сокровище — скажете вы, но по мне — чистое зло. И как его земля носит?

Секундочку, — подумал я и проделал отработанную процедуру. Какую процедуру? — спросите вы. Такую: 1) открыл холодильник; 2) положил туда отца; 3) закрыл холодильник. Все прошло как по маслу.

Я думал, что ночь выдастся особенно шумной, однако было неожиданно тихо. Околел, — подумал я и открыл холодильник. Отец читал. «Папа, температура нормальная?» — «О, здесь полно отличного чтива!» Отец проигнорировал мой вопрос. Я сглупил, когда решил спросить. Казенным голосом я начал читать «Рекомендации по холодному хранению Администрации по контролю безопасности пищевых продуктов и медикаментов»: «Молоко (стерилизованный продукт) рекомендуется хранить при температуре от 0 °C до 10 °C; говядину, свинину и курятину — от минус 2 °C до 0 °C; свежую рыбу и морепродукты — от 3 °C до 6 °C; готовые мясные и рыбные продукты — ниже 10 °C; тофу и желе — от 0 °C до 10 °C; фрукты — 6 °C; овощи (капуста, салат) — от 7 °C до 10 °C. Папа, тебе какую температуру?» — «Э… для людей рекомендаций нет?» — «Нет, папа». Отец призадумался, почесал затылок и выдал: «Так разве мы не из мяса?». Мясо так мясо — я поставил регулятор температуры на минус 2 °C и…

Закрыл холодильник.

На следующий день ко мне пришла мать. Постойте. Или сначала альма-матер? В любом случае, и та и другая были у меня, поэтому порядок не важен. Мать, альма-матер — все одно, думаю я сейчас. Альма-матер или мать — в общем, они мне весь мозг вынесли успеваемостью за прошлый семестр, голова просто раскалывалась. Я достал из стола пиво и сделал глоток. А что мне еще было делать? «Нет, вы посмотрите на него! Кто же пиво в столе хранит? Оно же теплое. Тебе холодильник на что?» Я отхлебнул тепловатого пива и… распахнул холодильник. И в холодильнике оказалась мать, но не пиво.

Я закрыл холодильник.

Ночь, когда папа и мама воссоединились в холодильнике, ознаменовалась грандиозным звездопадом. Феноменальное световое представление, оно наделало много шуму. Я сидел у окна на втором этаже «Пивной на холме» вместе с ее хозяином. Мы наблюдали за потоком падающих метеоритов и пили пиво.

— Эй, студент, родители в порядке?

— Да.

— Может быть, это и к лучшему.

— Конечно, — сказал я и проглотил кусочек сушеного мяса.

— Охлаждение, брат, — это штука! Для человечества — просто манна небесная, — сказал хозяин пивной.

«Понесло», — подумал я.

6

Далее, строго в порядке перечисления, я упек в холодильник: универ, районную администрацию, газетную редакцию, игровой салон, семь корпораций, пять полицейских генералов, школу с отдаленного острова вместе с учениками, городской автобус-экспресс компании «Кёнги косок», вторую линию столичного метрополитена, пять видов треугольных суши, одиннадцать продюсеров, пятьдесят одну венчурную компанию, двух кинорежиссеров, трех писателей, сто девяносто двух промышленников, пятерых сотрудников из разных компаний, тридцать одного импортера, двух пластических хирургов, трех диско-певцов, двух алкашей, одного голубя, трех кредиторов, двух прорестлеров, одного специалиста по определению пола цыплят, миллион восемьсот тысяч безработных, триста шестьдесят тысяч бомжей, шестьдесят семь парламентариев и одного президента страны.

Пихает в холодильник все что ни попадя, — подумаете вы. Однако я следовал четкому принципу: класть в холодильник только то, что представляет собой одно из двух — либо великое благо, либо сущее зло.

Вот составил список и чувствую, будто определил в холодильник грандиозный метеоритный поток.

Конечно, после этого еще многое нашло свое место в моем холодильнике. Решающий момент настал, когда я упек в него АМЕРИКУ. Точно не помню, почему я это сделал, но случилось это накануне Рождества. Я читал газету, вдруг открыл холодильник, положил, закрыл. Невероятно: едва АМЕРИКА оказалась в холодильнике, в ту же секунду там образовалось МИРОВОЕ СООБЩЕСТВО.

— Слышали, «Макдональдс» исчез?

Несколько дней спустя, заглянув в «Пивную на холме», сказал продавец дисков, согревая дыханием озябшие ладони. «Тот, который стоял там, на перекрестке, он исчез». — «И что с того? — спокойно ответил хозяин пивной. — Парнишка вон в последнее время даже на занятия не ходит». — «Правда? Парень, ты чего?»

— Уважаемые, нет больше универа.

— Вот оно что! Я гляжу, нынче многое исчезло.

В тот день мы втроем пили пиво. День выдался ледяной, и так совпало, что это был последний день года и столетия. «Вон оно как! И что, положил как слона? — продавец дисков воодушевился. — Не зря ведь я говорил, что моя записка тебе поможет. Вот это да… Оказывается, бывают в жизни чудеса!»

Да. Век минувший был богат на события. Был последний день года и столетия, и по этой причине мы — каждый по-своему — предавались сантиментам. «Говорят, что первыми футбольными хулиганами были Гитлер и Муссолини». — «Разве?» — «Да вроде. Однако, парень, что ты думаешь делать с Китаем?» — «При чем здесь Китай?» — «Ты не знаешь?» — «Чего?»

— Того, что планета расколется, если все китайцы разом возьмут и прыгнут.

«Что?! Надо спасать Землю!» — пронзила мое сознание мысль, и в тот же момент Китай оказался в моем холодильнике. Это судьбоносное переселение исчерпало возможности холодильника. Для двоих из миллиарда двухсот шестидесяти восьми миллионов ста тысяч китайцев не хватило места. Мы сразу узнали об этом, поскольку обозленная парочка заявилась в пивную и закатила истерику. «Тисе! Тисе!» — хозяин пивной в отчаянии предложил китайцам пива, и их гнев немного утих. Делать нечего, я определил этих китайцев в огромный холодильник, который был в «Пивной на холме». «Так тоже можно? Потрясающе», — сказал хозяин пивной, вытирая испарину со лба.

Тем вечером, прежде чем разойтись по домам, мы выпили очень много.

Я вернулся к себе ближе к полуночи. Ревел холодильник, дожидавшийся меня в темноте. В его реве я ощутил надорванность. «Провести чистку целого столетия — непростое для холодильника дело», — думал я, снимая пальто. Я переоделся в домашнее, умылся, почистил зубы, подошел к холодильнику, протянул руку и тут же отдернул, еще раз протянул и снова отдернул. И все-таки открыл холодильник. Так я и думал: за исключением вчерашней парочки внутри расположилось все несметное население Китая. Дал маху… — думал я грустным смайликом. Все перемешалось. Теперь даже я совершенно не мог разобрать, что есть что. То есть…

Это был целый мир.

Я лег в расстеленную постель. Через щель между оконными рамами проникал зябкий сквозняк. Последняя ночь столетия, таким образом она охлаждала наш мир. Сегодняшняя ночь, — думал я, — хотя бы ненадолго приостановит загнивание этого мира.

Мне не спалось. «Грядущий век тоже будет богат на события. Многие умрут, многие родятся, — бесконечным вихрем кружились в голове мысли. —

Куда уходят души умерших?

Наверное, в космос. Ведь души…

Сохраняют свежесть в холодильнике-стратосфере.

А в урочный час они вновь возвращаются к нам.

По этой причине…

Всех людей, что в веке грядущем придут в этот мир…

Мы должны обогреть.

Ведь озябли они.

Ведь продрогли они…»

В конце концов, на северное полушарие моего мозга упал длинный и красивый, как грандиозный метеоритный поток, сон. Там была пустыня Гоби, по ней шли верблюды. Взглянув на рой падающих звезд, прочертивших в небе длинные хвосты, верблюды бессильно уронили головы.

В темноте… холодильник ревел необычно громко…

Была последняя ночь столетия.

7

Я проспал до самого утра. Как всегда, меня разбудил пустой желудок и полный мочевой пузырь. «Обычное пробуждение. Но что-то немного не так. Может, это чувство вызвано сменой веков? — думал я. — Вряд ли. Тогда что?» Я сходил в туалет, умылся, вернулся в комнату и только тогда понял, в чем дело.

Холодильник утих.

Что случилось? Я приложил к нему ухо, но из глубин его утробы доносилось лишь мерное, едва слышное гудение. Что с тобой? Мое сердце мгновенно оборвалось. Что с твоим миром? Китай? Америка? Родители!!! Я распахнул холодильник.

Холодильник был на удивление пуст.

Лишь в центре холодильной камеры…

На самом почетном месте сияло белоснежное блюдце.

На блюдце —

Кусочек коврижки.

Я осторожно поднял коврижку,

Словно в моих руках был целый мир.

Руки, глаза на самом деле чувствовали…

На удивление теплый,

Мягкий и идеально ровный параллелепипед.

Я откусил чуть-чуть.

Через рот и нос до самых евстахиевых труб…

Распространился чудный, нежный аромат.

Всё…

Мог искупить этот вкус.

Как ни странно —

Жуя мягкую и теплую коврижку, я…

Плакал.

ЭЙ, СПАСИБО, ЕНОТ, ОТ ДУШИ

Уважение

«Мое почтение, дружище». На этом месте я резко оборвал стёб, который лился на меня без малого три минуты. Я сделал это не потому, что был зол на В, и даже не потому, что его насмешки перешли все границы. Причиной тому был донесшийся через три ряда столов и скопление оргтехники голос тим-менеджера Сон Джон Су. Полный энтузиазма стажер отдела коммуникаций, стремглав летящий на этот зов с криком: «Уже иду!» — это я. Без малого три месяца! Даже на мой взгляд…

Это достойно уважения. Шутка ли — три месяца беспробудного прогибательства. Стажеров всего восемь, то есть меня подпирают семь конкурентов. Зарплаты — почти ноль, едва хватает на дорогу. Работы — день пахать и ночь не спать, но по окончании шестимесячного испытательного срока лишь одному из нас светит официальное трудоустройство. Что с остальными? Не обессудьте. Здешний начальник отдела кадров сказал: «Считайте, что приобретете полезный опыт». Ага, опыт пролетания!

Я рву жилы, и остальные семеро тоже. Можно спятить. Нет ни минуты отдыха. Среди конкурентов две девушки, они на хорошем счету благодаря высоким баллам по TOEIC[3], к тому же — те еще гадюки. Атмосфера — как будто на кону вопрос жизни и смерти. Еще четверо — натуральные чмошники, а один — дебил, но по энтузиазму все ровня. Винить некого, кусать локти некогда. Уже… до нас так устроен мир.

Ничего не попишешь. В универе я — знаменитость: все знают солиста рок-группы «Сэм’з сан», — а здесь я… итак, даже я прогибаюсь. Целый день мне приходится рыть материалы, снимать копии, подшивать в папки, отвечать на звонки, проводить опросы и подтаскивать кофе. Вчера я вместо начальника отдела отдувался на сборах по гражданской обороне. «Ничего себе работенка для рокера, скажите?! Мое почтение, дружище!» — Ударнику В явно было над чем смеяться, вытирая слезы.

— Вы меня звали?

— Угу. Сдается мне, ты дока в таких делах, — с улыбкой сказал Сон Джон Су. — Короче, хочу запустить вот эту программу, и никак.

Значит, надо подсобить немного тим-менеджеру, — успокаиваю я себя. До этого дня меня всегда отталкивало сверхнепроницаемое выражение его лица. А сегодня здесь обстановочка — жуть, мрак. Команда Сон Джон Су провалила важную презентацию.

«О, это…

Похоже на старую игрушку!» — «Так и есть». — «Надо подложить эмулятор». — «Эм-м-му… что?» — «Долго объяснять». Я порылся в интернете, с лету нашел и установил МАМЕ[4], а потом и запустил программу, о которой меня просил Сон Джон Су. С лету… запустилась программа.

«Это…

Что?» — «Енот». — «Енот?» — «Да, Енот». Тут раздалась какая-то плюшевая мелодия, а в углу экрана замельтешил какой-то плюшевый зверек. Тим-менеджер состряпал улыбку — типа: видал? — и нырнул в игру. Ему надо было водить енота, подъедать фрукты и все такое, убегать от охочих до енотчатинки насекомоподобных гадов и следить, чтобы зверь не упал в яму и не накололся на канцелярскую кнопку. В общем, дрянь игра.

«Ну как?» — «Даже… не знаю». — «Да?» — «Да». — «Я на эту игру подсел еще сопливым пятиклашкой. Тогда в игровых салонах автоматы с „Енотом“ стояли по десять штук в ряд. И у каждого — очередь. В „Енота“ рубились все пацаны, все до одного…

Эх, славное было времечко».

«Может быть, — думал я. — Если енот был лучшим другом школьников, значит, определенно время было неплохое». Однако даже эта мысль не помешала мне на вопрос: «Ну что? Сыграешь разок?» ответить: «Спасибо, нет». Прошлое — прошлым, а в настоящем мне что-то не доводилось слышать, чтобы стажеры были на короткой ноге с енотом. Определенно не доводилось.

— Хреново, брат.

«А? Что? — Эти слова так ошарашили меня, что я испуганно переспросил. — Хреново? Это вы о чем?» — «А я-то полагал, что ты любишь Енота». Лицо тим-менеджера было обращено в сторону монитора, а руки увлеченно порхали над клавиатурой, поэтому у меня возникло ощущение, что я услышал чей-то чужой голос. «Извините», — ответил я и поспешил убраться. Три ряда столов на обратном пути показались мне чередой из трех неприступных горных хребтов. Откуда простому стажеру было знать, что тим-менеджер торчит от «Енота»? Эх, попал на работу!

Дела снова захлестнули меня, а после обеда меня вызвали. На этот раз — к начальнику отдела кадров. Я снова с криком: «Уже иду!» бросаюсь на зов. Ревнивые взгляды стрелами вонзаются мне в затылок. Это две англошипящие гадюки. Наконечники стрел сочатся ядом. Черт! Ведь даже не знают зачем…

— Посмотри, ну и что ты натворил?!

Кадровик спросил тоном, как будто тут все предельно ясно, однако я совершенно не понимал, о чем идет речь. «В чем дело?» — «Вон, полюбуйся на красавца». Я посмотрел: ядрен батон! — тим-менеджер не отрываясь неистово рубился в «Енота». «Это ведь ты выпустил зверя на его монитор?» — «Все было не так», — подумал я, перебирая в уме «эмуляторы», «МАМЕ» и другие слова, однако как… ими… можно… объяснить… ситуацию индивидууму, которому стукнуло за пятьдесят? Опять же, на его лице было написано, что оправдания не принимаются. «Уже третий час псу под хвост. Он успел умять две пачки овощных крекеров и три пачки чипсов. Все симптомы налицо». — «Симптомы?!»

— Енотовое бешенство.

«А? Что?» — «Он уже укушен. В Америке на борьбу с этой инфекцией каждый год выкидывают до миллиарда долларов. Я слышал, что однажды с воздуха распыляли вакцину над территорией всего штата Огайо. Да, подкинул геморроя! Проник-таки енот в мои владения, зараза. Допустим, ты был не в курсе, но прежде чем выпустить звереныша, ты по крайней мере должен был посоветоваться со мной. Ты так не считаешь?»

«Вы припираете меня к стенке. А я здесь ни при чем. Енотовое бешенство какое-то, о чем это вы?» — «Внимательно слушай. С давних пор еноты, эти гнусные звереныши, разоряли крестьянские амбары. А теперь они наносят колоссальный ущерб предприятиям. Енот гораздо опаснее вражеских диверсантов, это — чума. И чему вас только учат в ваших институтах? Енот — это злейший враг всех предприятий, злейший враг человека. Усвоил?»

— Да.

«Впредь будь осторожней. А ты милашка». Кадровик погладил мой подбородок, своим нежным жестом как будто говоря мне: «Ты лузер». Настроение опустилось ниже плинтуса. Подфартило с трудоустройством, ни дать ни взять. У меня вырвался невольный вздох. А тим-менеджер — хрум, хрум — опустошал третью пачку овощных крекеров.

Эх, жаль

«Жалко. Хороший был работник», — сказал кадровик, форматируя компьютер тим-менеджера. Третье форматирование — чем не тотальная обработка штата Огайо? Недюжинный характер налицо.

Тим-менеджера ушли. Вчера. Не прошло и двух недель, как он подсел на «Енота». Формальным поводом для увольнения послужила провальная презентация, однако настоящей причиной — знали об этом только мы с кадровиком — было енотовое бешенство. Вы не находите, что более досадной причины нет во всем свете?

Явно, если считать описанное далее странным, то так оно и было. Сон Джон Су днями напролет рубился в «Енота» и стремительно полнел. Конечно, то, что он тучнел, было естественным, ведь он без конца что-то жевал, однако я никак не находился с ответом, когда кто-нибудь спрашивал: «А что за узор у него вокруг глаз?» Вокруг глаз тим-менеджера залегли густые тени, которые издали выглядели как отчетливый симметричный узор. «Ого, это же вылитый…

Енот», —

шептались люди. Конечно, эти пятна могли появиться от слишком долгой игры — так или иначе, они появились. В результате коллеги стали избегать Сон Джон Су. С каждым днем тени вокруг его глаз становились гуще, и с каждым днем тим-менеджер сильнее уподоблялся еноту. «Его можно вылечить?» — «Нельзя, к великому сожалению». Ответ кадровика был прост, и по этой нехитрой причине тим-менеджер стал абсолютным изгоем.

У Сон Джон Су остался единственный собеседник. Это был я. Когда заканчивалась планерка (проводимая без него), он непременно подзывал меня. С криком: «Уже иду!» я мчался к нему и выслушивал бред, который был куда абсурднее моего бега с криком: «Уже иду!» Конечно, речь шла исключительно о «Еноте».

«Смотри сюда. Это уровень 23. Здесь нужно спуститься по лестнице, дальше большая пропасть, за ней малюсенький пятачок размером с одну клетку. До пятачка я могу допрыгнуть. А потом проблема. Прыгая дальше, я по-любому падаю на канцелярскую кнопку. Совсем забыл, как я раньше проходил это место. Давным-давно я точно проходил дальше. Вот незадача!»

— Зачем вы меня позвали?

— Э, я думал, что ты знаешь способ.

— Почему вы думаете, что я знаю?

— Ты ведь с енотом на короткой ноге.

— Ни на какой я с ним не на ноге.

— Хреново, блин.

— Не стоит так. Знатоков этой игры уже не осталось.

— Да? Эх, жаль.

«Жаль». И все в таком духе. В конце концов я тоже начал избегать Сон Джон Су. А как иначе? После каждой такой беседы подозрительный кадровик непременно вызывал меня к себе. «Твоя отзывчивость похвальна, красавчик. А о чем ты только что так мило беседовал с тим-менеджером?» — подсаживался ко мне кадровик, кладя руку мне на колено. Его выходки сводили меня с ума. Начальник отдела кадров оказался отъявленным геем.

Противно, от нас скрывают, но…

Жизнь — бардак. Один уникум превращается в енота, в руки гею отдана власть над всеми кадрами компании, а солист рок-группы в страхе за свое трудоустройство безропотно позволяет лапать себя. Хуже уже некуда, — думал я.

В итоге стресс подкосил меня. Вчера на прощальной вечеринке по поводу увольнения тим-менеджера я набрался до потери сознания, а очнулся в подземке на холодном вонючем полу. Отключился, перебрав, я впервые, спал в подземке тоже впервые. Немного поодаль от меня лежали бомжи, из-за раннего времени проход с обоих концов был наглухо закрыт металлическими рольставнями.

Прислонившись к холодной стене, я прокручивал в голове воспоминания: вот пивная, вторая за вечер, расставание с коллегами, кого-то отряжают проводить Сон Джон Су до его дома в Инчхоне — ба, это же я! — по пути мы оказываемся у этой станции метро и как будто бы в ближайшей палатке пропускаем еще по рюмочке соджу[5]. Все, конец пленки и полная амнезия. Я оглянулся в поисках Сон Джон Су, но его и след простыл.

— Ты в порядке?

Испуганно обернувшись, я обнаружил, что на меня уставилась незнакомая рожа. Это был бомж лет сорока пяти с сердобольными глазами. «О да». — Я опустил глаза, краснея лицом. «Молодость — это ого-го! Нализался в стельку, а с утра — как огурчик. Твой лопатник на месте? Проверь. Проверь, я сказал». Я перепуганно засунул руку в наружный карман пиджака. Как и было сказано, лопатник был на месте.

— Не дрейфь. Мы не трогаем тех, кто пришел с енотом.

— С енотом?

— Не знал? Вчера тебя притащил на себе — кто? — енот.

— А, точно… А где сейчас этот господин?

— Это же енот. Как пить дать, юркнул в подземелье.

— Подземелье?

— Да. В туннель под нами, где поезда ходят.

— Послушайте, он же человек…

— Не учи. Был человек — стал енот. Хвост отрос, значит, ему одна дорога — в подземелье.

— Я вас не понимаю.

— Твой друг, случаем, не застопорился на двадцать третьем уровне?

— А вам откуда это известно?

— Прав? Завис там и… добро пожаловать в еноты. Вот такая штука, брат.

— Я думал, что он подхватил заразу.

— Енотовое бешенство, что ли? Это басня.

— Не может быть!

— Послушай, сынок. Этот мир совсем не такой, каким ты его себе представлял.

— Так какой же он?

— «Уровень 23» — настоящее название этого мира.

Нет слов

«Нет слов. Я ночевал в метро». — «Ха-ха. Зачем?» Ночь в рыбхозе была тихой. Мы с В сидели на берегу в полном одиночестве, поэтому беспрепятственно могли говорить на любую тему. Мы давно не виделись и не рыбачили тоже давно. Поплавок как будто умер, давно.

— …как-то так и вышло.

«Вон оно как. — В покачал головой. — Я так понимаю, дело необычное. Поэтому оно тебя так и гложет. В любом случае, проблема требует глубокого осмысления». В достал сигарету и зажал ее в зубах, как будто решил предаться глубокому размышлению. Я выбросил бычок и начал месить наживку. Абсолютно бездвижный поплавок стал казаться мне длинным гвоздем, вбитым в озерную гладь.

«Заржавеет же,

Заржавеет». Меня с В связывала давняя — если ее назвать железной, то ей впору было покрыться ржавчиной, — дружба. В был старше меня на два года, жизнь сдружила нас как-то невзначай. Познакомились мы, будучи еще желторотой абитурой. Было это так. Вводная лекция, какой-то зануда — то ли профессор, то ли еще кто — становится за кафедру и долго что-то жует нам. А меня в то время аномально все бесило. Итак, я… тут нет ничего особенного… тем не менее…

— Закрой пасть, щенок!

Рявкаю я. Аудитория закатывается от смеха, а в конце сорванного моей неслыханной дерзостью мероприятия кто-то начинает меня разыскивать: «Кто это кричал? Кто сказал: „щенок“?» Абитуриенты показывают глазами на меня, и тип подкатывает ко мне: «Будешь солистом?»

Это был В.

Мы сколотили группу, которая в нашем универе вскоре завоевала бешеную популярность. Мы дали ей название «Сэм’з сан» (Sam’s Son), что означало «Сын Сэма». Однако мы больше были известны как «Пасть закрой, щенок!». Глядя на фанатеющих студентов, В однажды прорвало: «Эх, бля! Они прутся от матюков!» Славное было времечко. Время, когда ловко ввернутый мат делал из тебя рокера; время, когда дикое буйство доводило толпу до экстаза. Сейчас воспоминания о той поре похожи на красивую ложь.

В отличался глубокомысленностью: возможно потому, что учился на философском факультете. По крайней мере, его познания были гораздо обширнее моих, а жизненный опыт — богаче и ярче. В общем, он был достоин всяческого уважения с моей стороны, тем более что я был единственным парнем, учившимся на «Домоводстве». О том, что В пробился в универ с третьего захода и был старше меня на два года, я узнал, когда у нас уже сменилось два бас-гитариста и закончился второй семестр. К тому моменту мы уже слишком притерлись друг к другу, чтобы мне начать обращаться к нему на «вы».

Как поплавок и крючок…

Мы всегда были вместе. Вместе выпивали, вместе клеили девчонок, вместе выступали, вместе рыбачили. Наш железобетонный план одновременно окончить университет и продолжить совместную музыкальную деятельность рухнул тогда, когда я дембельнулся. Как ни странно, отслужив в армии, я стал все воспринимать позитивно. Моя раздражительность растаяла, как снег, а я сам преобразился в добросовестного студента, готовящегося к устройству на работу. «Блин, сейчас не время бренчать на гитаре», — в последний раз вспылил я и ушел из группы.

— …как-то так.

«Вон оно как». — Тогда В тоже покачал головой. Это был конец. Группа фактически распалась, а я пошел стажером в эту компанию. Тогда мне было просто немного неудобно перед В, да и сейчас мне просто немного неудобно. Не я, а В все это время звонил по телефону и интересовался делами друга. Также не мое, а его было предложение порыбачить сегодня. Что я за человек?! Не успел вылезти из своей берлоги, сразу же загрузил друга проблемой о каком-то еноте.

— Вот что я думаю…

После глубокого раздумья В наконец-то открыл рот. Длинный гвоздь, вбитый в озеро, вдруг ожил, словно поплавок, но я не стал тянуть удочку и даже не насторожился. В мире, где человек превращается в енота, эка невидаль, если поплавок оказывается гвоздем или этот гвоздь снова становится поплавком.

— По-моему, все сводится к «проблеме удовольствия».

— Проблема удовольствия?

— Именно. Я говорю о еноте.

— Замудренно.

«Просто думай, что твоя жизнь достигла определенного периода. Таким образом, ты оказался на пороге первого уровня. Итак, сейчас ты узнал, как в этом мире ненавидят енота. Есть два пути: залезть в шкуру енота и бежать или сразу оградиться от зверя. Ваш тим-менеджер, стало быть, все это время жил, держа енота за семью замками. Конечно, это было непросто».

— За семью замками?

«В начале, конечно. Однако проходя одну и ту же стадию снова и снова, он не заметил, как енот улизнул. И вскоре был достигнут предел. Но тебе нужно думать, что уже перепрыгнута та непреодолимая пропасть с остриями канцелярских кнопок на дне. И кто бы что ни говорил, тим-менеджер стал достопочтенным енотом».

— Что-то концы с концами не вяжутся. Почему тогда енот стал врагом мира?

«Объясняю на пальцах. К примеру, представь аграрное общество. Крестьяне усердно обрабатывают землю, и вдруг появляется енот. „Смотрите, енот!“ — раздается чей-то крик, и все бросают работу. „Милый, иди сюда, ути-пути, ути-пути, хэпи-хэпи“…»

— Постой, в аграрном обществе английский тоже был в ходу?

«Просто такое чувство. Изначально енот — это воплощенное удовольствие. И несколько часов без остановки люди как зачарованные возятся с енотом. А что же тим-менеджер первой команды на том поле? Естественно, им овладевает желание убить звереныша. Эта лютая ненависть копилась очень долго. Прошли века. И вот перед нами посткапиталистическое индустриально-промышленное общество. Субчики вроде тим-менеджера первой команды того поля прибрали мир к своим рукам».

— Вон оно что!

«Эти субчики стали потихоньку изводить енота. Прям как индейцев. Вакцина, которую самолеты распыляли над штатом Огайо, на самом деле была енотовым ядом. Почему? Да потому, что енотового бешенства никогда не было. Это был хитрый ход. За сохранение енота выступили, опять же, те же самые субчики. Стали защищать его как вымирающий вид».

— Зачем это им?

«Чтобы внушить людям, что енот всегда был редким видом, диковинкой, которую в зоопарке-то увидишь не всегда, а в естественной среде — и за всю жизнь можешь ни разу не повстречать. Чтобы при случайной встрече, не дай бог, никому не пришло на ум гладить енота».

— Оказывается, общество — страшная штука!

— Тебе тоже предстоит сделать выбор. По поводу «проблемы удовольствия».

— Извини, что забиваю твою голову такой ерундой.

— Не стоит. Я на самом деле тоже много об этом думал. И как раз сегодня собирался тебе все рассказать.

— Что рассказать?

— Я подумываю о том, чтобы стать енотом.

— Это не слишком трудно?

«Сначала нужно просто сбежать. Задача проще, чем кажется, трудность представляет только запуск программы. Ведь для запуска „Енота“ нужен эмулятор. Я склоняюсь к мысли, что в конце концов енот — это единственный подарок Бога человеку. Да, я в этом уверен».

— Тогда наши жизненные пути разойдутся.

— Тебе грустно?

— Грустно.

— И все-таки не забывай, что в этом мире есть енот.

— Хорошо, спасибо тебе.

Поплавок снова ожил. Я с силой потянул удочку. Это был малюсенький карасик. Я извлек из его рта крючок и молча опустил рыбешку в садок. Словно человек, только что оказавшийся на пороге стадии 1, карасик дрожал и бил хвостом — хлоп-хлоп.

В этот самый момент я заметил странное свечение.

Что-то яркое зависло над рощей акаций на противоположном берегу. Это, несомненно, был летательный аппарат, однако он застыл в воздухе, как будто внутри него было нечто вроде воздушного пузыря. Корпус аппарата, похожий на большую миску, опоясывало ослепительно красивое голубое сияние.

Тьфу ты, похоже на банальный НЛО, подумал я, и в это же мгновенье объект перемахнул через озеро и навис над нами. Он был огромен. И эта механическая громадина тяжело и медленно дышала, словно живой организм. «А-а-а!» — банально закричали мы.

Мы могли наблюдать, как после нескольких вдохов-выдохов в центре гигантской миски открылось маленькое отверстие. Свет иной природы, нежели тот, что опоясывал аппарат, начал отвесно и линейно-поступательно спускаться через это отверстие. В тот момент, когда столб света предположительно коснулся земли, НЛО со страшным грохотом сорвался с места. После его исчезновения мы еще долго приходили в себя.

А потом мы увидели. Всего в пяти-шести метрах впереди. Нечто… именно в том месте, которого коснулся столб света. Некоторое время нечто пребывало в оцепенении, но в конце концов вразвалочку двинулось под свет моего ручного фонаря.

Это был енот.

Поздравляю

«Поздравляю. Нажмите, пожалуйста, кнопку. Сто пятидесятый победитель лотереи. Только сегодня и только для вас бесплатный зоогороскоп. Инджоймолдотком. Введите число, месяц и год вашего рождения. Спасибо. Для родившихся 27 апреля тотемное животное — да, именно — енот. Милый и забавный, ваш талисман енот. Не желаете узнать судьбу енота-себя? Нажмите на кнопку.

У вас общительный характер и очень широкий круг знакомств. Вы заводите много друзей, независимо от их возраста. В качестве друга вам подходит обезьяна, такая же разносторонняя, как вы, и стремящаяся к удовольствию. Кроме того, вам рекомендованы отношения с пегасом, который не зацикливается на мелочах. От овцы и олененка лучше отдалиться. Выполняющая все свои обещания моралист овца будет изводить вас упреками. А невинному и наивному олененку все равно не ужиться с вами.

Енот-вы цените опыт и результат. Ваш тип без ума от старинных антикварных вещей. Также вы обладаете особым талантом рассказывать о чужих приключениях как о своих собственных. Человек, который может рассказать о не просмотренном им фильме живее, чем тот, кто его видел, — это как раз вы.

Вы хорошо приспосабливаетесь к переменам. Конечно, это тоже одна из выдающихся способностей, присущих еноту. Вы легко адаптируетесь в любой ситуации, пробуете все новое и добиваетесь больше других. Однако в выборе пищи проявляете завидное постоянство. В округе у вас на примете имеется несколько излюбленных ресторанов, а „То же, что и всегда“ — ваш непременный заказ. Это характерная повадка енота — большого сластены, ценителя опыта и результата.

Вы умело распределяете роли. Вы сами с легкостью вживаетесь в любую роль и полностью понимаете достоинства каждого характера. Умение повысить эффективность работы через распределение ролей — это также одно из самых сильных качеств енота. Но, с другой стороны, вам легко прослыть безответственным человеком. В этом виновата особая енотовая забывчивость. Забывчивость — это енотов бич. Конечно, сами вы совершенно не отдаете себе в этом отчет.

К тому же вы обладаете необоснованной самоуверенностью. Можно сказать, что среди всех двенадцати типов характера ваш тип занимает первое место по необоснованной самоуверенности. Бьющая через край самоуверенность, жизнерадостность и активность всегда с вами, и так вы всегда производите хорошее впечатление на окружающих. К тому же вы всегда внушаете доверие, бравируя обещаниями: „Будет сделано!“ или „Положитесь на меня!“. Однако факт, в большинстве случаев ваши бравые действия заканчиваются на бравых обещаниях.

Енот ходит в любимчиках у начальства, потому что наделен неиссякаемой позитивностью и обаянием. Старшим также весьма импонирует ваша склонность ценить „опыт и результат“. Вы обладаете удивительным тактом, принимаемым порой за угодливость или безответственность, но никогда не вызывающим отвращения. Это объясняется тем, что все знают о ненарочитости такого поведения. В конце концов, енотовое обаяние, за которое ему прощают любые проделки, — вот что вызывает зависть у остальных характеров».

«Вам письмо».

Отправитель — начальник отдела кадров. Тема — «Поздравляю». Содержание — следующее:

«Самое позднее завтра определится, кого из стажеров зачислят в штат во втором полугодии. Я хотел бы обсудить этот вопрос с тобой. Как ты на это смотришь? Время — сегодня в девять вечера. Место — „Клаймэкс“ на Мугё-доне. Ах да, не обольщайся по поводу темы письма. Я в шутку написал. Буду ждать».

Вместе с этим письмом в мой компьютер проник вирус. Когда я дочитал сообщение и закрыл окно, все программы повисли. «Наверное, придется форматировать». — Я закурил. Мне было паршиво.

Паршивая правда…

Рано или поздно настигает человека: мир — бардак.

Паршивая правда…

Неотвратима: енот — это данность.

Молодчинушка

«Молодчинка, что пришел». — Кадровик пришел раньше меня и уже потягивал пивко. Не светлое и не темное — обычное было питейное заведение. «Ну, как тебе у нас работается?» — спросил кадровик, наливая мне пива. «Отлично», — лаконично ответил я.

— А ты пей.

«Я слышал, ты учился на „Домоводстве“». — «Да». — «На мой взгляд, это сложная специальность, а на твой?» — «Очень сложная». — «Я так и думал».

— А ты пей.

«Ну что, хочешь к нам на постоянку?» — «Если честно, был бы рад». — «Ладненько, ладненько. Амбиции красят мужчину. А не замолвить ли мне за тебя словечко? Это зависит от тебя. Что думаешь?» — «Будьте добры, замолвите». — «Ладненько».

— А ты пей.

«Я не требую от тебя ничего сверхъестественного. Тебе лучше думать, что, продвигаясь по карьерной лестнице, любой может с таким столкнуться. Закон жизни: чтобы что-то получить, надо что-то отдать. В общем, не стоит из этого раздувать проблему».

— А ты пей.

«Жизнь, она что? Все так живут. На мой взгляд, ты сообразительный, очень перспективный. Как молод и силен! Если только сзади кто-нибудь немного подтолкнет, тебе вообще бояться нечего…

А ты пей». — Кадровик все время подливал мне и сам тоже выпил достаточно. Я чувствовал. Его дыхание, постепенно наливающееся градусом подобно тому, как зреет пиво. И биение его сердца, охваченного хмельным духом.

Мы вышли из пивной далеко за полночь. Кадровик поймал такси, назвал водителю какой-то адрес, всю дорогу он ловил меня за руку или тискал коленку, пока такси не высадило нас в незнакомом районе, у незнакомого здания. У входа висела вертикальная вывеска: «Круглосуточная сауна».

Мы спустились под землю. В сауне не было ни души. Похоже, эта сауна из тех, где предоставляется ночлег, и все посетители уже спят в комнате для отдыха рядом с раздевалкой. Нет, похоже, здесь предоставляются эксклюзивные услуги эксклюзивному кругу лиц. Усилием воли я прогнал черные мысли, закравшиеся в мою голову.

— Потерпи секундочку.

Кадровик обнял меня сзади, когда я принимал душ. Как ни странно, я ничего не чувствовал, я решил — как было сказано — потерпеть секунду. Подвыпивший гей ощупал меня с ног до головы, а потом усадил на банный стульчик. Его скользкие ладони предпринимали все возможное, чтобы поднять мой пенис. Было странно. Я думал, что стареющему гею не добиться эрекции, но почему же мой пенис предательски встал? И почему в тот момент перед глазами забрезжила «СТАДИЯ 23»? Почему моя жизнь не начинается со стадии 1?

«Он офигительный!» — кадровик восхищенно ахнул, глядя на мой эрегированный пенис. Потом вытянул шею над перегородкой, убедился, что никого нет, и сел на колени между моих ног. «Тихо», — сказал он, на этот раз приказным тоном, и начал сосать мой пенис. Правой рукой он начал медленно дергать свой член.

Секундочка. Я не раскаиваюсь. В воспоминаниях осталась молодость, когда я не знал, к чему себя приложить. Конкурентов много, устроиться на работу трудно, мир — бардак. Секундочка. Секундочка. Секундочка. Теперь еще секундочка — я перемахну через ту пропасть и благополучно приземлюсь на малюсеньком пятачке.

За считаные секунды я как будто бы увидел, как член кадровика извергнул белую жидкость, и как будто бы видел, как удовлетворенный гей смывает душем свою сперму, и как будто бы почувствовал, как он снова ахает и кладет свою руку мне на плечо, и как будто бы услышал, как он произнес многозначительное «Молодчинушка», и как будто бы увидел его спину, когда он изнуренной походкой выходил из сауны.

Я молча рухнул на пол той огромной сауны. А потом начал с самой макушки поливать себя водой, горячей настолько, сколько могла выдержать моя кожа. В клубах пара, под обжигающими струями я вдруг ощутил одиночество, горечь… и пустил слезу.

В этот момент.

Я спиной почувствовал чье-то присутствие. Оглянувшись, я обнаружил в плотной пелене пара огромного, невиданных доселе размеров енота, в лапах он держал махровое полотенце. Замечательный салатовый цвет полотенца чудно гармонировал с коричневой шерсткой. В белом облаке енот кивнул мне, говоря взглядом, что он все видел, что он все понимает. Я кивнул ему в ответ. Медленно пододвигая табуретку, енот сказал мне:

— Садись, брат.

В сауне было тихо, и в этой предрассветной тишине я с легким сердцем, словно старому другу, доверил еноту свою спину. Действительно, мне уже несколько лет никто не тер спинку, а енот делал это мастерски, как будто через его лапы прошло очень много спин. Странно, но по мере того как с моей спины выкатывалась грязь, мое настроение начало понемногу улучшаться. И когда мне показалось, что хвостатый кудесник закончил колдовать над моей спиной, ко мне пришло сравнительно веселое расположение духа. Я было собрался встать, но банщик придавил мое плечо своей тяжелой лапой:

— Еще не все.

«Что еще?» — в душу закралось сомнение, но я тут же все понял. Меня ждало обмывание. Выкатав всю грязь, енот заново намылил мне спину. Невероятная эйфория! Это было слишком фантастическое ощущение, чтобы я мог передать его словами. Как будто я на самолете парил в небесной лазури над штатом Огайо. От переполнившего меня восторга — о-о! — я едва не прослезился. Но что я за человек?! Обернувшись назад, единственное, что я смог из себя выдавить, было:

— Эй, спасибо, енот, от души.

РАЗВЕ? Я ЖИРАФ

Моя арифметика

«Марсианам хорошо». — В адском пекле того лета я остужал себя подобными мыслями. Без них я бы не выдержал неожиданно долгие каникулы Коммерческого училища. Длиннющее лето. К тому же я батрачил на нескольких подработках. В обед — на заправке, вечером — в супермаркете. Да, и там и там были дрянные девчонки, но, один шут, мне было тошно, ведь они были дрянные. Мне очень хотелось бы знать, испытывал ли такую же тошноту солнечный луч, который, минуя Меркурий и Венеру, эти дрянные планетеночки, достиг Земли? О, нежаркий, далекий-предалекий Марсище!

Ежу понятно, мотание по подработкам сулит разные неприятности, но тем летом — думается мне — был явный перебор. Получая на заправке полторы тысячи вон в час, а в супермаркете — тысячу, я всегда был полон недовольства. «Есть такая штука — первоначальная радость всегда сменяется недовольством, — говорил директор супермаркета. — Здесь вы познаете жизнь». На что, отталкиваясь от: «Нельзя ли познавать жизнь хотя бы за две штуки в час? С тебя что, убудет? Сынку-то своему вон как отстегиваешь!» — я заканчивал свою мысль на: «Даже в худшем случае на две штуки я нарабатываю». Только подумайте: тысяча вон! Жаркая-прежаркая скряга — Земля.

Где-то в это время поутру ко мне в магазин заглянул Гуру: «Как тебе здесь?» — «Отлично, Гуру!» В этот супермаркет я устроился по его рекомендации, поэтому было бы неправильно отвечать как-то по-другому. Гуру был личностью. Так, к сведению: через него проходила информация обо всех подработках в районе. Так или иначе, а вернее, поэтому он всегда держал молодняк в курсе о рабочих местах и любил давать дельные советы. Чтобы не ударить в грязь лицом, я взял с полки баночку «Капри-Сон» и протянул ее Гуру. «Угощаю», — сказал я с улыбкой, а сам, взглянув на часы, подумал: «Пей, уважаемый, но знай, что это — двадцать пять минут моей жизни». — «Там, где я сейчас работаю, директор ваще беспредельщик… Сегодня опять лапал цыпочку, прикинь, да… Во дает…» На что, стартуя с осуждающе-негодующего: «Что он себе позволяет?» — я завершил свою мысль на: «Если лапает, пусть тогда платит по десять штук в час». Нет ничего предосудительного в том, что директор лапает сотрудницу. Нехорошо платить при этом всего тысячу вон. По крайней мере, я… так думал.

«Это еще, ты в пушапе могешь?» — «Пушап?» — «По-нашему, это — отжимание от пола». Я сразу ответил, что могу. Только так можно получить работу: уже тогда это была основа основ. «Такса — трешка… в час три тысячи вон… однако физически сложновато». — «Три куска???» Долой все за и против, у меня было чувство, что мне пробило ухо от слов «три тысячи вон в час». Где-то поблизости есть такое высокодоходное предприятие?! Обалдеть. Вот это предложение! Я вдруг почувствовал, будто за одну секунду вырос в члена высокотехнологичного общества. «Отпад!» Интересно, такую же радость испытывал солнечный луч, который, минуя Меркурий и Венеру, сразу достиг Марса? Дрянненькая, неблагодарненькая Землишка, прощай!

Вот так я стал пушменом. Конечно, причиной тому были аргументы, которыми без остановки сыпал Гуру: «Да, нелегко в час пик трамбовать пассажиров в вагоны. Зато преимущества следующие: можно бесплатно кататься в метро; подкачаешь бицуху; от других подработок можно не отказываться. Например, заканчиваешь в магазине, потом шустренько на станцию, напихиваешь полное лукошко, и все, свободен. Все будет тип-топ. Контора государственная — значит, зарплата гарантирована. Физическая нагрузка — это отменный аппетит и хороший сон, будешь продолжать работать на заправке…» Но самым весомым аргументом были три тысячи вон. «Короче, Гуру, быстрый и жирный заработок? Правильно?» — «Гм… ну, в принципе, наверное, да». Пусть Гуру изобразил недопонимание, я подумал: «Точно, я попал в яблочко». Это — моя арифметика. Хотите смейтесь, хотите нет, но в мире есть люди, которые живут, полагаясь на такую арифметику. Они просто вынуждены.

— Извини.

Сказал мой отец. Опять извинение. Стоило мне оговориться о том, что работаю, и снова это «Извини». Поначалу мне даже нравилось, но в итоге — приелось и избилось, уже давно. Сорок пять лет, три с половиной тысячи вон в час — это отцовская арифметика. Он работал в какой-то торговой компании: да, у него было место, о котором кроме «Какая-то торговая компания» больше ничего нельзя было сказать. Я ходил к нему на работу один-единственный раз. Я тогда учился в средней школе, мать отправила меня отнести отцу обед. «Карта кривая, что ли?» — Обшарив все переулки, несколько раз я сверялся с картой, которую нарисовала мама. Кое-как найденный вход в папин офис — конечно, он был там, где ему и полагалось быть, — был похож на вход в катакомбы. Мрачный мышиный коридор, флуоресцентная лампа, деревянная дверь с облупившейся краской… Я стал сомневаться, что нахожусь в Южной Корее: такая там царила ДЕГРАДАЦИЯ. Откуда было взяться в моей голове этому слову?! Да, в то время мы не купались в роскоши, однако уже приобщились к «Металлике» и тому подобному. «Разве мир — это не что-то вроде ультрасовременной, сверхлегкой ESP Flying V[6]?» — брезжила в детском уме мысль. И вот, итак, открыв дверь и войдя в кабинет, я застал отца за работой, я увидел его осунувшееся лицо, впалые от ежедневного недоедания щеки. «Папа, я принес тебе обед».

И вот что странно, в тот день озорник, каким я рос, превратился в тихоню. Как бы это объяснить? Дело в том, что в тот миг — тогда я этого еще не понимал — в моей душе появилось что-то вроде МОЕЙ АРИФМЕТИКИ. Наверное, это и послужило причиной, — думаю нынешний я. Это было и не грустное, и не радостное событие, и тем более никого не стоит винить в произошедшем. Просто буквально — это был счет. Я стал меньше говорить, зато начал усердно работать и копить деньги. «Послушай, мир надо покорять с одного наскока», — говорили мне друзья, но я знал… что в конце концов им тоже придется вести подобную арифметику. «Сам-то ты кем хочешь стать?» — «Я? Гм, подумываю попробовать себя в шоу-бизнесе».

У каждого человека есть его собственная арифметика. Рано или поздно она обязательно обнаруживается. Конечно, в этом мире есть продвинутые жизни, которым никак не обойтись без математики, но жизнь большинства заканчивается на арифметике. То есть это как подъедать листочки с верхних веток — ты кое-как прибавляешь и вычитаешь небольшие сбалансированные денежки, а между тем твоя жизнь подходит к закату. Зе енд. В общем, не знаю, то ли в тот день я своими глазами увидел ПАПИНУ АРИФМЕТИКУ и результат его вычислений, то ли получил наследство. То есть передай обед — получи арифметику. Я передал обед, а получил арифметику. И одно это чувство сделало из меня человека, который больше никогда не говорил: «Папа, дай денег».

Действительно, моя арифметика.

«Извини», — сказал отец, но я подумал: «Отец, это — моя арифметика». Пополняемый вклад, пополняемый вклад, а еще свободный вклад… Вспоминаю сберегательные книжки, на которые откладывалось по тысяче вон, по полторы тысячи вон с моей копеечной зарплаты — в жизни нет ничего сложного. К слову, вокруг меня все так делали. Только у Гуру пять сберкнижек! Да, у Гуру не было отца, но и не было больной бабушки, как у нас. То на то. Мать его была кухаркой, а больше он ничего не рассказывал, поэтому я и не знал. Я слышал, что в средней школе Гуру был снюхавшимся токсикоманом. Так говорили. Но тогда я этому совсем не верил. Да, точно, каждый живет со своей арифметикой. И вот…

Моя… арифметика.

Внимание, прибывает электропоезд

Пассажиры не должны заступать за линию безопасности, однако это было нереально. Уехать надо всем, а мест в вагоне уже нет ни для кого. Кто не сел — тот опоздал на работу. На платформе — линия безопасности тела, но внутри вагона — линия безопасности жизни. А вы, что бы вы выбрали?

Я не могу забыть мое первое прибытие поезда. Это был не поезд, а чудище. Ужасающе огромная тварь — фа-фа! — подползла к платформе, разверзла свои бока и стала изрыгать людей, словно рвотную массу. А-а! — вырвался невольный стон. Эта картина чем-то напоминала прорыв плотины. Я чувствовал, будто эта рвота через глаза, уши и нос заполняет мою голову. Эй! — если бы не крик Гуру, я бы стал добычей этой твари. Когда я пришел в себя, бока чудища засасывали обратно рвотную массу, затопившую перрон. Эта мощь могла бы выработать мегаватты электроэнергии. «Жми!» — крикнул Гуру. Давай! Давай! — в полуобмороке я трамбовал что-то в вагон. Сейчас помню только, что это было что-то мягкое и что-то твердое. Постойте. А что, если я скажу, что это было человечество?

«Приди в себя!» — строго приказал Гуру, когда поезд тронулся. «Хорошо». — Я сделал глубокий вдох, но, один шут, ноги продолжали дрожать. «Не думай, что это люди. Это груз. Понял меня? Понял? Понял?» Тут подошел следующий поезд. Я был готов к битве. Фа-фа! Мой второй поезд следовал до Ыйджонбу. Было такое чувство, что из него изверглось вдвое больше народу. Словно… словно все человечество.

Так прошел один час. Придя в сознание, я обнаружил себя сидящим за линией безопасности, то есть где-то в районе «ПОЖАЛУЙСТА, ОТСТУПИТЕ НАЗАД». И перед глазами — три зажима для галстука и две пуговицы, а вместе с ними словно костыль раненого солдата валялась сломанная дужка очков. Роговая была оправа. Я собрал потерянные человечеством вещи и только тогда осознал, что пропотел насквозь. Вот-вот, марсианам хорошо! Ага, хорошо им!

Таким образом прошла одна неделя. По утрам — созерцание общечеловеческой трагедии, до обеда — короткий сон, потом — подработка на заправке и ночной супермаркет. В первый день болели голова-плечи-колени-пятки-колени-пятки, на следующий день — голова-плечи-колени-пятки-колени-пятки-колени, а еще на следующий день — голова-плечи-пятки-колени-пятки-голова-плечи-колени-уши-нос-уши. В общем, проще было бы сказать, что раскалывалось все тело. За такое… разве я не должен получать тридцать тысяч вон в час? Меня снова охватило недовольство, но я, стиснув зубы, продолжал выходить на работу, поскольку Гуру, настраивая меня, подобрал чертовски верные слова: «А тебе не обидно будет сейчас все бросить?» Возможно, в этом «НЕ ОБИДНО?» и кроется секрет строительства египетских пирамид. «Эх, египтянин, сейчас бросать очень обидно». Сдается мне, что рабская арифметика была чем-то вроде того.

Вот что странно: стиснув зубы и продолжая вкалывать, я даже начал испытывать какой-то интерес. Голова-плечи-колени-пятки-колени-пятки больше не раскалывались и даже не болели. Ух ты! — радовался я. По утрам было свежо, а у входа на станцию «Кэбон», как правило, стоял Гуру с сигаретой во рту. У Старшого (билетера Гуру называл Старшим) мы получаем бесплатные проездные билеты. Получаем, поднимаемся на платформу и — как какая-нибудь элита — ждем поезда у самого переднего края. Прежний я непременно бы остановился у линии ожидания недалеко от восьмого выхода (я всегда занимал эту, находящуюся на кратчайшем расстоянии от дома, позицию), но тем летом я был ТРАМБОВЩИКОМ. Я вслед за Гуру вежливо здоровался с машинистом, и он, как правило, открывал нам дверь в свою кабину. О, как же клёво!

«Люди называют нас легендой», — то ли проводил инструктаж, то ли читал проповедь БРИГАДИР. Было необычайно интересно слушать его речи в дежурке. Возраст и опыт, сила рук, четкая профессиональная позиция и философия собачьего дерьма… — с какой стороны ни посмотри, этот мужчина был самым матерым из нас, и звали мы его Бригадиром. Он в действительности был поставлен над всеми трамбовщиками. Светом и жизнью для нас его слова не были, а были они: «А, ну-ну», «Действительно, действительно», — короче, Бригадир всегда говорил, что трамбовщик — стержень национальной экономики, голландский мальчик, затыкающий транспортный коллапс (Что?! Он ведь заткнул плотину!), легенда южнокорейской индустрии. А, ну-ну.

Я не горел желанием за три тысячи вон в час становиться голландским мальчиком, но были и такие слова Бригадира, с которыми соглашались все. А именно то, что каждый из нас стоит ста. «Гвардия, цвет нации, — проповедовал всегда Бригадир. — Если ты не гвардеец, который один стоит ста, тебе не место среди трамбовщиков станции „Синдорим“». Он посвящал нас во все тайны: как трамбовать людей, как спасти человека, у которого застряла нога, сколько пассажиромест в поезде и так далее. А то вдруг выдаст: «Печенье недавно появилось „О, йес“. Вкуснотища! А тебе что больше нравится: „Чокопай“ или „О, йес“?» Да, был у него талант огорошить человека неожиданным вопросом. Ха-ха, ну-ну.

И было много происшествий. Был ребенок, который упал в обморок, стиснутый со всех сторон взрослыми. И зря тогда Бригадир метался по вагону: «Где родители? Какая тля возит своих детей в такое время?» — очевидно, что родителей в поезде не было. «Я должен ехать на олимпиаду по математике. Мамка меня прибьет», — едва открыв глаза, сказал мальчик в дежурке и заплакал. Мальчуган сказал, что приехал из Пучхона. Бригадир на свои деньги купил ему «Колу» и «О, йес». «Малой, сгоняй». Взяв тридцать минут жизни Бригадира, я без обычной усмешки ответил: «А, да».

«Пожалуйста… я опаздываю», — молила меня одна дамочка. По возможности в спину или плечи… То есть в тот момент я еще стеснялся трамбовать женские тела. Моя застенчивость стоила уже двух упущенных поездов. Женщина разрыдалась прямо передо мной, так жалобно, что я не вытерпел. Итак, я позвал Гуру. Следующий поезд был до Ыйджонбу: он был переполнен настолько, что даже Гуру не сдюжил. В конце концов женщину впихнул Бригадир. «Дамочка, не смотрите на вагон, ко мне лицом! Ко мне». — И, глядя ей в глаза, он надавил ей туда, что называется грудью, и — пошла, пошла, родимая — утрамбовал-таки пассажирку. «Слушай сюда. Мужики хорошо входят лицом к поезду, а женщин надо поворачивать лицом к себе. Усек?» — «А почему так?» — «Так, и все».

Одного трамбовщика затащило в вагон. Произошло это в мгновенье ока, сзади люди поднажали, и все. Случилось лишь то, что могло случиться, а проблемы начались дальше. Какой-то пассажир взбеленился и дал трамбовщику в морду. Повод был прост. Мужик решил отыграться за бесцеремонность нашего брата. Получивший по морде трамбовщик был не из терпил, поэтому инцидент разросся. В итоге — групповая потасовка. Три зуба. Бросившихся врассыпную пассажиров никто не догонял, а нашему товарищу пришлось на свои кровные вставлять себе передние зубы. Больше мы его не видели.

Зато я видел разных извращенцев. Опять же, даже если сам не видел, то по женскому верещанию и тому подобному мог догадаться, что где-то в вагон затесался извращенец. Однажды на месте преступления поймали сорокалетнего типа, который забрызгал юбку женщины своей спермой. Как он умудрился двигать рукой? Я считал экстраординарным и то, что в такой давке мужик сподобился на такое, и то, что его смогли поймать. «Развелось, развелось гадов». — Гуру покачал головой. «Однако, Гуру… Допустим, что это было прикольно… Ты хотел бы ехать в том вагоне?» — «Это еще неизвестно. Кто знает, что творится в голове извращенца? У меня есть друг, который недавно устроился в полицию. Вот он мне и рассказал, что однажды поступило заявление на тридцатилетнего мужика, который голышом жрал цветы на клумбе. Представляешь?» — «Жрал цветы?» — «Ага, цветы».

Мужик, задержанный во время семяизвержения, оказался рецидивистом. Он был молчаливым, его светлокожее лицо было усыпано родинками. По складкам кожи вокруг его жирной шеи все время струился пот. «Что, извращенец, с Гавайев вернулся?» — измывался над ним Бригадир, но тот даже не поднимал глаз. Других причин не было, просто его цветастая «гавайка» была слишком красивой по сравнению с формой полицейского, который стоял рядом, поэтому — бац! — мне ударила в голову мысль: «А на Гавайях тоже есть метро? На Гавайях тоже есть мужики, которые голышом объедают на клумбах цветы? На Гавайях… тоже есть трамбовщики? Земля круглая, если все время шагать вперед, тогда — алоха, о, е!»

В конце концов, разве мы все не рецидивисты? — думал я. Рецидивно садимся в метро, рецидивно работаем, рецидивно едим, рецидивно зарабатываем, рецидивно гуляем, рецидивно изводим окружающих, рецидивно лжем, рецидивно заблуждаемся, рецидивно встречаемся, рецидивно разговариваем, рецидивно проводим совещания, рецидивно учимся, у нас рецидивно болят голова-плечи-колени-пятки-колени-пятки, мы рецидивно одиноки, рецидивно занимаемся сексом, рецидивно спим. И рецидивно… умираем. «Сын Ир! Всем телом! Всем телом жми!» Я снова начал трамбовать людей. Всем телом, рецидивно.

С наступлением августа я начал понемногу обрастать — если можно так выразиться — авторитетом. К тому же стало больше новичков. Сказывались последствия массовой потасовки, да и попросту многие не выдерживали физической нагрузки и уходили. В итоге я постепенно перемещался ближе к центру метрополитена. Я продвигался — людей становилось больше, чем мощнее я трамбовал, тем больше выдавливалось. Конечно, мне стали платить лучше, мое упорство получило всеобщее признание, и на этой волне трудностей поубавилось, но сложность заключалась не в этом. Конечно…

Деньги — это хорошо, но…

Ежеутреннее созерцание мук множества людей постепенно вылилось в своего рода стресс. Когда двери вагона с трудом смыкались, я то и дело наблюдал чье-то придавленное к стеклу лицо. Глянь, какой шарик! Поначалу, увидев сжатые губы и щеки, готовые лопнуть, а также сплюснутые свиными пятаками носы, я смеялся, надрывая живот, но с каждым днем мой смех становился все тише. «Отлично, все отлично. А ну-ка теперь опиши нам, каким ты запомнил лицо человечества». — Получи я такой вопрос от какого-нибудь марсианина, не знаю, как бы я выкручивался. Даже если бы я умел воспроизводить ментальный видеоряд, я бы не рискнул показывать истинный облик человечества обитателям других планет: это печальное зрелище не для чужих глаз. «Вот прибывает поезд. Фа-фа!» — «Да, пользуйтесь подземкой. О Млечном Пути и других межгалактических магистралях вам даже думать не стоит. Такому-то… человечеству».

В конце концов освободилось место еще для одного новичка, а я стал отвечать за восьмой вагон. «8». Глядя на выпуклую желтую цифру под ногами, я вдруг вспомнил МОЮ АРИФМЕТИКУ. «За что мне такая жизнь?» — залетела в голову дурацкая мысль. «Арифметика — это буквально всего лишь счет», — успокоил я сам себя. В то утро я ощущал особую тяжесть в голове-плечах-коленях-пятках-коленях-пятках. Фа-фа! — подошел поезд, открылись двери, кого-то выкинуло давлением, кто-то выскочил…

Это был отец.

Как бы сказать? У меня возникло желание сразу после смены скинуть всю одежду, пойти на ближайшую клумбу и жевать цветы. «О, отец…» Я не помню, произнес я это или нет. Однако я… направляющегося на станцию «Синсоль» отца… словно в первый раз женское тело… поэтому… неловко… но все равно трамбовал… но неудачно… и — дверь закрылась. Фа-фа! Я долго переводил дыхание, согнувшись и положив руки на колени. Фа-фа! С помятым лицом отец перевязывал помятый галстук. И эти короткие секунды, необходимые для того, чтобы завязать галстук, кратчайшие секунды узлом, который никогда не развяжется, соединили меня с отцом. Это было архистранно. Лицевая сторона узла получилась крайне кричащей, а в пространство между мной и отцом — чувствовал я — хлынуло нечто, похожее на вселенский покой. В покое, смыв барьер, мешавший смотреть нам друг другу в глаза, снова текло объявление:

— Внимание, прибывает электропоезд…

Какая-то крыша в этом районе

Правда, порой я убеждаюсь в том, что Земля вертится. Особенно, когда после смены я сижу на перронной лавочке бок о бок с Гуру. Вытянешь подальше ноги, запрокинешь назад голову — и видишь, как плывут облака. Появляется легкое головокружение, и тут тебя осеняет: о, так это из-за того, что Земля вертится! Это ощущение я любил. Поэтому часто я разваливался на скамейке. После той памятной встречи с отцом я поступил также.

«Сын Ир, сынок… в этот раз я должен обязательно уехать». Когда подошел третий поезд, мне помог Бригадир, разгадавший бедственность нашего положения. Жми! Жми! — Бригадир слишком бесчеловечно (конечно, он ведь не мог знать, что этот груз — мой отец) надавил на голову отца, хрясь — уперся локтем ему в спину, поднажал… и. По-ошел. За-ашел. И в тот момент из грудной клетки отца выдавился какой-то слабенький, едва слышный звук. Фа-фа. Грудная клетка поезда захлопнулась, поглотив папин стон, и я перестал его различать. В любом случае, всего лишь… это было похожее на стон или дыхание, запертые в час пик в чреве электропоезда, похожее на рыбий пузырь… душное…

Длинное… странное лето. «Гуру, а Земля вертится». — «Разве?» Я хотел рассказать что-нибудь об отце, но у меня вырвались совершенно неожиданные слова. «Хочешь пить?» — спросил Гуру и принес мне стаканчик «Миринды» из автомата. Я выпил, и на этом разговор окончился. После довольно часто я стал видеть отца. Постепенно у нас выработался какой-то иммунитет друг к другу, но даже этот какой-то иммунитет не сделал наши встречи радостными. Я порой удачно запихивал отца в вагон, это было ближе к концу каникул, в такие дни я всегда пил напитки из автомата. Там, далеко, плыли облака, а у меня пересыхало горло.

Так прошло лето. Окончание каникул положило конец жизни трамбовщика, я снова вернулся в училище. Начало второго семестра сопровождалось полной сумятицей. «С трудоустройством труба», — в один голос твердили старшекурсники. Даже если бы не их стенания, любой знал, что грянул мировой кризис. Кругом шептались, что аттестаты можно выкинуть на помойку, что переименование в Училище информационных технологий повысит процент трудоустройства, но все эти прогнозы были всего лишь уткой. Старшекурсники упали духом, облака плыли, у меня пересыхало горло. Жизнь — это поезд. Поезд, рассчитанный на 180 пассажиромест, но в который в действительности должны сесть четыреста человек… душный…

Длинный странный летний сезон закончился, зато началась длинная странная осень. Итак, сентябрь подходил к концу, когда заболела мама. Она очень долго работала уборщицей в торговом центре, отчего переутомление, или как его там, свалило ее с ног. К счастью, маму сразу доставили в больницу. Однако точный диагноз поставить не смогли, сказали только, что нервы, или как их там, истощились до предела. «Давайте обследоваться», — так сказал доктор. Нужны постоянные обследования, так сказал доктор…

Войдя в больничную палату, я увидел отца, держащего маму за руку. «Как мама?» Вместо ответа отец молча взглянул на меня… удрученно и мрачно… словно страус, вдруг посреди саванны оставшийся без одной ноги. Я подумал, что в действительности до сих пор наша семья хорошо шла, нет — резво бежала. Мамина зарплата, которой больше не будет, расходы на бабушкины лекарства, которые никуда не денутся, предстоящие расходы на мамино лечение… Папины глаза — только тогда я узнал, что они пепельно-серые. Как бы это сказать? Они были такого пепельно-серого цвета, как потухший дисплей калькулятора с севшими батарейками. Все… он больше не считает. И я не осмелился считать. На неосвещенной больничной пожарной лестнице я позвонил Гуру.

Мой классный руководитель оказался относительно понимающим человеком. «Крепись, я все устрою», — сказал он. Итак, мне было дозволено пропускать первую пару, благодаря чему я снова смог подрабатывать трамбовщиком. Я снова должен был отвечать за общечеловеческий поток, который частенько выносил пред мои очи отца, похожего на оборвавшийся стебель морской капусты. Точно, посуди сам. Чем отец обедал? Поди, голодал все время. Я запихивал и снова запихивал в переполненный вагон отца, который стал легче котомки с обедом. Под холодным осенним ветром и напором моих рук отец иногда съеживался, иногда обвисал, иногда трепыхался, — чувствовал я. Ой, с плачем летящий по холодному ветру, по стуженному ветру одинокий дикий гусь.

Гуру по-братски подкидывал мне всяческие подработки. «Спасибо, брат», — благодарил я Гуру твердо, как игрушечный деревянный гусь, а сам был готов расплакаться. На дисплее калькулятора со смененными свежими батарейками… в эти дни снова, чувствовал я, замигали, забегали числа-циферки. Взглянув однажды в зеркало, я увидел пепельно-серые глаза. Два концентрических круга того же цвета, что и у отца… В итоге — я был суммой папиных арифметических операций. 31415926535897… И…

Возникли проблемы с директором супермаркета. Он задержал зарплату, я попросил заплатить, и тут стало проясняться, что он решил меня кинуть. Слово за слово, я толкнул его. Он так долго летел, что я сам удивился. Он поднял бучу, что ушиб спину, что затаскает меня по судам, однако Гуру — конечно же, снова Гуру — все разрулил. Стоило ему, не повышая голоса, процедить пару слов, и вот — директор принес мне мои деньги. Нет, — подавись! — он швырнул мне их в лицо. Если бы не сверхвыдержка Гуру, я бы трамбонул злодея еще разок. «Все ровно, Сын Ир?» — «Не хватает тысячи вон». — «Эй, командир, не хватает тысячи вон», — рявкнул Гуру.

Странно, что утром того дня… я трамбовал отца в вагон… очень… грубо. Мне стыдно, но я был не в духе. Наверное, это из-за того, что мне пришлось по одной бумажке собирать деньги с пола, да, точно, из-за этого. Я пытался сбросить пар, но настроение, ясен перец, все равно было гадкое. «Сынок, секундочку… секундочку». — На мизерную долю секунды писк отца проник в мои уши, но, как ни странно, я ничего не почувствовал. «Счастливого пути, отец».

Вернувшись домой, отец вечером того дня выложил карты на стол. Короче, это касалось арифметики. Его компания дышит на ладан. Сейчас он подыскивает другое место. «Извини. Давай держаться вместе». — «Мне совсем не трудно», — ответил я. На следующий день я снова столкнулся с отцом. Он чувствовал себя виноватым, я чувствовал себя виноватым, поэтому запихнул его в вагон далеко не с первого раза. «Счастливого пути, отец».

Вытянув ноги, запрокинув голову и так наблюдая за тем, как плывут облака, я сказал: «Гуру, Земля и вправду вертится». — «Серьезно?» — «Когда я чувствую это вращение, мне вдруг приходит в голову мысль…» — «Какая?» — «А вот… мы действительно живем в космосе… на поверхности планеты…» — «И что?» — «Почему… в таком месте… мы так по-скотски живем?» Гуру немного помолчал, а потом встал: «Давай попьем». Я подтянул ноги, поднял прямо голову, и когда в результате Земля остановилась, перед моими глазами висел наполненный больше, чем обычно, — потому что Гуру нажал «БЕЗ ЛЬДА», — стаканчик «Миринды». На поверхности остановившейся Земли… опять… прибывал электропоезд.

«Хочешь расскажу тебе что-то интересное?» — неожиданно выплюнул эти слова Гуру, когда ушел только что прибывший поезд. «Ну, пропустишь вторую пару». Итак, в тот день я снова оказался на лавочке. Нельзя сказать, что история была интересная, скорее, она была несколько странноватой. «Я тогда плотно сидел на клее. Как всегда, я думал, что дошел до края. И вдруг я парю над крышей. И вот что удивительно, — вижу себя внизу с разбитой черепушкой. Смотрю на себя внизу, а сам свечусь странным светом. И тут я подумал: я что, умер? Перепугался до чертиков. Стал оглядываться по сторонам. Вдали над Орю-доном знакомый пацанчик висит над крышей, как я. Чжин Хо его звали. Торчок малолетний, он тоже понюхивал. Он что, тоже умер? Подумал я. Не знаю, сколько прошло времени. Я наконец очухался. Нет — воскрес, думал я тогда. Фу — отлегло от сердца. Но действительно удивительная вещь случилась после обеда. Чжин Хо, обдолбыш хренов, приходит ко мне. Мол, ты вчера не пыхал? Как же, конечно, пыхал, отвечаю ему. А ты не видел меня, ну, как я парил в воздухе? Типа: он меня видел, потому и спрашивает. Как же я перетрухал!

Короче, после того я стал совершенно другим человеком. С клеем завязал, не знаю почему. Что, если я допыхаюсь и навсегда останусь висеть над какой-то крышей в этом районе? Разве усердно жить — это не лучший и не единственный путь? — подумал я». — «Какая-то крыша в этом районе?» — «Ага,

Какая-то крыша в этом районе».

Разве? Я жираф

«Венерианцам хорошо». — В лютом холоде той зимы я согревал себя такими думками. Без них я бы не выдержал неожиданно суровые каникулы Училища информационных технологий. Длиннющая зима, я по-прежнему батрачил на нескольких подработках. Ранним утром — в метро, потом до поздней ночи — на кухне в забегаловке, а на рассвете — разносил газеты для респектабельных граждан. Фа-фа! Пар изо рта и пот в подштанниках. Вспоминаю сейчас те дни, и такое чувство, будто вижу себя парящим над какой-то крышей в этом районе. Похоже на взгляд… венерианца.

«Утреннее метро похоже — чувствовал я — на Млечный Путь. Ничего, что я так сказал?» На вопрос какого-нибудь венерианца я мог смело так отвечать. Утро было бескрайним и беспросветным, а морозный воздух был колюч. Как в «Тысячесловии»: « Юй  Чжоу  Хун  Хуан». То есть пространство-время бесконечно и безжалостно. А я… был одинок. «Люди еще спят. Спят такие беспечные», — думал я, трясясь во мраке туннеля, тянущегося через Куиль и Куро до станции «Синдорим». Слегка потрясывало поезд, слегка потрясывало мою душу. Жизнь… мир… постоянно трясет.

Беспечных людей не существует. Гуру, который рулил подработками, стал риелтором в агентстве-летучке. Один-единственный месяц изменил человека. Он купил автомобиль, пусть и подержанный, стал совершенно иначе распоряжаться деньгами. Мы случайно столкнулись на улице. Передо мной стоял обеспеченный человек, я почувствовал, что это уже не тот Гуру, которого я знал. Однако нельзя же сказать, что обеспеченный — значит беспечный, нельзя же. Бригадир был верен себе, но и ему беспечность могла только сниться. Я слышал, что наш матерый гвардеец попался на брачную аферу, после чего выбыл из строя на целых десять дней и только после этого снова вышел на работу. Сам он ничего не рассказывал, а мы не расспрашивали. «Человек должен учиться», — неожиданно выдал однажды Бригадир, я коротко ответил: «О да». Потом ни с того ни с сего он спросил: «Недавно появилось печенье „Чик-Чок“, ты пробовал? Что вкуснее: „Чик-Чок“ или „О, йес“?» — «А, ну-ну». И…

Одним зимним днем…

Исчез отец.

По-настоящему исчез. Никаких зацепок и никаких предположений. Грешным делом я подумал, что он попал в аварию. Я обзвонил все больницы и морги, но безрезультатно. «Вы можете рассказать, где его видели в последний раз?» Естественно, я мог рассказать, ведь это я был тем, кто видел отца в последний раз. «Мы пересеклись с ним утром на станции метро». — «На станции метро?» — «Да, отец ехал на работу, а я подрабатываю там трамбовщиком. Мы частенько там пересекались, в тот день, как обычно, я запихнул отца в вагон». — «Вы не заметили ничего странного?» — «Гм… да, да. Он сказал: СЕКУНДОЧКУ, ДАВАЙ НА СЛЕДУЮЩЕМ. И один разок вывернулся». — «Раньше он так не поступал?» — «Да вроде». — «Что было дальше?» — «Я подумал, что он выбился из сил, поэтому отправил его на следующем поезде». — «И он тихо-мирно уехал?» — «Да, так и было».

Таким я видел отца в последний раз. На работе отец так и не появился, домой так и не вернулся. Буквально пропал без вести. Полицейский пытался утешить меня тем, что, мол, сейчас много таких случаев, но разве меня могло успокоить то, что, мол, сейчас много таких случаев. Воспоминания о следующих днях перемешались в моей голове: я выбил из папиной компании его зарплату за два месяца — стоило это мне сумасшедших усилий; собрал разные справки и определил бабушку в муниципальный «Дом любви» — для этого тоже пришлось преодолеть массу препон и хитросплетений; я бегал из полиции в больницу, из больницы в полицию и по-прежнему работал, вынужден был работать. Порой, погрузив в утренний поезд свое изможденное тело, я чувствовал, будто меня трамбует кто-то из темноты. Не толкай, я же сказал, не надо. Почему весь мир — трамбовщик? Почему в мире есть только ПУШМЕНЫ, но нет ПУЛМЕНОВ? И почему этот поезд…

Жизнь… мир… постоянно трясет? Так…

Потрясывающая зима прошла, началась весна. Весна — потрясный сезон, сезон на зависть и марсианам, и венерианцам. Отец так и не вернулся, но зато чудесным образом вернулось мамино сознание. Я рыдал, радуясь больше тому, что маму выписывают из больницы, нежели тому, что к ней вернулось сознание. А вы бы не плакали? «Осталось всего несколько восстановительных процедур», — сказал доктор. О, остались только восстановительные процедуры! Так сказал доктор…

Так у нашей семьи открылось второе дыхание. Да, отец пропал, но ведь мы скинули с себя обузу в виде бабушки, ведь мама сама сможет зарабатывать себе на лечение, ведь так. С соседней крыши эти «ведь», наверное, выглядели, как будто на лужайке пробиваются небольшие ростки. Я жи… ву. Да, я не беспечен и не обеспечен, но разве возможность вернуться к прежней арифметике — это не великий дар жизни? Пока не исчез, пока не исчез.

Какая же ласковая была весна! После смены я слегка прикорнул на скамеечке, да так и заснул глубоким… ласковым сном. И открыл глаза. Горло пересохло. Как и всегда, я выпил стаканчик «Миринды», шипучими пузырьками газа кожу покалывали весенние лучи солнца. Они были напоены… нежным — естественно, они же «БЕЗ ЛЬДА» — теплом. О-о! Как будто потянулся, я вытянул ноги и откинул назад голову. По-прежнему облака плыли, Земля вертелась, и я снова поднял голову. В глаза бросилось странное лицо, парящее над навесом над противоположной платформой. Этого не может быть, это же…

Жираф. И вправду это был жираф. Он был одет в чистый и отглаженный костюм-троечку и вальяжно прогуливался по платформе. В предобеденное время на полупустой станции никто никуда не бежал сломя голову, все всё видели, и тем не менее на лицах людей было написано: «А что? Все нормально». — «Что же происходит? Хоть кто-нибудь должен был забить тревогу, насторожиться, на худой конец», — подумал я и пристально посмотрел на жирафа. Покачивая головой — вверх-вниз, вверх-вниз — он дошагал до скамейки на углу, останови-и-ился… се-е-ел. Останови-и-ился… се-е-ел — только так можно было описать то длинное, но расчлененное на две независимых фазы движение. И вот что странно: в тот момент я подумал, что жираф — это мой отец. Не знаю почему, но я был уверен в этом. Я уже бежал по подземному переходу на ту сторону. Пока не исчез, пока не исчез.

К счастью, жираф сидел там, где и был. Я с опаской, чуть ли не на цыпочках, подошел к нему и с опаской, осторожно, присел рядышком с ним. Присел и увидел, какой громадный был у него сидячий рост, а в целом жираф был — чувствовал я — безрадостный и безразличный. Он даже не взглянул в мою сторону, а я плакал. Странно, но я не мог сдержать слез. «Отец…» — обратился я к жирафу со словами, которые шли из самой глубины сердца, и положил свою руку ему на колено. Дрожащие кончики пальцев почувствовали знакомую текстуру ткани, которую мог помнить только тот, кто ее уже касался. Стремительно пронеслась тень облака. Жираф по-прежнему никак не отвечал. «Отец. Ты ведь мой отец?

Что с тобой случилось?» — Я потрепал жирафа за колено и, не рассчитывая на ответную реакцию, стал рассказывать о нашей семье: как живет бабушка; что мама выздоровела; что я могу пойти в риелторы; что меня к себе в агентство недвижимости постоянно зовет друг; что появились рабочие места; что экономика понемногу выправляется; что Мудис-Шмудис утверждает, что рейтинг кредитоспособности Южной Кореи вырос еще на одну ступень. «Все устаканилось, отец. Пора возвращаться. Больше не о чем беспокоиться». Снова промелькнула тень облака. «Отец, скажи мне хоть одно словечко, ну пожалуйста. А? Ты ведь мой отец? Ответь, пожалуйста, только на этот вопрос».

Безразличные, но пепельно-серые глаза удрученно взглянули на меня. Жираф положил свое переднее копыто на мою руку и медленно произнес:

— Разве? Я жираф.

РЫБА-СОЛНЦЕ?! НЕ ЗНАЮ, НЕ ЗНАЮ

Девятое облако

Улетевший в раннем возрасте в Канаду на обучение Дюран вернулся сегодня после полудня на двухместном жгутолёте. Я возился в саду, когда затрезвонил телефон. Опять будут что-то втюхивать. С утра я уже выслушал двух продавцов, поэтому решил не поднимать трубку. Когда я подстригал саженец грецкого ореха, снова раздался звонок. Его я тоже пропустил, поленившись снять перчатки. А когда я перекапывал участок, обнаружились останки щенка. Это был Рифли… Или Мофли? Как же его звали? Как давно я похоронил его здесь? Пока я копался в памяти, снова зазвонил телефон. Рифли или Мофли? Глядя на то, что осталось от моего любимца, я наконец снял перчатки и ответил на звонок. Это был Дюран.

«Это же Рифли». Дюран пришел ко мне спустя ровно один час. Пришел, и словно мы расстались всего час назад, уверенно назвал кличку щенка из прошлого восьмилетней давности. «Мы же раньше даже выгуливали его вместе». — «Да?» — спросил я, и былой мир, заполненный до краев играми на детской площадке, на пустыре и тому подобным, как игральный кубик со сточившимися углами, покатился — чувствовал я — на самое дно моей души. «Ты почему трубку не берешь?» — «Продажники достали». — «И здесь?» — «И здесь».

В саду осталось доделать последние мелочи. Когда я собрал обрезки веток, на лужайке остались только я, Дюран и кости Рифли. «Нужно перезахоронить?» — «Как бы то ни было…» Склонившись, как будто для того, чтобы завязать распустившийся шнурок на кроссовке, я начал засыпать землей останки, и — раз — у меня возникло чувство, будто косточки воспрянули и бросились ко мне щенком из прошлого восьмилетней давности. Да. Рифли был весь в белых и черных пятнышках, словно Создатель разыграл на нем партию в падук[7] и на двести семидесятом ходу черные одержали победу с перевесом в полтора очка. «Прощай», — сказал я Рифли, саду, а вместе с ними и дому, в котором прожил восемнадцать лет. Мимо пронеслась тень облака. И…

Пора улетать с Земли…

Решил я утром того дня, когда мне исполнилось восемнадцать. Не знаю почему, но эта мысль пришла мне в голову сразу, как я открыл глаза. Вчерашний день вместил в себя следующие события: с утра я прослушал три лекции подряд — по введению в философию, по всемирной истории и по английскому языку, после обеда поплавал в бассейне, а вечером вышел за кормом для домашних черепашек. Вот написал и понял, что ничего-то и не произошло за целый день. Точно, ничегошеньки. Свет в зоомагазине был выключен, и я, купив сигарет и бананового молока, вернулся домой, по дороге думая о пяти голодных черепахах. И мне исполнилось восемнадцать. Вот так я и встретил свой день рождения. И прямо в тот момент — к слову, было это год назад — мне подумалось: слишком…

Ни рыба ни мясо…

Этот мир. Я по-прежнему не знаю почему. Еще до вчерашнего дня это был мир, где я без тени сомнения плавал в бассейне и держал дома черепах. Слишком… ни рыба ни мясо. Разве нет? И весь день у меня было такое настроение, будто пошатнулась держащая трех слонов и мир на них черепаха. Этот мир — на чем он стоит в самом деле? Разговаривая с хозяином зоомагазина, я был погружен в свои мысли.

«…и черепаха умерла?» — «Да, сегодня утром я обнаружил ее труп». — «Простите меня. Вчера я закрылся пораньше, чтобы успеть в кино». — «Как фильм?» — «А. Ни рыба ни мясо. Какая черепаха умерла? Та, которая страдала от паразитов?» — «Нет. То Гун, а умерла очень, очень большая…» — «Случайно не кожистая черепаха?» — «Нет, еще больше». — «Тогда… вряд ли, конечно, галапагосская черепаха?» — «Нет, гораздо больше, даже чем Галапагосские острова. Настолько огромная, что я не мог рассмотреть ее полностью». — «О, неужели?» — «Да». — «О, ваше понимание относительно размеров домашних питомцев заслуживает восхищения!» — «Вы считаете?» — «А как же! Домашний любимец-то есть, разве любовь не безгранична?»

Умершую черепашку звали Гун. Да, так. Гун с восьми месяцев страдал от паразитов, и в конце концов его жизнь оборвалась всего-навсего на шестом году из-за хозяина зоомагазина, который ушел в кинотеатр, а может быть, из-за моей лени. «Ни рыба ни мясо, говорит», — бормотал я, глядя на четырех черепашек, принимающих солнечную ванну. Я думал — пусть хозяин зоомагазина меня простит, — что теперь мир — что ни соври, это будет звучать ни так ни сяк — стал «ни рыба ни мясо». Признаться, умершую черепашку звали Юй, а в живых остались Гун, Шан, Чжи и… Цзюэ[8], самый тяжеловесный из четырех, принимая солнечную ванну, вдруг вспорхнул и… стал «Боингом-747» с разноцветными крыльями.

В двенадцать лет я получил почтовую открытку, на ней была следующая надпись: «Пока не покинешь Землю, невозможно осознать, что ты там имел на самом деле. Джеймс Ловелл». Автор этой мысли был астронавтом, летавшим на «Аполлоне», открытка пришла из Канады, ее отправителем был Дюран. Прочитав надпись на открытке, я купил пять черепашек. Пусть это никак не было связано с фразой на открытке — я точно знал, что у меня на Земле есть пять черепах.

Я уже не помню корейское имя Дюрана. Мы одинаково увлекались творчеством «Дюран Дюран», поэтому и стали друзьями, но Дюран перебрался в Канаду, я ни разу не выезжал за пределы Южной Кореи, а «Дюран Дюран» так ни разу и не посетили нашу страну. Прямо прообраз ТРИЕДИНСТВА — осознал я сущность сложившейся ситуации только тогда, когда впоследствии прочитал кодекс Хаммурапи. Когда появился интернет-чат, Дюран как-то сказал мне: «Представь огромный треугольник, в одной вершине которого находишься ты в Южной Корее, во второй — я в Канаде, а в третьей — „Дюран Дюран“ в Англии. Это — как раз первый шаг к постижению Бермудского треугольника».

Бермудским треугольником называют часть моря в виде воображаемого треугольника с вершинами в Майами, Бермудах и Пуэрто-Рико. Это огромное морское пространство площадью примерно в четыре миллиона квадратных километров раскинулось от 20° до 40° северной широты и от 55° до 85° западной долготы. Согласно «U. S. Coast Guard» 1973 года издания, в этом районе за прошедшее столетие словно туман, не оставив ни единого обломка, исчезло 53 корабля и 26 самолетов и было зарегистрировано более 8000 тысяч случаев подачи сигнала бедствия.

Возможно, я открою тайну, но в районе воображаемого треугольника, в вершинах которого находился я в Корее, Дюран в Канаде и «Дюран Дюран» в Англии, произошло очень много исчезновений. Согласно «U. S. Coast Guard» 1991 года издания, в этом районе исчезло, словно туман, не 53 корабля, и не 26 самолетов, а много чего такого, что невозможно посчитать. Внизу 258 страницы той книги приведены первые десять пунктов из списка пропаж, которые выглядят следующим образом: 1) планктон; 2) криль; 3) сардины; 4) высокое атмосферное давление; 5) тайфун; 6) Наоми Кэмпбелл; 7) корабль; 8) молоко; 9) самолет; 10) мистер Ким Сон Ги.

Наоми Кэмпбелл?! А это не слишком? Содержание «U. S. Coast Guard» вызвало во мне бурю недовольства. Сказав, что нужно уточнить этот факт непосредственно у редактора книги Говарда Розенберга, Дюран покинул чат. Через два дня я получил записку от друга. «Это не та Наоми Кэмпбелл», — коротко гласила записка.

Вскоре наш воображаемый треугольник приказал долго жить. Дело в том, что после длительного распада «Дюран Дюран» в один прекрасный день объявили о воссоздании группы. В мгновенье ока треугольник исчез, а «Дюран Дюран» в списке популярных интернет-запросов среди иностранных музыкантов поднялись на 76-е место. Никуда не пропадавшая — та — Наоми Кэмпбелл заняла девятое место среди женщин-моделей. «Давай отпразднуем это». — «Конечно, давай!» Дюран и я, он — в Канаде, а я — в Корее, зарядили альбом «Арена». Местонахождение пропавшей Наоми Кэмпбелл неизвестно и по сей день. На Земле очень много чего пропадает таким образом. Оказывается. По грубой оценке…

Возраст Земли — 4,5 миллиарда лет. Возраст человечества — 3 миллиона лет, а мне — 18. Вы можете не соглашаться со мной, но разница поколений не может не сказываться. Капитализму исполнилось всего каких-то — по сравнению с возрастом человечества — 400 лет. Капитализм был мне гораздо ближе. Нам понятны слова и желания друг друга, у нас одинаковые приоритеты: еда, питье и одежда. И именно по этой причине я имею право утверждать, что я живу вместе не с Землей и не с человечеством, а с капитализмом. И стареем мы вместе с ним. Вы, я думаю, поймете, о чем это я.

«Ну как? Ты чувствуешь космос?» В пятнадцать лет я в первый раз занялся сексом. Я подцепил ее в ночном клубе, студентка с астрономического факультета, она была на четыре года старше меня. Она была активнее меня, и — конечно, об этом не стоит распространяться — у меня осталось только одно стоящее воспоминание. «Ну как? Ты чувствуешь космос?» — спросила она меня в кромешной тьме. Ну как? Ты чувствуешь космос?

Окончив старшую школу, Дюран записался в общество научного креационизма. «Проще говоря, это — собрание ученых, которые верят, что Земля плоская», — охарактеризовал свое общество Дюран. «Земля плоская? Не может быть…» — сказал я и осекся, ведь своими глазами я не видел, какая Земля на самом деле. «Откуда такая мысль?» — бормотал я, глядя на Шан и Чжи, которые затеяли схватку за территорию. А Гун страдал от паразитов.

Кружок Дюрана провел довольно много испытаний. Из регулярной переписки по электронной почте я знал об этих опытах все до мельчайших подробностей. Вкратце итогом больших и маленьких опытов было следующее: при спуске к центру Земли вместо магмы и ядра был обнаружен радиоприемник образца 50-х годов XX века в желудочном соке, в момент обнаружения из радиоприемника раздавались «Карпентеры»; при подъеме по притоку Амазонки были обнаружены сыновья щеки и попы, этого воплощения персика, которые в слезах искали маму.

Купив набор джинсов «Джек Филд» трех цветов (можно было выбрать любые три цвета из четырех предложенных), мой старший товарищ с факультета социологии взял бежевые и, надевая их, сказал: «Так или иначе, разве капитализм — это не 39 800?» Меня же в последнее время не отпускала мысль, что капитализм — это 40 200. В съемной комнатушке моего приятеля всего в 50 метрах от универа я пережидал дождь. «Дешево и хорошо», — вырвалось у меня само собой.

Однажды я пришел к нашему преподавателю по философии. Его комната располагалась в самом древнем здании, застал я философа за чаепитием. «В эту комнату студент пришел впервые с 1981 года». — «Вы уверены?» — «Абсолютно». Последовало странное молчание. Засмотревшись на бегущий по потолку и стенам непрерывный орнамент, я открыл рот: «Извините, мне пора». — «Ты уверен? Зачем тогда пришел ко мне?» — «Ну, это. Я не знаю, о чем спросить». — «Приехали, — как загнанный в угол орнамент, сказал философ с сожалением на лице. — Я тогда тоже не знаю, что тебе сказать».

Причину моего визита к преподавателю по философии в тот день я понял два месяца спустя. Вместе с друзьями по бассейну мы отправились в поход в горы: на самой вершине перед нами раскрылось величественное ночное небо. Лежа, я долго смотрел на бегущий звездный орнамент и смутно вспомнил фрагмент лекции. Вкратце, смутное содержание лекции было следующим: «В конце концов, вселенная — это плод измышления. Когда в древности верили, что Земля квадратная, она на самом деле была квадратной». На следующий день я снова отправился к философу. «О, опять ты». — «Да». И в этот момент… у меня вырвался совершенно неожиданный вопрос: «А изо рта человека может появиться радуга?»

В тот день в вечерних новостях освещались следующие темы: «Мужчина установил рекорд Гиннесса, закурив одновременно 250 сигарет»; «Здравый смысл: почему геморрой появляется только у людей?»; «Новости государственной инспекции»; «Конфронтация между определенной политической партией и прокуратурой»; «Получение взятки экс-президентом»; «Шокирующие подробности о войнах между звездами и папарацци»; «Война в Ираке»; «Потребительское здравомыслие: бережливость». Почистив зубы, я взял толковый словарик и посмотрел значение слова «новости». Новости (news) [сущ.]: нечто новое или ранее неизвестное, а также известие об этом. Я закрыл словарь. «Больше на Земле нет новостей», — сделав три с половиной оборота вокруг Земли и вернувшись на ужин, сказал Цзюэ, складывая разноцветные крылья.

«Повернись спиной к солнцу и начинай плевать. Возможно, радуга и появится», — ответил на мой вопрос преподаватель естественных наук, который как раз гостил у философа. Между тем стены комнаты были перекрашены в белый цвет. «Вы уверены?» Я вышел вон, как убежавший сквозь белый барьер орнамент. Солнце висело над головой так, что при всем желании я не мог повернуться к нему спиной. Попивая банановое молоко, я черканул сообщение Дюрану: «Мир слишком… ни рыба ни мясо». Ответ пришел среди ночи, уже после того, как я посмотрел новости, почитал толковый словарь и покормил черепашек: «Как? И у тебя? У меня такое же чувство. Оказывается, Хонки-тонк Мен[9]!»

В конце концов, той ночью мы решили покинуть Землю. Дело в том, что, как сказал Джеймс Ловелл, не покинув Землю, невозможно узнать ее подлинное лицо. Для меня все было довольно просто, поскольку я мог полагаться на богатый опыт Дюрана. «Сначала мне надо заскочить в Сан-Франциско», — получив разрешение своего общества, Дюран вскоре сообщил мне план нашей космической экспедиции. Так как никакая виза мне не грозила, было решено, что Дюран заберет меня на своем жгутолёте. «Дюран, а это возможно?» — «Возможно, с помощью девятого облака…»

«Поднажми, девятое облако уходит!»

Жгутолёт Дюрана стоял за горой на широком склоне. Когда ветер, производимый вращением винта, ускорился, голос Дюрана тоже стал ускоряться. Пока Дюран делал различные вычисления на карманном калькуляторе, я с бешеной скоростью накручивал пропеллер. «Двенадцать тысяч шестьдесят два оборота, мой любитель черепашек!» Скручиваясь, жгут, в состав которого входила манильская пенька и жилы шотландской горной овцы, начал издавать зловещий скрип. Я закрыл глаза. Вдруг это мой конец, — подумалось мне, и сердце сжалось в комок. Внезапно из моих глаз проступили… упругие, как каучук, слезы. Словно каучуковое дерево, источающее через рану каучуковые капли, я искренне молился, чтобы оставшиеся в живых Шан, Цзюэ, Чжи и Юй больше не ссорились.

О девятом облаке я тоже толком ничего не знаю. Это последнее облако в нашем мире, которое не поддается влиянию пассатов, место его зарождения — Ангкор-Ват, на этом мои познания заканчиваются. Если мне будет суждено вернуться, тогда я вам расскажу побольше об этом удивительном облаке. Вот он, последний, двенадцать тысяч шестьдесят второй оборот! Пропеллер остановился, и ветер сразу утих. «Ух ты, — выдохнул Дюран. — Надо, чтобы кто-нибудь нас подпихнул сзади». Мы оглянулись по сторонам. К счастью, в парке рядом с родником кто-то делал зарядку. Мы бросились к нему. Хоть бы это был живчик Ли Дэ Гын, — подумал я. «Извините, вы случайно не Ли Дэ Гын?» — «Да. Это я». Ли Дэ Гын охотно откликнулся на нашу просьбу. Я надел летные очки и занял место позади пилота. Спереди Дюран подал рукой сигнал застегнуть ремни. От винта! Дюран потянул спусковой рычаг, и пропеллер закрутился с бешеной скоростью. Фюзеляж жгутолёта — чувствовал я — вытянулся в струну. Ы-ы — сзади донеслось энергичное пыхтение корейской порнозвезды. Мы… взлетели.

Шум ветра и жужжание разматывающейся резинки рвали уши. Несмотря на то что я был в летных очках, потребовалось много времени, чтобы я смог нормально открыть глаза. Сколько уже длится наш полет? В тот момент, когда я почувствовал, что ветер остановился, а жужжание утихло, весь горизонт застлало огромное облако. Даже без жеста Дюрана я отлично понял, что это и есть «девятое облако». Без колебаний… мы влетели в облако. В нос резко ударил запах. Это был приятный запах рыбы. Пробуравив стену моей души, что-то вроде бегущего орнамента брызнуло в небесную синеву.

Отель «Рыба-солнце»

Под стрехой гостиницы висела маленькая старая вывеска. Если бы не она, это чудное строение можно было принять за закусочную или амбар. Деревянная вывеска с облупившейся во многих местах краской была, что называется, незамысловатой. Строгим шрифтом на ней было выведено: «Отель, Рыба-солнце“», — а под названием был рисунок этой рыбы. Поскольку мы прибыли среди ночи, я мог с трудом разглядеть под неверным тусклым светом электрической лампочки это изображение на качающейся вывеске. Вот что я увидел.

Рыба-солнце: самая крупная рыба, достигающая в длину четырех метров и веса около 140 килограммов; ее плоское тело сжато с боков и по форме напоминает диск, хвостовой плавник утрачен, словно его обрезали по линии спинного и анального плавников. Рыба-солнце встречается в умеренных водах, как пелагическая рыба обычно плавает на средних глубинах, однако в ясные дни и штиль ее можно увидеть в открытом море у поверхности: она либо плывет, выставив наружу свой спинной плавник, либо покачивается на волнах, лежа на боку. Не сбивается в косяки, питается медузами. Это самая большая и тяжелая костная рыба, также это самая плодовитая рыба на Земле.

В гостиничном холле висела огромная рамка с описанием рыбы-солнца. Мы с Дюраном присели на диван, который располагался напротив входа, и стали кого-то ждать. Мне было любопытно, зачем и кого мы ждем, но усталость от полета сковала мой язык. В этой так называемой гостинице не было ни стойки администратора, ни посыльных. В центре абсолютно безлюдного холла находилось чучело рыбы-солнца, лежащей на боку, а закругленная стена была увешана большими и маленькими рамками. Это были рамки с фотографиями, газетными вырезками, стихами и эссе. Все они были посвящены рыбе-солнцу. Это что, сан-францисский стиль? — мелькнула у меня мысль, однако, что бы я ни подумал, было очевидно, что это — архинеобычная гостиница. Чтобы развеять скуку, я прочитал стихи и прозу со стены, потом подошел к чучелу и внимательно рассмотрел его. Лежащая с разинутым ртом рыба своим выражением чем-то напомнила мне Гуна.

«Люди из Ньюпорт-Бич уже на подлете», — потянувшись, открыл рот Дюран. Я не знал, где находится Ньюпорт-Бич, но по выражению Дюрана догадался, что партия опаздывает. Да, так бизнес не пойдет: гостиница — чувствовал я — была совершенно пуста. Мне послышались какие-то звуки, почудилось, что из абсолютной пустоты разинутой пасти чучела доносится приглушенное завывание ветра. Тишина, она ведь тоже имеет свой звук. Морская раковина, нет, тишина уже накрыла мои уши.

«Знаешь, здесь не гостиница. Это только для прикрытия, а на самом деле назначение этого места совсем иное». — «Это не гостиница?» — «Как бы тебе сказать, любитель черепашек? Правильно будет считать это чем-то средним между музеем и лабораторией. Конечно, здесь есть номера, но они предоставляются только избранным членам общества». — «А, это что-то вроде частного музея?» — «Можно и так сказать. Основал отель Базз Олдрин». — «Базз Олдрин?»

«Второй человек, ступивший на Луну. Космический пионер, он летал на „Аполлоне“, а еще раньше — на „Джемини-12“. Изначально честь первым ступить на Луну была обещана Баззу, но, говорят, командир экипажа Армстронг задвинул его на второй план». — «Это по-землянски». — «Точно, по-землянски. Зато, ступив на Луну, Базз справил малую нужду. Конечно, этот подвиг был совершен в скафандр, но зато Базз стал первым человеком, помочившимся на Луне». — «О! Это по-человечески!» — «Да, по-человечески. Вернувшись, он сказал: о космосе — ни слова!»

«Почему?» — «Никто не знает. Однако после возвращения на Землю он очень долго лечился у психиатра. А после выписки из госпиталя он тихо доживал свои дни вдали от людских глаз. Он тайно открыл этот отель и пребывал здесь в отшельничестве. Мы не располагаем достоверной информацией о причинах, побудивших его на такой поступок. Ах да. „Рыба-солнце“ — непонятное название…» В тот момент, когда Дюран был готов продолжить свой рассказ, снаружи донесся гул. Не человеческий голос, скорее, это было стрекотание, издаваемое жгутолётом… В тот миг, когда это стрекотание наложилось на голос Дюрана, у меня перед глазами неожиданно помутилось. Было такое чувство, будто раковина, накрывавшая мои уши, проглотила меня, а вместе со мной и все измерение, в котором я находился. Я не знаю, то ли я падал в обморок, то ли проваливался в черную дыру или в пасть огромной рыбы-солнца. Я потерял сознание.

Снова открыл глаза я спустя два дня. Перед глазами… был Дюран. Все два дня — узнал, конечно, я об этом позже — я провалялся в коме, причиной тому, как бы это неправдоподобно ни звучало, была кессонная болезнь. «Просто невероятно. Даже ладошку водой не смочил. Местные медики недоумевают вместе со мной. Конечно, атмосферное давление, как и давление воды, тоже оказывает влияние на человеческий организм, но откуда в твоих легких взялась морская вода?» — «Морская вода?» — «Да, и довольно много». — «Не может быть». — «А что ты ел на обед?» — «В тот день пообедал я… Кажется, это была лапша со льдом по-пхеньянски».

По мере выздоровления я встречался с людьми из ОТЕЛЯ «РЫБА-СОЛНЦЕ». Что меня удивило, так это то, что большая часть из них, включая докторов, которые вытащили меня с того света, не были здешним персоналом. То есть здесь была база, на которой время от времени проводились сборы членов организации, чья структура представляла для меня загадку. Через Дюрана я установил связи (так они называют знакомство) всего с тремя членами этой организации, они произвели на меня благоприятное впечатление. Все они прибыли из Ньюпорт-Бич и были связаны с нашим выходом (выход за пределы земной атмосферы они называли просто выходом). «О, я помню, что в тот день слышал звук вашего прибытия. Жужжание жгутолёта было слышно даже в холле». — «Жгутолёта? Мы прибыли на „грей-хаунде“».

Индеец Джек Уилсон и китаец Хо были немногословны. Наверное, дружи я с американским бизоном и пандой, мы разговаривали бы и то больше. Много времени мне уделял Адам Олдрин. Он был сыном Базза Олдрина и отвечал за предстоящий «выход», как заботливый и внимательный смотритель зоопарка, он в подробностях рассказывал мне о Бизоне и Панде. В особенности он проявлял огромный интерес к кессонной болезни, подкосившей меня. «Это очень странно, конечно. И не может не удивлять. Я вчера позвонил отцу, он тоже выказал неподдельный интерес. Возможно, что у вас очень необычная конституция. Вы тонко чувствуете космос. Как бы выразиться? Не иначе как вы космочувствительны». Услышав слово «космос», я выложил как на духу то, что со мной случилось в пятнадцать лет: «И вот, представляете, она спрашивает: ты чувствуешь космос?» — «Безусловно, это был хороший опыт», — произнес Адам несколько сконфуженно. «Да», — ответил я.

«Почему вы решились на выход?» — однажды задал мне вопрос Адам. Я выложил ему всю правду, как я чувствовал: «Неожиданно я подумал, что этот мир слишком… НИ РЫБА НИ МЯСО». — «Ни рыба ни мясо?» — «Да, ни рыба ни мясо». «А вы почему?» — бросил Адам тот же вопрос Дюрану. Сложив руки на груди и встав в позу неведомой зверушки, рожденной от бизона и панды, Дюран ответил: «Просто потому что Хонки-тонк Мен». — «А, та же причина!» — сказал Адам. Больше мы ничего не ответили.

«Человек, став взрослым, обязательно должен ненадолго покинуть Землю. Говорят, что это была аксиома в стране Ангкор-Ват. Возрастной критерий, конечно, вряд ли имеет особое значение, однако восемнадцать лет, определенно, это тот возраст, когда человек охладевает к миру». Я представил себе ангкор-ватскую молодежь, как они покидают Землю, смотрят, чувствуют ее, а потом возвращаются, словно сходили в армию. Даже мысленно это была впечатляющая картина. Почему же такой народ сгинул? «А почему такой народ сгинул?» — спросил Дюран. «Сгинул?! Они просто покинули Землю», — ответил Адам.

«А что Базз увидел в космосе?» — спросил однажды Дюран у Адама. «Это неизвестно даже мне. Отец настаивает, что свой космос нужно увидеть самому». — «А среди новичков в нашем обществе бытует мнение, что только Базз видел Землю». — «Да?» — «Да». — «Не знаю. Я слышал только одно, — сказал Адам, указывая на панораму Манхэттена в рамке в углу холла. — Это было, когда мы с отцом поехали в Нью-Йорк. Перед Эмпайр-стейт-билдинг — помнится — отец сказал: туды его налево, из космоса он выглядит как присосавшийся паразит».

Сверху здание отеля выглядело буквой «П». Пространство между ее ног было стартовой площадкой для космических кораблей, а в обычное время служило парковкой для постояльцев отеля. С каждым днем приближалась дата нашего полета в космос. Следуя указанию Адама, мы всерьез приступили к предполетной подготовке, которая заключалась в отсыпании. «Главное — это снять усталость. Потому что недосып — это главный виновник срыва космических путешествий».

Я спал или ворочался либо, лежа на втором этаже двухъярусной кровати, болтал с Дюраном, который лежал подо мной, и бла-бла-бла. Как всегда, на меня наваливался сон, а в один прекрасный день, открыв глаза, я почувствовал, что усталости нет и я готов в космос. Настроение было прекрасное. «Ты выглядишь выспавшимся». — «Так и есть». Однако я… накануне покидания Земли — в такой-то день — никак не мог уснуть. Несколько раз я не спеша пересчитал овец, но все было тщетно. И вот, сходив в туалет, я на обратном пути медленно пересекал утренний холл. И там я обратил внимание на маленькую рамочку на стене, мимо которой я обычно проходил, и так я прочел короткое стихотвореньице с этой рамки. Вот это четверостишие.

Там я встретил старого дружка Вули-Були.

Когда-то мы вместе плавали в шортах.

— Були-Вули, ты все еще живешь на Миссисипи? —

В брызгах спросил Вули-Були.

Базз Олдрин

Ринго Старр

Утром того дня прибыл Ринго Старр. Закончив предполетную подготовку, умывшись и почистив зубы, я вышел в холл. Там стоял Ринго Старр. Это само по себе уже было странно, но я подумал, что, когда перед тобой стоит Ринго Старр, будет еще более странным просто пройти мимо, поэтому я спросил: «Вы случайно не Ринго Старр?» Внимательно оглядев нас, Ринго тряхнул двадцатью двумя кольцами на десяти пальцах и сказал:

«Бинго! Да, я Ринго. А это вы сегодня выходите?» Мы кивнули, и Ринго протянул нам руки. Тринадцать колец на левой руке, которую пожал я, и девять колец на правой руке, которую пожал Дюран, вертелись на пальцах как сверкающие спутники. Он был обладателем безупречных для суперзвезды бакенбард и низковатого для суперзвезды роста. Ринго был покровителем отеля «Рыба-солнце» и нашим ментором «выхода», о чем мы узнали со слов появившегося вскоре Адама. Мы вместе направили наши шаги в кафетерий рядом со столовой.

О космических путешествиях мы не обмолвились ни словом. Дюран рассказал о Поле Смите — первом петухе, который без остановок перелетел через Ниагару; Адам похвастал наручными часами с обратным ходом, которые он удачно выиграл на аукционе в Новом Орлеане; я трепался о корейской рекламе средств от паразитов; Ринго восхвалял прелести коротковолнового радио. А еще мы… пили чай.

Вдруг я вспомнил дом, Шан, Цзюэ, Чжи и Юй. Я здесь, на другом краю Земли, отсыпаюсь, пью чаи, в космос лечу… Чем больше я об этом думал, тем тревожнее становилось у меня на душе. Петух, пересекший Ниагару, хотел ли он вернуться домой? Петухи, которые не смогли пересечь Ниагару, смогли ли они вернуться домой? Вертя в пальцах кусочек рафинада, я погрузился в думы. Древняя Земля кубической формы… безмолвно вращалась на кончиках моих пальцев.

«Беспокоитесь?» — спросил Адам. Я молча опустил кусочек сахара в чашку с чаем. «Бинго!» — крикнул Ринго. Стародавняя Земля постепенно округлилась и вскоре бесследно растаяла в пучине чая. Когда Пол Смит обернулся, Ниагара, должно быть, уже исчезла. Пройденный мир непременно исчезает. Були-Вули, ты все еще живешь на Ниагаре? В брызгах спросил Вули-Були.

«Рыба-солнце за один раз откладывает около трехсот миллионов икринок. Из них всего одна или две становятся взрослыми особями. С человечеством не то же самое?» — Адам смотрел прямо на меня, а я смотрел ему прямо в глаза. В его бесстрастном взгляде читалось: «Поэтому я не разочаруюсь, даже если ваш выход закончится провалом». И я ответил: «Я спокоен. Просто задумался на секундочку о старом дружке Були-Вули». — «Бинго!» — снова закричал Ринго.

Мы плечом к плечу пошагали на стартовую площадку. Я смутно предполагал увидеть там какой-нибудь летательный аппарат вроде жгутолёта, однако, к моему удивлению, между ног буквы «П» был припаркован «грейхаунд». «Это не жгутолёт». — «Конечно, нет. — Ринго сверкнул безупречной для суперзвезды улыбкой и продолжил: — Запомните. Автобус на орбиту выводят Джек и Хо, они вдвоем. Автобус будет запущен силой их мысли. Управление перехватите, когда будете в космосе. Когда кузов стабилизируется, это будет проще простого. Суть управления — это, прежде всего, ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ. Крутите баранку, и все». Тут Адам спросил: «Вы как?» — «Прежде всего, — открыл рот Дюран, — мне нравится желтый цвет». — «Да?» — «Да».

Атмосфера была такая, как будто мы на автобусе едем проведать тетку, живущую в Пенсильвании. Поднявшись в трансконтинентальный автобус, мы прилипли к окну и энергично замахали руками. «Можно включить музыку?» — «Конечно». — Ринго рукой показал, где находится радиоприемник. Я щелкнул выключателем, и раздался, конечно, «Битлз». Думая о настроении Ринго, я включил звук на полную. «Слушай, ты должен обязательно вернуться!» — прокричал Ринго. «Почему?» — «Когда ты сидишь, у тебя безупречный рост для суперзвезды». — «О, да?» — «Да, да». — «Что нужно сделать, чтобы вернуться?» — «Откроешь водительский бардачок и увидишь там маленький гриб. Съешьте его!» — крикнул Адам, окончив обратный отсчет.

Атмосфера воодушевила меня, придав такое настроение, будто в космосе меня ждет встреча с любимой тетей, однако вскоре этот порыв утих. По обе стороны стартовой площадки в позе лотоса сидели Джек и Хо, они были погружены в медитацию. В шортах, заняв свои места, мы закрыли глаза. Руки, наделенные чувством и здравым смыслом, на ощупь застегнули ремни и закрыли окна. Кресла были глубокие и мягкие, как объятия космоса, и, пока отец Маккензи шел от могилы, вытирая грязь с рук[10], автобус плавно пришел в движение. Никто не был спасен. Все одинокие люди, откуда они пришли? Все одинокие люди, где они живут[11]? Автобус взмыл в небо.

Прошло немало времени. Немыслимое ускорение и плескание разыгравшегося тепла на моей коже не позволяли мне открыть глаза. Радио давно умолкло, не выдержав теплового удара; Дюран своей левой рукой вцепился в мою руку. И в какой-то момент я почувствовал, что ускорение и нагрев испарились, как лосьон для кожи. Взамен… возникло ощущение, что на груди выросли и зашевелились густые волосы, и между тем нас окутала прохладная тишина. Автобус завершил вертикальный подъем. Одно это чувство дало мне знать, что мы покинули пределы досягаемости ментальной силы Джека и Хо. Плыви, плыви. Мы плыли, как кувшинка, вынесенная рекой в открытый океан. Мы… открыли глаза.

И не сказали ни слова. Нет, мы не могли. Правда, перед глазами расстилался космос. В душе — ж-ж-ж — раздалось жужжание разматывающейся резинки, накрученной на двенадцать тысяч шестьдесят два оборота. Нечто, запертое в черепной коробке, похожее и на лепесток цветка, и на пропеллер, что-то вроде бегущего орнамента устремилось наружу. Так я чувствовал. О-о, хорошо, хорошо, хорошо. В этот миг хорошее настроение одного человека заполнило всю вселенную.

«Полет идет нормально?» — раздался голос Адама из динамика. «Нормально», — ответил Дюран, положив руки на руль. «Чувствую себя кувшинкой, дрейфующей со скоростью 20 узлов в час». — «Бинго!» — раздался голос Ринго. «Связь вскоре может оборваться. Землю видите?» — «Землю… нет, не видим». — «Надо же. Плавнее, спешить категорически нельзя. Не забывайте, что земное чувство пространства бесполезно». Как и предупреждал Адам, связь вскоре оборвалась. Последнее, что мы слышали, было «Вам не холодно в шортах?» в исполнении Ринго.

Длительность полета превысила уже шесть часов, а Земля так и не показалась. Помаленьку… мы начали беспокоиться. Нас, часом, не затянула какая-нибудь гадость? У меня было чувство, будто планктон, криль, высокое атмосферное давление и остальное, что пропало в треугольнике, разом хлынуло мне в голову. Мы думали. И… существовали. В конце концов мы осознали, что находимся с обратной стороны Луны. Ага! Вот он, старый дружок Вули-Були! У меня непроизвольно вырвались эти возгласы. Були-Вули, теперь-то ты понял? В брызгах шептал Вули-Були. Вдоль лунной поверхности… Дюран выровнял курс.

По определенной траектории, по прямой, мы шли около часа. Очень медленно… и мы могли созерцать расстилающиеся перед нами лунные пейзажи. Это были очень специфические ощущения. При взгляде из космоса знакомая нам прежде Луна исчезла без следа. И с темной стороны, и со светлой — Луна — убедились мы — была крайне экзотическим творением. Говорят же, что это была Ниагара! Как оголтело хлопающий крыльями Пол Смит, мы все время продвигались вперед. И — раз! — на другой стороне водопада перед нашими глазами развернулось нечто, похожее на огромную скалу.

Земля! — вырвался возглас из чьего-то рта. Земля была совсем не круглая, напротив, она была очень плоской. «Ура! Я был прав!» — ликовал Дюран, однако при всей своей плоскости Земля не была ровной. Это была какая-то замысловатая плоскость. С нашей позиции было видно только длинное-предлинное ребро, поэтому мы молча продолжали наш полет. Плавательный пузырь кувшинки, несущей нас со скоростью 20 узлов в час, раздулся. Земля, лениво повернув свое тело, показала нам свою поверхность, экзотическую и шокирующую. Это была огромная рыба-солнце.

A-а! В этот миг, гигантски моргнув, на нас взглянули глаза рыбы-солнца, нет, глаза Земли. Земля не произнесла ни слова, а мы не могли произнести. И из далекого-предалекого — простирающегося гораздо дальше Австралии или даже Южного полюса — брюха Земли… вырвался гигантский поток света. Этот поток, окрасив на секунду черноту космоса в ослепительные цвета, распался на бесчисленное множество частиц, которые подобно метеорам посыпались на поверхность Земли. «Икра!» — крикнул Дюран. Перед 300 миллионами икринок, перед этим благословенным дождем мы ощутили себя слабыми и беззащитными. «Есть ли там Наоми?» — шептал Дюран. «Та Наоми Кэмпбелл?» — «Да, та Наоми Кэмпбелл».

Пора поворачивать обратно.

Смутно… понимали мы.

ПЕЛИКАН, СКАЖИТЕ: «А»

Бот пипл

А-а — зевнул я, как всегда, меня потянуло в сон. Пусть две лодки на воде, я ложусь на стол. До лампочки — накрываю голову руками. Шеф застукает — будет неприятно. Эх, вот бы ледник на Северном полюсе растаял! — возникает у меня желание в такие минуты. Случись наводнение — никому не будет дела до сотрудника парка развлечений, пусть он хоть спит, хоть танцует джигу. Тает, тает, тает, а-а — хочу спать. Лежа на столе, я умирающей мышью закрываю глаза. Я мышь. Я умер.

Четыре часа дня. Даже с закрытыми глазами я знаю это. Приветствуем присоединившихся к нам после обеда, бла-бла-бла — время и тому подобное возвещает радиоприемник. Как правило, радио пашет сутки напролет. Иначе сложно. Тоска — зеленая, зеленая, зеленющая. Поначалу — бац! — мне казалось, что я стал космическим Робинзоном, итак, теперь радио — мой друг… в общем, я согласен даже на бла-бла-бла. Склонен соглашаться. Снова наваливается сон. Уважаемый ледник, ты уже таешь? Я в тебя верю, пожелай мне сладких снов.

Открываю глаза.

Эй, эй! — чей-то голос затекает мне в ухо, как талая ледниковая вода. «Есть кто живой?» — «Да здесь, здесь я», — поднимаюсь я, вытирая слюну. Уже бегу, уже бегу! Подтягиваю подплывшую к причалу лодку. Выбираю веревку, завязываю. Проверяю узел и оборачиваюсь — людей уже не видать. На берегу треснувшими утиными яйцами лежат два спасательных жилета, скинутые посетителями. Я закуриваю. Мягким утиным пухом поднимается сизый дымок. А еще одна где? Не видать. Твою налево, и вправду нет, исчезла — начинаю думать я, — твою направо, вон она, в самой дали, лежит сверкающим, белым ПЕРОМ. Проморгал. Расстояние нешуточное. Вы еще за пределы Земли выбросьте! — ругаюсь я, выплевывая дым. Вот почему деньги вперед.

До меня не доходит, хоть ты тресни. Ведь, если сказать точнее, у нас не просто прогулочные лодки, а ЛОДКИ-УТКИ. Я никак не могу разгадать натуру людей, которые так далеко заплывают на лодке-утке. Но обязательно находятся такие смельчаки. Это вам не звездолет «Энтерпрайз», это — лодка-утка, уточка! Будь моя воля, я схватил бы за шиворот и окунул бы пару раз в водичку таких любителей дальних плаваний. Но я сдерживаюсь. Вместо этого… я дую в свисток. Свисток надрывается, но реакции ноль. Вы что, на атомоходе?

Сказать точнее, здесь не парк развлечений, а ВОДОХРАНИЛИЩЕ. На мой взгляд. Тринадцать лодок-уток, из аттракционов — «Кран-машина» и сломанный «Кротобой». И все. Судите сами, можно ли назвать это парком развлечений? «Кран-машину» облюбовали тараканы, а у «Кротобоя» из норок высовывается только один крот. Ба-бац, ба-бац — если по незнанию вы решите сыграть на нем, то непременно почувствуете себя болваном. А крот, как назло, еще подмигивает. Я сначала целых пять минут долбил подмигивающего провокатора. Ба-бац, ба-бац! Ничто и никогда в моей жизни так не обескураживало меня, как эти пять минут.

Хозяин парка, повесивший солидную вывеску «Парк развлечений „Лазурный Рай“», тоже был обескураженным, выбитым из колеи человеком. Он управлял торговой компанией, дело не заладилось, он прикрыл свою контору, а на оставшиеся деньги приобрел этот парк развлечений. В общем, выходит, что он прогорел. Проблема была в жене и дочке. По его словам, они жили в Лос-Анджелесе. «Что поделать? Это временно», — говорил он, однако проблема была куда серьезнее. До моего прихода… он жил один в пристройке к административному домику. К этой большой и тихой пристройке было подведено электричество по ночному тарифу. Внутри в угол зеркала была воткнута раскрытая рождественская открытка. Поздравление было написано на английском языке: «Ай лав ю, дэди». А в самом центре открытки была приклеена фотография подмигивающей девочки. «Это ваша дочь?» — «О да». Своим подмигивающим личиком дочь директора напомнила мне кротенка. Ба-бац, ба-бац! — впервые при взгляде на девчонку так сильно колотилось мое сердце.

Я здесь уже третий месяц. Я пришел сюда по объявлению в газете. После выпускных экзаменов я разослал свое резюме в семьдесят три места, однако никто со мной не связался. Семьдесят три места! Семьдесят… три! Уму непостижимо. Я чувствовал себя не иначе как кротом в сломанном аттракционе, который не может высунуть голову. Да, эта страна сломана. Такие меня посещают мысли. Просто беда! Я знаю, что всем приходится туго, но обязательно найдется один крот, который высунет голову. И этот один крот принимает на свою голову все семьдесят три удара кувалдой. Ба-бац! Ба-бац! Слушая в темноте эти звуки, любой почувствует себя оболваненным. И это… парк развлечений?!

Пусть я окончил только техникум, я не считаю себя ущербным. Я получил специальность «Менеджер в сфере туризма» и сносно мог изъясняться по-английски. По TOEIC набрал больше 900 баллов. В техникуме был старостой кружка по спортивным танцам. Нет, я… все могу. Это — мое кредо. Я здоров как бык; после службы в инженерных войсках даже черная работа для меня как белая. Нет, я не говорю, что мне обидно, но… по крайней мере, я не заслуживаю того, чтобы меня динамили в семидесяти трех местах. Я так считаю. А вы со мной не согласны? Действительно ли? Действительно, я же уже сказал. Фактически, я был выбит из колеи. Место для работы и место для отдыха — вот в чем я нуждался.

Придя сюда впервые, я потерял дар речи. Дело в том, что, прочитав объявление о наборе сотрудников в парк развлечений, я представил себе что-то вроде «Эверлэнда». Весна была в самом разгаре, поэтому этот парк показался мне еще более ничтожным. К тому же директор все время повторял, что, вообще-то, он был рожден для другого. В этом отношении наши мысли удивительным образом совпали, поэтому я особенно не возражал. Этот парк с названием «Лазурный рай» вдруг вызвал во мне жалость.

«Я согласен». Отличное место для отдыха, — подумалось мне, и одновременно с этим в мою голову влетела почти гениальная мысль, что здесь я смогу совместить приятное с полезным, то есть хорошенько отдохнуть и при этом подготовиться к аттестации на государственную службу. Директор охотно кивнул головой, поэтому я быстро собрал пожитки и перебрался сюда. Поскольку директора практически не бывало на месте, большая и тихая пристройка оказалась почти в полном моем распоряжении. И так потянулись дни, когда я готовил еду, ел рисовую кашу с незатейливыми салатиками, заваривал сублимированную лапшу, слушал радио, стирал, спал, бесцельно пялился на озеро и на далекие горы или готовился к аттестации. Не такая уж плохая это была жизнь. Редкие одинокие вечера неверным светом лампочки освещала моя молодость, грошовая, как электричество по ночному тарифу. В целом, грех было жаловаться.

Ну и кто будет кататься на таких лодках?

Сначала я сильно сомневался. Буквально, это были ЛОДКИ-УТКИ. Сев в такую, испытываешь странные чувства. Утка? Фи, нечем восхищаться. К тому же нужно постоянно крутить педали. Тан-чик-фон, тан-чик-фон — этот звук также был очень странным. Тем не менее я сел в лодку и — тан-чик-фон, тан-чик-фон — поплыл по воде. Вот и все развлечение, другого я, конечно, и не ожидал. Сделав кружок, я почувствовал себя одураченным. «Неужели в двадцать первом веке находятся желающие покататься на этом?» — «Еще как находятся! Я сам в шоке». По директору было видно, что он в самом деле был в шоке. Как ни удивительно, слова директора оказались правдой.

С наступлением выходных от желающих покататься на лодках-утках не было отбоя. Поблизости располагался небольшой городишко, а в некотором отдалении вовсю шло строительство нового города-спутника. Большинство наших посетителей было как раз оттуда. Каждый раз, когда я видел дорожный указатель с надписью: «До Сеула 32 км», мне казалось, что я читаю вывеску техникума, в котором я учился. Само слово «техникум», оно с таким душком, как будто ты всегда будешь на расстоянии 32 км от чего бы то ни было. Тан-чик-фон, тан-чик-фон. Итак, один только вид местных семеек или парочек, катающихся на педальных уточках, вызывал во мне необычайное сочувствие. Как бы это выразить? Такое было чувство, словно между грошовыми жизнями бежал электроток по ночному тарифу.

С понедельника по пятницу директор колесил по всей Корее, а по субботам непременно появлялся в административном домике. И самолично распоряжался выручкой. В воскресные вечера после закрытия мы шли в ресторанчик в парке поблизости и там жарили мясо. Здесь я впервые узнал, что свинина — это не только дорогущий бекон, но и почти даровая шейка. «Сгоняй за кофе». — «Хорошо». Когда я возвращался со стаканчиком кофе, на столе меня ждала зарплата за неделю. «Будничную выручку можешь полностью забирать себе на карманные расходы», — говорил директор. Я улыбался, и он улыбался тоже. Дело в том, что будние дни были смехотворно глухими. Будничные бот пипл…

Все как один были со странностями. К слову, мне было даже немного страшновато. Тем не менее в мире существовали такие люди, которые в будние дни приходили в это забытое богом место и — тан-чик-фон, тан-чик-фон — педалировали на уточках. Неподалеку был лав-отель, он-то и приманивал сюда парочки. Лысеющие толстопузы лет сорока и старше приходили под ручку с фифочками и стучали в кассовое окошко: «На один час!» И заплывали как можно дальше, и там целовались или даже лапали фифочек за грудь. Корпуса лодок-уток практически не закрывали обзор, поэтому даже издали я отлично видел все телодвижения. Бурные поцелуи и ласки — тан-чик-фон, тан-чик-фон — никак не мешали педалированию. Это зрелище, как бы это сказать, вызывало такое чувство, словно мое сердце било грошовым током по ночному тарифу.

Были и такие, кто втихаря угонял лодку. И — тан-чик-фон, тан-чик-фон — они преспокойненько курсировали по водоему. Я, руки в боки, дул в свисток, тогда уткозайцы отчаянно педалировали на противоположный берег, бросали там лодку и кидались наутек. Кто это был, откуда взялся, — у меня не было возможности узнать. Кто это был, откуда взялся, — пылал желанием я знать.

Однажды пришла мамаша с близнецами. Дети были похожи друг на друга как две капли воды, на вид им можно было дать года три или четыре, что-то в лице мамаши подсказывало, что она много училась. Женщина дотошно расспросила меня о времени, о плате, о правилах, а потом как спросит: «А вы соблюдаете технику безопасности?» Я сильно удивился (потому что даже не догадывался о существовании такого понятия), но ответил, что да, соблюдаем. «Малышам по четыре года». — Она говорила, все время глядя прямо перед собой, поэтому я не мог посмотреть ей в глаза. «Хорошо, хорошо». — Я обыскал ящик и нашел-таки пару детских спасательных жилетов. К счастью, они оказались как раз в пору, да и швы были на редкость прочными. Итак, я перевел дыхание, а она как выдаст: «Дядя сказал, что сначала надо сделать зарядку. Кто не сделает, тот бука. Понятно? А сейчас дядя покажет вам упражнения». Сказав это, женщина посмотрела прямо… мне в глаза. Делать нечего, итак, я был вынужден провести зарядку. Я не знал ничего, кроме статической спецназовской гимнастики, но разбираться было некогда. Через минуту детские мордочки пожелтели, как цветы форзиции.

Однажды к нам пожаловала парочка гастарбайтеров: то ли муж и жена, то ли любовники. «Вы из какой страны будете?» — «Из Бангладеш». Они взяли лодку и — тан-чик-фон, тан-чик-фон — поплыли вокруг озера, фон-фон-фон-тан-чик — вдруг звук оборвался. Через некоторое время лодка вернулась, женщина была вся в слезах. Слезы на ее больших выразительных глазах казались еще более печальными. «Вам чем-нибудь помочь?» — спросил я. «Нет, спасибо», — ответил ее спутник и сам пустил слезу. Время было обеденное, однако было такое чувство, что солнцу отключили электричество. В этот день свирепствовала песчаная буря.

Я не могу помочь им, не знаю, кто они и откуда, но на задворках мира есть люди, которые берут на прокат прогулочные лодки на педальном ходу. Танчик-фон, тан-чик-фон — словно электроток по ночному тарифу.

Это и есть бот пипл.

Летят перелетные птицы

Тот мужчина пришел спустя неделю после окончания сезона дождей. Это было в среду утром. Он молча протянул мне деньги. В первую очередь, он был в аккуратном деловом костюме. Он был ровесником директора парка, в таком костюме, какой был на нем, мне было бы жалко педалировать на уточке. «Мне на полчаса». Ху-ху — я поставил печать на талончик и протянул его мужчине, тот безучастно взглянул на книгу «Английский язык: чтение. Вторая часть. Издание новое и исправленное», которая лежала на моем столе.

— Вы студент?

— Нет. Собираюсь пройти аттестацию на государственную службу.

— Девятый разряд?

— Девятый разряд.

На мой кивок мужчина ответил безмятежной улыбкой. Буквально, это была безмятежная улыбка. И не проронив ни слова, он сел в лодку и — тан-чик-фон, тан-чик-фон — медленно направился к центру озера. И там… остановился. Я сидел за столом, к тому же от воды сильно отсвечивало, поэтому я точно не видел, но, кажется, он развернул газету или что-то вроде того. И начал читать. Под легким летним ветерком, склонив голову, тихонько стукались друг о друга уточки. Обстановка эта почему-то навевала на меня дремоту.

И время истекло. Как обычно, всего лишь истекло положенное время, однако мне показалось, что прошло очень много времени. Я захлопнул учебник и потянулся, в этот самый момент у меня появилось дурное предчувствие. Мир, он был слишком тих. И я посмотрел на ослепительную уточку, которая покачивалась на волнах вдалеке. Лодка двигалась как пустая.

Мужчина был мертв.

«Должно быть, он, читая газету, принял принесенный с собой яд. Предположительно, дело обстояло так», — впоследствии сказал полицейский. Неисповедимы пути Господни. Если бы мое сердце не было закалено семьюдесятью тремя отказами в работе, возможно, я бы умер там на месте. Так я подумал. Мужчина улыбался, улыбка мертвеца была и не безмятежной, и не печальной, она была странной. Она напоминала утиный клюв с облупившейся краской. Тан-чик-фон, тан-чик-фон — я на всех парах примчался в административный домик и позвонил директору парка. «Что?!» — Директор подробно расспросил меня об обстоятельствах случившегося, а потом невозмутимо дал указания. «Он в спасательном жилете?» — «Нет». — «Тогда одень его в жилет, потом сообщи в полицию, я сейчас приеду». Тан-чик-фон, тан-чик-фон — я вернулся к лодке и с титаническими усилиями натянул на мужчину спасательный жилет. Я не осмеливался смотреть на мертвеца, поэтому проделал все как в тумане, как будто выполнял упражнения спецназовской статической гимнастики. Раз-два-три, раз-раз, два-три-два — и на повороте в прыжке в полуприседе упражнение было кое-как закончено. Я пропотел до последней нитки, словно весь летний сезон дождей обрушился на меня одного.

Полицейское расследование закончилось просто. В кармане мужчины была обнаружена предсмертная записка. Мужчина имел свой небольшой бизнес, обанкротился, подался в бега, семья его рассыпалась как карточный домик. Он делал все возможное, но тщетно. Он просил его извинить. Полицейские особо нас не мурыжили, но и не отлипали: а имеется ли лицензия, а устав, а техника безопасности, а управленческая халатность, а… а… — пока в конце концов не получили причитающийся магарыч от директора парка. И директор стал другим человеком. Он все больше отрешенно вглядывался вдаль либо смолил одну сигарету за другой, а ведь он собирался завязать. Он перестал колесить по Корее и допекать своих преуспевающих друзей: риелторов там, дистрибьюторов. «Теперь вы постоянно будете здесь?» — спросил я, заваривая сублимированную лапшу. «Пора сказать „нет“ самотеку», — так ответил директор.

И многое изменилось. Во-первых, присутствие директора мешало моему отдыху, а во-вторых, когда приходили посетители, у меня душа была не на месте. «А здесь хорошее место для самоубийства», — такие слова оставил один детектив, и чем дальше, тем больше я был склонен думать: «Ишь ты, и впрямь». К тому же ни один посетитель не светился жизнерадостностью. Катание на лодках в 32 км от столицы. Не от радости, а от безрадостности это катание, — так думал я. У директора парка — рожденного вообще-то для другого — дела, для которых он был рожден, по всей видимости, не клеились. Я — тан-чик-тан-чик — хотел хотя бы бросить камень. Ведь по количеству соискателей на одно место конкурс на госаттестации который год подряд переписывал рекордные показатели. Тан-фон, тан-фон, фон-тан — принимай, вода!

Видимо, директор перебрался в пристройку насовсем. Оставив заявки в разных местах, однажды он разжился кофейным автоматом. «На выбор цитрон или кукушкины слезы», — так сказал монтажник из лизинговой компании. «Давайте цитрон», — так сказал я. А еще директор установил на крышу административного домика громкоговоритель и фонарь, который хоть и относился к разряду легкого оборудования, но существенно освещал округу. Да, нас сразу стала заедать немилосердная мошкара, но на душе как-то посветлело, посвежело и похорошело. Обрабатывая друг другу укусы противовоспалительной мазью, вечером того дня мы разговорились о делах парка.

— Шеф, я думаю завтра починить «Кротобоя».

— Кротов?

— Да.

— Не стоит. Давай просто выбросим.

На следующее утро мы с шефом подлатали все тринадцать лодок-уток. Заменили семь педалей, замазали силиконом трещины. Отмыли всю грязь и напоследок прошлись полиролью, и наконец утки стали похожи на уток. С особым старанием я отдраил лодку под номером «ЛА-47». Облезлый и оттого ставший плюгавым клюв подкрасил свежей желтой краской. Это была та уточка, на которой мужчина свел счеты с жизнью. В отличие от масляной краски, ощущения кончиков пальцев, надевавших на мертвеца спасательный жилет, не смывались из памяти.

«Да ты на все руки мастер», — сказал директор, закуривая. «Я служил в инженерных войсках». — «Понятно». — «А что стало с вашим новым бизнесом?» — поинтересовался я. «А у меня по жизни ничего не получается». — «Неужели?» Вспомнив дочку директора, похожую на подмигивающего кротенка, я покачал головой. Ба-бац, ба-бац. А на взбаламученной мутной поверхности озера упражнялись в телепортировании водомерки.

— Хорошая песня.

Директор неожиданно закрыл глаза: «В молодости я очень любил эту песню». Из громкоговорителя на крыше, на который мы вывели звук с радио, текла песня с печальной мелодией. Директор стал подпевать, и у него прилично получалось. «Что это за песня?» — «Это песня Пола Саймона и Артура Гарфанкела „Летят перелетные птицы“ (El Condor Pasa)». — «Летят перелетные птицы»? — «Летят… перелетные птицы».

В этот момент из бурьяна рядом с домиком выпорхнула птица и потянула в сторону леса. Я вдруг подумал, что ни разу не видел полет перелетных птиц. Даже не видел частых гостей в наших краях — диких гусей[12]. Я ничего не знал о том, почему они мигрируют, что едят и где гнездятся. А что, если на государственной аттестации мне попадется такой вопрос? — залетела мне в голову шальная мысль. Ну, конечно, не из-за этого, однако у меня невольно вырвался вопрос: «А почему перелетные птицы улетают?» Директор перестал напевать и, прикурив новую сигарету, сказал: «А что им еще делать? Когда холодает, они просто летят туда, где тепло».

Песня закончилась.

СГМЛУ (Союз Граждан Мира на Лодках-Утках)

И друг за дружкой налетели Элла, Мэри и Эллис. Три тайфуна подряд — это было очень редкое явление. Элла угасла, Мэри повернула на Японию, однако Эллис всю свою южную страсть обрушила на Корею. Мощные ливневые струи, как длиннющие шпильки на женских туфлях, отбивали чечетку, точно танцевали ча-ча-ча. Цок-цок ча-ча-ча, цок-цок ча-ча-ча. До самой ночи… я и директор связывали друг с другом тринадцать лодок-уток. «Ты тянешь?» — «Да!» — «Говорят же, что стоит помыть машину, как пойдет дождь. Но чтобы такое!» — «Да уж». — «Тяни!» — «А я что делаю!» Вверх-вниз, вверх-вниз — перед глазами маячил желтый клюв «ЛА-47», утка снова кивнула и посмотрела на меня как живая. Ливень припустил во всю мощь. Ветер, вода, ча-ча-ча, человеческое сопротивление — все смешалось в этот, похожий на сон, вечер.

Проснулся я ни свет ни заря. Все проклятый мочевой пузырь. Низ живота раздулся, как водохранилище в паводок. Эх, не надо было хлестать пиво на ночь глядя. Надоедливым щенком до самого туалета за мной увязался храп директора. Ча-ча-ча. Снаружи не умолкал дождь. Затяжным и парящим сезоном дождей моча по канализационной трубе утекала внутрь Земли.

У меня пересохло во рту. Я открыл холодильник: там сиротливо жались друг к другу три бутылки пива. Когда я взглянул на коричневые бутылки, моя голова чуть не раскололась. Решив, что лучше выпить кофе, я стал искать монетки. Кофейный автомат стоял под навесом, то есть в отлично защищенном от дождя месте. Я отрешенно пил кофе. Отрешенно, отрешенно, отрешенно стоял я, и так моя жизнь — такое было чувство — стала проясняться. Смогу ли я стать чиновником? — спросил я у себя и… этот вопрос вместе с бумажным стаканчиком смял и швырнул в урну. Композитный снаряд ударился в ободок урны и шлепнулся на пол. Ободок… Какой-то звук, скопившийся где-то там, на ободке водохранилища, какой-то шепоток в этот момент выплеснулся через край и сквозь шум дождя достиг моих ушей. Этот слабый, тихий звук определенно был человеческой речью. Сквозь темноту… пристально вглядывался я. Никого не было видно, однако шепот доносился отчетливо. Я напряг слух. Перешептывание велось на каком-то иностранном языке. Шептунов было несколько.

Я тут же захлопнул дверь и закрыл замок. Разбудил директора. Резко подскочив, директор стал нести какую-ту околесицу: мол, как же так, забыл в этом месяце перевести деньги. К своему стыду, я засвидетельствовал испарину на его лбу. «Я дико извиняюсь, но…» — и я поведал обо всем пришедшему в себя директору. Закурив, он сморщил лоб, как Дональд Дак. Неподалеку была мебельная фабрика, иностранные рабочие которой не могли несколько месяцев получить свою зарплату, слухи о чем взбудоражили весь район. И директор, и я сразу вспомнили эти слухи. «Пойдем посмотрим», — сказал директор, затаптывая окурок. Накинув дождевики и вооружившись деревянными брусками, мы обогнули заросли бурьяна и крадучись двинулись в обход озера. В темноте снова послышался шепот. По размокшей глине, по грязи мы карабкались вверх по дамбе, задумав обойти шепот сзади. Проскальзывая ногами в глиняном месиве, вместе с бледным желтком солнца мы грузно, грузно начали восхождение к вершине дамбы.

— Ё…

И у меня, и у шефа отвисли челюсти. Перед нами раскинулась совершенно неожиданная картина. Тук-тук-тук — по козырьку дождевика ударили мощные струи. Ё… — и дело было больше не в ливне, а в том мощном зрелище, которое нанесло свой удар под дождевики, что называется, в самую душу. Водохранилище было заполнено множеством уточек. Их было так много, что они закрыли собою всю поверхность озера, а ведь оно раздулось от дождя. Вверх-вниз — кивали они своими клювами, словно колония перелетных птиц, пережидающих ненастье на воде. Крепко сжимая бруски, мы медленно крались к совершенно незнакомому, но определенно нашему водохранилищу.

— Доброе утро.

Первыми заговорили они с нами, а не мы с ними. Незнакомые уточки несли на себе максимум по четыре, минимум по два пассажира. Все они были иностранцами. Заговоривший с нами мужчина был латиноамериканской наружности, однако обратился он к нам на чистом английском языке. Множество глаз следило за нами. Ё… да… как бы это… ваше приветствие… но… поэтому… еще… это не то… — и еще много других смыслов включал в себя ответ шефа на приветствие незнакомца, но звучал он просто: «Доброе утро». Мужчина широко улыбнулся. Почему бы и нет — мы тоже улыбнулись.

«Однако каким ветром вас сюда занесло? И откуда?» — Как торговый агент, шеф отлично шпарил по-английски. Вместо того чтобы ответить нам, мужчина перекинулся парой слов на испанском языке со своими соратниками. Видимо, он хотел заручиться их согласием. Его спутники кивнули головой. «Мы прибыли из Аргентины. Мы члены СГМЛУ, то есть Союза Граждан Мира на Лодках-Утках». — «На лодках-утках? Союз Граждан Мира?» — Лоб директора снова наморщился. Вылитый Дональд Дак, — подумал я. Аргентинцы тоже выглядели ошарашенно.

Нескольких аргентинцев мы пригласили к себе. Мы угостили их горячим кофе из автомата, чем несказанно их обрадовали. «Нас второй день терзает буря», — заговорил другой мужчина. Он был младшим братом того мужчины, который первый заговорил с нами, звали его Хуан. Старшего брата звали Хосе, представился он предводителем этого отряда. «Тайфун сбил нас с пути. Надеемся на вашу благосклонность». — «Вон оно что! Однако я ничего не могу понять». — «Должно быть, вы сильно удивились, но… — Хуан продолжил со всей серьезностью: — Мы направлялись в Китай. В поисках работы». — «Работы?» — «Да». — «Но что там за утки? И что за СГМЛУ?» — «А это… — снова открыл рот Хосе. — Разве нет людей… которые не могут позволить себе авиаперелет? Ведь даже на эконом-класс цены кусачие, к тому же до сих пор существует проблема с визой-шмызой. Вы понимаете?» Это… однако… поэтому… опять же… это же не то, — с таким выражением лица кивнул директор. Хосе просто негодяй, если он не считает, что нужны дополнительные пояснения.

«Вообще мы рабочие с фабрики „Грин бигфут“. Это глобальный производитель консервированных продуктов сельского хозяйства. Мой отец и дядя также работали на той фабрике. Но в один прекрасный день фабрику закрыли. Оказалось, что несколько лет назад американские хозяева построили новую фабрику в Китае. В один момент мы стали безработными. Сначала мы устраивали демонстрации, однако положение наше становилось все хуже, и в конце концов мы дошли до ручки. За какую только работу мы не хватались! Но со временем работы для нас становилось все меньше. И в конце концов мы были вынуждены погрузиться на лодки-утки. Лодки-утки…

Нас научил один перуанский друг». Хуан вновь перехватил слово: «В Аргентине рабочих мест стало мало, но в развитых или других развивающихся странах появляются новые отрасли, новые рабочие места. Вам это должно быть известно. Мы вынуждены перемещаться в эти страны. Но денег на самолет у нас нет. Но Фернандо, наш перуанский друг, который работал с нами на „Грин бигфуте“, он случайно открыл способ эксплуатации лодок-уток. На лодке-утке Фернандо отправился в Нью-Мексико и на тамошней фабрике прилично заработал. И вернулся. Именно он стал первым членом СГМЛУ». — «Вы говорите, что он вернулся. Но как?»

— По небу.

Ответил Хосе, даже не моргнув: «Это и есть скрытая функция лодки-утки. Мы также, выслушав Фернандо и оказавшись в такой же ситуации, смогли открыть эту функцию. В случае с Фернандо это было и впрямь очень сложно: он случайно сел в лодку-утку и стал читать газету. Там как раз напечатали статью о плантации в Нью-Мексико, о том, что там не хватает рабочих рук — просто беда. Это при том-то, что в Аргентине беда из-за нехватки рабочих мест. Ах, как же здорово было бы оказаться там, там я смогу прокормиться… И он начал крутить педали. В ту же секунду лодка-утка взлетела. А дальше все было просто».

Директору было нечего сказать. А что можно было сказать на такую историю? Хосе, Хуан, а вместе с ними и директор — все закурили. Сказав, что два месяца назад он работал во Вьетнаме, Хосе протянул мне вьетнамские сигареты. «Спасибо, не надо», — ответил я, тогда он протянул мне японские сигареты: мол, по пути заскочил в Японию. Делать нечего, я угостился сигаретой. «Севен страйк» — такая надпись на английском языке была на сигарете. 7 STRIKE. Между тем дождь перестал. «В Корее много работы?» — спросил Хуан. Выпустив длинную струю дыма, директор ответил: «А как же».

«Спасибо вам за все», — сказал Хосе и в сопровождении Хуана и других родственников вернулся к лодкам. Директор задумчиво спросил у поднявшегося на лодку Хосе: «Как вам такая жизнь?» — «А… да… на ваш вопрос… я мог бы сказать… но… если так… тогда опять же… и так, и эдак… как-то так, — с таким выражением НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ Хосе. «Мир един», — неожиданно подняв палец вверх, подмигнул Хуан. Хосе подал сигнал, и весь отряд начал дружно педалировать. В ту же секунду водохранилище, как хорошо сконструированный оперный театр, подхватило этот звук, сфокусировало, снова рассеяло и вернуло его нам прекрасным хоровым пением. Это была настоящая опера:

Тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон, тан-чик-фон.

И лодки-утки взлетели. Хосе и Хуан помахали руками. Почему бы и нет — мы помахали им в ответ. Мы обалдели. Постепенно лодки-утки уменьшились до размера гусей и начали выстраиваться звеном. В сторону Китая… медленно уменьшаясь, потянулось звено в виде буквы «V». Я молча закурил «Севен страйк».

Громко… скажите: «А»

И прошло три года. Наше водохранилище стало секретным перевалочным пунктом СГМЛУ. Как существует отдельная электросеть, по которой бежит электроток по ночному тарифу, так и у людей, летающих на лодках-утках, была их собственная сеть: буквально, Союз Граждан Мира был переполнен разными людьми из разных стран. Мы встретили шесть вьетнамских семей, направлявшихся в Штаты, а также имели возможность встретиться с двумя иракцами, которые летели в Японию, с семьюдесятью перуанцами, державшими курс на Пекин, а также с девятью гражданами Восточного Тимора, прибывшими в Южную Корею. Последние и вовсе бросили якорь у нас, проработали в Корее год, а потом махнули на Филиппины. И это было неплохо, хотя бы с точки зрения прибыли. Пусть и недорого, мы брали плату за швартовку, а также продавали им разные хозтовары, кофе, доширак, гамбургеры и другие снеки. Для граждан мира английский язык был основой основ, поэтому мы не испытывали особых трудностей. Незнакомая некогда «тан-чик-фон» опера стала для нас привычной. Но…

«Шеф, в мире же много людей, которые не знают английского». — «Конечно». Беседуя с директором, созерцая «тан-чик-фон» оперу, я думал: «А жизнь, оказывается, непростая штука!» Тан-чик-фон, тан-чик-фон — в тот год на аттестации я с треском провалился. Конкурс был 140 человек на место. 140: 1!!! Отрешенно… итак, у меня возникло желание улететь на лодке-утке. И уточка унесла… но директора, не меня. «Больше мне здесь делать нечего», — погрузился на «ЛА-47» директор, а я не стал его отговаривать. Доверив парк развлечений мне, директор — тан-чик-фон — махнул в Штаты. Было это два года назад. И, конечно, произошли небольшие перемены.

В следующем году на аттестации я снова испил горькую чашу. «Что же сломалось в этом аттракционе?» — достал я «Кротобоя» из дальнего уголка склада. Я разобрал его и внимательно осмотрел внутренности. Одно слово — топорщина. Продают же! Ощупав по очереди семерых кротов, я закурил. Севен… страйк. В тот день я поставил крест на мечте о карьере чиновника и, повинуясь новому душевному порыву, перекрасил вывеску парка. Она была грязная, просто грязнущая, как будто семеро кротов протащили ее по всем своим ходам и норам. А еще «Лазурный рай» называется… — итак, я еще раз прочувствовал плачевность дел в парке развлечений.

Хосе снова прилетел сюда. С ним прибыло несколько сородичей, Хуана не было видно. «Он ждет выдворения. Попал-таки в лапы миграционной службы». — «Ой, как же так?» — «Что поделаешь? Так бывает». — Хосе по-прежнему лишь улыбнулся. Одна из двоюродных сестер Хосе была беременной. Ради ребенка… они направлялись в Штаты. «А шеф тоже сейчас в Америке». — «Да?» — «Да».

Изредка по телефону или по электронной почте директор сообщал о своих делах. Он писал: «Вскоре моя семья из Лос-Анджелеса присоединилась ко мне, теперь мы вместе живем на „ЛА-47“, и эта жизнь не лишена прелестей. А ты как? Многое, должно быть, изменилось?» К письму он приложил фотографию, на которой его семья ела гамбургеры в «Бургер Кинг». Семья выглядела сплоченно и жизнерадостно. А директор… обзавелся пузом, в точности стал королем кротов. Я же всегда отвечал, что на вверенной мне территории полный порядок.

Дела в парке развлечений стали помаленьку налаживаться. На оставленные шефом деньги я развел несколько видов рыб и так понемногу стал готовить почву для того, чтобы к понятию «парк развлечений» добавить понятие «рыбхоз». Соразмерно инвестициям… как бы то ни было, поток посетителей увеличился. И я…

Начал делать взносы в пенсионный фонд. Нет, был вынужден делать. Брызжа слюной, один госслужащий всю плешь мне проел объяснениями о стабильной жизни в старости. «У этого аппарата, оказывается, есть потайная функция!» — Гоняя эту мыслишку, я кивал головой. У меня было двенадцать лодок-уток, готовых унести меня когда и куда угодно. Директор побывал в Канаде, в Бразилии, потом снова вернулся в Штаты, а недавно сообщил мне, что в районе Шанхая для него появилась отличная работенка. Он добавил, что по пути в кои-то веки заглянет на родину, и спросил: «Тебя не затруднит прикупить для меня кое-какие продукты, очки, ну и еще кое-что по мелочи?» Ясное дело, граждане мира были очень чувствительны к разнице цен и валютных курсов. «Будет сделано», — написал я в ответ. Тан-чик-фон, тан-чик-фон — для директора, которому предстоит преодолеть 16 000 километров, я отправился за покупками в Сеул, который находился в 32 километрах. Мчась на микроавтобусе, который был записан на директора, я любовался форзицией и азалией: цветущая волна докатилась до севера. Наконец… до нас добралась весна.

Ни свет ни заря меня разбудил шум, доносящийся с водохранилища. Это был давно привычный, давно знакомый шум. Я вышел из домика. В предрассветных сумерках перед моим взором замаячил одинокий силуэт лодки-утки. У меня в руках было пять огромных пакетов с покупками. У меня странно защемило в груди в ту секунду, когда я увидел номер на корме: «ЛА-47». Однако сама лодка несколько видоизменилась. Во-первых, она стала полностью закрытой, а во-вторых, лицо утки было странным. Пусть клюв по-прежнему был выкрашен в желтый цвет, но его нижняя часть сильно отвисла. Итак, это была скорее не утка, а пеликан. Пока я отмечал про себя произошедшие изменения, крышка люка в пеликаньей спине откинулась и оттуда высунулось чье-то лицо. Это был шеф. «Доброе утро». — «Ха-ха, приветик. Семья еще спит». Вытянув только шею, директор улыбнулся и закурил. Я тоже закурил. Вверх поднимался дымок, похожий на пеликаний пух. Это была весенняя ночь.

— Ваша лодка сильно изменилась!

— Заметил? Холодно, да и нужна большая кладовка для провианта.

— Для провианта?

— И не говори. Если бы ты знал, как много нужно купить.

— Надо же!

— Да. Секундочку, — сказал директор и нырнул внутрь лодки. Мне было неизвестно: то ли проснулась дочурка-кротенок, то ли расхворалась жена, то ли возникла проблема с каким-нибудь оборудованием. Все-таки жизнь частенько преподносит нам сюрпризы со знаком минус, все-таки да… Пока не закурил новую сигарету, я чувствовал, будто под яркой весенней луной я и пеликан — только мы вдвоем — остались сиротами. С увесистыми пакетами в руках, забитыми ветчиной, сыром, сушеной порфирой и разной мелочевкой… и так мне захотелось сказать «ЛА-47»:

— Эй, скажи громко: «А».

ЙОГУРТНАЯ ТЕТЯ

Цитата: «Рынок решает все».

Пусть мы лично не знакомы — я помню Адама Смита и несколько важных суждений, оставленных им. Его высказывания, все как одно, лаконичны и полны силы, однако среди них я особенно любил то, что приведено выше. «Рынок… решает… все». — Цитируя эту филигранную фразу отца экономической науки, я начинал чувствовать себя беззаботной птицей додо.

Адам Смит предвосхитил многое. Он предвидел, что человеческий эгоизм станет лучшей смазкой, обеспечивающей слаженное движение капиталистического рынка, а в своем труде «Богатство народов» он подчеркивал эффективность свободной торговли и международного разделения труда. Его идеи заложили фундамент классической экономики и оказали огромное влияние на Томаса Мальтуса, Давида Рикардо и других экономистов, а кроме того, на создателя эволюционной теории Чарльза Дарвина. И Адам Смит умер в 1790 году. Это случилось спустя сто с лишним лет… со смерти в 1681 году последней на Земле птицы додо.

Повествование о додо требует, чтобы мы вернулись в более отдаленное прошлое. Итак, 1598 год. Португальский корабль прибыл на остров Маврикий в юго-западной части Индийского океана. Там моряки столкнулись с доселе невиданными огромными птицами. Вид этих причудливых созданий вызывал смешанные чувства. Эти птицы не могли ни летать, ни бегать, чем заставили моряков насторожиться.

Встрече обрадовались птицы. Они приветствовали пришельцев с моря своими клювами; как ни странно, но птицы приняли людей за друзей. Моряки же совершенно не могли понять такую точку зрения пернатых обитателей острова. «Ну что за глупость?» Так птица получила название «додо», что означало «глупец». И началась охота. Численность додо постоянно сокращалась, а охотничьи приемы с каждым днем становились более изощренными. В 1638 году появилась профессия переводчика додо. Действительно появились толмачи, которые научились понимать слова и крики птиц додо. Эти толмачи стали играть главную роль в охоте. Допросами и пытками они вырывали у додо сведения о том, где спрятались их пернатые товарищи; подражая крику птенцов, попавших в беду, они выманивали бессильных перед материнским инстинктом самок. Была у толмачей и еще одна, необычная обязанность: они ясно и точно сохраняли предсмертные слова птиц. Толмачи верили, что этим благородным жестом искупят свою вину.

Толмач Педро Жуан Пинту так же ревностно относился к своему делу. Записав в 1681 году предсмертные слова Нуну Фигу, последнего на Земле додо, Педро в одночасье стал знаменит. Выпущенный в том году влиятельный местный журнал «Санта Полоний» опубликовал последние слова Нуну, записанные Педро. Ниже приводим полный текст завещания.

«Утром я позавтракал плодами дерева додо. Было очень вкусно».

До нас дошли свидетельства, что самым главным и злейшим врагом додо перед тем, как они вымерли, был запор. «Клянусь святой Богоматерью! — На другой странице журнала была статья, в которой друг Педро и известнейший охотник Хуго Консейсан клялся в своей невиновности. — Птицы с пожелтевшими лицами падали наземь и издыхали». Хуго не лгал, это был факт. Однако за фактом… скрывалась жестокая истина.

Охота всегда… начиналась с поиска помета. Это широко известный секрет успешной охоты на додо. Поскольку испражнение означало скорую смерть, додо ничего не оставалось, как терпеть. Джон Кэраиль — миссионер, предоставлявший убежище оказавшимся перед угрозой полного истребления птицам додо, свидетельствует: «За исключением запора и поисков убежища в жизни додо ничего не осталось. Ради выживания птицы прибегали к разным ухищрениям. Приведу лишь некоторые из них. „Рондо“ — съесть свой помет сразу после испражнения. „Рене“ — постоянно менять убежище и испражняться в рассрочку на тридцать шесть месяцев. „Девон“ — испражняться в море. „Кампу“ — смешивать свой помет с экскрементами других животных. Такой была жизнь додо». И через тридцать шесть месяцев… «Санта Полоний» — по-прежнему влиятельный местный журнал — опубликовал объявление. Как бы это сказать? Содержание его было ясное и четкое:

«Ищу работу. Педро Жуан Пинту».

Человечество не утруждает себя мыслями о собственном будущем. Это и порождает все жестокие истины. Я совершенно не могу понять такую точку зрения человечества. Ну не глупость ли? Настоящее завещание Нуну Фигу оставил миссионеру Кэраилю. В своей Библии, между Евангелиями от Матфея и Луки, миссионер спрятал записку с воспоминаниями о Нуну. «Это правда, что незадолго до своей смерти Нуну завтракал плодами дерева додо? — Нет. Вместо завтрака у него было „Рондо“». Спустя еще тридцать шесть месяцев… Педро Жуан Пинту дал следующее объявление в «Санта Полоний»:

«Ищу работу. Готов даже жрать дерьмо».

Между тем безработица стала главной головной болью человека. Промышленная революция ускорила перемены в мире, под натиском которых даже некогда влиятельный региональный журнал «Санта Полоний» не оказался исключением. «Финансовая структура слишком ослабла. Раньше такого не было». В 1929 году Великая депрессия ударила по миру, к тому времени «Санта Полоний» уже давным-давно канул в Лету. Зато мир был переполнен безработными вроде Педро Жуана Пинту. Повествование снова возвращается к Адаму Смиту. Его теория больше не могла объяснить мировые перемены. 1929 год… потопил корабль под названием «Адам Смит».

И появился Кейнс. Он не верил в способность рынка к саморегулированию и настаивал на активном вмешательстве и контроле со стороны правительства. Его теория получила название «революция Кейнса», став матерью современной политической экономии и регулируемого капитализма. Рыночные изменения, однако, не поддавались прогнозированию даже с помощью теории Кейнса. Разразившиеся друг за другом стагфляция и Нефтяной шок вынудили экономическую науку снова положиться на «невидимую руку» Адама Смита.

«Да, это все она — невидимая рука!» — так кричал Винс Туртурро. С 1973 года, когда ударил первый Нефтяной шок, и вплоть до 1978 года, когда разразился второй Нефтяной шок, Винс был приказчиком «Мобил» на денверской автостраде 76. «История автозаправок не знала такого приказчика, как ты!» — Босс Вилсон-младший — в молодости засветившийся в фильме «Гигант» (он действительно снялся в массовке, в двухсекундной роли) — был живым свидетелем заправочного бума на Среднем Западе. «В натуре!» — то ли на правах живого свидетеля, то ли по другой причине, Вилсон всегда говорил «В натуре!». Винса Туртурро похвалы босса по-настоящему выводили из себя.

Однако Винс… целиком и полностью заслуживал похвалы. За то время, пока он сохранял за собой свое место, через Белый дом успели пройти Никсон, Форд и Джимми Картер, а прежний босс Вилсон-старший вместе со своим Мустангом пропал без вести в небе. Злосчастной для Вилсона-старшего оказалась командировка в Оклахому: посреди пустыни его настиг торнадо. «У тебя задница тяжелее, чем у президента Соединенных Штатов», — все нахваливал своего приказчика Вилсон-младший. Вдруг их глаза встретились. «В натуре!» — с улыбкой сказал Вилсон.

Винс получил пинка под зад в 1978 году. В рождественские праздники скрытая камера, установленная Вилсоном, запечатлела, как Винс проворачивал махинации с бензином и запускал свою лапу в кассу. «Ты, стало быть, решил, что даже торнадо не сможет оторвать твою задницу с этого места?» — так сказал Вилсон, листая бухгалтерские книги за последние шесть лет, страницы которых были запятнаны приписками о потерях и утечках топлива. «Ручаюсь головой, — рыдая, говорил Винс Туртурро, который в позапрошлом году даже прошел в финальную часть конкурса „Лучший приказчик Мобил, 76“. — Та рука — это не моя рука. В натуре!»

Став безработным, Винс журчал по американскому Среднему Западу. Журчать — это все равно что катить свои воды вниз по течению. Итак, Винс стал протокой Миссисипи и тихо ужурчал в Мемфис. И там… обучился блюзу. Винс и блюз были созданы друг для друга. Всего за один день и одну ночь был записан целый альбом. Он содержал три шедевра, обреченных стать бессмертной классикой.

1. «В натуре, блюз».

2. «Босс, та рука — это не моя рука».

3. «Зря я прошел. Финал».

«На него снизошло вдохновение! Разве это не реинкарнация Скипа Джеймса[13]?» — опубликовал свои впечатления в знаменитом «Роллинг стоун» Самуэль Джей Уотерс — представитель Американского Союза Критиков Блюза. Здесь мы не можем привести полный текст критической статьи, объем которой достигает 7500 печатных знаков, однако все согласятся со мной, что один абзац, пропитанный проницательностью Самуэля, невозможно не процитировать.

«…В особенности мои сердечные струны затронул шлягер „Босс, та рука — это не моя рука“. Я думаю, что никто не сможет сдержать слез на том месте, где лирический герой, терзаемый угрызениями совести из-за предательства и воровства, в конце концов ампутирует себе обе руки, бросается в воды Миссисипи и становится 85-килограммовой русалкой. Эта песня окончательно растопила чистоту и душу блюза, потерянную нами на автостраде 61. В гитарном сопровождении ко второму куплету, похожему на плач русалки, заложена энергия, которая способна спасти душу Винса, наши души и более того — даже душу босса. В самом деле, обе руки Винса… разве это не та „невидимая рука“, о которой говорил Адам Смит?»

Статью о себе в «Роллинг стоун» Винс Туртурро прочитал у газетного киоска на привокзальной площади Гейлсберга. Винс изрядно прослезился и, пожав руку газетчику, узнавшему его, крикнул: «Да, это все она — невидимая рука!» Сразу вслед за этим он достал гитару и вдохновлено исполнил «Босс, та рука — это не моя рука». «Он плакал, мы плакали. Правда, нельзя было не плакать. Это был последний раз, когда я видел Винса Туртурро».

Как и сказал Ральф Оруэлл — последний, кто видел Винса, продавец газет из Гейлсберга, — сразу после того события Винс исчез, как туман. Больше никто его не видел и никто не мог его найти. В ряде городов Среднего Запада снова разгорелся давнишний спор. Его предметом, конечно же, была «рука». Спор начался с того, чья рука присваивала деньги «Мобила»: Винса или нет? — но постепенно предметное поле дискуссии расширилось. В спор ввязался ряд радикальных групп. Подхватив эстафетную палочку, на страницах газет развернули полемику Общество по защите прав темнокожих и Общество почитания памяти Адама Смита. «Феминистская прогрессивная сила» выразила свое желание подключиться к дискуссии о «невидимой руке». На радио все время звучали песни Винса, а вскоре первую страницу «Нью-Йорк Таймс» украсил следующий заголовок: «Винс нокаутировал современную экономическую теорию!».

Пол Смит, акула пера из «Геральда», обладал инстинктивным чутьем на сенсации. Он сразу же решил установить слежку за современной экономической теорией, которая была нокаутирована Винсом. Та и в самом деле лежала под капельницей в Мэрилендском госпитале. «Я чую запах». — Пол Смит быстро напал на ее след. Из своей засады Пол видел, как современная экономическая теория под покровом ночи тайно покинула госпиталь. Перед ней тут же затормозило такси. «Следуйте за тем такси», — крикнул Пол водителю, заскакивая в следующее.

Из сенсации Пола вышел тривиальный репортаж: «Прошлой ночью современная экономическая теория, проследовав мимо „Ограниченного мышления“ Маршалла, неустанно передвигалась до двух горных цепей: Макроэкономика и Микроэкономика, — и далее по сбегающим с этих гор бесчисленным рукавам и ответвлениям. Рынок и сегодня находится в движении, и пусть за прорывом всегда следует шок, но, к счастью, у человечества есть ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ. Если у нас есть хоть капля совести, мы должны встать и послать несравненной труженице современной экономической теории наши аплодисменты». Пол Смит переехал в «Сливер».

На следующее утро в Мэрилендский госпиталь стали прибывать посланные со всех уголков страны 67 миллионов СТОЯЧИХ АПЛОДИСМЕНТОВ. Вопреки тому, что ожидалась великая давка, стоячие аплодисменты организованно рассредоточились по больнице, развернув волонтерскую деятельность в приемном покое, оказывая помощь на парковке, помогая мастурбировать 195 пациентам, изнывающим от скучной больничной жизни, а также они повязали двух извращенцев, притаившихся в женском туалете, и тем самым укрепили основы защиты прав женщин. СМИ стояли на ушах. Люди начали питать смутную надежду, что стоячие аплодисменты — это и есть та «невидимая рука», о которой говорил Смит. Через два дня обложку «Геральд» украсила фотография выздоровевшей современной экономической теории, выходящей из больничных дверей.

И спустя десять лет… гаитянская медиум Мариа Тамбалас заявила, что встретила Винса Туртурро. «Где вы его видели?» — «В древнеегипетском храме». — «В Древнем Египте?» — «Да. Он стал божеством. Это он подарил человечеству индустрию обслуживания. Со слезами на глазах он сказал: „Ведь все хотят кушать“». — «А вы слышали его песню?» — «Вы имеете в виду „Босс, та рука — это не моя рука“?» — «Да, именно „Босс, та рука — это не моя рука“».

Я закрываю книгу.

Опять неудача. Я закуриваю. Я уже проглотил почти половину «Шуточной экономики», которая, по словам друга, должна была дать хоть какой-нибудь эффект. В кишках не чувствуется никаких подвижек. Безнадега. В конце концов я поднимаюсь с унитаза. Стряхиваю пепел, натягиваю штаны, и на выходе из туалета — бумс! — я грохнулся на пол. Судорога! В правой икроножной мышце было такое ощущение, что гигантский, мутировавший от облучения хомяк крушит город. У меня проступили слезы. На пороге туалетной комнаты, в тесной комнатушке бок о бок, упав, лежали я, весенние лучи и «Шуточная экономика». Радиация… действительно опасна.

Нет стула. Когда прошло три дня, я думал, что это нормальное явление. Так прошло десять дней. Как же так? Разве такое бывает? — Я отправился в больницу. «У вас запор», — сказал врач как ни в чем не бывало. От его слов мне не стало легче, я вернулся домой с толстым пакетом лекарств. Из почтового ящика, в тот день напомнившего мне живот страдающего запором пациента, плотной пачкой торчали два еженедельника и семь квитанций.

Я пил лекарства, ходил в универ, встречался с подружкой, оплатил все семь квитанций, в туалете прочитал утренние газеты за все эти дни и два еженедельника. Однако стула все не было. Прошло полмесяца. Мне стало страшно. А есть ли такие люди, которые по полмесяца не ходят в туалет по-большому? За полмесяца внутри ничего не протухнет? Как кошка, которая беспокоится о судьбе Земли, я начал разминать живот. По моим ощущениям, живот… был иссушенный и обширный, как оголившаяся после испарения Мирового океана Земля. Внутри прощупывалось какое-то уплотнение вроде базальта и песчаника. От этого ощущения лицо мое окаменело, как аммонит в осадочной породе каменноугольной системы девонского периода палеозойской эры.

«Вы не желаете посетить колопроктолога?» — спросил у меня участковый терапевт с выражением, словно его постигла участь министра морского и рыбного хозяйства Республики Корея, перед титулом которого после испарения Мирового океана появилась приставка «экс». «Доктор, в чем дело?» Врач покачал головой. Я поспрашивал своих друзей, но они не знали никого, кто бы посещал колопроктолога. В мою голову невольно пришла мысль, что данный специалист не принимает студентов. Не станет ли это позором… на всю… жизнь? — думал я. «Тебя что-то беспокоит?» — спросила за обедом моя подружка. Глядя на рулет из жареного яйца и риса, я откровенно выложил свою проблему. Подружка слушала меня с непроницаемым лицом, а потом как брезгливо завизжит: «Ты что, обалдел? Такие вещи за столом рассказывать!» Сидя с поджатыми ногами, я был обижен и сконфужен, словно стал огромным, 179 сантиметров в диаметре, анусом.

После разрыва с подругой… я пошел к колопроктологу. Вразрез с моими ожиданиями в больнице было полно народу; врач крайне деловито, но в то же время любезно прочитал направление от терапевта, пощупал живот, осмотрел задний проход, после чего изрек: «Надо сделать МРТ». Что, если на снимке обнаружится что-то вроде аммонита? Сделав томографию и выйдя из больницы, я закурил. Я не мог не закурить.

Неделя ожидания результатов томографии была преисполнена тревоги и треволнения. Я сделал генеральную уборку, в прачечной самообслуживания выстирал кроссовки и одеяла, проветрил комнату, принял душ. Из живота… по-прежнему не было никаких известий. Лучше бы слепая кишка лопнула — думал я. В свободный от занятий четверг ко мне нагрянули друзья: Ко порекомендовал клизму и бронекаску, Юн — промывку кишечника, а Квон грубовато спросил, чего такого я сожрал. Потом они разошлись по своим домам. В комнате сиротливо остались я и «Шуточная экономика», оставленная Юном: «На вот, возьми, будешь читать без задней мысли, и вдруг тебя прорвет». «Шуточную экономику»… действительно можно было читать без задней мысли.

Открываю книгу.

Великие экономисты предвосхитили многое. Свободная торговля и международное разделение труда были предсказаны триста лет тому назад; возникновение и развитие сферы услуг полностью изменило индустриальную структуру. Без преувеличения можно сказать, что благодаря экономистам был понят мир и заложены его основы. К примеру, даже волна стремительных мировых изменений была предвидена, предопределена такими выдающимися учеными, как Элвин Тоффлер. И пусть озарять мир совсем непросто, до тех пор, пока существует экономическая наука, постулат Адама Смита, что рынок решает все, остается в силе. Рынок уже стал нашей судьбой. И…

На сцену выходит йогуртная тетя.

Этого не предвидел никто: ни отец экономической науки Адам Смит, ни Кейнс, ни Мальтус, ни Рикардо, ни Маршалл, ни Чарльз Дарвин, ни даже Элвин Тоффлер. Я пытаюсь представить, как, недоуменно подперев подбородок, раскаивается в своих просчетах Кейнс или Тоффлер: «Йогуртная… тетя?!» Так или иначе, выход на авансцену уличной продавщицы йогуртов сделал рынок еще на один порядок более запутанным и непонятным.

В последние годы жизни Кейнс и Тоффлер в Сиэтле провели брифинг, посвященный йогуртной тете. Тоффлер тогда как раз вернулся из Южной Кореи, где лично собрал и изучил богатый материал по данной теме. Ученые хотели как можно скорее выбраться из этого лабиринта.

— Эти женщины в светло-коричневых куртках, таких же шляпах и перчатках, со светло-коричневыми тележками-холодильниками, заполненными йогуртами, и есть «невидимая рука»?

— Это пока неясно.

— Аргументируйте свое высказывание.

— По-моему, все указывает на то, что это имеет глубокую связь с вымиранием птицы додо.

— Вымирание птицы додо?!

— Вы помните «Рондо», «Рене», «Девон» и «Кампу»?

Рассказ о птице додо еще не окончен. Только в последнее время человечество начало понимать, какое влияние оказало истребление этого вида на экосистему. Один ученый выяснил, что определенный вид деревьев на острове Маврикий становится редким. Живых деревьев осталось всего тринадцать, возраст каждого из них превышает триста лет. Не составляет труда вычислить, что средний возраст составляет как раз триста лет.

Ученый обратил внимание на тот факт, что деревья прекратили размножаться именно тогда, когда вымерли птицы додо. Он пришел к заключению, что птицы додо питались плодами этого дерева, и семена его могли дать ростки только после прохождения через пищеварительный тракт этих птиц. К счастью, группа орнитологов доказала, что пищеварительная система индюшки может взять на себя роль, которую играл пищеварительный тракт птицы додо. С помощью индюшек было выращено новое поколение деревьев, которые получили название «дерево додо».

Закрываю книгу.

Я встаю с унитаза до того, как хомяк подвергнется радиоактивному облучению. За что же мне такое наказание? Я не понимал. Сколько себя помню, я всегда вел тихий, очень тихий, наитишайший образ жизни. Я взревел: «И не куролесил я ни разу. За что?!»

Я позвонил Юну. Он как раз облегчался, уже второй раз за день. «Как прекрасен мир, правда? Можно говорить по телефону, не слезая с горшка». — «Издеваешься?» — выплюнул я, а сам до слез позавидовал Юну. «Ты по какому поводу?» — «Это, кажется, надо возвращать тебе книгу». Конечно, я звонил совсем по другой причине, просто не смог подобрать подходящий ответ на вопрос Юна. «Почему? Можешь даже не отдавать». — «Говорят, что читать на унитазе — это самая плохая привычка», — так ответил я, придумав подходящее оправдание неподходящего ответа. «Делай как знаешь». — Рев сливающейся воды устремился не в канализационную трубу, а в телефонную трубку, и, пронесшись радиоволной, он бурным потоком хлынул мне в ухо. У меня было такое чувство, будто этот поток принес с собой огромные какашки, и они осели у меня в кишках.

«Мне одиноко», — сказал я за бокалом пива. «Одиноко?!» — «Не знаю, не могу облегчиться, и из-за этого я нереально одинок». Несмотря на поздний час, пивная рядом с домом Юна была забита народом. «Однако что говорят врачи? В чем причина?» — «Пока не знаю». — «А ты помнишь?» — «Что?» — «Ну, к примеру, что ты ел перед тем, как начался запор». — «Гм. Кажется, припоминаю, что это был ДЖЕНТЛЬМЕНСКИЙ СЕТ». — «Джентльменский сет?» — «Джентльменский сет. Я не очень-то люблю блюда европейской кухни, но иногда приходится их есть. В тот день был такой случай. Вместе со своей подругой я листал меню и обнаружил этот чертов джентльменский сет. В правом верхнем углу набора был воткнут ярко-красный СПЕШЛ, похожий на сахарную вату. Моя еще усмехнулась: это что, для малышей? Но этот джентльменский сет, и этот спешл просто поразили меня. В набор входили следующие блюда:

1) суп,

2) салат,

3) сосиска и бекон,

4) мини-стейк + рис,

5) картофель,

6) йогурт.

«Это все что? Я думал, ты клея наелся». — «Если бы. Вот и я никак не пойму, в чем дело». — Я протянул книгу Юну. Он покачал головой. Ему явно не было никакого дела до книжицы, он стал потряхивать плечами в такт зазвучавшей немецкой народной песне. Жуя попкорн, я смотрел телевизор, подвешенный в углу. На едва слышной громкости шли вечерние новости. Международные ценные бумаги резко подскочили в цене, США и ЕС в ответ на протекционистские меры азиатских стран решительно ввели санкции, южнокорейскому экспорту был дан зеленый свет, бла-бла-бла, правительство Республики Корея форсирует выработку новой социальной политики для противостояния угрозам стареющего общества, впервые… китайский космонавт отправил сообщение из космоса — но знайте же вы! Что где бы вы ни были и что бы вы ни делали, сейчас в этом мире есть человек, который страдает от того, что не может посрать!

Скоро к нам подтянулись Ко и Квон, потом поступил звонок от бросившей меня подруги, но я был одинок. Пока мои друзья под немецкое темное жарко дискутировали о макроэкономических проблемах и переходе к посткапитализму, я, как затаившаяся в убежище птица додо, молча читал «Шуточную экономику». В конце книги, докуда я дома не успел дочитать, я обнаружил строки следующего содержания.

1997 год. Один космический аппарат покинул пределы земной атмосферы. Это был «Вояджер-2». Он должен был впервые и навсегда улететь из Солнечной системы, унося на своем борту послание человечества внеземным цивилизациям на пятидесяти языках и обращение, озвученное президентом США: «…Это — подарок от маленького далекого мира: наши звуки, наша наука, наши мысли, наши чувства и йогуртная тетя. Мы желаем присоединиться к вам, чтобы преодолеть этот век…» «Вояджер-2» наткнулся на внеземной разум в тот момент, когда пролетал мимо Урана. Естественно, представители внеземной цивилизации смогли познакомиться с посланием человечества и йогуртной тетей. Они спросили: «Что именно вы хотите преодолеть? И каков тот мир, к которому вы стремитесь?» Невозмутимо раздавая йогурты, йогуртная тетя ответила: «Наша цель — мир йогуртовой мечты».

— Удачи! — прокричали инопланетяне.

На следующий день я снова отправился к колопроктологу. Мне и хотелось, и было боязно узнать результат. Догадывался доктор о моем душевном состоянии или нет, он не стал рубить сплеча и умолчал о результатах МРТ. «Не желаете чашечку чая?» — спросил он. «Желаю», — ответил я. Мы не обмолвились ни словечком, пока медсестра не принесла чай с хорошим слабительным эффектом. О вкусе чая я ничего не могу сказать кроме того, что он был горячий. «Запор может быть вызван множеством причин», — открыл рот доктор.

«Судя по всему, у вас уже месяц не было стула. Верно?» — «Да. Верно» — «У вас нет предрасположенности, также нет привычки терпеть. Привычный запор, по большому счету, в зависимости от тонуса прямой кишки делится на два вида: атонический и гипертонический, — но и это не ваш случай. Определенно, у вас не хронический колит и не рак прямой кишки. Единственное, что я могу сказать… в вашем случае не усматривается ничего особенного. Фактически, в последнее время это стало часто наблюдаемым явлением. И хотя это ставит врачей в затруднительное положение…» — «Доктор, что со мной?» — «Вам необходимо твердо взять себя в руки, — сказал доктор, с силой сжимая мою ладонь. — Как бы то ни было, дело в том, что мы живем в постиндустриальном обществе».

Я собираюсь с силами.

Я снова тщательно обдумываю, где и что пошло не так. Неизвестно. Удрученно… как индюшка, глотающая плоды дерева додо, чувствую какую-то душевную неустроенность и сумятицу. «Если так пойдет и дальше, не прорвет ли меня однажды… целым… стволом… трехвекового… дерева?» — думаю я. Не париться, решаю я. С одной стороны, прямо беда. А с другой — подумаешь, не облегчался месяц-другой, трудоустройству это не помеха. В стародавние времена жили предки, которые были вынуждены прибегать к «Рондо», «Рене», «Девон» и «Кампу». И такое… было, думается мне.

«Прежде всего, нужна активная позиция», — вспоминаю я слова доктора, выходя из туалета. Перерыв интернет, я отыскал несколько действующих обществ и, опять же приложив усилия, записался туда. Меня не мог не шокировать тот факт, что так много людей страдает от запора. Как можно было это замалчивать?! К чему это?! Я не мог понять такую «точку зрения» мира.

«Я уже третий месяц не могу облегчиться. Я окончил военную кафедру, а в этом году прошел учебные сборы по гражданской обороне. Понимаете, до прошлого года я получал несказанный стресс на каждом занятии на военке. По факту, это пустая трата и времени, и денег (особенно для тех, кто работает на себя). И все занятия вел один и тот же козлина. И говорил он всегда одно и то же: „Знаете ли вы, курсанты, что удерживает Северную Корею от нападения? — Это страх перед резервистами, да, именно. Так, начинаем наше занятие“. Меня разрывало недовольство, но я терпел. А три месяца назад меня вызвали на первые сборы по гражданской обороне. И, ё-моё, опять пришел тот же козел в погонах. И блеет: „Знаете ли вы, резервисты, что удерживает Северную Корею от нападения? — Это наличие гражданской самообороны! Да, именно“. Вот так, и как бы это… м-м, да. Настроение испоганилось, хуже некуда, и с того дня я не могу сходить по-большому. Вот уже третий месяц. Вы можете представить мое состояние? Вы как считаете: мне подавать в суд на государство или же на того козлину?»

«Успеваемость не растет, запор мучает. Разве это жизнь для подростка?»

«Доконали-таки утренние планерки мое здоровье. Запор начался, когда я поменял работу. Я новичок в торговле, поэтому, как мне кажется, причиной стресса стала атмосфера на планерках с ее постоянным давлением по поводу продаж. Я всегда внутренне зажат и в плохом настроении. В этой профессии важны межличностные отношения, вот я и беспокоюсь. Я готов наградить набором природного элеутерококка того, кто предоставит мне информацию о правильном лечении».

«А по мне, так хоть всю жизнь в туалет не ходи! Сейчас я справляю большую нужду примерно один раз в неделю. И у всех моих подружек есть запор. Нет, меня ничего не беспокоит! Кожа на лице не сохнет, макияж ложится хорошо. Пришла сюда по рекомендации подруги, но вижу, что здесь нет таких случаев, как у меня. Целую!»

«Передо мной серьезная дилемма. Будучи глубоко очарован красотой коров, я часто езжу в деревню делать зарисовки. (Для справочки: я профессиональный художник.) С разных ракурсов. Использование местных туалетов вызывает затруднение, к тому же, как правило, дорога занимает более часа, вот так меня и настиг запор. Как это мучительно! Я стою на распутье между искусством и здоровьем. Право, я не знаю, что выбрать. Неужели мне придется распрощаться с моими коровушками?»

«А я развеиваю стресс от запора домашним шопингом. Вчера я приобрел целых двадцать килограммов краба, маринованного в соевом соусе, всего за девяносто пять тысяч вон, а мне еще бонус дали — по баночке маринованных в остром соусе кальмаров, моллюсков и потрошков минтая. И еще — купон на скидку. Настоятельно всем рекомендую попробовать мой метод».

«А у нас запор вызывает раздор в семье. И я, и жена страдаем запором. Я вожу такси, а когда прихожу домой, прямо зла не хватает. Особенно, если жена засядет в туалете, я теряю рассудок. Вот я и пришел к заключению, что в этом виноват запор. Весь день мучаюсь в пробках, эх, жизнь моя калоша!»

«Мне нечем похвалиться. Видимо, поэтому и выдавить из себя нечего».

«Новинка! Велбиинг-тур! Всем добрый день. Я хочу представить вашему вниманию отличный турпродукт для страдающих запором „О, раздайтесь, фанфары! Рейнбоу тур“. Биг хит айдиа продукт! Он уже завоевал бешеную популярность в Японии, Америке и Западной Европе. Слышали ли вы о чудодейственном туалете Пукан в тибетском храме Таджира (посмотрите на фотографию)? Из окошка открывается вид на гималайские пики, а внизу — чудесное ущелье неизмеримой глубины: кажется, что оно прорезает Землю насквозь до противоположной стороны. Все пациенты, побывавшие там, с радостью делятся своим опытом, что стоит с чистой душой сесть на Пукан — и в какой-то момент ты услышишь звук фанфар, раздающийся в Гималаях, и увидишь прямо перед собой сверкающую радугу. Записывайтесь сегодня. А то вдруг в Чили или Бразилии что-нибудь стрясется».

«Все, конец света!»

«Я уже восьмой месяц работаю в супермаркете „Кисс“. Там я заработал ревматизм запястий и жуткий запор. Я был помощником парковщика, когда подъезжала машина, я приветствовал ее „взмахом крыла махаона“. Однако до нас дошло, что в соседнем супермаркете „Бум“ делают двойной взмах, поэтому, делать нечего, нам пришлось исполнять два с половиной взмаха. Тогда-то я и подорвал здоровье. Запястья так ломит, что я не могу спать, а какашки, стыдно сказать, раз в десять дней сыплю сушеным горохом. Бывает, что и с кровью. Бог с ней, с производственной травмой, бог с ней, с компенсацией, умоляю вас, подскажите для начала хорошую больницу с толковым лечением, пожалуйста. Желаю вам всем здоровья!»

«А у меня запор — мейд ин Ирак. Как подхватил его во время „Бури в пустыне“, так и мучаюсь с ним до сих пор. Очень необычно, правда? Вот и я так думаю».

«Мне чужие какашки кажутся толстыми. Из-за запора при малейшем позыве я сразу несусь в туалет. Заскакиваю я, значит, пару месяцев назад в сортир на автовокзале, а там… У меня аж дыхание перехватило. Сначала я подумал, что кто-то бросил обрезок ржавой трубы двухдюймовки. Присмотрелся — говно! По размеру и по текстуре оно не могло быть человеческим (если это был человек, то он должен был умереть там на месте). Но не слоновье же, — подумал я, — этого не может быть. И нажал на слив. А оно даже не шелохнулось! Делать нечего, я зашел в д-д-другую кабинку и с горем пополам сделал свое дело. Однако та картинка не выходит из моей головы. Как бы сказать? Я, что ли, нахожусь под воздействием той напористости. Эх, я даже порой завидую тем, кто может отложить такую колбасу и остаться в живых. Такое чувство, будто у меня появилась новая цель жизни».

«По правде говоря, я все время ем и ем, не могу оторваться от еды. Поэтому думаю, что поделом мне. Иногда я глубоко задумываюсь над тем, что лучше: съесть десять гамбургеров или десять раз перетерпеть?»

«На Хэнаме открывается грандиозный туристический комплекс. Вопросы по телефону 011-XXXX–XXXX».

«Тридцать лет стажа, тридцать лет! Представляете, недавно в чате со мной сцепился один. Мол, даже малышам известно, что нешлифованный рис помогает от запора. А знаете ли вы? Я — преподаватель четырехлетнего техникума из столичного округа, название которого знает каждая собака. У меня тридцатилетний опыт борьбы с запором, начиная еще с заокеанской стажировки! Сосунок! Пусть знает, с кем имеет дело!»

«Я уже пятнадцать лет в сфере обслуживания. Как ни странно, мои коллеги особенно подвержены запорам. В моем окружении тоже. Поэтому я подумала: а что, если создать отдельное общество для работников сферы услуг? Хотя бы с точки зрения профессиональной специфики это не будет удобнее? Жду ваших мнений».

«Я председатель общества. Мы разместили в фотогалерее снимок с выездного собрания, которое прошло семнадцатого числа. Групповой снимок вышел лучше всего. Ни летний зной, ни тяжесть в животе не смогли стереть счастливые улыбки с наших лиц. Ян Ми старается с удвоенной энергией. Она с полной самоотдачей развивает групповые покупки йондонского винограда и „Араксиля“ — лучших помощников при запоре».

В предрассветной тьме я долго разглядывал групповой снимок на мониторе. Фотография была сделана на фоне какой-то реки в провинции Кёнги-до, место показалось мне незнакомым. Позади людей широко раскинулась река, небо и белые облака, однако именно поэтому они казались какими-то изолированными и отчужденными. Похоже на остров, — подумал я. На снимке были в основном женщины. Правда, они счастливо улыбались, как птицы додо, наевшиеся досыта плодами.

Не знаю почему, но я занялся мастурбацией перед той обыденной фотографией. Дело не в том, что меня привлекло чье-то лицо, просто перед этим дышащим бытием пейзажем у меня невольно случилась эрекция. С полной самоотдачей… я двигал рукой. Спрыгнув с фотографии, пробежав по монитору, теплый июньский солнечный зайчик юркнул на лоб фаллоса. Я закрыл глаза. Чувство освобождения, словно я разом сделал «Рондо», «Рене», «Девон» и «Кампу», вместе с горячей струей захлестнуло монитор как цунами. И я… услышал.

— Удачи!

Чей-то голос гудел у меня в ушах.

Остров исчез, и на меня снова накатило одиночество. Открыв окно, я закурил. Ночь уже исчезла, как топливо, украденное Винсом. Сильно пахло бензином. И так чувствовались… гигантские шестеренки мира. В бледном зареве рассвета тьма сочилась по земле, застывая асфальтом. Тук-тук-ту-тук — донеслось до меня в тот момент. Очевидно, кто-то стучал в дверь. «Кто там?» — крикнул я. Поистине здоровый ответ… услышал я.

— Йогурт!

Открыв дверь, я увидел йогуртную тетю. Глядя на оставленные под соседней дверью молоко и йогурт, я догадался, чем был вызван стук. «А, да», — я поздоровался с ней легким движением глаз. «Студент?» — спросила женщина. «А, да». — «Загубил, поди, желудок подножным кормом…» Пошуршав в сумке, женщина неожиданно протянула мне йогурт. «Я, я…» — «Денег не надо, не волнуйся. Просто выглядишь ты очень неважно. Давай, учись», — сказала женщина и спустилась по лестнице.

Делать нечего, я выпил перепавший мне на халяву йогурт. О его вкусе можно было сказать, что он был кислый и вместе с тем сладкий. Было такое чувство, словно что-то вроде плодового сока, который я раньше никогда не пробовал, понемногу обволакивает пищевод. Я тут же бросился к окну и закричал: «Женщина, пожалуйста, завтра принесите еще!» — «Молоко? Или йогурт?» — «Йогурт!» Черкнув что-то в маленьком блокноте, женщина улыбнулась и помахала рукой. Я тоже помахал рукой. Здорово ведь будет!

С завтрашнего дня… я тоже сажусь на йогурты.

КОРЕЙСКИЙ СТАНДАРТ

Есть такое слово «село».

Оно известно каждому и неизвестно никому — думаю я. «А, это что-то вроде шестичасовой „Родной сторонки“, верно, да?» — так ответила мне Ким Ха Ныль, вчерашняя выпускница коммерческого техникума. Поставив на стол кофе, она прыснула. Вышло что-то между недосмешком и недопшиком. «Спасибо», — отвечаю я серьезно, как будто это абсолютно меня не касается. В точности как… девятичасовые «Вести». Прежде всего, я и должен создавать такую атмосферу. Пью кофе. «Хейзлнат».

Звонок из села я получил сегодня утром. По окончании еженедельного совещания меня в свой кабинет позвал начальник, чтобы обсудить кое-что с глазу на глаз. Затрезвонил телефон. «Алло», — ответил начальник и, недоуменно сказав: «Это тебя», передал мне трубку. «Син Сок Хён слушает». Это начальник может вальяжно отвечать: «Алло». Я же был само подобострастие. «О, Сок Хён, это ты?» — неожиданно с той стороны провода громко и жалобно… доносится совершенно не связанный с общественной жизнью Республики Корея голос. Я оглянулся и уже другим тоном произнес: «Алло».

Это был старший товарищ Ки Ха.

Есть такое слово «активисты». Оно известно всем и неизвестно никому. В точности как «село», да. «Я знаю. Это что-то вроде телепередачи „PD ноутбук“, верно?» — так думает Чон Хи Джон, которая проработала у нас уже два года. «Ты зачем перевела звонок в кабинет начальника?» — «Потому что тот господин сказал, что он по очень срочному делу». — «Тогда надо было номер у него взять». Зайдя в свой кабинет, я позвонил домой. Пи-пи-пи. Жена не подошла к телефону. Набрав около пяти цифр номера ее мобильника, я положил трубку. Возможно два варианта: либо жена в «Карфуре», либо за рулем. Я подумал, что они оба не подходят для разговора об активистах, селе и Ки Ха. Вот и все объяснение. Я посмотрел на календарь. До отпуска осталось около недели. После небольшой паузы кондиционер снова задул на полную мощность.

— Правда?!

Я уже и не помнил, когда в последний раз видел, чтобы у жены округлялись глаза. По этой причине тем вечером, в кои-то веки, мы устроили романтический ужин. В квартире площадью 112 квадратов, безупречной по всем корейским стандартам, на кухне, за обеденным столом мы пили пиво. Несколько бутылок пива из «Карфура», которые шли в нагрузку к акционным товарам… ну очень быстро они показали донышко. Наша дочка мирно посапывала. Она училась во втором классе. Уроки, домашнее задание и посещение трех платных факультативов выжимали девочку как лимон. Поговорив и выкурив по сигарете, мы сделали то, чем уже давно не занимались. «Сходи помойся», — прошептала жена, а я пригнул ее к столу и довольно грубо, как при нападении, ворвался в нее. Покорно снесла мою горячность жена. Пробиваясь сквозь толстые, заплывшие жиром ягодицы, я чувствовал, что меня ждет долгий и выматывающий, как посещение трех платных факультативов, путь. Семнадцать лет назад жена не была такой. Она была худенькой студенткой, подружкой Ки Ха.

Я встретил ее, когда учился на втором курсе. Кажется, это было в 1986 году. Да, скорее всего. В тот день, на слете ячеек активистов, она выступила с докладом. Я влюбился в нее с первого взгляда — да, можно и так сказать. Кто она? — С выскакивающим из груди сердцем… я до последнего не покидал собрание. На фуршете я узнал, что она подружка Ки Ха. Мы состояли с ним в одной ячейке, он был у нас, что называется, звездным игроком. Ки Ха неоднократно объявляли в розыск, и только одно упоминание об этом отдало в его руки ключики от девичьего сердца. Неожиданно я почувствовал, что товарищ канул в небытие, и только знамя… продолжало реять.

И вот, еще преданнее я следовал за Ки Ха. Да, странная психология, но это было так. Любой знал, какая дорожка уготована активистам: в конце концов Ки Ха был арестован и надолго закрыт в тюрьме. Между тем жизнь страны поменяла свое имя с «Военная диктатура» сначала на «Гражданская власть», а потом на «Демократия». Берлинская стена рухнула, памятники Ленину снесли, а худенькая студентка стала моей девушкой. Отлично все вышло. В конце концов на тюремном свидании я все выложил Ки Ха, а он ответил мне: «Прошу тебя, позаботься о Су Хи». Я кивнул головой. Почему же? Я хотел извиниться, а вместо того у меня вырвалось: «Спасибо». Почему же?

Курс жизни существенно изменился. Я и Су Хи сыграли скромную свадьбу, устроились в частные компании и, вдвоем проработав семь лет, смогли купить нашу теперешнюю квартиру в городе-спутнике. Я стал человеком, который подспудно мечтает не о том, чтобы изменился мир, а о том, чтобы изменился собственный статус. В какой-то осенний денек, закурив и сделав глубокую затяжку, я осознал этот факт. Жизнь уже… не повернуть вспять. Сорок лет. Товарищ вернулся из небытия, но знамя больше не реяло. Переехав в город-спутник, жена начала стремительно набирать вес.

Ки Ха был у нас в гостях всего один-единственный раз. Тогда мы с женой были заняты зарабатыванием денег и жили на съемной квартире. Ки Ха только освободился, вместе с ним был товарищ Чон. «Пришел, потому что хотел вас увидеть». Это была единственная причина его визита. В руках Ки Ха был невзрачный и оттого еще более прекрасный букет. Мой товарищ был такой до мозга костей. Мы пили, пока не завяли эти цветы. «Извини меня, брат». — Я хотел поблагодарить его, а вместо этого у меня вырвалось извинение. Почему же? Жена скрылась в уборной и долго не выходила.

Возможным этот визит сделала непорочность Ки Ха (жена мне досталась девственницей). Вы думайте, что хотите, а я думал именно так. Дойдя до нужной кондиции, товарищ Чон пламенно запел:

Не отставай,

Мой товарищ живой!

Решительно в бой

Следуй за мной!

Мне потом пришлось много чего выслушать от хозяина квартиры. Но не нашлось ни одного самоотверженного живого, который последовал бы за решительным сраженным. Оравший песню товарищ Чон впоследствии стал популярным репетитором, кроме того, все наши соратники также нащупали свою жизненную стезю. Остался только… товарищ Ки Ха.

Ки Ха до конца был верен себе. Его сватали в большую политику, а он отмел все и примкнул к стану трудящихся. Слухи об этом дошли до меня как раз тогда, когда у нас родилась дочь. С женой, у которой еще не сошел отек, мы обсудили эту новость. В тот момент для Ки Ха уже была сформирована группа поддержки. Одна половина ее членов верила, что он когда-нибудь станет депутатом Национальной Ассамблеи, а вторая половина надеялась, что он никогда не запятнает свою честь депутатским мандатом. Мы с женой примерно наполовину разделяли чаяния и одной, и второй стороны.

«Даешь возрождение села!» — с таким заголовком мы однажды получили «Вестник группы поддержки». Если вкратце, то Ки Ха изъявил намерение свернуть рабочее движение и посвятить себя сельскому движению. За дело создания провозглашенной им коммуны ряд товарищей взялись засучив рукава. Нам с женой в тот момент предстояло то ли внести последний промежуточный платеж, то ли закрыть ипотеку. «Мы уже и так много ему помогли», — первой подняла эту тему жена. Я ничего не сказал, но подумал, что она права.

На этом связывавшие нас ниточки начали обрываться. Ки Ха постепенно предавался забвению, его личность выпала из поля зрения СМИ, и пропорционально этому деятельность группы поддержки сошла на нет. По сравнению с давними соратниками Кимом и Кваком, которые стали политиками, картина была прямо противоположной. После переезда в город-спутник мы окончательно позабыли о товарище, который уехал поднимать село. Нет, один разок я все-таки слышал о нем от Чона. Наш разговор состоялся за рюмочкой водки. «Был у меня один ученик. Чудак, бросивший школу. Так он подался в коммуну, организованную Ки Ха. Вот вы, уважамеши, представляете это?» Я несколько раз уже предлагал перейти на «ты», однако Чон гнул свое. Сдается мне, это странное «уважамеши» было его главным козырем, благодаря которому он и приобрел популярность. Мегазвезда репетиторства уже успел стать ВИП-клиентом в рюмочной, где мы сидели. «Так вот, тот чудак продержался в коммуне полгода и дернул оттуда. Говорит, что там жесть жестянская. Надо браться за реальные вещи, реальные. Уважамеши, скажите, разве я не прав? Так, девочки, а мы чего сидим, кого ждем?»

Прямо на моих глазах… девица стянула с Чона брюки и припала к его паху. Ее напарница — не дай бог отстать — начала обрабатывать меня. Я подумал, что надо бы перебраться в более подходящее для такого занятия место, но тут Чон вдруг перешел на «ты»: «Не обессудь, кореш, пустим их по кругу прямо здесь». Не секс — чувствовал я, — а справление нужды в общественном туалете. Мы по два раза поменялись партнершами. Все это время я представлял себе китайский туалет, в котором, говорят, нет перегородок.

«Что будем делать?» — закурив, спросила жена. «Гм. Еще неделя есть. Значит, можно все обдумать не спеша», — сказал я и тоже закурил не спеша. «Ты должен быстро принять решение. Ведь бронь гостиницы повисает». — «Все, я понял». В этот момент я пытался представить: а что, если бы студентка из прошлого семнадцатилетней давности стала женой Ки Ха? Мне показалось, что если бы я сейчас вдруг разгреб складки на ее животе, то обнаружил бы там наколку «Вряд ли». Не знаю почему, меня охватило настроение, словно мы курим, сидя рядом друг с другом в китайском общественном туалете.

Голос…

Ки Ха, просящий о помощи, звучит в моей памяти снова и снова: «Сок Хён, мне действительно неудобно просить тебя…» Эти слова — такое чувство — тяжелым туманом окутывают всю комнату. Я поднялся и открыл окно. «Ой, холодно». — Словно студентка, закуталась в плед растолстевшая женщина, которая уже семнадцать лет как не студентка. В темноте огни города-спутника колыхались как люминесцентное знамя. Рыча мотором, спорткар без глушителя салатовым текстовыделителем — в последнем столичном абзаце это важно — стремительно прорезает горизонт.

К слову, вот он…

Фон моего сельского приключения. Если бы из всего перечисленного выше выпала хоть одна деталь, я бы вежливо отказал Ки Ха на его просьбу приехать. То есть если бы я не любил ту студентку; если бы жена предложила платить в кассу группы поддержки Ки Ха; если бы в тот момент мимо пронесся не спортивный автомобиль, а мусоровоз. «Если он связался со мной, разве это не означает, что от него все отвернулись?» — убеждал я жену, натягивая шапку. Дочь прислала с факультатива эсэмэску: «Папа, это слишком». В итоге я решил отправить жену и дочку на Чечжу вместе с семьей моего младшего брата. «Ты не хочешь со мной?» — «Куда?» — «К Ки Ха». — «Что я в деревне не видела?» — Губы жены медленно двигались, разжевывая эти слова. Жена и дочь, они отправились на Чечжу на два дня раньше меня.

Я ни разу не ездил в деревню. Да, насколько я помню. Действительно, я видел село несколько раз в шестичасовой «Родной сторонке», да еще порой, мчась по междугороднему шоссе, пролетал мимо деревенских пейзажей. Заехав на Йондонскую скоростную автомагистраль, я почувствовал легкую тревогу. Словно тропическая рыба, которую переселяют на глубоководье, я собрал всевозможное снаряжение. Подготовил походную одежду и обувь; различные медикаменты, бинты, опять же, набор инструментов и охотничье ружье, опять же, достаточный запас дроби и пороха погрузил в багажник. И еще, самое главное, деньги, я прихватил кругленькую сумму наличными. Ничто так не умиротворяет человека, как деньги.

О том, какого рода нужна помощь, Ки Ха, в конце концов, умолчал. Может, надо подсобить на поле? А может быть, нужно отогнать кабанов? Эти мысли создавали путаницу в моей душе. А если там ящур или еще какая зараза? Ведь он опасен и для человека, — признаться честно, мне было не по себе. Так я довспоминался до птичьего гриппа и коровьего бешенства. Что же у него там стряслось? В пункте отдыха, на скамеечке, я пил «Хейзлнат» и курил. И вот что странно: сделав одну-единственную затяжку, я расчихался как курица, подхватившая смертельный вирус. В этой буре голубое, как море у берегов Чечжу, небо отхлынуло, как отлив — казалось мне. Словно тропическая рыба, чувствительная к перепадам атмосферного давления, я вспомнил жену и дочь. Раз и вспомнил.

В село Неправдоподобное я прибыл за полдень. Ки Ха подробно обрисовал мне путь, но, когда я добрался до райцентра, его объяснения утратили свою силу. Глядя на карту, опять же расспрашивая встречных, я с горем пополам отыскал-таки Неправдоподобное. В так называемом селе было всего несколько пустых домов, а людей — не то что людей, даже человеческой тени — не было видно. Зато я мог созерцать широченную тропу и величественную природу. Ого, прямо «Нэшнл джиографик»! Я окунул руку в ручеек, который струился вдоль тропы. Вода была освежающе прохладной, несколько мальков резвились в девственной тени, покачивая лобиками. Поразительно! Чтобы в нескольких часах езды от Сеула была такая первозданность! Потягиваясь, я пытался разглядеть конец тропы, теряющейся вдали. Всего несколько часов езды, а у меня было такое чувство, словно я в полном одиночестве стою на крутом скалистом берегу острова Уллындо, что лежит на юго-востоке в двухстах километрах от Большой земли. Словно прибой, ветер… зарокотал у меня в ушах. Если верить полученным ориентирам, чтобы добраться до коммуны, надо дойти до конца этой тропы, а потом обогнуть крутой косогор, к которому она выведет. Сколько же лет прошло? В девственной тени мне было почему-то неловко загибать и разгибать пальцы. С выражением нерестовой рыбы, которая вернулась в родную реку спустя семнадцать лет, я сел в свой внедорожник.

— Есть кто живой?

«Есть кто живой?» — несколько раз крикнул я, но никто не отзывался. В конце концов я решил оглядеть постройки коммуны. Из оных было несколько домиков, амбар и еще что-то вроде небольшого клуба, которые, однако, занимали обширную — по корейским меркам — территорию, так что обход отнял у меня целых десять минут. По пути я увидел рисовые чеки и отгороженное от них несколькими теплицами кукурузное поле, раскинувшееся до самого подножия холма. Жилые домики были сгруппированы в два массива, среди них выделялось главное здание; амбар и клуб располагались отдельно, а еще где-то, судя по приглушенному, разбавленному ветром мычанию, был коровник. В общем, размах приличный, раз ГДЕ-ТО был коровник. «Есть кто живой?» — я снова начал звать хозяина.

«Сок Хён, это ты? О, Сок Хён!» — Появился Ки Ха. Я уже успел высмолить сигарету. Видит бог, показался тарахтящий мини-трактор; видит бог, верхом на тарахтелке был Ки Ха. «Давно ждешь? Я прямиком из хлева, там… — и Ки Ха осекся на полуслове. — Как Су Хи?» — «Очень хорошо». — «Дочка растет?» — «Да». — «Спасибо тебе». — Ки Ха, пожав мою руку, долго не выпускал ее, на его глаза навернулись слезы. Не смея смотреть в его глаза, я виновато потупил взгляд на землю, на его тень. Ки Ха был наполовину седой. На фоне черной как тень кожи его седина сияла еще ярче. Былые годы сиятельно всплыли из глубин памяти на самую поверхность.

«Угощайся, это выращено моими руками». — Пусть все угощение состояло из пучка зелени и соевой пасты, зато какая гордость была вложена в него! За столом я выслушал несколько историй, связанных с коммуной. Если вкратце, то дело дышало на ладан, ведь это же был Ки Ха. Сначала завхоз, контра, сбежал, прихватив последние взносы группы поддержки и всю кассу коммуны — все, что было заработано за это время. Произошло это три года назад. Чтобы провести посевную, пришлось залезть в долги, но год выдался неурожайный. Вскоре долг вырос в три раза. Злосчастным оказалось решение поверить правительству и высадить особые сельхозкультуры. Через каких-то шесть месяцев политика изменилась, субсидирование перекрыли, а про какую-либо компенсацию забыли. Вместе с коммунарами построили курятник. Занялись птицеводством. Все бы хорошо, но цены на курятину упали. Птичий грипп, будь он неладен. Вскоре случился массовый падеж птицы. Курятник переделали в коровник и на чьи-то чудом полученные пожертвования купили десять коров. Большинство коммунаров разбежалось. Среди оставшихся возникли резкие противоречия. Консенсус так и не был достигнут. Худо-бедно держались благодаря чумизе и черному рису, однако ни с того ни с сего правительство пустило на внутренний рынок иностранных производителей зерна. Три месяца назад… общину покинули последние члены.

«Так сейчас никого нет?» — «Нет. Остался один, зовут его Сок. У меня ведь водительских прав нет. Он на грузовичке уехал в райцентр. Продукты купит, пятое-десятое, корма, оборудование присмотрит. Ах да, раз ты приехал, надо сказать ему, чтобы мяса прикупил». — «Спасибо, не стоит». — «Нет. Здесь мясо совершенно другое». Ки Ха стал звонить, но сотовый телефон Сока был отключен. Не мяса, я хотел кофе. Обшарив все шкафчики в столовой, я смог разжиться лишь парой засохших скрюченных морковок. «Скажи своему другу… — начал я, но осекся. — Нет, ничего». Я подумал, что если даже он и привезет кофе, то это будет «Максим».

«Однако, брат, чем я могу тебе помочь?» — «Ну, это…» — Ки Ха на секунду призадумался, а потом встал из-за стола: «Сначала покажу тебе хлев». На тракторе — впервые в жизни — я доехал до хлева, который был на холме. Тощие коровенки издавали какие-то звуки, совершенно не похожие на мычание, а их глаза были налиты кровью. «Вот уже несколько дней они не дают молока». — «Если они заболели, надо обратиться к ветеринару или в другие соответствующие органы. Разве не так?» — Я покачал головой. «А это ты видел?» — Ки Ха указал на столб. Как бы это сказать? В средней части столба было сквозное отверстие примерно десяти сантиметров в диаметре. Оно шло под углом, и было такое впечатление, что его моментально просверлили чем-то вроде дрели. Да, и при этом внутренние стенки отверстия были гладкие, как стекло. «Что это?» — спросил я. Вместо ответа Ки Ха показал мне заросли вокруг коровника. Часть растений высохла, а часть обуглилась. Этот желто-черный участок резко выделялся на фоне окружающей его зелени. «Что это?» — снова спросил я. Ки Ха похолодел и отвердел лицом. Он испустил несколько протяжных вздохов, жидких и белесых, как струйки молока из вымени больной коровы. «В последнее время…

Мы подвергаемся нападению инопланетян».

Коровы снова заревели. Я слушал рассказ Ки Ха. История была и понятной, и непонятной. Нападения начались примерно две недели тому назад. Сначала умерла собака. Ее труп был совершенно обезвожен, словно мумия. Ки Ха предполагал, что убийство не было предумышленным, просто собака оказалась в эпицентре приземления: «В радиусе десяти метров вся трава высохла дожелта, вот так». На следующий день он видел летающий объект. Висящий на десятиметровой высоте диск заметил не кто иной, как сам Ки Ха. Примерно пять секунд диск оставался неподвижным, а потом мгновенно исчез. Это было начало. Как говорится, это было очень странное нападение. Одной ночью были разорены капустные грядки, а другой — от части налитых рисовых зерен остались только пустые оболочки. Стебли и листья растений в теплицах рассыпались как пепел, а вчера вечером, когда Сок уехал в райцентр, небо над хлевом озаряли какие-то вспышки, похожие на лазерные лучи. Увидев летающую тарелку, коровы стали бесноваться, и так в их глазах полопались капилляры, а дырка в столбе появилась тогда же. Кивая головой, я внимательно выслушал этот фантастический сельский триллер до конца. Моя невозмутимость, по всей видимости, успокаивающе подействовала на Ки Ха. Оплотом моей безмятежности был возраст… возраст, когда уже ничему не удивляешься. «Здесь выдумки ни на грамм. Тебе же лучше всех известно, какой я человек». Я и не думал, что это ложь. В своей жизни я видел, как 44-килограммовая девушка превратилась в 72-килограммовую махину.

«А полиции здесь нет? Или в чьей там компетенции такие дела?» — «В моем положении… затруднительно даже заикаться о таком. К тому же всем известно, что я антиправительственный элемент, поэтому смотрят на меня искоса». — «Вон оно что!» — «Есть еще компетентные лица в ассоциации фермеров и животноводов. Но там та же петрушка. Я даже шоферу нашему, Соку, ничего не говорил. Сеульские товарищи туда же. Скажут небось, что на фоне очередной неудачи последствия тюремных пыток дали о себе знать и Кан Ки Ха тронулся умом». — «Скорее всего». Вдруг я почувствовал, будто нахожусь на чужой планете. Спина Ки Ха… его спина показалась мне еще более одинокой. Человек человеку — инопланетянин.

И в тот миг я вдруг почувствовал, как воздух разрезает какой-то звук, очень похожий на мычание. «Твою мать!» — закричал Ки Ха. Оглянувшись, я увидел над кукурузным полем летающий объект, издающий мощное свечение. Поразительное чувство. Испытал бы я то же самое, если бы увидел, как 44-килограммовая девушка превратилась в 72-килограммовую махину и взмыла в небо? Так или иначе — я закурил. Наматывая виток за витком, летающий объект набрал высоту, несколько раз пьяно шатнулся и куда-то пропал. И вот что странно: от него не исходило никакой угрозы. Конечно, я вспомнил о лазерных лучах, но, в общем, страха не было. «Шустрая шельма!» — единственное, что сказал я. «Что им надо?» — единственное, что сказал Ки Ха. И больше мы не обмолвились ни словечком. Буренки ревели, их рев был совершенно не похож на мычание.

Вскоре после ужина мы развернули дискуссию о нападении. Мне очень понравилась атмосфера семинара. Меня охватило бурное чувство, будто я вернулся в студенческие годы. «Итак, поскольку ты связан с телевидением…» — перебарывая себя, заговорил Ки Ха. Он просто физически не мог говорить то, что могло обременить кого-то. Итак, я легко догадался, о чем он не договорил. «Ты хочешь, чтобы я снял передачу?» — «Ты же сам видел своими глазами». — «Да, это достаточный инфоповод», — произнес я, но про себя рассмеялся. На самом деле я работал не на телевидении, как думал Ки Ха, а в небольшой продакшн-студии, занимающейся субподрядами. Конечно, мы были связаны с телевидением, но ничего не решали. Опять же, допустим, я дерну за кое-какие ниточки и пробью репортаж, так от него не будет никакой пользы. Люди примут это за очередную репортерскую утку. Если Ки Ха засветится в передаче вроде «Боже, бывает же такое!», это будет еще ужаснее, чем нападение инопланетян. Опять же, где гарантии, что летающая тарелка появится снова? Ниточки, за которые я мог бы потянуть, при малейшем недоразумении могут оборваться. Все эти мысли сверкающим НЛО рассекли голубое небо в моей голове.

«Инфоповод им подавай! Гораздо важнее другое. Знаешь что? Наше традиционное органическое земледелие, я уже собирался пожинать его плоды, а сейчас, сейчас на него совершено подлое покушение. Ты знаешь, сколько лет я потратил на то, чтобы получить тот сорт риса, от которого осталась одна шелуха?» — выпалил Ки Ха в сердцах. Взяв себя в руки, он продолжил обычным спокойным тоном: «Вот поэтому, Сок Хён, мне нужна твоя помощь. Если меня подкосят, кто будет поднимать село?» Сама семинарность… нравилась мне. Думалось мне. Итак, Ки Ха хотел, чтобы немедленно приехала передвижная телевизионная станция, а я неубедительно пытался утешить его словами: «Я сделаю все возможное. Однако требуется соблюсти кое-какие формальности». «А ущерб-то приличный…» — «М-м… ущерб-то большой… но в итоге у всех одинаково». — «Что? На другие деревни тоже нападали?» — «Нет, не в этом дело. Большинство фермеров в знак протеста на политику правительства спалили все посадки и перекопали поля. Вот так. Денег от продажи они все равно бы не выручили».

«Вот это да!» — сказал я и закурил. В мирных деревнях такая же ситуация, как и в той, что подверглась инопланетному нападению?! Чем больше я думал о селе, тем меньше понимал его. Коммунар Сок так и не вернулся, кругом все было тихо, поэтому мы пораньше залезли под одеяла. Ки Ха зажег спираль от комаров. Дым, от едкого запаха которого я уже давным-давно отвык, начал щипать глаза и нос. «Сок Хён, ты спишь?» — Голос товарища под лунным светом заиграл яркими красками. «Нет, не сплю». — «Спасибо тебе за все». Я не ответил, потому что в его словах благодарности таилась виноватость. Я повернул голову. Лунный свет как-то враз состарил профиль Ки Ха. На глазах мужчины, который был стойким и непреклонным, как зеленая сосна… на его глазах блеснуло что-то, похожее на слезы. Я затаил дыхание. Слезы не пролились, а снова ушли внутрь его глаз. Слезы с сильнейшим поверхностным натяжением, слезы бойца. «В последнее время я по-настоящему одинок. Даже в тюрьме мне не было так тоскливо». — «Похоже на то». Это «Похоже на то» моими устами произнесло нечто, похожее на МЕНЯ СЕМНАДЦАТИЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ. Дым репеллента курился прямо; казалось, что он вот-вот подернет лунный диск. Луна за окном, такой близкой она ощущалась.

«Брат, а что, если тебе прямо сейчас пойти в политику?» — внезапно вырвалось у меня. «Об этом даже не заикайся». — «Я… об этом. Я смотрю и не нахожу ответа. Честно». — И я рассказал о Киме и Кваке. Конечно же, не забыл упомянуть и о Чоне. Также я по очереди вынес на обсуждение Ли, Ки, Пака, Хвана, Юна и других товарищей, о делах которых я кое-что знал. «Хорошо устроились, — сказал Ки Ха. — Я рад за них». — «То-то и оно…» — Я приготовился сыпать аргументами, но Ки Ха оборвал меня и добавил: «Однако скажи мне, Сок Хён, кто, если не я?.. Не затем ли я не марался, чтобы не мараться дальше?» — «Да, но…»

Мы шептались и шептались, опять же, сказалась усталость от долгого переезда, поэтому наутро я проснулся очень поздно. Пока я спал, Ки Ха, видимо, успел обойти рисовые чеки и все огороды. «Товарищ Сок еще не приехал?» — «Нет, он всегда так. Его только за смертью посылать. Небось, сидит в райцентре в интернет-кафе». — «В интернет-кафе?» — «Паренек просто помешан на компьютерных играх. Крестьянин из него никудышный…» — «Однако…» — Я поинтересовался, где туалет. Я пошел туда, куда указал Ки Ха, но там все было, одним словом, по старинке. «Другого туалета нет?» — «В деревне только так…» — И Ки Ха завел пространную лекцию о хитросплетенных принципах органического земледелия, о неразрывной связи между дерьмом и едой, о важности этого круговорота. Я не дослушал и, стиснув зубы, пошел в туалет. Внутри все клокотало. Я закурил. Мне хотелось прямо сейчас вскочить на машину и махнуть в райцентр, в интернет-кафе. Солнце за окошком, таким далеким оно ощущалось.

Съев поздний завтрак, я помог подать воду на рисовые чеки, и так наступил полдень. Всего какой-то часок не самой тяжелой работы, и, как ни странно, я был сыт селом по горло. Отъезд — завтра утром. Смывая грязь с рук, я уже все просчитал. Для приличия вечером нужно пропустить по рюмочке. Вода была холодная и прозрачная, но смеситель не работал. Все это, все это доставляло мне дискомфорт. Ах, если бы Ки Ха снова занялся политикой! — замечтался я. По меньшей мере ему светит место в Национальной Ассамблее. Нет, по меньшей мере ему не будут пакостить инопланетяне. Вспоминая личность, которая своим странным «уважамеши» спокойненько гребет деньги, я все больше убеждался в осуществимости моих фантазий.

После обеда я заснял на видеокамеру колосья, от которых осталась одна шелуха, и останки тепличных растений, рассыпавшихся белым пеплом. Ки Ха рьяно давал пояснения, но, на мой взгляд, это были всего лишь пустые колосья. Батарея была заряжена до предела, и мне подумалось, что это и есть моя дань приличиям. Труп собаки однозначно был странный. Подделать такое было бы не под силу ни одному фальсификатору. Переведя камеру в режим фотоаппарата и щелкая затвором, я вошел в азарт: вот бы заснять сам НЛО! Если появятся доказательства, это изменит дело. Будет основа для сенсации, и, при удачном раскладе, будет возможно выпустить такой репортаж, как хочет мой друг. На всякий случай я проверил камеру. Как и всегда, обошлось без сюрпризов.

Камера работала безотказно, а равно с ней день тоже норовил обойтись без сюрпризов. День был настолько безмятежен, что у меня возникло чувство, будто я отмотал пленку и смотрю вчерашнюю запись. Примчал какой-то мужик, спросил, нет ли желания продать землю, естественно, получил отказ, сунул визитку «Комитет комплексного развития территорий при Союзе независимых риелторов Республики Корея», попросил связаться с ним, если что, прыгнул в свое авто и умчался восвояси. И все. Все не все: мы с Ки Ха выпили по чарочке слабенькой рисовой браги, я обзвонил ряд товарищей, поделился новостями, что здесь ну очень сложная обстановка (естественно, про НЛО ни полслова), от каждого выслушал, что он ну очень занят, прямо не продохнуть. «Видишь, всем тяжело». — Поговорили мы с Ки Ха о его жизни, о проблемах корейского общества и так… ненадолго прикорнули в беседке. Ну, я думал, что ненадолго. Сколько мы проспали — не знаю. Открыть глаза нас заставил рев коров, даже отдаленно не похожий на мычание. На фоне одетого в сумерки холма висел огромный флюоресцирующий шар.

Это была летающая тарелка.

«Садись ко мне!» — Я сдернул Ки Ха с мини-трактора и, за руку оттащив его к своему внедорожнику, не мешкая завел двигатель. В моей правой руке уже была камера, я ощущал невероятную легкость в теле, словно в мгновенье ока сбросил вес до 44 килограммов. НЛО оставался без движения. Из-за свечения он выглядел совсем не так, как днем. Я нажал на кнопку. Красный значок записи на дисплее начал биться, как сердце рядового землянина. «Японский бог!» — закричал Ки Ха. Пред нами предстало настолько невообразимое зрелище, что мне тоже хотелось кричать. Днище диска разверзлось, и из зияющего люка прямо на коровник опустилось что-то вроде столба света. Этот столб света затягивал в летающую тарелку обезумевшую беспомощную буренку. Ки Ха порывался выскочить из машины, так что я был вынужден осадить его. Точно космические монстры, кошмарно ревели коровы, потерявшие свою товарку.

И все умолкло. Как только люк за буренкой захлопнулся и НЛО исчез, коровы разом замолкли. Только тогда Ки Ха распахнул дверь и бросился к хлеву. Я рванул вслед за ним. И мы увидели нечто запредельное, нечто ужасное. Все коровы были мертвы, их обсмоленные туши висели в воздухе вверх копытами, как большие воздушные шары. Под каким-то внутренним давлением из их сосков фонтанировало молоко. Я заснял на камеру это и даже то, как повалился на пол Ки Ха. Я нажал на кнопку «Стоп». Нет, прежде чем я успел остановить запись, уже весь мир остановился. Такое у меня было чувство.

Переведя дыхание, я попробовал воспроизвести запись. Но как же так?! На том месте, где однозначно должна быть летающая тарелка, был лишь воздух и темнота. Черный экран был заполнен лишь коровником, оградой и истошными воплями коров. На всякий случай я попробовал отрегулировать контрастность, но это не дало результата. Ба-бах! — В этот момент взорвалась туша над крайним стойлом. Едкий газ и внутренности, похожие на личинки инопланетных чудовищ, вырвались наружу. Я подхватил друга и бросился прочь из хлева. Решение вернуться в домик было принято только после второй сигареты, скуренной до самого фильтра. Я сказал Ки Ха: «Давай вернемся в домик и начнем принимать меры». Но ответа не последовало. И я, и он прекрасно понимали, что нам нечего противопоставить инопланетному агрессору. «Здесь… полно мошкары», — промямлил я, закуривая третью сигарету. Ночную дорогу окутывал мрак, свет в домике был выключен.

В районной полицейской управе довольно вежливо приняли мой звонок. Они подробно расспросили меня, записали место нашего расположения и показания об ущербе, но стоило мне оговориться, что это похоже на инопланетное вторжение, и они мигом охладели. «А, инопланетяне… — сказали мне и больше ни о чем не спрашивали. — В любом случае, завтра мы съездим на место». И тогда я пожалел, что заикнулся о пришельцах, но слово не воробей. Я сообразил, что от визита полицейских не будет никакого проку. Меня бил озноб, словно на меня вылили ушат студеной воды. Раненым воробьем у моих ног лежал Ки Ха. В самый разгар летней жары пол в комнате… казался необычайно холодным.

«Однако товарищ Сок сегодня не вернулся! — внезапно вскочил Ки Ха, лежавший без малейшего движения. — Он ни разу не пропадал так долго. Самое позднее, он возвращался на следующий день». Я и Ки Ха одновременно сглотнули слюну. В голове застучало слово «нападение» и полыхнул образ беспомощной коровы, затягиваемой в НЛО. Я снова позвонил в полицию. На этот раз — чтобы заявить о пропаже человека. «Дай я скажу». — Ки Ха выудил трубку из моих рук и указал личные данные пропавшего, а также государственный номер автомобиля. Пообещав незамедлительно приступить к расследованию, полицейский положил трубку. На происшествия с гражданами полиция реагировала сравнительно чутко, поэтому всего через тридцать минут мы получили звонок: «Гражданин Кан, заявленный вами автомобиль находится в салоне продаж подержанных автомобилей. Он зарегистрирован как законно проданный. Вы можете как-нибудь это объяснить?» — «Продан?» — «Да, у нас в базе значится, что сделка оформлена два дня назад». Объяснения я взял на себя. «Бог с ней. Главное — человек, машина — это ерунда», — шептал сбоку Ки Ха.

Я услышал тиканье секундной стрелки. Эти часы были привезены мне в подарок из Европы. На стыке тысячелетий наша творческая бригада часто выезжала в зарубежные командировки, очень уж был раскручен «ажиотаж на миллениум». «Командировочные остались, представляете! Тратя деньги… по мере продвижения дела я ощутил, что значит „глобальная деревня“. Здорово же!» — сказал тогда коллега. Должно быть, они делали программу о швейцарском часовом заводе. Я вспомнил, как мы с женой наблюдали по телевизору за тем, как седовласый мастер заканчивает филигранную работу. Так это же те самые часы! Я ношу их уже пять лет, а тиканье услышал впервые. Глобальная деревня, в этот момент я чувствовал, что она погрузилась в покой. Дело продвигаем — дело продвигается — дело продвигаем — дело продвигается — дело продвигаем — дело продвигается. Четкое и мерное тиканье навеяло на меня ностальгию. Мне снова захотелось в Европу или, на худой конец, хотя бы в Сеул, и я был голоден. «Пора ужинать», — сказал я, а Ки Ха махнул рукой. Я кое-как накрыл на стол, поужинал в гордом одиночестве, а потом зажег спираль от комаров. Над нами роилась целая туча звенящих кровососов. Пространство между безмолвно сидящими людьми… мед-’ ленно заполонял столб безмолвно курящегося дыма. Раздался телефонный звонок. Это была жена.

«Дорогой, это ты?» — «Угу». Ее голос тонул в ужасном шуме, так что, по всей видимости, она совершенно не слышала меня. «Как деревня?» — спросила жена громче, чем было нужно. «Ну… отлично все», — ответил я. «Мы сейчас в караоке. Я сейчас удивлю тебя. Ты ведь ни разу не слышал, как поет наша Хе Ин, верно?» — «Верно». — «Здесь наша доча произвела настоящий фурор. Вот, послушай». И так в тот момент… мне пришлось слушать пение дочки.

Боже, боже,

Даже не смей.

Девичья душа —

Это тростник.

Не смей, нельзя.

Даже вопрос забудь.

Голос дочки звучал из другого мира, что был на том конце провода. Потом снова подняла гвалт жена: «Ну как? Отпад! А как она танцует! Дорогой, мне кажется, что мы должны сделать из нашей дочки певицу». Казалось, что ее голос вот-вот просочится до ушей Ки Ха. «Да, да». — Я энергично кивнул головой. Мобильник тянул руку, словно он весил все 72 килограмма.

«Сок Хён», — заговорил Ки Ха, когда я положил трубку. «Слушаю». Его лицо было унылым. «Поезжай к себе». — «Нет, тогда…» — невольно выскочило у меня, но я не смог договорить. «Нет. Напротив, я виноват перед тобой. С самого начала не надо было тебя просить. Завтра утром приедет полиция, так что поезжай с чистой совестью». Уже было больше десяти часов вечера, поэтому (и не только) я расстелил на полу одеяло. Я подумал, что даже завтра утром будет подло уезжать, а уйди я сейчас — это будет верхом цинизма. В моей душе все перемешалось. Луна была яркая, а лицо друга, погруженное в лунный свет, было странно умиротворенным, и от этого мне было сложно совладать с собой. «Брат. Ты в порядке?» — нечто, похожее на СТУДЕНТКУ ИЗ ПРОШЛОГО СЕМНАДЦАТИЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ, произнесло моими устами. И голос, совершенно такой же, как семнадцать лет назад, пересек темноту: «Разве я могу быть в порядке?» — «Теперь… что ты думаешь делать?»

— Не знаю.

И мы надолго замолчали. Ба-бах — горное эхо доносило взрывы коровьих туш. Не знаю — думал я, слушая отзвуки этой чудовищной канонады. В темноте Ки Ха нащупал и сжал мою руку. Его ладонь была большая и грубая, совсем не такая, как семнадцать лет назад. «Сок Хён, не забудь завтра захватить рис. Я днем уже приготовил для тебя один мешок. Приготовил заранее, а то вдруг потом забегаюсь и забуду. Этот рис… извини, больше мне нечего тебе дать, это — очень хороший рис. Ты понял?» Я не мог выдавить из себя ни слова, словно мне на грудь положили мешок риса. Я подумал, что выращенный наперекор космическому супостату рис… не полезет мне в горло. Очередной взрыв… не смог преодолеть горный заслон и вернулся эхом.

Не знаю.

Я молился о сне. Второй раз я вряд ли отважусь на поездку в село. Я вслушивался в тиканье швейцарских часов. Дело продвигаем — дело продвигается. Дело продвигаем — дело продвигается. Ки Ха взбудораженно тряс меня. Вся комната была озарена ослепительным светом, однако это был — чувствовал я — не солнечный свет. Придя в себя и надев очки, я увидел в окне часть огромного пылающего шара. Это был НЛО. Перед моими глазами действительно висел огромный летательный аппарат округлой формы. Мы затаили дыхание. НЛО потихоньку двинулся с места. Мы услышали вой. На этот раз оно было не одно. Целых семь летающих тарелок разом собрались вдали над рисовым чеком. Я нащупал камеру и начал снимать, но напрасно. Нам ничего не оставалось кроме как бессильно наблюдать за движением НЛО. Они выстроились в огромный круг и, открыв люки в своих днищах, начали испускать лучи. Ох, не к добру это было. У меня возникло чувство, что эти лучи дочиста вылизывают рисовое поле, и в этот момент Ки Ха выскочил из дома. В панике я кинулся за ним. Я завел джип, но тут же заглушил его. Я подумал, что машина привлечет к себе внимание. Я достал из багажника ружье и бегом бросился догонять друга.

Когда я, задыхаясь, рухнул на земляной вал у рисового чека, казалось, что все уже закончилось. Ки Ха рыдал, перетирая в ладонях рисовый колос. Я тоже сорвал один колос. Мои пальцы не ощутили добрых налитых зерен, под оболочкой была полнейшая, чистейшая пустота. Ки Ха, размахивая руками, по колено в воде, заметался по заливному полю, словно прогонял птиц. Кинувшись к следующему чеку, мы стали проверять колосья черного риса. В них также не было ядер. Под нетронутой оболочкой была лишь идеальная темнота.

Из-за спины раздался смех Ки Ха. Нет, это был странный звук, похожий и на смех, и на плач. Я не осмеливался обернуться. Вместо этого я поднял голову и посмотрел на НЛО. Исходящий от них свет, казалось, ослаб, однако они по-прежнему кружили над полем. Почему же? Я поднял ружье, прицелился и взревел на всю округу: «СВИНЬИ!» Почему же?

И в тот момент, когда нечто, похожее на МЕНЯ СЕМНАДЦАТИЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ, нажало на спусковой крючок, я дернул ствол на пять градусов влево. Дело в том, что за один миг в моей голове щелкнуло множество вспышек: «Это не моя война… месть… умру… буду сам виноват…» Итак, естественно, я услышал свист дроби, рассекающей воздух. Этот звук, похожий на вздох облегчения, итак, он попал точно в мои барабанные перепонки. В ту же секунду летающие тарелки оглушительно загудели и завертели хоровод. Пусть эта пляска и началась сразу после выстрела, я чувствовал кожей, что она никак не связана с человеческим ружьишком. Пришельцы начали медленно отступать, словно пятясь. «Куда?» — снова закричал я. Летающие тарелки отступали прямо на кукурузное поле. Мы бросились вдогонку, не щадя ног своих. Причиной людской самоотверженности… было наше бессилие. Эту истину я осознал на бегу.

Забрезжил рассвет. Стройные и высокие шеренги кукурузы… показались мне несчастными птицами, обреченными на полное истребление. Кукурузное поле, словно угадав опасность, вздыбилось штормовой волной. И вот мы добежали до его края. Зачем — не знаю, просто это все, что мы могли тогда сделать. Летающие тарелки… показывали теперь совсем иной рисунок движения. Ага, заюлили?! — злорадно подумал я, и в этот момент некая сила сшибла меня с ног. Ки Ха тоже повалился на землю в нескольких шагах от меня.

Очнулись мы под давящей грудой кукурузной ботвы. Вес был нешуточный. Только общими усилиями мы кое-как смогли выбраться из-под кучи, летающих тарелок не было видно. В том краю неба, где исчезли пришельцы, поднималось бледное утреннее солнце.

Перед нами предстала удивительная картина. Одни кукурузные стебли стояли ровно, а другие были примяты к земле, образуя определенный узор. Казалось, что таким образом на поле выведены отчетливые симметричные линии. «Брат, возможно это кроп-сёркл», — произнес я, переводя дыхание. «Кроп-сёркл?! Это что?» — «Круги на полях. Я видел документальный фильм про них. Если посмотреть сверху, тогда можно будет увидеть схему или знак. Существует гипотеза, что это — инопланетное послание». — «Какое к черту послание?» — ответил Ки Ха, тоже переводя дыхание. Как два пугала, сосланных в чулан, мы понуро доплелись до домика. «Садись». — Я завел двигатель. Как перепуганный жук-навозник, отчаянно визжа всеми четырьмя колесами, с жуткой пробуксовкой, джип вскарабкался на крутой холм. Оставив машину, мы пешком дошли до вершины. И оттуда как пугала, которые обрели свое место, раскинув в сторону руки, с распахнутыми душами, мы смогли разглядеть рисунок на кукурузном поле. Вот что…

там было изображено. Это были огромные, поразительно симметричные буквы KS. «Паршивцы… — заговорил Ки Ха. — Они слишком хорошо нас знают!» Я зевнул и закурил. Солнце, казалось, уже набрало свою предельную высоту.

ВОЗМЕЗДИЕ ГИГАНТСКИХ КАЛЬМАРОВ

1. «Юный натуралист»

Когда я был маленьким, был такой журнал «Юный натуралист». В темном, как морская пучина, мире он стал для меня светочем. Пусть я и не был излишне любознательным ребенком, но также я не был героическим безумцем, который может ринуться в черный омут нашего мира очертя голову. Подумайте только — как же страшен наш мир, а с ним и морская пучина! В общем, я был заурядным человеком, который полагается на свет маяка или на компас, и перед лицом непостижимого мира именно по этой причине я читал каждый выпуск «Юного натуралиста» от корки до корки. Это был журнал с четкой концепцией для подростков типа меня: «Знание — сила». Вера в это и подталкивает большинство людей к чтению книг и различных печатных изданий. Пусть и не без изъянов, но мальчики — это ведь тоже сорт людей.

Фотографию гигантского кальмара я впервые увидел… сразу после того, как завершился растянутый на три выпуска конкурс «Найди самого сильного наземного хищника всех времен». Среди шестнадцати номинантов победу одержал слон. Невероятно! Меня как будто обухом по голове огрели. Я ничего не имел против слонов, но мои сомнения упрочились, поскольку в финале ему противостоял тираннозавр. Пусть это и была воображаемая схватка, но дело попахивало закулисными махинациями. Почувствовав, что светоч гаснет, я позвонил в «Юный натуралист»: «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — На мой звонок ответила девушка с голосом ангорского кролика.

— Я звоню по поводу… самого сильного хищника.

— Да, ответственный редактор слушает вас.

— Как слон мог победить динозавра?

— О, этот вердикт вынесли специалисты. Видимо, наш юный читатель думает совсем иначе?

— Всякое бывает, но чтобы победить тираннозавра?! Ума не приложу. Хотя бы стегозавра.

«Совсем» журналистка произнесла особенно по-ангорски, поэтому я, как сражающаяся с кроликом морковная фея, постарался сильнее выделить «ума». Тогдашний я думал, что в «ум» заложена сила, способная одержать верх над «совсем».

— Наш юный читатель, а доводилось ли вам видеть разозлившегося африканского слона?

— Нет… не доводилось.

— Согласно утверждениям специалистов, когда африканский слон злится, его уши увеличиваются в два-три раза. Удивительно, не правда ли? Желаю вам прилежно учиться.

Хрясь.

Она положила трубку, словно сломала морковку, не дав мне возразить. От обиды я чувствовал, будто мои уши увеличиваются в два-три раза, но главное — я не мог приложить ума. Я снова набрал номер, но там все время было занято. Хрясь. Всякое бывает, но мне казалось, что кроме меня весь мир разговаривает по телефону.

Зарубежные новости. Американское рыболовецкое судно недалеко от Новой Зеландии выловило кальмара-монстра, длина которого составляет около 150 метров. Этот экземпляр удивительного обитателя глубоководья, известного как гигантский кальмар, на момент обнаружения был мертв. На фотографии один рыбак на палубе во всю длину вытянул огромное щупальце.

Так я узнал о гигантском кальмаре. Это случилось одним весенним днем спустя несколько страниц после того, как слон, завоевав благосклонность специалистов, одолел в заочном поединке тираннозавра, и сразу после того, как ангорский кролик, поддерживающий регулярные контакты со специалистами, уложил морковную фею на обе лопатки. И поскольку в тот миг весь мир, кроме меня одного, был занят телефонным разговором, эта тихая и уединенная встреча отличалась особой вдумчивостью. В морской пучине, куда не достает дыхание специалистов, я медленно переваривал этот факт. 150 метров! Совсем!

На этом месте я… закрыл журнал. Мне подумалось, что сейчас не время читать «Юного натуралиста», что чтение в такой момент противоречит здравому смыслу человечества, отдельного человека и мальчика. Где-то в нашем мире есть гигантский кальмар. Человечество, отдельный человек и мальчик не имеют права предаваться праздности, и это еще мягко сказано. Мое сердце трепыхалось в груди, словно я пробежал 150 метров. И в тот момент, когда я почувствовал, что весь мир перестал занимать телефонную линию, я немедленно позвонил В. Теперь весь мир молчал, и только мы вдвоем разговаривали по телефону.

2. Энциклопедия монстров

«Это чересчур много…» — это было первое, что смог выговорить В. Что касается монстров, В был ходячей энциклопедией, поэтому я лишь молча кивнул. «Разве?» — «Да». В ту же секунду В достал из книжного шкафа книгу «Энциклопедия монстров» и уселся поудобнее: «Сто пятьдесят метров, говоришь… Если, к примеру, взять все фильмы о Годзилле, то монстр такого размера будет не больше, чем Кинг Гидора, Мотра и Манда». — «Ты удивлен, что такая тварь существует на самом деле?» — «Еще бы. Но как они его вытащили? Мотра, которая считается самой легкой, и та весит двадцать тысяч тонн…» — «Двадцать тысяч тонн?!» — «Погоди удивляться. Кинг Гидора по расчетам тянет на все семьдесят тысяч тонн. Объемище-то ого-го! Мы ведь живем в трехмерном мире… К тому же, учитывая давление воды на больших глубинах, с обычным весом там не прожить».

Пока В ходил за фантой, я представил себе гигантского кальмара 150-метровой длины, который зачем-то выбрался на сушу. Гу-у-ын — почему-то в моей фантазии он издавал именно такой звук, а его многотонные щупальца с присосками сокрушали все, к чему прикасались. В моей голове царил сущий ад: я видел рушащиеся небоскребы и эстакады, искореженные машины и поезда, умирающих под обломками или обратившихся в паническое бегство людей, человечество и одного африканского слона. «В „Энциклопедии животных в картинках“ его нет», — глотнув фанты, В скорчил кислую, как апельсин в сезон дождей, физиономию.

В конце концов мы с В показали проблемную статью ПРОШЛОГОДНЕМУ КЛАССНОМУ РУКОВОДИТЕЛЮ. Он был душевным, чутким и всепонимающим, его по праву можно было назвать образцом педагога, поэтому мы всегда тосковали по прошлому году. Не знаю, как сейчас, но по тем временам педагог, обсуждающий с учениками во время урока СЕМЬ ЧУДЕС СВЕТА, был не меньшей диковинкой, чем пресловутые семь чудес света. Вот почему к этому учителю у нас всегда было железное доверие. Если бы тогда я знал слово «авторитет», я бы запомнил его самым авторитетным прошлогодним классным руководителем. По очереди пробежав глазами «Энциклопедию монстров» и вырезанную из журнала статью, учитель призадумался. «М-да. По-моему, здесь немного преувеличили», — сказал он, но по его лицу было видно, что немало… он шокирован.

«Учитель, а что вы делаете?», «Учитель, а это что?» — Стайкой юрких осьминожков нас облепили третьеклашки. «Извините. Дело в том, что я отвечаю за подготовку школьной команды ко всекорейской спартакиаде в этом году. Извините, извините». — Изобразив на своем лице великую озабоченность, учитель поспешил вернуть нам энциклопедию. «Какое разочарование!» — «Да уж». Глядя на осьминожков в спортивной униформе, закишевших на стадионе, мы, с желанием закурить, выбрались из стаи третьеклашек. Небо было ясным, облака — высокими. Мне подумалось, что это самая лучшая погода, чтобы… начать курить.

Как всегда, мы поднялись на школьную крышу. Как всегда, там не было ни души, и, облокотившись на край парапета, я думал о гигантском кальмаре, размеры которого якобы немного преувеличили. Гу-у-ын. Для глотки монстра какой же благозвучный это был рев! Считая крупные клетки на асфальте, я, словно растянувший щупальца гигантского кальмара рыбак, шагал по школьной палубе. Гу-у-ын — отрегулировали громкость репродуктора, и из него — раз, два — вместе с бодрыми командами полился марш. Это был гулкий голос прошлогоднего… классного руководителя. Я стоял рядом с громкоговорителем, и этот голос поверг меня в чувство, будто весь мир марширует на грандиозном параде. Мир — это один корабль на марше. И никто не догадывался, что скрывает морская пучина…

— Я так и знал, что вы здесь.

Обернувшись на гулкий голос, я увидел ПРОШЛОГОДНЕГО КЛАССНОГО РУКОВОДИТЕЛЯ: он стоял на крыше, улыбаясь. Нет, это было похоже на телепортацию, поэтому мы изумленно бросились к нему: «Нет, как вы здесь оказались, учитель?» — «А, те команды? Это — запись. Третий класс ведь тоже участвует в спартакиаде, поэтому я был вынужден вас оставить. Вы сами не находите, что малышей перед такими важными соревнованиями не стоит будоражить гигантским кальмаром? Так они не смогут собраться, опять же, в тот момент я рассудил, что вы рассчитываете на ПЕРСОНАЛЬНОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ. Не так ли? Поэтому я решил прибегнуть к такому способу». — «Учитель!» — бросились мы на шею учителю, а он обнял нас и — персонально — рассказал нам следующее.

«Слушайте внимательно. Я связался с Министерством образования и кое-что выяснил по поводу гигантского кальмара. Во-первых, судя по всему, в статью закралась ОШИБКА. Гигантские кальмары вырастают до пятнадцати-двадцати метров. Мне кажется, что автор статьи к пятнадцати метрам по ошибке приписал один ноль. Стопятидесятиметровое животное… Ведь это вздор. Не так ли? Таким образом, можете смело считать, что размер настоящего гигантского кальмара сравним с размером взрослого кита. А его вес превышает тонну…»

— Одна тонна? Не десятки тысяч?

«Десятки тысяч тонн? Это что за выдумки? Земля не выдержит такую громадину. Хотя, поскольку гигантский кальмар обитает только на больших глубинах, о нем всегда слагали небылицы. В книге Германа Мелвилла „Моби Дик, или Белый кит“ описывается схватка кашалота и гигантского кальмара, а книга Жюля Верна „Двадцать тысяч лье под водой“ содержит сцену нападения огромного кальмара на подводную лодку „Наутилус“. В любом случае, бесспорно то, что это животное существует. По поводу указанного в статье размера… М-да. Уточните у ответственного редактора „Юного натуралиста“. Хороший журналист должен признать свою ошибку и принести извинения. И поскольку вы уже солидные четвероклассники, вы можете потребовать, чтобы они исправили ошибку. Проявим твердую гражданскую волю: скажем ОШИБКЕ — нет!»

Гу-у-ын — снова раздалось из громкоговорителя после того, как отзвучала третья мелодия. Мир, школьная крыша, корабль остановили свой марш и пришвартовались к чему-то прочному. «Ё-моё! Запись закончилась!» — ПРОШЛОГОДНИЙ КЛАССНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ рысцой потрусил на стадион, а мы, как запись, повторяли ему: «До свидания! До свидания…» Когда учитель скрылся из виду, на нас нахлынуло одиночество и смятение, словно мы персонально должны отшагать двадцать тысяч лье под водой. Мы увидели колоссальную разницу между тем, как жить 15-метровым созданием, и тем, как жить 150-метровым созданием. Из всех животных на необъятных просторах Земли лишь один человек считает, что знание — сила. Человек… поэтому, факт, он так мелок.

Несколько дней спустя я — персонально — позвонил в «Юный натуралист».

«Здравствуйте». — «Здравствуйте». В отличие от того раза, когда я звонил по поводу сильнейшего хищника всех времен, ангорский кролик очень легко признал свою ошибку. «А что думают специалисты по этому вопросу?» — «В Корее пока нет специалистов по гигантским кальмарам. Наш юный читатель, вы сделали очень ценное замечание. Вы желаете, чтобы мы опубликовали заметку об исправлении этой ошибки?» — «Нет, спасибо». — Я бросил трубку.

В следующем месяце в «Юном натуралисте» появилась заметка следующего содержания: «В прошлом номере, в рубрике „Зарубежные новости“, в статье о гигантском кальмаре был неверно указан его размер — 150 метров, правильно будет — 15 сантиметров».

Однажды на выходе из школы меня дожидался В с десятиметровой рулеткой в руке. Мы плечом к плечу пошагали на стадион и там от конца стометровой беговой дорожки отмерили еще пятьдесят метров. Прочертив сплошную линию, мы впали в некую прострацию. «Учитель ничего не смыслит в монстрах. Пусть он и хороший человек. — Листая «Энциклопедию монстров», В протирал очки. — Министерство образования тоже. Но такова наша действительность, нам ее и расхлебывать». — «Наша… действительность…» — Глядя на длиннющую 150-метровую линию, я протирал глаза.

— Что думаешь делать?

— Я думаю в будущем стать одиноким специалистом по монстрам. А ты?

— Я буду защищать человечество от гигантских кальмаров.

— Хорошо, да.

Что такое глубоководье? Я случайно посмотрел один документальный фильм о подводном мире. Под глубоководьем принято понимать участки моря глубиной более двухсот метров, но по большому счету нам пока о нем ничего не известно — так сказал известный английский документалист, который на протяжении двадцати одного года кропотливо собирал материалы для этого фильма. С тем, когда по одному звонку «150 МЕТРОВ» исправляют на «15 САНТИМЕТРОВ», налицо, — подумалось мне, — разница в подходах.

Что такое мир? Если ты на протяжении двадцати одного года кропотливо готовишься, тогда — в зависимости от разницы в подходах — мир, — думаю я, — может стать «Энциклопедией монстров». Нет, возможно, что мир уже стал монстром.

3. «Тенденции недели»

Был такой журнал «Тенденции недели». Этот журнал начал издаваться очень давно и закрылся, наверное, тоже давно. Я никогда не выписывал «Тенденции недели», но точно знал, что такой журнал существует. Покопавшись в памяти, я припомнил, что он где-то тут валялся. Но я не знал, что это за журнал. Если подумать, то это было архистранно.

«Может, это аналитический журнал о событиях и тенденциях текущей недели?» — к моей благодарности подсказал мне шурин по телефону, когда я поделился с ним своей заботой. «Однако я помню, что его обложку украшали смазливые женские личики. Какое отношение они имеют к событиям?» Шурин на минутку притих, а потом сказал: «Ха-ха. Женщины — это же половина Земли».

Этот рассказ — воспоминание о том, что происходило со мной на протяжении ровно двадцати одного года с того дня, когда мы с В нарисовали на стадионе 150-метровую линию. К слову, разве за это время в моей жизни не случились бесчисленные недели и разные тенденции? Как бы то ни было, так подсказывает мне моя душа. Совсем как «Тенденции недели» я точно жил, но не знал, что это была за жизнь. Если подумать, то это было также архистранно.

Пусть так же смутно, как женщин с обложки, но все же я помнил — и собираюсь поведать вам — мои тенденции, связанные с гигантскими кальмарами. Пусть оно никак не связано с событиями и никак не связано с моей жизнью — это взвешенное решение, к которому я пришел после продолжительного молчания. Факт: я ни разу не видел, как валяется гигантский кальмар. За прошедший двадцать один год… Земля была примерно поровну поделена между женщинами и мужчинами. И это не странно.

И я… ровно за двадцать один год стал старше еще ровно на двадцать один год. И это не странно. Странно то, что, вопреки всему, я до сих пор не забыл о гигантском кальмаре. Это слишком несправедливо, учитывая то, как много я позабыл за двадцать один год. И это не может быть не странным. Поэтому я пишу этот рассказ в знак покаяния перед миром, перед всем тем, что было предано забвению.

Во-первых, я не сдержал обещание. Я не смог сделать этого, потому что гигантский кальмар так и не появился. Зато я стал летчиком-истребителем. Это решение никак не было связано с гигантским кальмаром и никак не было связано с человечеством. Поднявшись в небесную высь, я стал, выходит, еще дальше от глубоководья.

Возможно ли оно, человечество, выполняющее обещания? — порой задаюсь я таким вопросом во время полета. Двадцать один год назад… любой бы на моем месте дал такое же обещание.

Тем не менее мы с другом еще очень долго увлекались изучением предполагаемого противника. То есть я так думаю. Собирая материалы о гигантском кальмаре, мы не вылезали из библиотеки, также мы усердно осваивали тхэквондо. Не знаю почему, но тогда мы верили, что тхэквондо — это основа для защиты человечества. Однажды мы отправились в море. Возможно, это было что-то вроде разведки на месте, так или иначе, я помню, что с таким настроением мы тогда сели в автобус. И тогда впервые мы увидели море.

И пусть это странно, но у меня было такое чувство, что море гораздо обширнее самой Земли. «Ого! Не будет ничего странного, если здесь живут целые стаи стопятидесятиметровых кальмаров. — В смотрел на море взглядом, преисполненным уверенности. — Библиотечным материалам нельзя верить. Ведь весь мир — сплошная запись». Гу-у-ын — словно зажевало пленку… вырвался звук то ли из наших сердец, то ли из морской пучины.

Всекорейская школьная спартакиада завершилась благополучно. Спустя считаные дни после ее завершения мы на улице случайно столкнулись с ПРОШЛОГОДНИМ КЛАССНЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ. «Добрый день!» — «Добрый, добрый». Под ручку с ним была девушка. «Мои ученики». — «Ой, такие милые». У девушки был голосок ангорского кролика.

Прошлогодний классный руководитель, девушка и мы расстались, съев по мороженому. Сейчас я припоминаю, что об ушах слона я слышал как раз от классного руководителя. Как и большинство теплодушных людей, классный руководитель недолюбливал пресмыкающихся.

Спустя какое-то время В в книге «Античные легенды» вычитал о морском чудовище КРАКЕНЕ. Норвежские мореплаватели из уст в уста передавали рассказ о встрече с Кракеном. Они утверждали, что своими глазами видели монстра, похожего на огромного спрута или кальмара, спина (или поверхность) которого достигала 2,5 километров в обхвате. Приняв Кракена за настоящий остров, мореходы причаливали к нему, спускались и, прогуливаясь по его спине, подвергали себя смертельной опасности. Скользкие щупальца Кракена были толщиной с якорную цепь, а сам он был настолько огромен, что никто не может дать его точного описания.

Расстелив карту мира, мы отыскали на ней Норвегию. Эта страна располагается очень далеко от Кореи.

Спустя некоторое время В переехал. Так совпало, что он перебрался в соседний квартал в двух с половиной километрах от моего дома. «Представь, что между тобой и мной лежит Кракен». Я ходил в гости к В с чувством, будто шагаю по спине гигантского кальмара. Было лето, между нашими домами было установлено пять автобусных остановок и семнадцать кофейных автоматов. Гигантский кальмар, случаем, не боится жары? — глядя на неподвижную поверхность земли, думал я. У меня было такое чувство, будто я смотрю на спину неподвижного гигантского кальмара.

Благодаря знойной погоде мы благополучно окончили начальную школу. Так или иначе, я так объяснял это. К слову, некий неизменный фактор вроде климата позволял тогдашнему человечеству наслаждаться чрезмерным миром. И сейчас, когда я пишу эти строки, за окном тоже лето.

Тем летом… в Тихом океане произвели два ядерных испытания. «Взрывы атомных и водородных бомб вызывают чудовищные последствия! Они порождают монстров!..» — произнес неистовую речь В. В общей сложности человечество провело 2046 атомных испытаний на поверхности матушки Земли.

Тогда В сделал шокирующее открытие, что кальмар умеет прыгать. Взяв на вооружение математические формулы, то есть вполне научно — В пришел к поразительному выводу, что 150-метровый кальмар, используя свое тело в качестве снаряда, может поразить летящий истребитель. Только представьте себе эту чудовищную картину!

Перед тем как перейти в школу высшей ступени, мы навестили нашу начальную школу. Это был случайный визит. Дело в том, что, когда мы проходили мимо школы, начались учения по гражданской обороне. «Я так рад!» — КЛАССНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ПЯТИЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ как раз показывал ученикам, как при ядерном взрыве надо одновременно затыкать уши, нос и глаза. С открытыми ушами, носом и глазами мы приятно побеседовали с ним. В то время учитель проявлял немалый интерес к обратной стороне Луны и гипотезе полой Земли. Кивая, мы ни словом не обмолвились о гигантских кальмарах.

Как ни странно, после этого мой интерес к гигантским кальмарам стал угасать. Нет, я не повернулся к ним спиной, просто у меня появились новые интересы. У В было то же самое. Став старшеклассниками, мы больше ни с кем не обсуждали тему гигантских кальмаров. Это не было странным. Как ни странно, да.

Став старшеклассником, В лишь однажды завел разговор о монстрах. По крайней мере я так помню. «Слушай. Ты знаешь, что после мороженого „Джюс“ слюни становятся фиолетовыми?» Разговаривая по телефону, я ел «Кэнди», поэтому — помнится — я пропустил это мимо ушей. Плюгавое словечко «Джюс» — вот оно, имя последнего монстра, о котором мы говорили.

«Спрашиваешь еще, конечно знаю. Из его пасти разит джин-тоником». Я, кажется, припоминаю, что так ответил мне один дальний родственник, совершивший морской круиз. Конечно, эти слова я слышал давным-давно — просто слово «джин-тоник» и не заслуживающая ни капли доверия ухмылка заставили меня быстро забыть о том разговоре. А вспомнил я о нем… спустя десять лет, попробовав настоящий ДЖИН-ТОНИК. Мой родственник к тому времени перебрался в Бразилию и страдал там от эндемических болезней.

Будучи курсантом летного училища, я один-единственный раз проговорился о гигантском кальмаре. Я был прилично пьян, мы обмывали чьи-то первые офицерские звездочки. «Гигантские кальмары, какая у них идеология?!» — вытаращив глаза, рявкнул виновник торжества.

Ах, да — однажды я встретил девушку, которая с пониманием отнеслась к моей озабоченности по поводу гигантских кальмаров. Девушка, понимающая мою озабоченность по поводу гигантских кальмаров, не меньшая — сдается мне — диковинка, чем сам гигантский кальмар. Так или иначе, случайно… я повстречал ее. Знакомая В, она профессионально занималась фотографией, и до момента написания этих строк я помнил ее как девушку, всего дважды разделившую со мной постель.

Первый раз мы занялись сексом у нее на квартире. «Слушай, в жизни… что бы ты хотел знать больше всего?» — Поглаживая меня по спине, она неожиданно бросила этот вопрос. Немного поразмыслив, я не спеша рассказал ей историю с гигантским кальмаром. «Я понимаю». — Такова была ее реакция.

«Когда я была маленькой, отец держал суши-бар. Маленький, очень маленький суши-барчик. Мы там практически жили. Снаружи, прямо рядом со входом, стоял большой аквариум с живой рыбой. Изнутри его хорошо было видно через стеклянную, во всю стену, витрину. Конечно, в зависимости от времени года содержимое аквариума могло меняться, но в самой ближней ко входу секции обычно были кальмары. Я всегда делала уроки за маленьким столиком, пристроенном к кассовой стойке. Вот так… напротив аквариума. Поэтому я часто сталкивалась с кальмарами, как говорится, глаза в глаза. Конечно, мне было немного не по себе, но ведь ресторанчик был моим домом, и я к этому привыкла. Но ты хоть раз всматривался в глаза живого кальмара? НЕ ВСМАТРИВАЛСЯ, говоришь. То-то оно!

На двери висела табличка „НА СЕБЯ“. Однако люди… все как один, выходя, толкали дверь. Десять из десяти, порой в упор глядя на табличку. Гу-у-ын — открывалась дверь, издавая скрип, который доводил меня до белого каления. Ну не бестолочь ли?! То есть даже с точки зрения кальмаров. Глядя на такое со стороны… как бы это сказать? Ну, если бы я была кальмаром… О, люди никуда не годятся! — наверное, я бы подумала так. Ведь нельзя же подумать иначе?»

Иначе нельзя — теперешний я полностью с этим согласен. Люди — ну не совсем ли? — упорно дергают дверь, на которой висит табличка «ОТ СЕБЯ», или же пихают вагину, на которой висит табличка «НА СЕБЯ». Я тоже отношусь к такой породе людей. Девушка спустя несколько дней после нашего второго секса улетела в Непал. Видимо, она услышала какой-то скрип.

Вернувшись из Непала, она некоторое время сожительствовала с В. Отложив в сторону ручку, я позвонил В: «Она, случаем, не рассказывала тебе о кальмарах?» — «Нет», — лаконично ответил он. «Ты не знаешь, где она сейчас?» — «Слышал, что в Австралии». — «В Австралии?» — «Дай подумать…» — «Может, в Австрии?»

На этом мои знания о гигантском кальмаре заканчиваются. То есть на протяжении многих недель таким образом сказывалась на моей жизни кальмаровая тенденция. В итоге не столько она, сколько другие, относительно тривиальные тенденции постепенно вылепили теперешнего МЕНЯ. За это время утек двадцать один год. Этого времени более чем достаточно, чтобы, заткнув уши, глаза и нос, стать рядовым представителем человечества. В конце концов я стал человеком, понимающим умонастроение человека, который 150-метрового гигантского кальмара исправляет на 15-сантиметрового.

Человечество продолжает проводить ядерные испытания.

А что, если у человечества есть — язык не повернется сказать — человеческие тенденции? — порой задумывался я, проходя на базу через вращающуюся дверь, которую не надо ни толкать, ни тянуть. Мы с В стали пилотами одного звена F-16. Это может показаться чем-то экстраординарным, но — в конечном счете мы стали всего лишь заурядными, как песчинки на пляже, представителями человечества. Да, это так, тем более если вспомнить 150-метрового гигантского кальмара. В итоге, Я ничем не отличался от ВСЯКОГО и ничем не отличался от ЛЮБОГО. То есть это и есть… наша тенденция. Всякий… я. Любой… я.

4. «Интеллект»

1998-й год ознаменовался одним событием: вышел июньский номер «Интеллекта». Естественно, вы вправе удивиться: что же примечательного в том, что вышел июньский номер ежемесячного издания? Дело в том, что это произошло спустя двадцать восемь лет. То есть предыдущий номер (порядковый номер 205) вышел в мае 1970 года, а этот (порядковый номер 206) в июне 1998 года. Следующий, 207-й, номер — так же нежданно-негаданно — вышел в июне 2000 года. Ограниченный выпуск — это вынужденная контрмера одному из положений нового, вступившего в силу с июля 1996 года, закона «О регистрации периодических изданий». Это положение гласило: «Регистрация печатного издания аннулируется, если его выпуск приостановлен на срок более двух лет».

«Это и есть интеллект», «О, чувствуется мощь интеллекта!» — Стенаниям по поводу участи «Интеллекта» не было ни конца ни края. «А нам прекрасно живется и без интеллекта!» или «Забей!» А вы бы какую сторону предпочли?

Нападение гигантских кальмаров началось сегодня, в 8 часов 34 минуты 28 секунд утра. По крайней мере по эталонному южнокорейскому времени, которое было засечено непосредственно в этот момент. Гигантские кальмары мгновенно появились на суше, в одну секунду парализовав все. Поговаривали, что с одной рыбацкой шхуны, пришвартованной у восточного побережья Кореи, наблюдали нечто колоссальное, на глаз — трех километров в диаметре, сравнимое с флагманом НЛО, но размер большинства кальмаров, появившихся в городах, достигал от 150 метров до полукилометра. Чем было вызвано нашествие головоногих? — Никто не знал. По этой причине все — и всякий… я, и любой… я — оказались беззащитными под их натиском. Как песчинкам с пляжа, наблюдающим за приближением цунами, нам ничего не оставалось, кроме как уразуметь это.

«…Я переехал. Поэтому до станции Ахён было семь минут пешком. Чтобы развеять ностальгию, я бродил по округе. Пять лет назад я снимал жилье здесь неподалеку. Это была двухэтажная деревянная хибарка в саду большого частного дома. Однажды по просьбе хозяина я достал для него индивидуальный аппарат низкочастотной электротерапии, так и началась моя карьера агента по продаже медицинского оборудования. Жив ли еще хозяин? Когда выдастся свободная минутка, надо навестить его особняк. Поправив галстук, я заглянул в органайзер: 9:00 — посещение дома престарелых на Мок-доне. Как всегда, я достал сигарету. И так, не успев прикурить, поворачиваю голову: прямо передо мной стоит гигантский кальмар!»

«…Всю прошлую неделю продажи перли, так что мы все были в мыле. Бойцы, все по домам! — поднялся со своего места наш босс в час ночи. Бойцы, айда на междусобойчик! — Нас, менеджеров, было всего пятеро, поэтому мы отлично спелись. Сели на мотор — нам до Ханнам-дона! Ну как?! Бордель «Сухи» я представлял чуточку иначе, ну тем не менее там все равно было кучеряво, обхождение и все такое, по-своему было отличное заведение, поэтому атмосфера — большая пруха. Послушайте, мадам. А что, управленческий список отменили? Сегодня / полностью / отменили? Ю ноу? Здорово, здорово. Я накачался до чертиков, и понеслась… сел в такси, почти уже доехал до Чхан-дона и, протрезвев, завернул мотор обратно. Шеф, тормози здесь! Круглосуточная сауна прямо перед моей конторой. Разбудите меня! И вот секунду назад я вышел из сауны, и… как бы это описать? Моя контора исчезла к чертовой бабушке, а на ее месте — кальмар!»

«…Кунжутные листья — ладно. Проблема в проросших бобах мунг. Я вспомнила о них только тогда, когда сын с ранцем на спине уже заскочил в детсадовский автобус. Бум-бум! — грянул набат в душе, но к тому времени автобус уже скрылся за углом. Не дай бог, прокиснет! Набат не унимался. Внутри помрачившегося сознания душа, которая портится так же быстро, как проросшие бобы мунг, уже начала издавать кислый запах. Мальчику всего четыре. У него слабый животик. Позвонила мужу. „Дорогая, поезд ушел, обед, знаешь ли. А ты зачем пихаешь бобы в кимпап[14]? Сколько можно тебе твердить одно и то же, когда же до тебя дойдет…“ — На этом месте я бросила трубку. Всегда он так. Ищу рецепты, запоминаю, выписываю и готовлю по ним, как написано. Специальная статья с летними рецептами кимпап „Спешл бест файв“, из них я приготовила кимпап с охлажденными овощами. Сколько души, сколько заботы — из кожи вон лезу, и выслушивать такое?! Не знаю. Но ведь у сыночка слабый животик. В этот момент раздался многоголосый ор. Я оглянулась, а на месте соседней двадцатиэтажки стоит кальмар, огромный, как двадцатиэтажный дом…»

«…Все шло нормально. Осторожно приоткрыв дверь второго этажа, я вошла в комнату. Маэстро лежал на тахте. В цилиндре на голове, он машет мне рукой и говорит: „Эй“. Излишняя приветливость в его голосе насторожила меня. „Однако тебе… не обязательно делать такое лицо. Это — реклама кофе, поэтому тебе нужно сделать проникновенное, задумчивое лицо. Тогда и я смогу спокойно сделать нужное лицо“. — „Хорошо, я поняла“, — сказала я, но на радостях у меня никак не получалась проникновенность и задумчивость. Скольких же рекламщиков удостоил своим согласием маэстро? Часом, я не первая? „Маэстро, чем я смогла вас расположить?“ — спросила я. „М-да. Как бы это сказать? Возвышенным отчаянием, словно это вопрос жизни и смерти“, — снимая цилиндр, улыбнулся маэстро. И в этот момент. За куполообразным окном второго этажа поднялось что-то огромное. Это был кальмар».

«…Нынче в голову постоянно лезут бесполезные мысли. Трудно стало шоферить. Ты только посмотри, ну как здесь не отвлечься?! Все улицы увешаны фотографиями девиц. Вон та, посмотри на сиськи. На чем же она такие отъела? Одним словом — идол… А чем они другие? Идол… Я каждый день читаю спортивные газеты, поэтому знаю, однако такое у меня чувство. Чон, смотрите на дорогу! — крикнул Ким. Резко жму на тормоза. В чем дело? Красный свет? — Я закуриваю. Взгляд падает на сегодняшнюю газету, которую уронил Ким. „Я думаю, что исполнение — это проникновение“. — Это слова еще одного идола. Что-то не то, — думаю я. Эй, Ким, а что значит „идол“? Ким разводит руками. Ну дает! Университет окончил, а не знает. Видать, трудное словечко. „Идол“… я гоняю на языке „идола“. „Идол“, „идол“… Что это? — спросил я. Ким оглядывается, и его лицо наполовину перекашивает. Мамочки… Это же кальмар!»

«…Как вы относитесь к блюдам из угря? — спрашиваю я. Прекрасно! — как шампанское выстреливают новички К и L. Я сразу вспомнил D, хозяина „Фунчхон“, но, к сожалению, отсюда очень далеко до его ресторанчика. Жаль! Блюда из угря — я серьезно говорю — пьянят и разум, и душу. О них нельзя судить головой. В первую очередь они требуют семи потов и страсти. Погружаюсь в размышления. Устроившись сюда, можно подумать: Ну что это такое? Но с этой страстью я одолел уже два добрых десятка лет. В голове уже кишит целый десяток угрей. Сгодится. А есть ли рыбный ресторан поближе? Задумчиво смотрю в окно: там что-то стоит. Боже правый, это же кальмар!»

«…Вообще, я хорошо переносил жару. Даже в тридцатидевятиградусный зной один бокал пива — и я как огурчик. Поэтому, особо не задумываясь, я провел несколько часов за рулем, еще выпил, и, играя в теннис, почувствовал себя немного странновато. Меня знобило. Сразу после выходных пошел в больницу: поставили пневмонию. На правое легкое на рентгеновском снимке была накинута какая-то белая сеть. Доктор, это что? Доктор улыбнулся: „Немного отдохнете, и все пройдет“. Лег в больницу, но почему-то с самого утра из головы не идет та сеть со снимка. Пришла медсестра. Эй, сестричка, — заговариваю я с ней и бормочу, чтобы она открыла окно. А что? Ведь в этом ничего страшного. За раздернутыми занавесками… однако я увидел какое-то мрачное здание, которое заслоняло солнце. Что это? Ничего не ответив, медсестра осела на пол. Она была в предобморочном состоянии, как Мартина Уингис, выбитая в первом круге Уимблдонского турнира. Ого! Это же!..»

«…Подъем в 8:00. Зубная электрощетка в дрянном состоянии. На душ — пять минут, потом — бритье и завтрак. Один тост и апельсин. Читая газету, слушаю телевизор. О, ничего себе! Глотаю витамин Е, две штуки, и в туалет. Какое облегчение! Но надо спешить. В тот момент, когда уже, судя по всему, был дан старт, я иду по подземному переходу под пятиэтажной „свечкой“. Слишком однообразные будни иногда выбивают из памяти определенные промежутки времени и действия. Наверно, мозг так устроен. Кто это там околачивается? Рядом с выходом у ларька обнаруживаю знакомую физиономию, хряпающую дешевый сэндвич. Ага, спалился, голубчик! — думаю я, но с напускной приветливостью спрашиваю: „Вкусно?“ — „Уно“, — с набитым ртом мычит он вместо „вкусно“. Я кидаю ему: „В Америке чем дальше на запад — тем толще сэндвичи“. Парень впадает в ступор, и в этот момент… „О май год! Что это?“ — завопил я».

«…Прокатившись с ветерком, в хорошем настроении сворачиваю на бесплатную дорогу. Вот те на! Железнодорожник (вблизи оказывающийся полицейским) делает знак „сбавить скорость“ и заставляет меня остановиться. Превышение скорости, — отрезает он. Пройдите за мной, предъявите водительское удостоверение, — бряцает он, а я, разворачиваясь, кидаю ему: Сейчас принесу. И медленно возвращаюсь к мотоциклу. Наблюдая в зеркало за движениями идиотского железнодорожника, я потихоньку выжимаю сцепление и втыкаю передачу. И дергаю оттуда. Я надеялся, что с утра он не увяжется в погоню, но зря: идиот сел мне на хвост. Ага, проложи себе железную дорогу и догоняй меня на поезде! Делаю резкий разворот и проскальзываю в разрыв между отбойниками. И в этот момент… однако… но… что-то вроде живой горы крушит эстакаду. И поэтому я глушу мотор и пялюсь на эту живую гору. И примчавшийся следом железнодорожник — Ух ты! — выдыхает и, не обращая внимания на меня, смотрит на гору. От этой дуры… не убежишь, — влетает в мою голову мысль. Ух ты! — снова выдыхает железнодорожник».

«…Такое противостояние у нас впервые. Мы с женой сцепились из-за двенадцати связок „Интеллекта“ и восьми связок „Юного натуралиста“. По желтизне — „Интеллект“, но по толщине — „Юный натуралист“. Этот переезд сократил жилую площадь в два раза, поэтому, естественно, надо многое выкинуть, но как же не хочется. „Интеллект“ — это мое педагогическое достоинство, а „Юный натуралист“ — воспоминания жены о ее молодости. Однако, выпив чашечку травяного чая, я склоняюсь к тому, чтобы выбросить „Интеллект“. В конце концов, надо освобождать пространство. Если не это, то что? Для жены, отправившей дочку, такая уступка, — думаю я, — это мой долг и благородный поступок. Дорогая, мне надо кое-что тебе сказать. — Я собирался постучать в дверь ее комнаты, но… замер перед двенадцатью связками „Интеллекта“. Перед пожелтевшими связками моя душа опустела, как полость в Земле. И в этот момент. Одна стена в гостиной рухнула, как от подземного толчка… и в тот момент, когда нечто, сокрушившее стену и похожее на гибкий столб, взметнулось в небо, считаные доли секунды я мог наблюдать небесную синеву. И там… стоял гигантский кальмар».

Вылетев с Осанской базы, я повел свое звено к центру Сеула, за разрушение которого мы волновались больше всего. «Что делать? На малой высоте мы можем подвергнуться атаке. Ты помнишь?» — раздался в наушнике гермошлема взволнованный голос В. Возьмет ли его ракета? Я, как и он, не знал способа. Видимо от волнения, В нарушил обычный строй и прижался вплотную к моему самолету. Вскоре подлетели к Сеулу. Первоочередные цели — два гада у городской администрации: один 350-метровый и один 170-метровый. Снижаемся, чувствую, как мои нервные клетки сливаются с гашеткой и прицелом. Забрезжили городские пейзажи. Однако там… никого нет.

Нигде не было видно гигантских кальмаров. Это было необъяснимо. «Что случилось? Все исчезли», — послышался одинокий и растерянный голос В. Сохраняя нормальный строй, мы ждали распоряжения командования. Мы тридцать минут патрулировали воздушное пространство, пока в конце концов не получили приказ возвращаться. «Эй, специалист по монстрам, нам стоит ждать дальнейших вылазок?»

«Конечно! — прокричал В. — Ты же понимаешь, что это ВОЗМЕЗДИЕ ГИГАНТСКИХ КАЛЬМАРОВ?» — «Конечно», — ответил я.

Как десятиметровая рулетка на том стадионе, я выдавал смешок за смешком.

ХЕДЛОК

Под грецким орехом

Это было во время американской стажировки. Красная оклахомская осень бросила якорь в реку Арканзас, а стало быть, День труда уже прошел и сентябрь близился к середине. В тот день все мои заведенные с горем пополам приятели отправились на флай фишинг (так у них называется популярная в тех местах ловля нахлыстом), а я вышел из своей съемной квартиры, пересек совершенно пустой бейсбольный стадион и площадку для игры в софтбол и пошагал по медленно забирающей в гору дорожке, ведущей к теннисным кортам.

С возвышенности открывается вид на стадион для игры в американский футбол. Жемчужина университета. Возведенный по последнему слову техники, оснащенный электронным табло, этот стадион был гордостью всех жителей штата. Мне довелось приятельствовать с Томом Берингером, так он был как раз уроженцем Оклахомы. И вот что он мне рассказал на полном серьезе: «Когда мне было восемнадцать, я отправился в Максвелл, что в низовьях реки Арканзас. Отсюда до той деревушки примерно двести километров. Значит, сидим мы с двоюродным братом на рыбалке, а из-под воды какой-то шум. Я надел плавательные очки и шасть в реку, а там форель из Оклахомы хвастается стадионом перед форелью из Максвелла. Как? А вот так — фып-пып-пып-бы-пып». Нет, здесь нет особого смысла, просто к слову пришлось. Как я узнал, электронное табло установили всего два года назад. Этой ремаркой я ни в коем разе не хочу сказать, что Том Берингер был плохим парнем.

До меня все время густым баритоном доносились крики рабочих. Видимо, они меняли какие-то детали электронного табло. Негры — мог определить я только по голосу. Есть такие негры: за один присест уминают по двадцать тарелок спагетти, сами здоровенные, а половина изрыгаемых ими слов — ни дать, ни взять — МЫЧАНИЕ. Чистая правда. Когда я только прилетел в Америку, их тягучий лепет мне было понимать сложнее, чем пулеметную очередь новостного диктора с CBS. От страха я не осмеливался переспрашивать. В чем дело, ты хочешь что-то му-му-му? — Если спрашивал у меня кто-то из них, то я — фып-пып-пып-бы-пып — шлепал губами и был готов форелью нырнуть в реку. Кстати, я неплохо плавал. Конечно, не так, как Том Берингер.

Окрестности, одетые в багрянец, были безмятежны и несказанно прекрасны. Меццо-сопрано ветра, перекликаясь с баритоном, казалось, раскачивало якорь осени. Чувствовалось, что все сливается в одну волну. Безлюдность этого места очень нравилась мне. Поскольку в мою квартиру не провели LAN[15], большую часть своего досуга я посвящал пешим прогулкам. Парк вокруг студенческого городка был обширным и при этом искусно ухоженным, и мне хотелось как можно дольше наслаждаться его красотой. Со двора моего дома открывался вид на бейсбольное поле. К западу от него располагался музей естественных наук, а к югу — баскетбольная площадка. Прогулочные дорожки рядом с музеем тоже были по-своему замечательны, но все же я предпочитал восток, где находились теннисные корты. Особых причин не было. Просто редкие тополя радовали мой взор, а заливистый смех студенток, что прилетал с ветром и, шурша листвой, перекатывался по золотой лужайке, услаждал мой слух. Куда дальше мячей закидывали свои голоса студентки, играющие в софтбол. И так я наслаждался прогулками, ощущая себя болбоем, подбирающим невидимые, мягкие, прелестные мячи.

На состязаниях, когда такие случались, я всегда болел за «Арканзасских амазонок». Если точнее, то я болел за Линду Чембер, отбивающего игрока «Арканзасских амазонок» под первым номером. Каждый раз, попадая по мячу, независимо от того, улетал ли он за пределы поля или же дело ограничивалось инфилдом, Линда издавала крик — ИЮП. Я любил этот крик. Я несколько раз имел счастье встретиться в неформальной обстановке с этой шатенкой, учившейся на бухгалтера. Она была в сопровождении Тома Берингера, их связывали долгие отношения. Я не имею в виду ничего особенного, просто в благонравной квартирке — она и вправду была всячески благонравной — так или иначе, представляя Линду, я занимался мастурбацией. Июп, июп. Мне было дико неудобно перед Томом, но я думаю, что не я один предавался подобным фантазиям. Природа щедро одарила Линду грудями, похожими на августовские дыньки. Да, так все и обстояло. Этой ремаркой я ни в коем разе не хочу сказать, что я плохой парень. Ведь, когда мне по-настоящему было стыдно перед Томом, я в своих фантазиях позволял ему присоединиться к нам. Здесь нет особого смысла, просто к слову пришлось. Например, однажды Линда сделала фалбол, а я поймал прилетевший прямо в мои руки мяч и бросил его с трибуны на поле. Я видел, как Линда благодарно помахала мне рукой, но, клянусь, я ничего такого не фантазировал. Вот так.

По соседству со мной жило много студентов из разных стран. Я догадываюсь, что никто из них не обходился без предмета фантазий вроде Линды. Языковую стажировку я прошел в Лос-Анджелесе, нравы там были совершенно не те, что в центральных штатах. Там было несколько студентов, которые реально рассчитывали кого-нибудь закадрить. Да, там и не пахло оклахомской хлебосольностью, тем не менее обстановка была — как бы это сказать? — гораздо более ПОДХОДЯЩАЯ, что ли. Да, Оклахома была хороша своим радушием и всяческим благонравием, но зато приходилось перебиваться на сухом пайке. Я ни на что не жалуюсь и ни в коем разе не хочу сказать, что где-то лучше, а где-то хуже. В Лос-Анджелесе много черных, здесь много форели, поэтому можете воспринимать это просто: я занимался мастурбацией. И сейчас мое мнение остается неизменным.

В конце тополиной рощицы беспорядочно росли грецкие орехи. Их вполне можно было и принять, и не принять за перелесок. И неважно, выросли они сами собой или благодаря плановому парковому насаждению — в любом случае в этом месте я обычно завершал свою прогулку. Между разнорослыми деревьями была удивительно горизонтальная скамейка, и эта скамейка удивительно нравилась мне. Я садился на нее и предавался чтению, тем самым украшая конец своей прогулки. Основной тренд составляли труды по теории полупроводников, на которой я специализировался, однако временами я почитывал и научно-популярные эссе, и художественную литературу. В тот день я читал «Человека-овоща» Джона Эллиота. Из-за размытости грамматических конструкций и расплывчатости выражений я совершенно не мог понять это произведение. О, как же труден английский! — Я захлопнул книгу на том месте, где главный герой на своем грузовике с 60-метровой высоты ухнул на дно ущелья. Опустевшая софтбольная площадка медленно погружалась в сумерки. Сегодня в мою сторону не прилетел ни «ИЮП», ни один мяч, однако тишина тоже была мне по душе. Осенний якорь, непоколебимый, немой, завораживал меня не хуже девичьих голосов и шуршания софтбольного мяча.

Щелкунчик

Насладившись созерцанием солнца, закатывающегося за забор футбольного поля, я поднялся со скамейки. Сумерки сгустились, шепот листьев в кронах грецких орехов утешал человека-овоща, упавшего в ущелье 60-метровой глубины. Я потянулся и под шепот листвы сделал несколько легких наклонов головой вправо и влево. Раз-два-три-четыре. И в тот момент — думается мне — из темноты на меня двинулся какой-то шум. Определенно, кто-то бежал по дорожке, ведущей в мою сторону от футбольного стадиона. В эту секунду меня кольнуло дурное предчувствие. Виной тому был топот. Он заметно отличался от звука шагов студентов, совершающих пробежку. Допустим, что топот обычного человека — это шуршание софтбольного мяча, тогда на меня надвигался грохот по меньшей мере 16-фунтового шара для игры в боулинг, который проломил стену и укатился в парк. А, как же далек этот топот от современной материальной цивилизации! — не успел подумать я, как обладатель этого топота угрюмо навис надо мной. Это был, честно, богом клянусь…

Халк Хоган.

Как бы это сказать? Само по себе это еще не предвещало беды, но у меня возникло очень странное чувство, словно вдруг не открылось что-то вроде канала, соединяющего правое и левое полушария моего мозга, и в результате этой неожиданной блокады мозговые клетки пришли в замешательство, как корабли, которых заставили огибать Африканский материк. Считай, что это не он… Но гигант передо мной несомненно был Халком Хоганом. Если этот человек — не Халк Хоган, тогда я — это не я, Оклахома — это не Оклахома, а Земля — не Земля. Суперзвезда, потрясшая весь мир, зачем он здесь? — подумал я и в ту же секунду столкнулся с ним взглядом. Два больших горящих глаза, парящих на высоте 2 метра 11 сантиметров, пронзительно смотрели на меня. В точности как я видел по телевизору, его бицепсы и грудные мышцы бешено скакали, как поршни перегретой паровой машины. И — бац! — он сделал мне захват головы. Это был хедлок.

Го-о-о-о…

В первые секунды не боль, а этот звук заполнил весь мой мозг. Перед глазами потемнело, окружающий мир погрузился во мрак, мое сознание — чувствовал я — стремительно падает или возносится в бесконечном туннеле. Го-о-о-о. И в какой-то момент я ощутил, что мое тело воспарило. Я, часом, не в космосе? — хватая ртом тонюсенькую струйку разреженного воздуха, вдруг подумал я. Однако между бицепсом и грудью Хогана, в подмышечной впадине, разящей потом… откуда взяться космосу?

И, как рождается звезда, из центра космоса излилась боль. Она ширилась беззвучной, колоссальной волной, и — бац! — меня оглушил какой-то взрыв. И где-то на десять секунд я погрузился во что-то вроде… обморока. За что? — сверхновой полыхнула мысль, как только я очнулся. Хоган, суперзвезда реслинга, в Оклахоме, в такой час, студенту-азиату, хедлок?! — я не понимал. В это мгновенье Хоган напряг свой бицепс. А-а — мои ноги невольно пустились отбивать странную чечетку. А руки… я совершенно не чувствовал, где и что они делают. И я, честно, богом клянусь…

— Мамочка! — закричал я. Мамочка?! И вздрогнув от собственного крика, от этого «Мамочка!», я пришел в себя. И, клянусь, я не мог не испытывать стыд перед своей мамой. В очень длинной истории человечества вряд ли хоть один аспирант кроме меня кричал: «Мамочка!» У меня потекли слезы. Мне было обидно, горько и досадно. Услышав это «Мамочка!», Хоган снова усилил хватку и поправил позу. Бетонные мышцы сдавили мой рот и подбородок, так что я больше не мог даже пискнуть. Его плечо, обхват которого равен обхвату груди обычного мужчины, плечо, попавшее в книгу рекордов Гиннесса, закупорило ухо-горло-нос одного раздосадованного человечка. Хлюп-фа, хлюп-фа. Все, что я мог делать, — это через тоненькую, как волосок, щелочку испускать и втягивать в себя слезы и сопли, хлынувшие ручьем.

Шоу — вдруг подумалось мне тогда. Шоу. В то время подобные розыгрыши пользовались большой популярностью. В общем, человека нарочно повергали в шок и скрытой камерой снимали его испуганные и растерянные действия. Ага! — Ситуация прояснилась, и я стал успокаиваться. Ага, меня снимают! — Я выпрямил поджатые ноги и перестал корчиться. И снова пожалел, что у меня вырвалось это «Мамочка!». Ну хватит же! — крикнул я и два раза хлопнул правой рукой по спине Хогана, по-борцовски подавая сигнал, что сдаюсь. Я знаю, что это шоу! — крикнул я, но на самом деле из моего рта — фып-пып-пып-бы-пып — просочилось только что-то вроде: фып-пып-пып-бы-пып. Хоган ничего не говорил. И…

Шло время.

Я так и не услышал вожделенного «Стоп, снято!», опять же, прошло слишком много времени для такого шоу, поэтому меня снова захлестнула обида, горечь и досада. И страх. Я услышал, как… листья на ветвях грецкого ореха сотрясают космос. Не знаю, был ли это ветер или слуховая галлюцинация. В далекой Оклахоме, под грецким орехом… в то мгновенье я был не человеком, а божьей тварью. Гордого звания «человек» поистине заслуживает только та божья тварь, которая решила проблему выживания! — запузырилась в моей голове мысль. Вскоре я почувствовал, что правое и левое полушария моего мозга пришли в столкновение, как Азиатская и Индийская тектонические плиты. И на стыке между ними начало подниматься нечто вроде Гималаев. А-а! — вырвался у меня невольный крик. Голова стала стремительно разогреваться, и с одного, взметнувшегося ввысь, гималайского пика сошло нечто… вроде снежной лавины. Слезы и сопли, никак не связанные с эмоциями, итак, они хлынули, словно случилось наводнение. КХА-ЧХЯ-КХЕ-КХО-ТТЭК — скороговоркой захрипел я, но на самом деле это было…

— Виноват.

Я непременно хотел, чтобы Хоган знал, что я виноват. Не знаю почему, но, так или иначе, «Виноват», — заладил я и, причем, искренне. И я раздвоился. Раздвоился?! Определенно, у меня было такое чувство. Возможно, что это был неизбежный выбор правого и левого полушарий, подвергающихся запредельному давлению. Меня не покидало чувство, что они, сказав друг другу: «Без тебя не будет такой боли», начали толкать друг друга в сплющившейся черепной коробке. И вот я определенно разделился на правополушарного я и на левополушарного я. И в ту секунду я лишился того единого «Я», который мог бы трезво рассудить, что к чему. Больше не было ни обиды, ни горечи, ни досады. У ореха с расколотой скорлупой разве могут остаться хоть какие-нибудь чувства? — понимаю я сейчас, с высоты прожитых лет.

И в этот момент начались галлюцинации. Ни с того ни с сего в правой макушке и в левой макушке зазвучало радио, в каждой — свое. Громкость зашкаливала. Слева орал мой любимый «Джазз Трейн» с хип-хопом Крис Би, а справа — «Летс гоу, Кентукки Джукон», который я редко когда слушал. И вот что удивительно: действительно вместе с разными музыкальными композициями раздавались комментарии радиоведущих, словно я слушал эфир двух радиостанций.

Вы с нами? Я Крис Би, Крис Би. Что у вас? Дождь? Сильно фонит. Если вы знаете, докуда добрался исследователь Арктики Пири, сразу звоните нам. Отлично. А что с вчерашним победителем? Секунду, а какой был вопрос? В этой сфере зажглась звезда Джона Гленна? Простаки, это же был вопрос с подвохом. Правильный ответ — в термосфере. И кто же взял приз… У-ха… Никто. Дин-дон-дан. А как вам такое задание? Это берег Уинстон Черчилль? Подсказка: вопрос с подвохом. Мир тоже с подвохом. А сейчас «Take Five» Оскара Питерсона. Эта песня, она хороша. Ну посвяти ее английским королевам с пятью именами. Ты учишь стишки Пушкина? Американские президенты с восемнадцатью именами сейчас грустят. Хорошо, приготовь Каунта Бейси для подданных. Встряхни, это же «Salt Peanuts». Мистер Трумэн, вы слушаете нас? Да? Говорите, что Арнольд Палмер под влиянием Ньютона сегодня посадил еще одну яблоню?

Летс гоу джукон. И сразу музыка. «Радиохед», но сюрпрайз, «А Wolf at the Door». И сразу за ней «Walking In The Air» «Nightwish». Я буду жить тихо. Рукопожатие с табачным дымом и тихое молчание без страха и удивления. Таким будет мое последнее движение. Это будет последний припадок. Без страха и удивления, без страха и удивления, пожалуйста, избавь меня от страха и удивления. Держи по яйцам. Пудингом держи в харю. Пляши, ублюдок, пляши. Не смей. Не надо пудингом в харю. Вклады и дилеры. Вклады и дилеры. Постылые жены и домработницы. Постылые жены и воскресные газеты. Никто внизу не верит своим глазам. Мы плывем по небу. Дрейфуем среди айсбергов, бороздя унылое небо. Парим над горами. Вдруг что-то вторгается в морские глубины и пробуждает огромных монстров от их снов.

И я… клянусь, под своими ногами видел людей. Нет, я видел огни. Я видел огни самолета, заходящего на посадку в аэропорт имени Уилла Роджерса, а еще я видел несколько светящихся линий, похожих на геоглифы Наски[16]. Клянусь, у меня было такое чувство, будто я лечу по небу за руку со снежным человеком. Огни в двадцати милях от меня порой кружили вокруг стаей стрекоз.

И — вдруг — я видел что-то вроде сцен из моей прошлой жизни. Сначала я принял их за сцены из какого-то фильма, но постепенно я проникся пониманием, что там это я. Это был Вьетнам. Я стрелял в людей. Люди, похожие на огни в двадцати милях от меня… порой они уменьшались до размеров мухи… и тогда я, определенно, жал на спусковой крючок. Я был американским солдатом, нет, корейским. От того меня невероятно разило перегаром, так что у меня закружилась голова. И тогда что-то вроде мухи, нет, вроде осы, вонзилось в мою голову. Очень свежий и наичистейший воздух осколком неба ворвался в мой мозг.

И я видел самого себя, как два года назад на 8-й улице в Лос-Анджелесе я ждал автобус. Собираясь перебраться в общежитие в Финиксе, я с тремя чемоданами скрупулезно изучал строго оформленную табличку с расписанием. И через тогдашнего, единого «Я»… грусть и тоска одинокого путешественника в чужой стране… одновременно ощущалась двумя я.

Левополушарный я погрузился в автобус на семь часов пятьдесят пять минут, а правополушарный я — на одиннадцатичасовой. Конечно, это была галлюцинация, однако мне было неизвестно, в какой же автобус в действительности сел «Я». Маршрут, пункт назначения и внешний вид автобусов — все было одинаковое, однако мной овладело смутное чувство, что я и я больше не встретимся. Также мне было неизвестно, кто в своем кармане увез 39 долларов.

Го-о-о-о. В Эмпайр-стейт-билдинг оборвался лифт, я был внутри. Определенно, это была галлюцинация, ведь я ни разу не был в Нью-Йорке, тем не менее мне было до того жутко и страшно, что лучше бы я умер. Дзинь — падающий лифт, как заколдованный, сделал остановку на пятом этаже. Открыл двери, запустил людей, поехал на самый верх и… снова оборвался. И так снова и снова. Он непременно останавливался на пятом этаже, но я не мог выйти из лифта. Падение было вечным и неизменно ужасным.

И я увидел черного козла, стоящего на альпийском склоне. Как и ожидалось, он блеял — ме-ме-ме. «Осталось семь лет и два месяца» — такой заголовок был на газете, которую жевал козел. Левый я стал читать эту газету, а правый я начал пылко рассказывать козлу историю о геройском подвиге лейтенанта Кан Джэ Гу.

В море жили семь дельфинов.

Я был велосипедом.

Четыре-пять двадцать. Четыре-шесть-два двадцать четыре.

Когда ко мне возвращался рассудок, я лихорадочно искал способ избавления. Где-то пять минут я отхаркивал зеленую мокроту и пускал слюни. Я рассчитывал, что мой мучитель побрезгует и разомкнет хватку. Ви-ви-ви — я изо всех сил изображал породистую свинью, подхватившую холеру, но Хоган не выпустил меня. Все было тщетно. Внезапно мне пришла мысль, что такой брутальный мужчина, как Хоган, должен испытывать отвращение к гомосексуалистам. Кое-как вытянув занемевшую руку, я, представьте, начал усердно ласкать пенис Хогана. Я даже томно постанывал, но ни пенис, ни Хоган никак не отреагировали. Словно поникший пенис, в конце концов я опустил руки.

И я потерял сознание. Предполагаю, что мне являлись еще более мощные галлюцинации, но большую часть воспоминаний я безвозвратно утратил. Я даже не помню, сколько длился этот кошмарный хедлок. Так или иначе, на следующее утро… я был обнаружен дворником. Истекая слюной, с отсутствующим взглядом, я — говорят — потерянно сидел на скамейке и, как заведенный, бубнил себе под нос: «Я все расскажу маме». Я прошел через стыд, горечь и досаду, и больше мне не было ни стыдно, ни горько, ни досадно. Я не умер, я жив. Почему я должен стыдиться, горевать и досадовать?

Когда же я ел сладости из грецких орехов последний раз?

То происшествие… закончилось до обидного просто. Меня сразу доставили в больницу, а во вторник утром ко мне пришли из полиции. Опрос откладывали до вторника из-за головокружения, головной боли, галлюцинаций и расстройства речи, однако я все еще страдал от головокружения, головной боли, галлюцинаций и расстройства речи. Я сбивчиво рассказал о случившемся. «Хоган?» — Округлив глаза, следователь больше ни о чем не спрашивала. Это была женщина с лицом, усыпанным веснушками, и грудями как июньские арбузы. Так или иначе, меня едва ли можно было признать вменяемым, поэтому дело спустили на тормозах. «Вас не затруднит назвать свой адрес?» — спросила следователь, записывая мои показания, а я на ее вопрос ляпнул: «Корея, Кангпук-гу, Хаволь-дон».

Стыд, горечь и досада накрыли меня, когда я более-менее пошел на поправку. Тогда же меня навестили мои с горем пополам заведенные друзья. Воспользовавшись выходными, ко мне в больницу пришли студенты-азиаты, не вылезавшие из компьютерного класса, друзья с факультета и мой дядька из Бостона со своей женой. Том Берингер с физиономией здоровой форели приходил ко мне целых три раза. Два раза он был с консервированными ананасами и Линдой, а еще один — в красной куртке «Бостон Ред Сокс» и с уокмэном. В первый раз я по порядку рассказал Тому о том злополучном вечере. «Так, так. Значит, говоришь, так все и было», — кивнул Том. И потом — участливо — он поведал мне следующее.

— Слушай, как тебе такая история?

— Какая история?

«В один прекрасный день я грохнулся в обморок, а очнувшись, я и говорю. То бишь, вчера вечером я, говорю, стоял у статуи индейца, а Ингви Мальмстин[17] подбежал ко мне с гитарой и лягнул меня. Каково, а?»

«Этого не может быть», — возразил я Тому. «Неужели?» — сказал Том и больше не появлялся в моей палате. Зря… мне стало еще стыднее, горше и досаднее. Здоровье восстановилось только спустя три месяца. Я снова обрел прежнего «СЕБЯ», но не мог жить как прежде. Я совершенно изменился.

Выйдя из больницы, я занялся спортом. Обжигающей, беспощадной плетью солнечных лучей, прошедших через увеличительное стекло, подстегивали меня гнев и обида. Остаток моей стажировки… если выкинуть занятия спортом, мне больше нечего о нем рассказать. Как одержимый, я тягал штангу, качал пресс, отжимался. Регулярные пробежки, сбалансированное питание, полноценный сон и тонизирующие средства укрепили мое тело. У меня не было ни особой цели, ни причины. Просто я чувствовал душевное спокойствие только после того, как истекал потом до полного изнеможения. Это был не пот… а не излитые душой тогда под грецким орехом слезы.

Между тем я подсел на транквилизаторы. Тогда же я начал думать, что человек ничтожен. Когда бьют — ему больно, он раскаивается, никнет, боится, ломает голову, опускает руки, пресмыкается, колеблется, ускоряется, разрывается, досадует, огорчается, чувствует облегчение, тоскует, злится, не забывает, жаждет смерти, терзается, но… Всего несколько таблеток, несколько жалких миллиграммов химического вещества — и вот, пожалуйста, он воспрянул духом и продолжает жить. Вот почему я, как ни в чем не бывало, крепчал и здоровел. Клянусь, уже через какую-то пару лет я стал совершенно другим существом.

«Это кто?» — Увидев меня на индейском празднестве, Том Берингер не мог подобрать отвисшую челюсть. Уехав на работу в Денвер, Том появился в университете спустя год. «Ты похож на Земляного Медведя[18]», — пунцовея, прошептала Линда. Сложив руки крестом, я лишь кивнул. «Как работа?» — «Хо… хорошо». — Том бочком прошмыгнул мимо меня, как форель, пересекшая путь лососю. Кульминацией праздника стало состязание по армреслингу, на котором я играючи одержал победу над бывшим чемпионом из Чикаго. И тогда я завязал с тонизирующими препаратами и транквилизаторами, которые глотал горстями.

Больше я не был немощным человечком. Против обычного человека я был уже не объектом, а субъектом насилия. Это чувство… оно подарило мне душевное равновесие. Тогда я записался в реслинг-хаус, который располагался в центре города в тридцати минутах езды на машине. Это была секция, в которой тренер, мужик средних лет, выступавший за национальную сборную, обучал боксу, реслингу и другим боевым искусствам. Так же одержимо я начал заниматься реслингом. Я аккуратно вносил плату за тренировки в группе с мастерами, и тренер дал мне прозвище Дракон. Возможно, вы сочтете это за преувеличение, но я уже с трудом мог запихнуть свое тело в салон подержанного седана, который приобрел за 650 баксов.

«Прием против хедлока?» — «Да, учитель». Тренер покачал головой и дал мне знак, чтобы я провел на нем захват головы. Я четко и сильно стиснул голову тренера. Он два или три раза ударил меня по спине, а потом — внезапно — применил какой-то прием. Молние… носно. Я ощутил, что парю в воздухе, и беспомощно воткнулся головой в мат. Будь пол бетонным или не подправь тренер мой полет, я наверняка бы свернул себе шею. «Вау! Что это было?» — «Бэкдроп, черт возьми». — «Бэкдроп?!» Тренер молча показал рукой на фотографию в углу зала. На стареньком снимке, победно вскинув руки, стоял мужчина в чемпионском поясе. «Это Железный человек, Лу Тез, именно он придумал бэкдроп». Железный человек улыбался.

Благодаря бэкдропу Лу Тез стал легендой современности. Сначала Лу Тез обхватывал поясницу противника, сделавшего ему захват головы, а потом луком изгибал свою спину, силой упругости повергая противника на землю. Ни один рестлер того времени ничего не мог противопоставить этому приему. Чемпионский пояс… поэтому он всегда доставался Железному человеку. Примерно такое объяснение выслушал я, но, судя по всему, это касалось только противников из одной весовой категории. «А что делать, если у противников разный вес, допустим, как у меня и Халка Хогана?» — «Что? Против Хогана? М-да. Если такая разница в весе, то, как говорится, против лома нет приема». Я полностью согласился с мнением тренера: «Надо же». И…

Словно я попался на бэкдроп…

У меня проявились последствия хедлока. В начале последнего семестра я перебрался жить в «Йоркшир»[19], тогда-то «хедлочный» синдром и дал о себе знать. Обстановка стала еще более благонравной, и я превратился в человека слез: раньше я постоянно занимался мастурбацией, а теперь без конца лил слезы. Я снова попробовал принимать транквилизаторы, но они не помогали. Я писал диссертацию, проводил опыты, боролся с научными трудами и данными, а вернувшись в общежитие, рыдал часами напролет. В мою комнату заползла гремучая змея рыданий, которая нередко потрескивала трещоткой галлюцинаций и раздвоения личности на кончике своего хвоста. Я не знал, почему проявился синдром. Нет, поэтому… я знал причину. И так… именно тогда… я распорол свою футболку и начал шить из нее маску. Раньше я никогда не брал в руки иглу и нитки, поэтому сшить маску, которая была бы как раз по моему лицу, оказалось не так легко, как я думал. Худо-бедно маска была готова. И…

Начались нападения.

Я расчетливо выслеживал жертву и… совершал нападение. Строго под покровом ночи. По возможности я выбирал объект, с которым у меня была разница в весе, как между Хоганом и мной, поэтому в большинстве своем мои жертвы были хилыми. Однажды я отправился на своей машине в Бостон и два часа рыскал по переулкам, чтобы совершить нападение на женщину. Нападение… одним словом, я делал хедлок. Шесть нападений последовали друг за другом. Шесть жертв, все, как один, ревели, я же чувствовал… даже не самодовольство, радость или упоение, а… просто, что я делаю то, что должен. Словно… словно я стал щелкунчиком.

Первым объектом был студент из Бангладеш. Его звали то ли Чен, то ли Чан, почему-то он производил впечатление очень мягкого человека. В университете, в укромном месте… я отправил его в обморок. Он примерно десять раз просипел: «Виноват, пощадите», после чего его тонюсенькие ручки-ножки разом обвисли. Национальную принадлежность второго объекта я не смог определить, а следующими жертвами стали нигериец, китаец и выходец из Индонезии. Та женщина из Бостона… между прочим, она была латиноамериканской наружности.

Во время бостонской вылазки я нарвался на полицию. Угораздило же, — подумал я, но деваться было некуда. Два копа уже вышли из полицейской машины с включенными мигалками и взяли меня на мушку. Кхек-кхук-тхэк-тхик-кхак (Спасите!) — хрипела женщина. Мне конец, — отчаялся я, однако — «Это же хедлок!» — убирая пушку, так сказал жирный коп. «Точно, хедлок!» — сказал его напарник и с улыбкой опустил пистолет. Я обалдел, а жирный коп, посветив в мою сторону ручным фонариком, спросил: «Что, латиночка?» Я кивнул. «Бог в помощь!» — пожелали мне копы и уехали.

Вот как! Для меня это было откровение. Вернувшись из Бостона, я понемногу осмелел, ведь я получил жирный намек на то, что этот мир даже не потворствует, а благоволит хедлоку. И я поставил нападения на поток. Одних приятелей тошнило, другие мочились, а кое-кто страстно ласкал мой пенис, как я когда-то. Одна домохозяйка, на которую я напал на парковке «Уолмарта», ухитрилась просунуть свою руку под мои штаны и вонзить свой палец прямо мне в анус. Исподволь я… начал постигать что-то вроде хедлочного кайфа. Это было похоже на наркотическое опьянение. Количество нападений уже перевалило за две сотни, а я не мог остановиться. «Слушай, ты уже прославился!» — однажды сказал мне тренер, принимая душ. «Надо стараться», — ответил я, намыливаясь. Только утром того дня я вырубил трех иностранных студентов. Глядя, как они задыхаются и теряют сознание, я чувствовал, что международное сообщество накрывается медным тазом. Их беспомощность вызывала во мне жалость, но я ничего не мог с собой поделать. Эй, друг…

Ты же тоже?

Когда снова уродится грецкий орех

Прошло девять лет. А не было ли это сном? — с такой мыслью я не расставался на протяжении этих девяти лет. Нападение, которому подвергся я, и 253 нападения, совершенных мной… вспоминая американскую стажировку, я думаю, что они не могут не быть равносильными. Вернувшись в Корею, я устроился на приличную работу, женился, и Бог дал нам двух детей. Только глядя на чистые лица младенцев, мирно сопящих во сне, я смог стряхнуть с себя хедлочное наваждение. Если бы я мог, я хотел бы отправить письма с извинениями всем 253 пострадавшим. Нет ничего дороже Господа Иисуса. Дороже Иисуса нет. Вместе с женой… я вскоре стал диаконом.

Это же хедлок! — На работе, да и везде, я регулярно мог наблюдать сцены нападения. Хедлок-лекции, хедлок-семинары, хедлок-молебны, хедлок-конференции и даже хедлочные мастер-классы — теперь хедлок стал неотъемлемой частью южнокорейского культурного быта. Однако корейский хедлок вызывал у меня лишь саркастическую ухмылку. С точки зрения прародителя… он находился на смехотворном уровне. «Главное — не техника. Здесь рулит сила», — с улыбкой подсказывал я своим сослуживцам.

Назначение в индонезийский филиал я получил в сентябре прошлого года. Перевод с повышением, пусть он вызывал всеобщую зависть, но мне пришлось оставить жену и детей и сесть в самолет одному. В атмосфере, безучастно созерцая синее вечернее небо, я вспомнил о годах, проведенных в Америке. Виной тому не было ни ощущение полета, уже успевшее позабыться, ни тревога, ни предстоящее одиночество зарубежной жизни. Просто в тот момент… словно я заглянул в прошлую жизнь, перед моим взором разом предстал весь пройденный мною жизненный путь. Ведь с высоты атмосферы… все земные дела видны как на ладони.

В Джакарте я встретился со своим предшественником. «О, я принял вас за атлета!» — щупая мой бицепс — на мне была рубашка с коротким рукавом — он, по всей видимости, был в восторге. «Я очень люблю спорт». Кушая экзотическое блюдо с ананасным ароматом, мы очень долго — с точки зрения предшественника и преемника — беседовали о том, о чем должны были беседовать предшественник и преемник. «Самое главное, должен я сказать, это — туркать их — птыц!» — сказал мой предшественник, отхлебнув поданного на десерт мангового шербета, и внезапно обозначил попытку провести хедлок. «Тыдыц?» — переспросил я, тоже изобразив хедлок. Он снова показал хедлок и сказал: «Птыц!» — «А, вот как!» Джакартское солнце сигало на тарзанке над нашим столиком под открытым небом. Почему-то я подумал, что к солнечным лучам примешан ананасный аромат. «Примите мой подарок», — я протянул своему предшественнику дорогой набор козинаков из грецкого ореха, купленный в аэропорту. «Вот это да! — воскликнул предшественник, хлопая в ладоши. — Когда же я ел такое последний раз?» Сразу на месте мы съели по несколько козинаков. Солнце продолжало экстремалить: порой тарзанка отвязывалась от его лодыжки и его голова разбивалась вдребезги об асфальт. Ослепительный солнечный мозг окрашивал улицу в белый цвет.

Моя индонезийская жизнь быстро вошла в наезженную колею. Моей обязанностью было досконально следовать указаниям главного офиса, то есть я скорее стал надзирателем, нежели управленцем. Мне предоставили служебное жилье с домработницей и личным водителем, так что я мог наслаждаться относительно роскошной жизнью. Домработница была родом из Суматры и умела готовить чудные блюда, которыми славился Паданг, кроме того, в угоду моему предместнику она освоила несколько корейских блюд, придав им некоторую пикантность. Если не считать тоску по жене и детям, больше ничто не доставляло мне неудобств.

Два раза в неделю я инспектировал завод на юге страны, на выходных с удовольствием проводил досуг в Коте — промышленном районе на севере — и в Анколе — увеселительном районе, время от времени отправлялся с водителем порыбачить на морском берегу близ Малакки. Водителя звали Хатта, он был уроженцем Джакарты. Этот молодой человек отличался сообразительностью и атлетичностью. В Коте я угощал его китайской кухней, поэтому он с неподдельной радостью сопровождал меня. «Директор Чон, поначалу я принял вас за рестлера», — поедая креветки в кляре, однажды сказал Хатта. В моей памяти снова всплыли воспоминания о хедлоке и нападениях. Моя голова… Она немного заболела.

«Хатта, слушай». — «Да». — «У меня есть просьба». — «Да, какая?» — «Тебе будет несладко, но я щедро заплачу». На песчаном пляже я сделал Хатта хедлок. Пусть это случилось по предварительному сговору и обоюдному согласию, но все же я испытал мощнейший хедлочный кайф. Из глотки Хатта вырвался какой-то хрип, и откуда-то раздался сильный запах ананаса. «Ты в порядке?» — Я сунул Хатта толстую пачку долларов, когда тот пришел в себя. Хатта состроил злую, горькую и раздосадованную мину, но по мере того, как он пересчитывал доллары, на его лицо возвращалось обычное выражение. Поскольку он пожаловался на головную боль, на обратном пути за руль сел я. Дома меня дожидался роскошный ужин, приготовленный домработницей Андиной. У меня было прекрасное настроение.

Вскоре это стало моей неотъемлемой привычкой. Я делал хедлок Хатта, нескольким молодым людям, которых приводил Хатта, а также Андине. Конечно, никто не жаловался, ведь я платил им сполна. Хатта страстно увлекся спортом, у Андины стали краше наряды — и это все, что изменилось. Из головного офиса пришел приказ об увеличении рабочего дня с нового года. Этот приказ вызвал протесты рабочих, однако те быстро образумились. «От долгой работы у меня болит голова». Нескольким сотрудникам, которые жаловались на головную боль, я — тыдыц! — сделал хедлок. На этом все и закончилось. Я снова ездил на рыбалку, занимался шопингом, развлекался в клубах и наслаждался хедлоками. Это были безмятежные дни. Моей жене очень понравились ткани и национальные сувениры, которые я купил на художественном рынке в Анколе. «Большое спасибо! — написала она, приложив к письму фотографию подросших детей. — Ты здоров, у тебя все хорошо?» — «Конечно», — ответил я и…

Подумал, что…

Мне больше ничего не остается. Снова увидеть грецкий орех и… постоять под ним мне довелось, когда мы с Хатта возвращались из популярного ресторана рядом с портом Танджунг-Приок. «Секундочку, это что? Смотри, Хатта. Это что за дерево?» — «Это же грецкий орех», — ответил Хатта. Остановив машину, я с восторженными возгласами дошагал до дерева. Высота дерева превышала двадцать метров. «Неужели грецкий орех так сильно вырастает? В основном, да?» Закуривая «Кретек», Хатта кивнул. «Ничего себе!» — не уставая восхищаться, я тоже закурил «Кретек». Ого! Верхушка дерева слилась с солнцем… так что я совсем не мог разглядеть ее. Пронзительно заболела голова.

Получив двухнедельный отдых на Рамадан[20], я вернулся в Корею. После долгого расставания свою семью я узнал еще издали с первого же взгляда, словно они были двадцатиметрового роста. Похожие на древесный сок слезы навернулись на глаза жены. Похожие на древесный сок слезы, казалось, скоро появятся и на моих глазах. Я потрепал щеку своего старшего, окрепшего до неузнаваемости. «С прошлого месяца он ходит на хедлок-факультативы», — сказала жена. «Так держать!» — Я кивнул головой. В субботу после обеда мы отправились на наш пригородный участок, доставшийся по распределению и выкупленный на деньги жены, когда нашему старшему исполнилось два года. Между тем несколько посаженных тогда куцых саженцев уже налились силой, а пространство между ними заняли овощные грядки. Деревца, посаженные в честь первого и второго ребенка, подросли на столько, на сколько подросли дети. «В этом году давай посадим грецкий орех», — неожиданно вырвалось у меня. Желание какого-нибудь начинания… в тот миг оно — чувствовал я — крепко созрело. «А можно?» — сказала жена.

Той ночью мне приснился сон. Действие разворачивалось в Америке. По завершении отпуска у меня была запланирована командировка в Силиконовую долину, во сне я уже приступил к выполнению порученного мне задания. То есть у меня было чувство, будто я заранее вижу то, что произойдет через десять дней. Закончив дела, я вернулся в гостиницу — естественно, там все дышало непревзойденной благонравностью, — принял душ, посмотрел новости, а после взял небольшую книгу карманного формата и предался чтению. Это был «Человек-овощ» Джона Эллиота (оказывается, книга называлась «Овощ»), я начал читать с того места, где была загнута страница. Упав в ущелье, главный герой стал человеком-овощем и, в конце концов, благодаря неимоверным усилиям занял место председателя Овощной ассоциации штата Северная Каролина. Вот и весь литературный сюжет. «Подумаешь, председатель», — пришла мысль в голову спящего я, однако я из сна не испытал особых эмоций. Отложив книгу, я приступил к упорным тренировкам. Как в самый разгар моих занятий в реслинг-хаусе, мои бицепсы были готовы лопнуть, но не лопнули, а начали вздыматься. Я был невероятно серьезен и решителен.

На следующее утро я отправился на арену некоей федерации реслинга. Слившись с толпой, я прошел внутрь, однако мне не было никакого дела до поединков. Я направился прямо в сторону раздевалки. Я выглядел как «свой человек», поэтому беспрепятственно проник в уборную для спортсменов. Перед зеркалом над умывальником я сделал дыхательную гимнастику. И до упора открыл кран. Вода хлынула мощной струей. Сполоснув разум шумом воды, я сконцентрировал свое внимание на коридоре за дверью. Спустя некоторое время с другого конца коридора в мою сторону покатился 16-фунтовый шар для игры в боулинг. И — бах! — распахнулась дверь. Это был Хоган.

Пока Хоган справлял нужду, я запер дверь туалета. Не знаю, зачем я это сделал… нет, спящему мне все было известно. Сделав свое дело, Хоган наклонился над умывальником, чтобы помыть руки, и в этот момент — хрясь! — я сделал ему хедлок. Я из сна подумал, что могу умереть, но спящему мне подумалось, что после такого можно и умереть. Хоган заметно растерялся, но быстро продышался и попытался стряхнуть мою руку. Но и в моем плече была нешуточная сила. И тут Хоган обхватил мой торс. Бэкдроп! — сверкнув солнечным лучом, отразившимся в зеркале, пронзила мою голову догадка. Я не мешкая обвил своей правой ногой ногу Хогана. Он не сумел воплотить свою задумку, ведь спина не разгибалась, и тогда-то из его рта вырвался первый стон. Тогда оба я одновременно подумали, что теперь можно и умереть. Через туалетное окошко мне светил яркий луч света. За окошком рос высокий грецкий орех. Снова пронзительно заболела голова.

КОСИВОН

Косивон… я не знаю, осталось ли это архаичное общежитие на том месте

Конечно, как и все прочее в этом мире, думаю я, это общежитие могло как сохраниться, так и не сохраниться. И то и другое — к лучшему. Допустим, что оно исчезло, тогда, опять же, в этом никто не виноват. Ведь утекло десять лет. Всяко-разно уходят люди, уходят косивоны…

Это, понимаете ли, жизнь.

Есть он или нет его — не суть дело, а вспомнил я свою каморочку в том косивоне, когда смотрел новостной репортаж о МЫШИ, НА ТЕЛЕ КОТОРОЙ ВЫРОСЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ УХО. Не знаю почему, но, когда я смотрел на МЫШЬ С ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ УХОМ, в моей памяти вдруг всплыло все, что случилось со мной в том косивоне. Прям как человеческое ухо выросло у мыши — нелепо, брык и все.

Как улитка в раковине в том ухе, я в полном покое некоторое время предавался воспоминаниям. Да. Определенно я, как улитка в раковине человеческого уха, выросшего у мыши, некогда жил в комнатушке, что в конце коридора в том косивоне. Пусть это было очень давно, но, определенно, это — факт. И если вам не доводилось жить в подобном косивоне, тогда воздержитесь, прошу я, от упреков в мой адрес: дескать, В УШНОЙ РАКОВИНЕ НЕТ УЛИТКИ. Земных дел, я клянусь, не дано знать никому.

Хорошенько оглянитесь, и…

Вы обнаружите: подобно тому, как в комнатушке в конце коридора в косивоне живет человек, в раковине уха может жить улитка. То есть я хочу сказать, что одно ничем не отличается от другого. И вот перед вами она, история человека, который жил в похожей на ушную раковину комнате в конце коридора в косивоне. Пусть это дело десятилетней давности — в меня, определенно, вживился ген того косивона. И кто знает, вполне возможно, что на моей спине уже выросло огромное КОСИВОННОЕ УХО. Допустим, что так оно и есть, но и в этом случае — думается мне — не надо никого винить. Ведь пока росло ухо, уходили люди, уходили мыши, уходили улитки… То есть…

Это, понимаете ли, жизнь.

Весной 1991 года было несколько событий

В жизни случаются разные вёсны, но такая весна — клянусь — была впервые. Начать хотя бы с того, что зимой, незадолго до прихода той весны, папин бизнес постигло банкротство. Всюду по нашему дому были расклеены ярлыки об аресте имущества, и сновали кредиторы. Мало того что банкротство носило характер грандиозной аферы, так еще главным лицедеем, провернувшим эту убийственную махинацию, был родной брат отца. Да, это был мой дядя, но разве можно назвать такого подлеца дядей? Дом пошел с молотка, а семья рассыпалась. Родители подались в деревню, старший брат — на стройку, а я набивался на ночлег то к одним друзьям, то к другим. Все случилось в мгновение ока.

И пришла весна.

С наступлением весны мои гостевания исчерпали свой лимит. Одним прекрасным утром меня вместе с домочадцами моего друга пригласили к столу, однако только в моей тарелке не было яичницы. «А где его яичница?» — спросил друг, а мать ответила ему: «М-м. Яйца закончились». Я с аппетитом съел свой завтрак, поблагодарил хозяйку и, поднимаясь из-за стола, на холодильнике заметил два полных лотка яиц. Сзади… громче обычного доносился стук столовых приборов.

Вернувшись в спальную комнату, я заявил другу, что скоро соберу свои вещи. «В чем дело?» Другу, который так ни о чем и не догадался, я сказал, что у меня появилась своя крыша над головой, однако в действительности мне хотелось закупорить глаза и уши и стать хотя бы столбом или дверным косяком в его доме. В общей сложности на первом и на втором этаже у них было три кондиционера, а также у них было водяное отопление пола с бронзовыми трубами. Первым делом я отправился к своему старшему брату. «Извини. Это все», — протянул мне брат 300 тысяч вон перед контейнерным домиком, внимательно выслушав мою историю от начала до конца. Вокруг пышно цвела форзиция.

Арест, наложенный на зарплату, заставил моего брата распрощаться с его тепленьким местечком. Узнав, что арест скоро коснется его зарплаты, брат сразу же написал заявление об уходе по собственному желанию. Его выходное пособие было полностью потрачено на содержание родителей и на оплату моей учебы. Благодаря брату я стал второкурсником, пусть этот заурядный техникум и не делал мне никакой чести. Единственным реальным убежищем могла стать армия, однако меня продинамили и мимо этой кормушки: спасибо зрению, я был определен в глубокий резерв. Взяв несколько газет с бесплатными объявлениями, я отправился в читальный зал. Перед входом в библиотеку порхала пара капустниц.

В читальном зале на освещенном солнцем столе я медленной и слизкой улиткой ползал по страницам газеты. За шестиместным столом без перегородок кроме меня сидели две школьницы: одна читала ШЕКСПИРА, другая — «ПОСТИЖЕНИЕ ФОТОГРАФИЧЕСКОГО ИСКУССТВА». Я ощутил приземленность, неудобство и стыд, но… прочь и приземленность, и неудобство, и стыд! — ведь я первый человек-столб и человек-дверной-косяк. Весеннее солнце было теплым, как кофе со сливками из кофейного автомата.

Девяносто тысяч вон в месяц. С питанием.

У меня не было вариантов. В этой стране не существовало другого жилья, которое я мог бы снять за триста тысяч вон, и лишь косивон — и название-то это «КОСИВОН» я услышал впервые — был единственным местом, где я мог найти приют. Мой косивон был самым дешевым из всех, объявление о нем располагалось в самом верху раздела о косивонах. Это был луч света, без копейки залога[21] озаривший мой темный мир.

На следующее утро я съехал от друга. За исключением компьютера мой скарб был очень прост, поэтому это был скорее не ПЕРЕЕЗД, а ПЕРЕМЕЩЕНИЕ. И даже это ПЕРЕМЕЩЕНИЕ благодаря машине друга свелось — чувствовал я — к пустяковой РАЗМИНОЧКЕ. «Если будет трудно, наши двери всегда для тебя открыты», — сказала мне мать друга, когда я попрощался с ней.

Мой косивон располагался на отшибе, в укромном неприметном месте в пятистах метрах от моего техникума. Всего несколько крутых поворотов узенькими петляющими улочками — и вот оно, старенькое обшарпанное трехэтажное строение. Однако за ним был холм, поросший лесом, поэтому воздух там был несказанно свежий. Несколько вишневых деревьев у въезда со стороны холма дрожали на ветру.

«Косивон? Это же общежитие для тех, кто готовится к экзамену на государственную службу». — Выйдя из машины, мой друг состряпал обескураженную мину. Меня тоже охватило беспокойство, однако у меня был тонкий расчет на то, что все сойдет, если я выдам себя за кандидата на государственный чин. Однако мы не знали одного важного факта: к тому моменту корейские косивоны начали играть роль низкопробных ночлежек. То есть…

Я зря беспокоился. В общем, 1991 год — это год, когда косивоны стали использоваться в качестве ночлежек для гастарбайтеров и официанток, и вместе с тем год, когда в косивонах оставались последние добровольные затворники, готовящиеся к государственной службе. Таким образом, выходило, что для постояльцев… и для самого КОСИВОНА это был несколько конфузный и сумбурный период. Так или иначе…

Тогда мы, не зная всего этого, робея, пошагали вверх по лестнице. В этом никто не виноват. В восемнадцать лет любой судит мир по имени и обличию, нам как раз было по восемнадцать, и, кстати, над входом висела вывеска «Косивон». Вскоре мы поднялись на третий этаж и, переведя дыхание, осторожно приоткрыли дверь. Прямо на входе плотными рядами, так, что некуда было ступить, стояло тринадцать пар кроссовок, четыре пары ботинок, пять пар женских туфель на высоком каблуке, три пары тапочек и пара белых ботинок, по которым совершенно нельзя было догадаться, кто их хозяин.

И ти-ши-на…

На всякого вошедшего в вестибюль давила большая вывеска. Крупная надпись на ней была намалевана кистью (и вы бы смогли так написать) и определена в вульгарную рамку (вы бы не повесили у себя такую). Под вывеской мы увидели малюсенькое, с пятачок, окошечко коменданта. Заправляла там женщина лет пятидесяти. «А это вы звонили?» — «Да», — почти беззвучно ответил я.

Нас сразу повели в комнату. Мы втиснулись в несуразно длинный, узкий, темный — шириной не более, а то и менее сорока сантиметров — коридор. Естественным образом мы выстроились в один ряд, словно играли в паровозик. Беззвучно… поезд въехал в тоннель. И тут посреди тоннеля распахнулась дверь, и из нее кто-то выскочил. Катастрофа! — был готов крикнуть я, однако этот некто, продемонстрировав превосходную реакцию, ловко извернулся и вжался в стену. Его движения были поразительно отточены и быстры. И к тому же — беззвучны. Вот это да! — вслед за головой поезда, таким же движением проскочившей мимо незнакомца, мы тоже, извернувшись бочком, благополучно избежали столкновения. Я сглотнул слюну: к тому времени я уже шел на цыпочках. Комната была в самом конце коридора.

«Из свободных осталась только эта, — отпирая замок, шептала распорядительница. — Завтра, как мне сказали, еще кто-то хотел посмотреть, однако из-за вас я сказала, что у меня уже договорено. Ах да, комната принадлежит отдельному собственнику…» И в тот момент, когда внезапно зачастившая скороговоркой женщина открыла дверь, мы — клянусь — оторопели. Ведь наш взгляд уперся в пространство, которое скорее походило на гроб, нежели на жилую комнату. Обалдев, я плюхнулся пятками на пол.

Короче, в пространстве, не позволяющем вытянуть ноги, располагается письменный стол и стул. Ни дать ни взять — чулан. Там грызут гранит науки. Подкрадывается дрема. Надо спать! Тогда стул убирается с пола и ставится на стол. Аса! — а под столом такие просторы (учитывая площадь комнаты, пространство под столом вполне можно назвать просторами)! Ложишься на пол и вытягиваешь ноги под стол. Спишь. Вот что это было.

Лежа на полу в такой позе, вы могли видеть две бельевые веревки, пересекающие потолок, и маленький стенной шкафчик над столом. В центре потолка мерцали дистрофические, похожие на белесые кости на рентгеновском снимке люминесцентные лампы. Изливаемый ими свет был ущербным, как сломанная ключица, и неверным, как фотопроекция организма. Этот свет совершенно не радовал глаз, однако его, за исключением часов сна, все время приходилось держать включенным. Ведь окна-то не было. «А питание?»

«А, идите за мной». Мы снова выстроились паровозиком и отправились на крышу. Там была терраса и небольшая надстройка, в которой был четырехместный обеденный стол и электрическая рисоварка. Распорядительница с демонстративной гордостью откинула крышку рисоварки. Несвежий на вид рис — но в большом количестве — был внутри. «Можно кушать в любое время, только закуски каждый приносит свои. Рис есть всегда».

Еще там были общественные — настолько узкие и тесные, что их скорее следовало считать личными — туалет с умывальником и комната отдыха, где располагались, опять же общественные, стиральная машина и допотопный телевизор. «Ах да. Что касается туалетной бумаги, каждый пользуется своей. Вообще, конечно, я должна обеспечивать, однако стоит только поставить в туалет, как кто-то уносит. На всех разве напасешься? Поэтому как-то так. Рассчитываю на ваше понимание».

— Я заезжаю, — сказал я — как бы это выразить? — с неожиданным спокойствием. Заплатив за первый месяц, внеся личные данные в журнал и получив ключ, я… в тот момент ощутил себя взрослым. Почему-то у меня возникло чувство, что я малость… узнал этот мир. Молча, в точности как тогда, когда наше разоренное семейство, шушукаясь, прятало их от судебных приставов, я начал перетаскивать пять сумок и один персональный компьютер из машины друга в свою комнату. Неся монитор по узкому, едва ли не одинаковой с ним ширины, коридору, мой друг прошептал мне:

— Разве человек может здесь жить?

Его тон говорил, что соглашаться жить в таком месте без минуты раздумий, то бишь наобум — это как-то не по-человечески. Кого-нибудь другого, в зависимости от умения улавливать потайной смысл, эти слова вполне могли бы задеть, обидеть или даже привести в ярость. Однако в тот момент, когда я услышал этот вопрос, меня захлестнула другая, совершенно неожиданная эмоция. Это было странно. Я не расстроился, не обиделся и даже не разозлился — я захлебнулся одиночеством.

Так закончился мой переезд. Закрыв дверь на замок, я спустился на улицу, чтобы проводить друга. «Тебе действительно нормально?» — спросил друг, выпустив длиннющую струю табачного дыма. Почему-то его лицо пожелтело, как будто он подхватил здесь желтуху. «Нормалек», — ответил я. Друг полюбовался небом и молча завел машину. «Спасибо, что подвез. Пока». — Кивок.

Когда красный спорткар спустился с холма и скрылся за поворотом, откуда-то налетел задорный весенний ветерок. Я закурил еще одну сигарету. Мир безмолвствовал, а несколько вишневых деревьев у подъезда со стороны холма по-прежнему дрожали на ветру. Это была она — весна 1991 года с ее незначительными с виду событиями. Отчего же в моей памяти… эта весна была такой ласковой?!

В первую ночь в мою дверь постучал прокурор Ким

Проблема была в компьютере: если монитор поставить на стол, то там не остается места для стула. То есть я пришел к заключению, что я не смогу лежать на полу. Однако теснота не оставляла мне возможности выбора, поэтому я быстро нашел ответ. Я решил не вытягивать ноги. Когда я принял это решение, у меня в голове мелькнуло, что я даже вроде бы где-то слышал, что сон в позе креветки полезен для здоровья. Ведь может быть…

Итак. Пока я утешал себя, наступила ночь. Первая ночь в косивоне до сих пор жива в моей памяти. В безмятежности своей она прекрасно подошла бы для второго рождения Иисуса; в непритязательности и смиренности своей она была несказанно праведной. Поскольку мне не спалось, я тихонько порылся в сумках и в боковом кармане третьей из них нашел уокмэн. Но наушники куда-то подевались. Затаив дыхание, я поймал радио и стал слушать музыку на минимальной, едва слышной, громкости. Если вы спросите, насколько тих был звук, то я отвечу: слов песни было не разобрать, динамики пищали — дзинь-дзинь-дзинь, и только по этому писку можно было догадаться: о, играет музыка! Странно, но от этого дзинь-дзинь-дзинь у меня брызнули слезы. Это дзинь-дзинь-дзинь с неизвестным названием было весьма популярной мелодией.

Тук-тук-тук.

Перед тем как раздался этот стук, я слышал, как открылась дверь соседней комнаты, поэтому я запросто мог догадаться, что хозяин этого стука — мой ближайший сосед. Я был не прочь познакомиться, но, открыв дверь, я увидел перекошенное от злости лицо, которое отбило у меня всякое желание представляться. Подперев руками бока, меня сверлил взглядом коротко стриженый мужчина, низенький, коренастый, с виду старше меня лет на десять. Его глазенки под очками в позолоченной оправе были налиты кровью.

— Тише будь.

Изрыгнув одну лишь фразу, мужчина вернулся к себе. Я тихонько прикрыл дверь и с мыслью, что чем-то сильно провинился перед соседом, выключил свет, лег, свернулся калачиком. Сон, естественно, не шел, но я усердно думал, что надо уснуть. Я старался.

На следующее утро меня позвала распорядительница. Зная уже все подробности вчерашнего происшествия, она снабдила меня всяческими советами и попросила войти в положение. Короче, мой проблемный сосед был последним настоящим кандидатом на чин, готовящимся к сдаче экзамена в этом косивоне, в связи с чем и требовалось всячески радеть за сохранение тишины. Женщина назвала моего соседа ПРОКУРОРОМ КИМОМ.

— Обещаю проявлять осторожность, — сказал я, потому что чувствовал, что должен что-то сказать. В общем, став заложником этой необычной ситуации, я решил принять ее за реальность. У меня не было другого выхода, и, как бы это сказать, в общем, у меня был такой характер. «Ты весь в отца», — частенько говорила мне мать.

С того дня… началось мое сожительство с ПРОКУРОРОМ КИМОМ. Я действительно думал, что это сожительство, ведь нас разделял лишь фанерный лист сантиметровой толщины. Я слишком живо мог слышать жизнедеятельность моего сожителя: вот по его столу покатилась ручка, вот он сморкается. Порой меня сводила с ума тоска по ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ, но я молча сглатывал слюну, вспоминая ужасные, налитые кровью глазенки. Постепенно я становился человеком-тишиной.

Кто внимательно прислушивался к себе, тот знает, что человеческий организм издает разные шумы. Одним словом, человек — весьма шумное животное. Прокурор Ким был похож на оголенный нерв, поэтому, стоило мне, нет, моему организму, произвести малейший шум, и сосед непременно выказывал свое недовольство. К примеру, он стучал в стену или щелкал языком. В такие моменты я непременно цепенел и начинал дрожать тревожным мерцанием люминесцентной лампы с плохим контактом.

В конце концов я стал человеком-бесшумностью. Постепенно такая способность выработалась у меня сама собой. Хождение на цыпочках прочно вошло в мой быт; я привил себе привычку не высмаркивать сопли, а тихонько выдаивать, сжав нос; также я освоил технику практически бесшумного газоиспускания: я ложился на бок и потом изо всех сил рукой оттягивал вверх одну ягодицу.

Фы-ы… ши-и…

Осторожно стравливая в тесной комнатушке, до предела оттянув ягодицу вверх, подобный кроткой тропической рыбешке газ, я… тосковал по семье или тихонько прокручивал в голове какую-нибудь песню вроде «Тоски по Алмазным горам».

Прекрасные чистые горы,

Чей гений вас создал?

Двенадцать тысяч вершин…

Я тоскую. Вы безмолвны,

А мы свободны.

Запахнув ворот,

Мы снова восславим

Алмазные горы,

Вековые, красивые горы.

Вас осквернили, но, видимо,

Сегодня настала пора

К вам вернуться.

Алмазные горы зовут[22].

Первый месяц был самым трудным и одиноким. Поскольку была весна, отопление не включали даже ночью и в комнате было ощутимо холодно. И я всегда был один. В тесной, наглухо закупоренной, тихой, принуждающей к тишине комнате я сворачивался калачиком, терпел, сносил, молчал и однажды…

Пронзительной болью осознал, что, в конце концов, человек — одинок и вместе с тем что он не один живет в этом мире. Это похоже на противоречие, но я до сих пор верю, что так оно и есть. То есть разве не оттого одинок человек, что не один живет в этом мире?

Так или иначе.

Спустя месяц я с горем пополам начал привыкать к косивонному быту. К примеру, чистя зубы, я не смущался, когда в туалетной кабинке за моей спиной раздавалось громкое журчание мочи, и не удивлялся, даже если из распахнувшейся двери выскакивала особа женского пола. И наоборот, я, не краснея, сидел в туалете, даже если слышал, что за дверью кто-то умывается, и даже если это была женщина, выйдя из туалета, я не прошмыгивал, а с достоинством проходил мимо нее.

А так почти всегда оно и было. Я усвоил хитрость, что свою зубную пасту, щетку, мыло и полотенце надо носить с собой, а после того, как одним утром намучался из-за кончившейся туалетной бумаги, стал уделять самое пристальное внимание тому, чтобы она никогда не заканчивалась; я овладел техникой развешивания белья, чтобы мое не смешивалось с чужим; научился есть давнишний рис; разузнал, где находится ближайший телефон-автомат и где продаются самые вкусные салаты и закуски.

В моем учебном быту тоже произошли большие перемены. Я, чтобы получить стипендию, учился с истинным прилежанием, хватался за любые подработки, а один раз от куратора группы даже услышал следующее: «Тебя не видно, не слышно», от ассистента кафедры я услышал: «Ты похож на младостарца», а от девочки на курс младше меня я услышал: «У тебя грациозная походка». Вполне возможно, что…

Так оно и было. Я кивал головой. Между тем наступило раннее лето. Свежий ветер больше не дул, а моя жизнь перестала быть праздной. Дзинь-дзинь-дзинь — затрещали цикады. ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ — лишь цикадам позволялось надсаживать горло.

Прошло время, и я познакомился с обитателями косивона. Однако даже столкнувшись нос к носу, мы, не приведи Господь, не беседовали и даже не жали друг другу руки — все ограничивалось мимолетным приветственным взглядом. Большинство постояльцев — этот факт я осознал, конечно, позже — стеснялось своего положения. Именно по этой причине здесь и повелось по возможности избегать друг друга.

Исключение составляли женщины. Они излучали позитив. В туалетной комнате, совмещенной с умывальником, они горделиво делали свои дела даже в присутствии мужчин, ходили друг к другу в гости, шептались, приятельски беседовали, вместе ходили за покупками, собирались в тесной надстройке, дружно и весело ели за одним столом и даже смеялись. Представляете, они смеялись! Однажды у меня чуть не вырвался изумленный крик, когда, поднявшись на крышу покурить, я услышал их смех. В таком месте СМЕЯТЬСЯ — настолько это было неслыханно.

Слушая, как смеются девушки, которые наверняка батрачили в барах и столовках, я подумал, что именно на женщинах держится наш мир. Его здоровье — это женщины. Действительно, сугубо мужской мир… его даже представить стыдно. Царство стыда… Там даже не осмелились бы взглянуть друг другу в глаза. Дзинь-дзинь-дзинь — я снова услышал, как надрывают горло цикады.

Единственным мужчиной в косивоне, который не стыдился себя, был прокурор Ким. Он всегда был полон достоинства, не расшаркивался ни перед кем и в любом деле проявлял кипучее рвение. В шесть часов утра и в девять вечера он непременно поднимался на крышу и на террасе делал зарядку, а в обеденное время, кто бы ни сидел за столом, он с достоинством расставлял свои салатики и закуски. Как бы это сказать? Его достоинство конфузило всех нас.

Взять хотя бы зарядку: даже в присутствии женщин он делал глубокие наклоны, выпячивая свой зад, или же перекатывался с ноги на ногу, потрясывая ягодицами, и все эти движения он совершал с кипучим рвением. На его месте я бы, наверное, не решился даже на дыхательную гимнастику. А как он умывался? Естественно, невзирая ни на чье присутствие, он — фу-фа-фу-фа — громогласно пыхтел, растирал лицо и шею до красноты, а потом — ху-хын — смачно высмаркивался и, хлестким движением сшибая соплю в раковину, подводил конец водным процедурам. Я бы на его месте…

Даже нет слов…

Вот такой личностью был прокурор Ким. Его тылы были крепки гордостью выпускника юридического института и исключительным обращением со стороны распорядительницы косивона. И как самый старший постоялец, он, конечно, при всякой необходимости обращался к большинству из нас на «ты» и приказным тоном. Угрюмые мужчины, само собой, — но даже смеющиеся и весело щебечущие девушки! — хором смолкали, когда на террасу поднимался прокурор Ким. По крайней мере, здесь…

Он был полноценным прокурором.

При каждой встрече с ним я постоянно расшаркивался. Чаще всего мы пересекались на крыше: на террасе или за обеденным столом, — а однажды я встретил его в пивной, где подрабатывал официантом. Поклонившись, я удивился; приняв мой поклон, он необычайно покраснел лицом. Не берусь утверждать, но у него была такая мина, словно посторонний человек уличил его в чем-то неприглядном. «Одно пиво за пятьсот!» Он был так одинок и уныл за кружкой пива без всякой закуски, что я пошел к шеф-повару и выпросил у него сушеного кальмара. Как раз не было ни посетителей, ни хозяина. «Что это?»

— Это за счет заведения.

Он бросил в мою сторону пренебрежительный кивок. Воспользовавшись этим предлогом, я уселся напротив и, отщипывая щупальца кальмара, завел чистосердечный разговор. Естественно, у меня была причина. Первым делом я во всех подробностях поведал о крахе моей семьи, а потом засыпал прокурора Кима вопросами, которые заставляли меня все время грустить и печалиться: «Я слышал, что если я или мой старший брат устроимся на работу, то нашу зарплату арестуют. Это верно, что ПО ЗАКОНУ мы должны выплачивать долги отца? Неужели ПО ЗАКОНУ мы обязаны? Разве нам не должны предоставить возможность жить? Неужели ПО ЗАКОНУ мы должны выплачивать долги до самой смерти?» Нехотя выслушав мой скулеж, прокурор Ким изрек лаконичный ответ:

— Долги надо отдавать.

Когда затылок борова скрылся за вершиной холма, меня обдало горячей струей воздуха. Угораздило же меня курить под вентиляционным отверстием охлаждающей системы. Мир по-прежнему был погружен в тишину, а вишневые деревья там, вдали, у подъезда со стороны холма, стояли без малейшего движения. Да уж, таков был прокурор Ким, который постучал в мою дверь в первую ночь в косивоне. Честно…

Нет слов…

Все люди живут в чулане. Понесло

Такую надпись на стене туалета я обнаружил в сентябре, где-то в районе праздника Чхусок. Это была очень старая, уже успевшая потускнеть надпись. В неприметном уголку бисерным почерком черной ручкой было нацарапано: «ВСЕ ЛЮДИ ЖИВУТ В ЧУЛАНЕ», а «ПОНЕСЛО» кто-то дописал в ответ синим фломастером. Меня тоже…

Понесло.

По всей видимости, автор этого граффити изрядно пофилософствовал здесь. В другом углу этим же почерком была выведена фраза: «ЖИТЬ ГОРАЗДО ТРУДНЕЕ, ЧЕМ ВЫДЕРЖАТЬ ЭКЗАМЕН НА ЧИН». Буквы были такие же мелкие и почти стерлись за давностью.

Может, и так, — подумал я. Тогдашний я в разных отношениях устал. Я выстрадал себе стипендию, но непосильные подработки и стресс ТИШИНЫ, хотел я того или нет, телесно и духовно надорвали меня. Постоянно спать в таком месте?! Ну чем я не курица?! — лезли в мою голову мысли, как только я открывал утром глаза. В той маленькой комнатушке-чулане ничего нельзя было делать. Фактически я там только спал.

Одновременно шевелить верхними и нижними конечностями практически невозможно, поэтому в конце концов приходится и вовсе отказаться от движения как такового. Ты не можешь вытянуть ноги, отчего тело мало-помалу деревенеет, и его члены — чувствуешь ты — срастаются друг с другом. Ты похож на мебель. Да уж, ты похож на старую, приколоченную к полу мебель.

Ячейки, разделенные сантиметровой фанерой, нашпигованы мужчинами и женщинами. Все они бесшумно пукают, спят, думают, мастурбируют. Живут. Подумать только, это же впечатляюще! Всё — чувствуешь ты — дышит, взаимопроникает, пахнет рыбой. Перегородка, — думаешь ты, — ну чем она не клеточная мембрана? Положив ладонь на фанерную стенку, я предавался фантазиям. Дверь всегда заперта, окон — нет. Удивительно, что мы не задыхаемся. Мои легкие, часом, уже не атрофировались? Я часом не перешел на жаберное дыхание? — подумал я и ощупал свои бока. И…

Что-то вроде пузырька…

Парящего в воздухе, стало мерещиться мне. Что же это? Это часом не пузырек сжатого газа, который подобно кроткой тропической рыбешке был выдворен из ануса? А может, это моя утомленная измученная душа ненадолго вырвалась из омебелевшего тела?

На тот момент у меня возникла привычка после изнурительного рабочего дня, а в выходные — после продолжительных прогулок возвращаться в свою каморку за тем лишь, чтобы сразу лечь спать. Конечно, стоило мне только изъявить желание, и я мог остаться на ночь в подсобке, в магазине, где я работал. Ведь как же кайфово спать, вытянувшись во весь рост! Но, несмотря на это, я всегда просачивался в свой чулан. Причиной тому…

Был компьютер.

Примерно на исходе лета в косивоне произошла кража. Посреди ночи одна девица выскочила в коридор и стала орать благим матом. Прощай, жизнь, прощай, жизнь! В общем, кто-то украл ее зарплату. Прибыла полиция, провели расследование, но вора не поймали. Девица, не простившаяся с жизнью, а живая, ходила с убитым выражением. Сразу после этого инцидента ко мне пришла распорядительница.

Дело было в компьютере.

Она настоятельно рекомендовала запирать двери, цитируя закон, прочитала длинную и путаную нотацию: мол, даже в бане не несут ответственности за пропажу ценных вещей, не сданных на хранение. Я знаю, — заявил я. Все мы верили, что кража — это дело рук кого-то из своих. Подлец, прикарманивший копеечное жалованье официантки, не погнушается — ударила в мою голову мысль — компьютером затрапезного студентика. 386 DX–II. По тем временам это была топовая модель, счастливым обладателем которой никто бы не отказался стать. И это…

Было моим единственным имуществом в нашем суровом мире. Если он исчезнет, — подумалось мне, — я стану настоящей голытьбой. В результате, что бы ни случилось, я всегда возвращался в свой чулан. Ведь кто же не верит, что его единственное имущество — это его всё? Вот и я верил в это.

Однажды мы провожали приятеля в армию. Мы пили до позднего вечера, проводы обещали гудеть до утра, никто и не думал расходиться, однако я вдруг вспомнил о компьютере. Я молча покинул пирушку. Полночная дорога была темной, унылой, безмолвной. ГРАЦИОЗНОЙ ПОХОДКОЙ, уже ставшей неотъемлемой частью меня, я дошагал до общежития. В этот момент я услышал, что кто-то всхлипывает рядом со въездом на холм. Я тайком — видимо, сказалось опьянение — стал красться в сторону этого звука. Под фонарем с тусклой лампой, которую уже давным-давно надо было поменять, определенно стоял какой-то мужчина. Он-то и всхлипывал, глотая плач.

Это был прокурор Ким.

Я испугался и спрятался за заборчиком. Приглядевшись, я понял, что прокурор Ким не один. Спиной к деревьям стояла девушка цветущего возраста, а Ким плакал перед ней. Эту девушку я видел впервые. Она была холодна, а мой сосед без остановки скулил. Девушка так и не сняла холодную маску со своего лица и, стряхнув руку прокурора Кима, пошла прочь. В шоке я метнулся в свою комнатушку.

Бух.

Повалился я на пол, а спустя считаные секунды дверь в соседнюю комнату громко хлопнула. Определенно, это был необычный хлопок. Что у него стряслось? Какие обстоятельства привели прокурора Кима в столь расстроенные чувства? Кем была эта девушка? Пока меня терзало любопытство, в предрассветном безмолвии — ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ — благодаря осмотическому давлению, сквозь фанерную клеточную мембрану — непрерывно проникало в мою комнату — едва различимое всхлипывание. Оно… было похоже на грустную песню насекомого, плачущего вдали.

Прошло некоторое время. Плач насекомого сменился громким шуршанием. Казалось, что сосед что-то ищет впопыхах. Нечто жизненно необходимое. Может, это была фотография девушки? Или первое любовное письмо от нее? Разве мог я уснуть в такую ночь? Шуршание становилось все более и более нервным. Сегодня — подумал я — надо быть предельно осторожным.

Беда!

В этот момент я почувствовал, что у меня в животе назревает мощнейший выплеск взрывоопасной субстанции. Это произошло в мгновенье ока. Очевидно, что это был не метан, а сжиженный газ: с таким не совладать, как ни оттягивай ягодицу. Ситуация усугублялась тем, что я не мог позволить себя двигаться. Малейшее движение — и — мне казалось — наружу выскочит не кроткая тропическая рыбешка, а акула с разинутой пастью.

Ругая себя за обжорство, я боязливо потянул ягодицу. Как мог, изо всех сил я успокаивал и успокаивал разъяренную акулу. В конце концов наружу вырвался тунец. Мало-мальский, но успех — подумал я, но на этом мои беды не закончились. Как бы это сказать? Уменьшившись, акула — чувствовал я — не трансформировалась в одного тунца, а разделилась сразу на несколько особей излюбленной в Южной Корее рыбы. А несколько тунцов — это не шутка!

— Черт, — отчетливо раздалось в соседней комнате. Этот негромкий звук, однако, сочился нескрываемым недовольством и нервозностью. И когда вырвался второй тунец, шуршание и чертыханье достигли максимального накала. Я испугался. Я решил: «Сегодня, клянусь…» И в этот момент исключительно по своей воле выскочил третий тунец. Видит бог, я не хотел. Размер рыбищи был почти как в «Старике и море». Я раскаялся, но было поздно. Я услышал, как в соседней комнате распахнулась дверь, и вскоре в мою дверь ударили четыре раза. Неужели такова моя СУДЬБА? Мне конец, — подумал я и открыл дверь: на пороге стоял не кто иной, как прокурор Ким с выпученными глазенками. С багровым лицом он выпалил:

— Бумажкой… не угостишь?

Глядя вслед прокурору Киму, с мотком туалетной бумаги вприпрыжку семенящему по коридору, я — нет-нет — не грустил, не усмехался, не испытывал какой-то скорби — я был одинок. В темноте послышался хлопок туалетной дверью, и — ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ — некое подобие негромкой музыки — благодаря осмотическому давлению преодолев клеточную мембрану туалетной комнаты — достигло моих ушей. Я закрыл дверь. Четвертый тунец в моем животе уже давно превратился в консерву. И тунцы, и люди, в конце концов, живут в чулане. Мне дико захотелось что-нибудь нацарапать на стене. Спустя некоторое время после этого происшествия…

Умер мой брат.

Это был несчастный случай. Электромонтаж — небрежность — удар током — падение. С высоты седьмого этажа воспарив на небеса, брат после кремации стал горсткой пепла и обрел свой покой в колумбарии. Его последним пристанищем стала маленькая и темная, как часть КОСИВОНА, ячейка. Как тунца закатывают в консерву, так и мой брат был закрыт в той маленькой и темной ячейке. И тунец, и человек в конце концов умирают в чулане.

К следующей зиме я стал бессловесным, как полярный медведь, человеком. Прокурор Ким в том году провалил экзамен; одной постоялице пьяный дебошир проломил нос; распорядительницу прямо на выходе из банка ограбил мотоциклист; остальные жильцы продолжали стесняться себя и избегать друг друга. В один зимний день в косивоне произошла поломка системы отопления. Для ремонта, опять же, для проверки вентиляционных отверстий в каждой комнате всех нас попросили погулять минут тридцать. Я поднялся на террасу выкурить сигаретку: большинство постояльцев, будто сговорившись, толпилось там. Кто-то точил лясы, кто-то курил, кто-то, растирая озябшие ладони, смотрел в небесную даль. Глядя на них, я вдруг подумал: «Жизнь любого и каждого — это, часом, не экзамен на чин?»

Когда раздался крик, что проверка вентиляции окончена, жильцы бурным потоком устремились каждый в свой чулан. Я же остался на крыше и закурил еще одну сигарету. Мир сковался морозом, а вишневые деревья у подъезда со стороны холма спали затяжным зимним сном. Да уж, если ты не дерево… Все люди живут в чулане. Это гораздо труднее, чем выдержать экзамен на чин. Если бы кто-то нацарапал такую надпись на стене, то, я клянусь…

Это не могло бы не попасть в разряд «ПОНЕСЛО».

Было бы здорово, если бы тот архаичный косивон все еще был на том месте

Время текло. Я еще полтора года прожил в том косивоне. В общей сложности я отмотал там два года и шесть месяцев. Два года и шесть месяцев в таком месте?! — Это не может быть правдой. И прошло десять лет. Всяко-разно уходят люди, уходят косивоны, но — я выжил. Жил и выжил.

На следующий год прокурор Ким снова провалился. И… что было дальше, я не могу знать. Я слышал, что к нему приехали родители из деревни, и последний претендент на чин, готовящийся к сдаче экзамена в косивоне, рыдая, собрал свои вещи. То есть так мне передали на словах. Вернувшись к себе поздно вечером, я застал его комнату опустевшей.

Девушка, которой сломали нос, сделала пластическую операцию. Наверное, это было во время летних каникул спустя еще год. По ее рекомендации я устроился официантом в ее ресторан: я даже и не думал, что там такой хороший заработок. Там я проработал больше четырех месяцев и однажды, в сильном опьянении, переспал с ней. Это был мой первый сексуальный опыт. Жизнь — действительно странная штука.

Дело о краже было распутано нелепейшим образом. Злоумышленником оказался репетитор по технике быстрого счета, снимавший кабинет в том же здании на втором этаже. Он был пойман с поличным, когда запустил руку в кассу китайского ресторанчика на первом этаже. В полиции он чистосердечно сознался в содеянном: как на духу, он выложил, что сделал это не ради денег, что любил ту девушку, и еще он выложил много чего, не укладывающегося в голове. Так мне передали на словах. Кто? Да та официантка, по обоюдному примирению сторон слупившая с репетитора в три раза больше, чем он у нее украл. Она чуть ли не визжала, а на ее лице было написано, что жизнь удалась.

О 386 DX–II даже и не знаю, что сказать. С одной стороны, мне кажется, что слова вообще не нужны, а с другой — что нужно очень много слов. Он… исчез сам собой. Я даже не помню, когда и при каких обстоятельствах это случилось. Жизнь… что… же… это?

С долгом, думается мне, дело обстояло аналогично. С течением времени он исчез сам собой. Порой мне приходит мысль, что мир таким образом прощает наши грехи, а порой мне кажется, что мой брат — своей смертью — оплатил все долги. В любом случае, я думаю, что на то он и долг.

Хозяина белых туфель я так и не вычислил.

Отец и мать занимаются огородничеством. Конечно, главным образом их существование обеспечиваю я, а огород — это, что называется, для души. Брата отца поймали в Америке. До нас дошла новость об его аресте, что стало с ним дальше — я не знаю. В конце концов, люди живут в чулане.

Мой друг, гонявший на спорткаре, женился на мисс Корея. Если сказать точнее, он женился на участнице конкурса «Мисс Корея». Просто в слухах значилось коротко: женился на мисс Корея. Однако когда этот слух дошел до всех, мой друг развелся. И контакты между нами прервались.

И я… окончил техникум, устроился на работу, женился. Из всех воспоминаний об этих трех вешках моей жизни осталось лишь то, что с трудом, с трудом, нечеловеческими усилиями были они достигнуты. Действительно, пройти жизнь гораздо сложнее, чем выдержать экзамен на чин, и я думаю, что мне просто повезло. И только ли?

Только.

И между тем — так же с трудом — я пробил социальную помощь на съем квартиры. Пусть она была крохотной и скромненькой, но в день заселения туда я плакал. На моем месте вы — наверняка — тоже бы не удержались от слез. Словно в сказке… я сплю, вытянув ноги, и очень часто получаю на завтрак полагающуюся мне яичницу. И иногда, очень редко…

Я вспоминаю свою каморочку в том косивоне. К примеру, как вчера после просмотра репортажа о МЫШИ, НА ТЕЛЕ КОТОРОЙ ВЫРОСЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ УХО. Теперь, когда это осталось в далеком прошлом, я сравнительно тепло могу вспоминать о том архаичном косивоне. Точно так же, как с пониманием отнесся к появлению человеческого уха у мыши… Как бы нелепо это ни выглядело. В конце концов, время на нашей стороне.

«У меня такое чувство, будто я сожительствовал с девицей по имени Ти Ши На. Потому что я постоянно должен был блюсти тишину, тишину, тишину». — К своему удивлению, за кружкой пива вчера вечером я выдал такую шутку жене. Она посмеялась, но не преминула спросить: «А сейчас?» Да уж, что же сейчас?

— Конечно, рай! — произнес я, и в тот же миг — внезапно — подумал: ах, было бы здорово, если бы тот архаичный косивон все еще был там. Я не знаю, почему так подумал.

Когда жена уснула, я тихонько выскользнул из постели. Я открыл балкон: с пятнадцатого этажа передо мной раскинулось бескрайнее, свежее ночное небо. Те огоньки, что же это? Парящие в небе стайками, словно пузырьки воздуха в воде, те огоньки… они, часом, не наполненные состраданием взгляды тех, умерших, вынужденных покинуть наш мир? А может, это уставшие измученные души нас, живых, души, которые ненадолго вырвались из омебелевшей жизни? Думал я, затягиваясь сигаретой.

Отчего же у меня такое настроение, будто я продолжаю жить в той наглухо закупоренной каморочке? Все, чем мы владеем, не окажется, часом, чем-то вроде 386 DX–II? Отчего же этот вопрос не дает мне покоя? Конечно, этого не может быть. Все это — действительно ценное для меня и для вас имущество, ведь мы все живем, чтобы копить и защищать его, вот так.

Так или иначе…

Было бы здорово, если бы…

Тот архаичный косивон все еще был там.

Чтобы любой…

Пусть испытав неудачу,

Пусть потерпев крах,

Каким бы нищим он ни был,

Мог вернуться в этот огромный чулан и…

Лечь спать.

Пусть даже…

Свернувшись калачиком.

Пак Мингю, культовый писатель корейской молодежи, родился в 1968 г. в городе Ульсан. В 1986 году, вопреки устойчивой нелюбви к учению, поступил на факультет литературного творчества университета Чунан, который ему, вопреки устойчивой нелюбви к учению, все-таки удалось окончить. Однако поставив финансовое благополучие выше литературы, Пак Мингю устраивается на работу, которая никак не связана с его образованием. Зарабатывать себе на жизнь оказывается непросто, и Пак Мингю обнаруживает у себя устойчивую нелюбовь к работе. И в какой-то момент испытывает огромное желание взяться за перо. Вышедший в 2003 году роман «Легенда о земном герое» неожиданно вызывает интерес читателей, приносит автору признание в писательских кругах и получает приз за лучший литературный дебют. С той поры каждая книга этого баловня судьбы получает престижные литературные премии.

В этом сборнике десять невероятных историй. Здесь холодильник в прошлой Жизни был футбольным фанатом, здесь люди превращаются в енотов и жирафов, коварные инопланетяне похищают урожай у фермера-коммуниста, для полета в космос используется не ракета, а пассажирский автобус — и многое, многое другое, что на первый взгляд кажется полным бредом, но потом…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Тиффози — заядлые болельщики какой-либо спортивной команды; фанаты.

2

Тепловой электрический нагреватель.

3

Test of English for International Communication (TOEIC) — тест на знание английского языка на уровне международного делового общения для тех, у кого английский не является родным языком.

4

Multi Arcade Machine Emulator (МАМЕ) — эмулятор, разработанный для воссоздания электронного оборудования аркадных автоматов в виде программного обеспечения.

5

Соджу — корейская водка. — Примеч. пер.

6

ESP Flying V — модель гитары, на которой играли участники группы «Metallica».

7

Падук — другое название игры в го.

8

Гун, Юй, Шан, Цзюэ и Чжи — пять музыкальных тонов в классической китайской музыке, которые соответствуют пяти стихиям: гун — земле, юй — воде, шан — металлу, цзюэ — дереву, чжи — огню. — Примеч. пер.

9

Хонки-тонк Мен — профессиональный американский рестлер, выступавший в основном в образе нахального негодяя, пародия на Элвиса Пресли.

10

«… отец Маккензи шел от могилы, вытирая грязь с рук» — слова из песни The Beatles «Eleanor Rigby». Переведено опосредованно с корейского языка. — Примеч. пер.

11

«Никто не был спасен. Все одинокие люди, откуда они пришли? Все одинокие люди, где они живут?» — припев песни The Beatles «Eleanor Rigby». Переведено с корейского языка. — Примеч. пер.

12

Здесь двойной смысл. Дикими гусями в Южной Корее называют отцов, которые отправили своего ребенка в сопровождении матери на обучение в США и могут навещать их раз в год, подобно перелетным птицам преодолевая расстояние между континентами. — Примеч. пер.

13

Скип Джеймс (1902–1969) — американский певец, один из родоначальников кантри-блюза.

14

Кимпап — корейские суши.

15

LAN (Local Area Network) — локальная компьютерная сеть, покрывающая небольшую территорию, например здание или кампус.

16

Геоглифы Наски (линии Наски) — группа гигантских геометрических и фигурных геоглифов на плато Наска в южной части Перу.

17

Ингви Мальмстин — гитарист, исполняющий хэви-метал. Известен тем, что на концертах, играя на гитаре, лягался.

18

Легендарный могучий индейский воин.

19

Название общежития.

20

Исламский праздник.

21

Система аренды жилья в Южной Корее подразумевает внос залога, размер которого может варьироваться от 1 млн вон (примерно 30 тыс. рублей) и выше. — Примеч. пер.

22

Популярная южнокорейская песня, выражающая мечту об объединении Кореи. Алмазные горы (кор. Кымгансан), находящиеся в северной части Корейского полуострова, считаются самыми красивыми во всей Корее, но после раскола страны жители Южной Кореи лишены возможности наслаждаться их красотой.

Content

ПАК МИНГЮ
КОВРИЖКА

КОВРИЖКА

1

2

4

5

6

7

ЭЙ, СПАСИБО, ЕНОТ, ОТ ДУШИ

Уважение

Эх, жаль

Нет слов

Поздравляю

Молодчинушка

РАЗВЕ? Я ЖИРАФ

Моя арифметика

Внимание, прибывает электропоезд

Какая-то крыша в этом районе

Разве? Я жираф

РЫБА-СОЛНЦЕ?! НЕ ЗНАЮ, НЕ ЗНАЮ

Девятое облако

Отель «Рыба-солнце»

Ринго Старр

ПЕЛИКАН, СКАЖИТЕ: «А»

Бот пипл

Летят перелетные птицы

СГМЛУ (Союз Граждан Мира на Лодках-Утках)

Громко… скажите: «А»

ЙОГУРТНАЯ ТЕТЯ

КОРЕЙСКИЙ СТАНДАРТ

ВОЗМЕЗДИЕ ГИГАНТСКИХ КАЛЬМАРОВ

1. «Юный натуралист»

2. Энциклопедия монстров

3. «Тенденции недели»

4. «Интеллект»

ХЕДЛОК

Под грецким орехом

Щелкунчик

Когда же я ел сладости из грецких орехов последний раз?

Когда снова уродится грецкий орех

КОСИВОН

Косивон… я не знаю, осталось ли это архаичное общежитие на том месте

Весной 1991 года было несколько событий

В первую ночь в мою дверь постучал прокурор Ким

Все люди живут в чулане. Понесло

Было бы здорово, если бы тот архаичный косивон все еще был на том месте

Примечания